В. РОВИНСКИЙ

Мятежный корабль

*

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Художник

И. И. СТАРОСЕЛЬСКИЙ

М., Географгиз, 1957

«Мы считаем нужным предупредить читателей, что настоящий рассказ не является вымыслом. Все подробности взяты нами из английских морских архивов. В действительной жизни подчас происходят такие романтические события, которые не могла бы приукрасить самая пылкая фантазия».

Жюль Верн. Предисловие к рассказу «Les révoltes de la Bounty» («Мятежники с «Баунти»).

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЗА ХЛЕБНЫМИ ДЕРЕВЬЯМИ

«Комиссары-заместители главного Адмирала Великобритании и Ирландии

лейтенанту Вильяму Блаю, командиру военного корабля его величества «Баунти» в Спитхэд.

Король, вняв представлению купцов и плантаторов, имеющих предприятия на подвластных его величеству Западных островах и указавших, что ввоз хлебного дерева послужил бы к существенной пользе — в качестве предмета питания для жителей названных островов, решил принять меры, дабы получить некоторое количество этих деревьев и доставить их в Вест-Индию; во исполнение чего корабль, состоящий под вашим командованием, снаряжен и нагружен запасом продовольствия соответственно указанной цели, а также снабжен всем необходимым для сохранения такого количества вышеупомянутых деревьев, какое он в состоянии вместить. Ныне, согласно желанию короля, объявленному нам через государственного секретаря милорда Сиднея, вам надлежит при первых попутных ветрах выйти на вверенном вам корабле в море и с наивозможной быстротой направиться вокруг мыса Горн к островам Общества, расположенным в Южном океане под 18° южной широты и приблизительно под 210° долготы к западу от Гринвичского меридиана, где, согласно донесениям капитана Кука[1], хлебные деревья произрастают в изобилии.

Прибыв на указанные выше острова и погрузив на корабль необходимое количество хлебных деревьев, вы направляетесь затем через пролив Индевор[2] (который отделяет Новую Голландию[3] от новой Гвинеи) к острову Принца[4].

С острова Принца вы будете держать курс мимо мыса Доброй Надежды в Вест-Индию и сдадите половину хлебных деревьев на Сент-Винсенте в королевский Ботанический сад, после чего направитесь на Ямайку; сдав оставшиеся хлебные деревья правительственному уполномоченному — на этом острове, вы пополните ваш экипаж, погрузите на корабль необходимые для дальнейшего путешествия припасы и как можно скорее возвратитесь в Англию. Пристав в Спитхэде, вы незамедлительно сообщите о своем прибытии нашему секретарю и вручите ему отчет о проделанном вами путешествии.

Дано сие за нашими подписями 20 ноября 1787 года.

Хоу

Чарлз Брет

Ричард Хопкинс

Д. Левенсон-Хоуэр

По приказу их сиятельств, лордов Адмиралтейства,

П. Стефенс».

Этот приказ, скрепленный большой адмиралтейской печатью, достиг Спитхэдской гавани 24 ноября. 29-го числа того же месяца шлюп «Баунти» снялся с якоря, несмотря на неблагоприятную погоду. Но все попытки выйти в Ламанш остались безуспешными: противные ветры все время относили корабль обратно к Спитхэду.

Близость зимы заставляла лейтенанта Блая опасаться, что ему не удастся своевременно обогнуть мыс Горн. Поэтому он обратился в Адмиралтейство с просьбой разрешить ему — в случае необходимости отклониться от первоначально указанного маршрута и плыть на Таити кружным путем, мимо мыса Доброй Надежды.

18 декабря просимое разрешение было получено, а 23 го числа поднялся попутный ветер и понес корабль вдаль, прочь от берегов Англии.

По размерам «Баунти» отнюдь не велик; это скорее простой парусный баркас, нежели корабль дальнего плавания. Водоизмещение всего 220 тонн, длина 30 метров, ширина — восемь; высота, считая от киля до отверстия большого люка, не превышала четырех метров. Под палубой, между каютами командного состава и камбузом, имелось специально оборудованное помещение с отверстиями в полу и кадками для хлебных деревьев. Это помещение заняло последние остатки свободного пространства. На суденышке буквально негде было повернуться.

Тем не менее эта утлая скорлупа обладает первоклассными морскими качествами. Именно судам такого типа — легким, быстроходным, подвижным, увертливым, а вовсе не многопушечным трехъярусным линейным кораблям с высокими бортами — обязана Англия своим морским могуществом, которое создалось еще во времена королевы Елизаветы и окончательно упрочилось после Навигационного акта, изданного Оливером Кромвелем. Английские моряки лишь в случае крайней необходимости решались вступать в большие сражения, когда судьба целых эскадр зависела от какого-нибудь удачного или неудачного маневра. В огромном большинстве случаев они предпочитали тактику мелких внезапных налетов, долгим измором подрывали заокеанскую торговлю противника, разоряли и грабили его колонии и постепенно создавали для своей страны привилегированное положение во всех частях света. Многие прославленные английские мореплаватели XVI–XVIII веков — Дрейк, Дампир, Дэйвис и другие, немало способствовавшие созданию колониального могущества своей родины, были в сущности пиратами, плававшими под национальным флагом, или, как их называли, «каперами». Командир «Баунти» по своим склонностям также мог бы стать отличным пиратом, если бы его мореходные таланты не нашли применения в британском военном флоте.

Лейтенанту Блаю тридцать три года. Он родом из Корнуэла и принадлежит к одной из старинных тамошних фамилий. Но он младший сын, а неумолимый английский закон о майорате все отцовское наследство предназначает в удел первенцу. Поэтому Вильям Блай вынужден служить на королевском флоте.

Плавая на кораблях с четырнадцатилетнего возраста, он прошел суровую школу, которая закалила и ожесточила его характер, но зато сделала первоклассным моряком. В науке навигации у него был превосходный учитель: знаменитый капитан Кук во время своего третьего кругосветного плавания руководил его первыми шагами. Но в отличие от Кука, человека из народа, Блай и на морской службе остался представителем аристократической касты. В кругу людей, равных ему по общественному положению, он мил, любезен, ровен в обращении, порою даже очарователен. Но служить под его начальством тяжело. Всегда и во всем он требует слепого повиновения; он хотел бы, чтобы его подчиненные были простыми автоматами, не имеющими ни собственной воли, ни мелких человеческих слабостей. При малейшем противоречии он становится деспотичен, придирчив и холодно жесток; и он не признает никаких компромиссов, никогда и ни в чем не поступается даже маленькой частицей той абсолютной власти, которая доверена ему по закону.

Английского матроса XVIII века нельзя было ни испугать, ни удивить обычной начальнической строгостью. К строгости и даже к жестокости он привык, так как не знал ничего иного. Дисциплина была суровая, и поддерживалась она варварскими способами. Главным орудием дисциплинарного воздействия была «кошка» — девятихвостая плеть, то и дело разгуливавшая по матросским спинам. Кроме того, командир имел право заковывать непокорных в кандалы, томить их по целым месяцам в темном и душном трюме, а в случае открытого неповиновения мог повесить любого из своих подчиненных на большой корабельной рее. Такими правами были наделены все флотские командиры и почти все ими охотно пользовались. Но у Блая к обычной строгости примешивалось нечто иное: деревянное бездушие, а порой, пожалуй, даже чисто садистское удовольствие, доставляемое видом чужих мучений. Матросы «Баунти» инстинктивно чувствовали, что командир корабля видит в них существа низшей породы; офицеров Блай изводил постоянными мелочными придирками, иногда переходившими в грубые оскорбления.

Но если экипаж «Баунти» имел все основания быть недовольным своим командиром, то и командир со своей точки зрения мог считать экипаж весьма мало соответствующим тому идеалу безупречной морской службы, который выработался у лейтенанта Блая в результате плавания на других кораблях его величества. Прежде всего матросы… Матросы были, конечно, если не хуже, то уж во всяком случае не лучше среднего уровня, который существовал в описываемое время в английском флоте. Когда шлюп «Баунти» оснащался для предстоявшего ему дальнего пути в Дептфордском доке, на него были списаны матросы с других кораблей, причем, как всегда бывает в подобных случаях, их командиры постарались отделаться от самых недисциплинированных и неисправимых людей. Наихудшей репутацией пользовались матросы Мак-Кой и Кинталь. Это отъявленные пьяницы, буяны и забияки, привыкшие к кровавым дракам и поножовщине портовых кабаков. Другие были немного посмирнее. Но служили они неохотно и следовало ожидать, что при первой возможности любой из них постарается пуститься в бега. Иначе и быть не могло при той системе вербовки, которая применялась в британском флоте. Матросы получали нищенскую плату, а дисциплина была строже-и служба значительно труднее, нежели на коммерческих судах. Поэтому набрать достаточное число охотников для военно-морского ведомства представлялось совершенно невозможным. Вербовщики, чтобы добиться своей цели, были вынуждены прибегать ко всевозможным хитростям. Обычно они заводили знакомство с матросами какого-нибудь торгового судна, кутившими в дешевой таверне, начинали угощать их, спаивали до бесчувствия и в подходящую минуту подсовывали для подписания договор, закабалявший их на несколько лет. Но так как подобные проделки не всегда удавались, то в конце концов британские морские власти стали прибегать к приемам более простым и грубым: партии вооруженных моряков высаживались на берег в портовых городах, оцепляли целые кварталы и силой задерживали прохожих, которые, судя по внешности, казались подходящими для морского дела. Конечно, молодым джентльменам с напудренными косами позволяли при этом проходить своей дорогой, но простой народ, особенно лодочников, рыбаков и портовых грузчиков, хватали без малейшего сострадания. Их сбивали с ног, жестоко колотили и, связав, тащили на корабли. После того как такой подневольный рекрут попадал на борт, все его протесты не могли уже ни к чему повести. Его заносили, в-списки, и он становился матросом, обязанным под угрозой жестоких уголовных наказаний отбыть многолетний срок службы.

Эта система, распустившаяся пышным цветом несколько позже, когда войны с Францией заставили значительно увеличить личный состав военного флота, существовала в зачаточном состоянии еще в 80-х годах XVIII столетия и уже тогда дала свои неизбежные плоды: глухое недовольство охватило матросскую массу. Каждый военный корабль того времени представлял собой как бы пороховой погреб, ежеминутно готовый взорваться от неосторожно залетевшей искры.

Недовольства матросов лейтенант Блай не боялся, а мысль о возможном бунте с их стороны, повидимому, не приходила ему в голову. Он твердо верил в воспитательное значение девятихвостой плетки и был убежден, что со временем ему удастся прибрать к рукам распущенную команду. На свою беду Блай был плохой психолог. Он не знал, что человеческое терпение все же имеет границы, переступать которые не смеет никто, даже командир британского военного корабля. А среди экипажа «Баунти» не имелось ни одного человека, который мог бы остановить Блая, повлиять на него. Со штурманом и одним из штурманских помощников, как с людьми не своего круга, командир держался строго официально. Второй штурманский помощник, которого звали Флетчер Кристиен, происходил из мелкопоместных дворян. Его старший брат был известным в свое время ученым, профессором богословия. Тихий, задумчивый, печальный и очень деликатный Флетчер Кристиен имел чувствительные нервы — вещь редкая для английского морского офицера — и, что встречалось еще более редко, отличался подлинной гуманностью в обращении с командой. Все его симпатичные свойства представлялись Вильяму Блаю жалкой слабостью, непростительной для бравого моряка. Он постоянно преследовал Кристмена выговорами, замечаниями и ехидными сарказмами, жестоко уязвлявшими самолюбие молодого человека.

Из остальных членов экипажа никто не смел и пикнуть перед грозным командиром. Пять мичманов, совершавших на «Баунти» свое первое плавание, были почти еще дети: самому старшему едва исполнилось восемнадцать лет. Корабельный секретарь Самюэль отмалчивался и держался в стороне. Ботаник Давид Нельсон и садовник Броун, сопровождавшие экспедицию, чтобы содействовать благополучной доставке хлебных деревьев, не могли итти в счет, как люди береговые и штатские. О канонирах, корабельных плотниках, квартирмейстерах и боцманах говорить не приходится. Эти люди младшего командного состава стояли к матросам ближе, чем к офицерам, и трепетали перед Блаем. С некоторым благоволением командир относился только к судовому врачу. Иногда по ночам, когда на корабле все, кроме вахтенного офицера и рулевого, спали, Вильям Блай отправлялся коротать время с доктором. Матросы, видя огонь, мерцавший в окошечке каюты, говорили шопотом, что лейтенант и медик вместе пьянствуют, истребляя джин, запас которого хранился под докторской койкой. Неизвестно, насколько справедлив был этот слух относительно Блая, но доктор действительно все чаще и чаще стал подниматься наверх в сильно нетрезвом виде.

Меловые утесы Англии еще не успели окончательно скрыться за сеткой мелкого дождя, а на корабле уже стала сгущаться атмосфера озлобления и недоверия.

Вскоре по выходе «Баунти» в море поднялся шторм, длившийся три дня. Огромная волна, с яростью налетевшая на корабль, сорвала прикрепленные цепью запасные мачты. Водой снесло несколько бочонков пива, привязанных к палубе. Затем новая волна перекатилась через борт и чуть не смыла все шлюпки. С невероятным трудом и опасностью для жизни экипажу удалось их спасти и снова прикрепить к палубе. Морская вода проникла также в трюм, где хранились съестные припасы, и испортила значительную часть сухарей. Однако ветер понемногу утих, море успокоилось, и весь остальной путь до острова Тенерифе был пройден при тихой погоде. Вечером 5 января 1788 года шлюп бросил якорь на рейде Санта-Крус. Здесь пришлось немало поработать, чтобы привести в порядок корабль, сильно потрепанный бурей. Кроме того, Блай надеялся пополнить в Санта-Крус запас продовольствия. Но оказалось, что цены на все продукты стоят высокие, и Блай счел за лучшее отказаться от своего намерения.

Таким образом, в продолжении большей части бесконечно долгого пути экипаж «Баунти» был вынужден питаться подмокшими заплесневелыми сухарями и червивой солониной, полученной от Адмиралтейства. Правда, на борту имелась кое-какая живность. Но очень скоро от нее уцелели только свиньи; овцы, гуси и куры погибли, не вынеся тяжелых условий плаванья.

10 января корабль снова вышел в море. Дул юго-восточный ветер. Погода стояла хорошая. Но когда миновали тропик Рака, начались дожди и туманы, перемежавшиеся со шквалами.

Полтораста лет назад морское путешествие на военном корабле совершалось в тех условиях, какие ныне можно наблюдать лишь на каких-либо небольших рыболовных баркасах. Та же абсолютная зависимость от состояния погоды, та же мучительная медленность движения, та же напряженная, изнуряющая работа при авралах, чередующаяся с промежутками полного бездействия во время штиля или ровного попутного ветра, та же вынужденная экономия в пользовании пресной водой. Только на рыболовных судах нет и не может быть той нудной и мелочной показной дисциплины, которая стараниями лейтенанта Блая царствовала на «Баунти», отравляя жизнь четырем десяткам людей, стиснутым на тесном пространстве двухсот с небольшим квадратных метров. Дни тянулись один за другим с томительным однообразием. Как всегда, в положенные часы колокол, висевший рядом с рулевым колесом, отбивал склянки. Вахта сменяла вахту. Матросы то поднимали паруса, то опять опускали. Больше двух месяцев подряд ни одного клочка суши не было видно на горизонте. Встречные суда попадались редко. Огромная водяная пустыня, большей частью застланная пеленой тумана, со всех сторон окружала корабль. По небу неслись угрюмые тучи, гонимые резким ветром. Холодные ливни пронизывали до костей, вызывая простуду и лихорадку.

Матросы томились и скучали. Лишь поблизости от берегов Южной Америки они нашли себе кое-какое развлечение. Здесь появились большие стаи альбатросов и фрегатов, упрямо летевшие параллельно курсу корабля. Матросы занялись охотой. Они насаживали приманку на рыболовный крючок, а когда птица хватала ее, резким движением вытягивали добычу на палубу.

Для еды альбатросы оказались мало пригодными: они были тощи, костлявы, и мясо их воняло рыбой. Но судовой врач посоветовал выдерживать птиц некоторое время, откармливая их, прежде чем убить. Мысль оказалась удачной. Фрегаты и альбатросы жирели и под конец делались почти такими же нежными, как домашняя птица. Это дало возможность несколько улучшить питание. Но вскоре и ловля альбатросов наскучила. «Баунти» все еще держал курс на юго-запад, но никак не мог обогнуть мыс Горн.

Впервые Огненная Земля была замечена сигнальщиком в середине марта. С тех пор прошло больше месяца. Противные ветры с нагонявшим тоску упорством относили к востоку корабль, стремившийся пробиться в Тихий океан. Настроение команды стало явно ухудшаться. Офицеры нервничали и злились. Они стали более требовательными и в ответ, случалось, нарывались на дерзости. Тогда Блай решил показать пример строгости. Однажды старший боцман пожаловался ему на матроса Кинталя. Дело в сущности было пустяковое. Но Блай приказал отсчитать виновному двенадцать ударов девятихвостой плетью.

Кинталя обнажили до пояса и привязали к фок-мачте. Мускулистый квартирмейстер взял орудие пытки в руки. Взвизгнули в воздухе хвосты «кошки», каждый из которых оканчивался свинчаткой. После первых же ударов вся спина Кинталя залилась кровью. На десятом ударе здоровенный матрос был в обмороке. Только тогда Блай смилостивился и велел его отвязать.

Впечатление было сильное, но совсем не такое, на какое рассчитывал суровый начальник. Команда внешне смирилась, но в глубине души затаила злобу. Вместе с тем матросы заметили, что Флетчер Кристиен, повидимому, не одобряет жестокой расправы. С этого момента понемногу началось сближение рядовых матросов со штурманским помощником. Теперь они часто заговаривали с ним, и он охотно вступал в беседу.

Особенно долгие разговоры вел с Кристиеном матрос, значившийся в судовых списках под именем Александра Смита. Вряд ли то было его настоящее имя — впоследствие он стал называть себя Джоном Адамсом. В этом человеке было что-то загадочное. Во всяком случае, любому сколько-нибудь внимательному наблюдателю не могло не броситься в глаза, что и по умственному развитию и по воспитанию он стоял значительно выше своих товарищей. При этом он считался одним из самых исправных матросов на корабле, никогда не получал выговоров и не подвергался взысканиям. Даже придирчивый и отнюдь не отличавшийся справедливостью Блай не мог упрекнуть его ни в одном самом мелком упущении. Однако именно у этого во всех отношениях безупречного матроса впервые зародилась мысль о том, чтобы сбросить опостылевшее ярмо военно-морской дисциплины. Впрочем, до поры до времени он таил эту мысль про себя.

По виду Джону Адамсу можно было дать около тридцати лет. Высокий, довольно полный, со светлыми волосами и правильными чертами лица, он на всех производил самое выгодное впечатление. Манеры у него были спокойные, вежливые и полные чувства собственного достоинства. Среди товарищей он пользовался авторитетом, хотя, невидимому, совсем не стремился к этому. Зато он всеми способами явно старался заслужить расположение и доверие Флетчера Кристиена.

20 апреля ветер стих, и у Блая появилась надежда, что его кораблю, наконец, удастся обогнуть мыс Горн. Но, увы, надежда эта не оправдалась, как и во все предыдущие дни: через несколько часов подул западный ветер, и разыгралась страшная буря.

Как ни упрям был лейтенант Блай, но и он в конце концов понял, что приходится отказаться от попытки пройти в Тихий океан кратчайшим путем. Целый месяц безуспешно пробивался он на запад, борясь со штормами и встречными ветрами. Время года для тех широт стояло самое неблагоприятное и рассчитывать на перелом погоды не приходилось. 22 апреля, установив, что за сутки корабль ни на одну милю не подвинулся ближе к вожделенной цели, командир, наконец, отдал приказ изменить курс и итти на восток. Весь экипаж «Баунти» вздохнул с облегчением. Люди смертельно устали и были совершенно обессилены физически и душевно этой безнадежной и бесцельной борьбой со стихией, борьбой, продолжавшейся сорок дней без перерыва.

Западные ветры дули с большим постоянством, так что Блаю не пришлось раскаиваться в своем решении. Плавание протекало благополучно, и ровно через месяц, 22 мая, в два часа пополудни на горизонте показались характерные очертания Столовой горы, возвышающейся над Кейптауном. Так как в это время года для парусных судов небезопасно бывает входить в Столовый залив, Блай приказал обогнуть мыс Доброй Надежды и бросить якорь в бухте Симонс-Бей.

У берегов Южной Африки, которая в описываемую эпоху еще принадлежала к числу голландских колониальных владений, «Баунти» простоял тридцать восемь дней. Надо было заново проконопатить весь корпус, привести в порядок паруса и снасти и возобновить запасы провизии. Ботаник Нельсон воспользовался случаем приобрести в бухте. Симонс семена и рассаду различных растений, которые он хотел посадить на Таити и других островах, лежавших на пути корабля. Пока голландские плотники приводили в порядок обшивку «Баунти», экипаж отдыхал и набирался сил. К концу стоянки корабль опять был в образцовом порядке. 1 июля в четыре часа пополудни шлюп поднял якорь, поставил парусй и вышел в открытое море.

В течение первой недели дули переменные ветры, нередко гремел гром, сверкали молнии и шли дожди. Над кораблем часто носились огромными стаями морские птицы, но как только ветер начинал дуть с севера, они немедленно исчезали. Их возвращение обычно служило предвестником южного ветра.

«Баунти» все время шел к востоку. 28 июля он миновал остров Сен-Поль, но не пристал к нему. Ближайшая остановка была намечена на Вандименовой земле[5].

И на этой части пути на долю экипажа выпало достаточно невзгод. Приходилось бороться с сильными бурями, часто мерзнуть и мокнуть. Временами шел снег и град.

19 августа в два часа дня экипаж с радостью увидел скалу Чаек, расположенную на Вандименовой земле у Юго-Западного мыса.

Весь следующий день корабль тщетно пытался войти в бухту Адвенчур — все время дули сильные противные ветры. Только 21-го утром удалось туда проникнуть и бросить якорь в защищенном от ветров месте.

Здесь решено было сделать запас пресной воды и дров. Блай в шлюпке отправился знакомиться с берегами бухты. Он обнаружил, что наиболее благоприятные условия для высадки представлял западный берег острова, где прибой был не так силен, как в других местах. Сойдя на лесистый берег, командир вскоре заметил небольшое озеро, расположенное примерно в шестидесяти шагах от моря.

К вечеру Блай вернулся на «Баунти». На следующий день с рассветом часть экипажа под начальством Кристиена и канонира отправилась на землю за водой и дровами.

Оставшиеся на корабле занялись рыбной ловлей; на удочку хорошо ловилась треска.

На острове оказалось много различных птиц. Высоко в небе парили орлы. Кое-где на болотах попадались цапли с пышным оперением. На деревьях сидели пестрые попугаи. Над морем у берега летали и ловили рыбу белоснежные чайки. В озерке плескались дикие утки.

Работа по рубке и распиловке деревьев шла очень успешно, и в течение двух недель было заготовлено достаточное количество топлива.

Однажды матросы наткнулись на сухой древесный ствол с выцарапанными на нем буквами А. Д. и цифрами 1773. И буквы и цифры прекрасно сохранились. Очевидно, надпись была сделана кем-то из экипажа капитана Фюрно, посетившего этот остров на корабле «Декуверт».

Восточный берег Вандименовой земли был менее лесистым; Блай и Нельсон решили, что там можно будет найти подходящее место для посадки фруктовых деревьев, вывезенных с мыса Доброй Надежды. Так как в этих краях всякие насаждения подвергаются большой опасности из-за пожаров, легко и быстро распространяющихся в сухое время года от костров местных жителей, то после долгих поисков путешественники остановили выбор на открытой поляне, где и посадили три яблони, девять виноградных лоз, а также косточки вишен, слив, персиков, абрикосов, апельсинов, лимонов, яблок и груш. Плодородие почвы на Вандименовой земле давало все основания предполагать, что посаженные деревья хорошо примутся и будут давать обильные урожаи. Около озерка Нельсон посадил лук, капусту и картофель.

За все эти дни никто из моряков «Баунти» не встретил ни одного местного жителя. И только в ночь на 1 сентября с борта корабля впервые были замечены признаки того, что где-то поблизости должны находиться островитяне. Тут и там на берегу замаячили огни костров. На рассвете в подзорные трубы удалось разглядеть и самих островитян. Весь следующий день Блай провел на суше около того места, где часть его экипажа занималась заготовкой дров, в надежде, что местные жители придут туда. Однако его предположения не оправдались, и на следующий день он решил сам отправиться на их поиски.

С несколькими людьми из своего экипажа он поплыл в шлюпке к мысу, на котором накануне горели костры. Из-за сильного прибоя высадиться там оказалось невозможным; англичане бросили якорь невдалеке от берега и стали ждать, не покажутся ли островитяне. Прошло больше часа, как вдруг из лесу появился какой-то человек. К величайшему разочарованию Блая и его спутников, оказалось, что это садовник Броун, бродивший по острову в поисках за растениями, а вовсе не долгожданные жители Вандименовой земли; но Броун сообщил, что в лесу он встретил нескольких островитян.

Через короткое время находившиеся в шлюпке услышали крики, походившие на гоготание гусей, а вскоре затем на берегу появилась группа островитян, состоявшая из двенадцати мужчин и восьми женщин.

Шлюпка несколько приблизилась к берегу и остановилась метрах в двенадцати от него. Блай завернул в бумагу захваченные подарки и бросил на берег. Однако островитяне, хотя и видели те вещицы, которые Блай им бросил, не притронулись к ним до тех пор, пока шлюпка не стала удаляться. Только тогда подарки были вынуты из бумаги. Но лишь только Блай сделал попытку снова подойти к берегу, островитяне побросали все вещи и притворились, будто вовсе не интересуются ими. Блай бросил еще несколько гвоздей и ниток стеклянных бус и знаками предложил островитянам сесть к нему в шлюпку. В ответ те знаками же предложили Блаю причалить к берегу, но так как из-за прибоя это было совершенно немыслимо, то командир решил на этот раз расстаться с жителями Вандименовой земли в надежде, что ему удастся впоследствии познакомиться с ними поближе.

Действительно, на следующий же день островитяне явились к тому месту, где люди с «Баунти» набирали воду. Они приблизились с громкими криками, положив руки на голову в знак мирных намерений. Подойдя к Блаю, они начали что-то говорить, но так быстро, что тот не смог уловить ни одного слова. Среди островитян Блай узнал одного, которого видел в 1777 году, когда посетил эти края с капитаном Куком.

Жители Вандименовой земли облагали матово черной кожей. Плечи и грудь были разукрашены татуировкой. У одного из островитян все тело было выкрашено в красный цвет; остальные были разрисованы черной краской, а их плечи и лица покрывал густой слой сажи.

Островитяне с необыкновенным проворством карабкались по скалам и ловко ловили стеклянные бусы и гвозди, которые им бросал Блай. Во время разговора они сидели на корточках, уперев колени в подмышки. Они не носили никакой одежды.

Садовник Броун во время своих странствований по острову для сбора растений встретил как-то группу местных жителей, состоявшую из старика, женщины и двух или трех детей. Сначала старик, повидимому, сильно испугался, но, получив в подарок нож, совершенно успокоился. Тем не менее он тотчас же отослал женщину, которая ушла не без сожаления. Броун видел также несколько жалких хижин, все убранство которых состояло из шкур кенгуру и тростниковых цыновок.

Дрова и вода были запасены, но наступивший штиль не дал «Баунти» возможности выйти в море. Вопреки ожиданиям Блая островитяне больше не появлялись. Только по ночам с корабля видны были их костры.

Утром 4 сентября поднялся свежий северо-западный ветер; воспользовавшись им, «Баунти» покинул бухту.

Вскоре земля исчезла из виду, и Блай направил свое судно к востоку-юго-востоку, так как решил обогнуть Новую Зеландию с юга, надеясь таким образом все время иметь попутный ветер. Но его надежды не оправдались: ветер часто менял направление и нередко дул с востока, принося с собой густые туманы.

Обогнув Новую Зеландию, «Баунти» переменил курс и двинулся к северо-востоку. 19-го на рассвете он прошел мимо группы небольших скалистых островков, находившихся приблизительно в четырех милях. Северо-восточный ветер помешал подойти поближе. На этих островках нельзя было заметить никакой зелени; кое-где виднелись какие-то белые пятна, напоминавшие снег. Капитан Кук в своем описании Новой Зеландии упоминал о подобных же пятнах, которые, по его мнению, представляли собой обнажения белого мрамора. Блай назвал эти острова по имени своего корабля островами Баунти.

По ночам экипаж часто любовался зрелищем исключительной красоты. Все море покрывалось как бы золотистой пеленой и чудесно переливалось. Это явление объяснялось наличием в воде огромного количества мелких фосфоресцирующих животных.

Птицы продолжали сопровождать «Баунти». Изредка встречались киты. Матросы снова, как у мыса Горн, ловили альбатросов и откармливали их.

9 октября произошло печальное событие, нарушившее однообразное течение жизни на корабле: ночью от припадка и удушья умер один из матросов. До прибытия в бухту Приключения он был одним из самых сильных и здоровых людей во всем экипаже. Там он впервые стал жаловаться на легкое недомогание. Ему пустили кровь, и он почувствовал себя лучше. Через некоторое время рука, из которой ему пускали кровь, воспалилась и начала болеть. Вскоре появился сухой кашель и затрудненное дыхание, не исчезавшее до самой смерти.

25 октября в половине восьмого утра «Баунти» очутился в виду острова Ваираатеа, который капитан Уоллис, открывший его, назвал Оснабрюк. Корабль прошел довольно близко от восточной части острова. Всеобщее внимание привлек хорошенький домик, стоявший в очень красивом месте и окруженный рощицей кокосовых пальм. Вдоль берега за кораблем бежали человек двадцать островитян, размахивавших большими лоскутами ткани.

«Баунти» продолжал итти к востоку, и в шесть часов вечера на горизонте показался остров Таити. Матросы с громкими криками бросились к борту и с восторгом смотрели на очертания земли, прекрасной Земли, о которой они столько наслышались.

26-го на рассвете можно было уже различить мыс Венеры, находившийся на расстоянии каких-нибудь четырех миль.

По мере приближения «Баунти» от берега отделялось все больше и больше пирог, направлявшихся навстречу гостям. Находясь еще на некотором расстоянии от корабля, таитяне уже начинали обращаться к матросам с вопросами: «Вы «тайо» (друзья)? Вы из Претани (то есть из Британии) или из Лима?»

Не дожидаясь ответов, таитяне стали взбираться на палубу. Меньше чем за десять минут на корабле собралась большая толпа, среди которой Блай с трудом мог различить своих матросов.

В девять часов утра «Баунти» бросил якорь на внешнем рейде бухты Матаваи.

После десяти месяцев пути, избороздив в различных направлениях Атлантический и Тихий океаны, пройдя девять тысяч тридцать миль, «Баунти» прибыл, наконец, на Таити.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ТАИТИ

Острова Общества, названные так Куком в честь Британского королевского общества естественных наук (соответствующего по своему значению Академии наук других стран), представляют собой скалистый архипелаг вулканического происхождения; с запада к нему примыкает несколько низких коралловых атоллов. Самый значительный по размерам остров этой группы, именуемый на местном языке Отахеити, — название, которое европейцами было переделано для простоты в Таити, — состоит из двух полуостровов, соединенных узким и низким перешейком. Оба полуострова — Таитинуи и Таитиити — обрывисты, гористы и издали представляются взору в виде нескольких высоких конусов, примыкающих один к другому. Там встречаются потухшие вулканы, но уже давно нет действующих. Мощные базальтовые и долеритовые стены почти отвесно опускаются к аллювиальным равнинам побережья. Местами хребты прорезаны извилистыми и узкими, как щели, долинами, по которым стремительно и шумно мчатся горные речки, образуя пороги и водопады. Вершины пиков, отличающиеся невероятной крутизной, почти недоступны. Красная глина — продукт разрушения вулканических пород — устилает склоны гор, а дно долин покрыто жирной плодородной почвой.

У подножья вулканических гор, словно шлейф женского платья, расстилается низменная приморская равнина, кое-где прерываемая выступами скалистых отрогов. На этой равнине, представляющей наиболее благоприятные условия для произрастания кокосовых пальм и хлебных деревьев, искони сосредоточивалась вся жизнь местного населения. Кое-где в верховьях долин попадались лишь редкие хижины, а внутренняя скалистая часть острова двести лет назад пустовала так же, как пустует и теперь. Густые заросли древовидных папоротников, баньяна и кустарников покрывали горные склоны и террасы. В этих чащах, дремучих и непроходимых, как индийские джунгли, не было ни проезжих дорог, ни даже проторенных пешеходных тропинок. В девятнадцатом столетии французы, захватившие Таити, приступили к постройке дорог. Но прежде таитяне, не имевшие ни лошадей, ни других вьючных животных, избегали далеких сухопутных путешествий и предпочитали до любой точки побережья добираться в челноках или парусных пирогах.

Подводный барьер коралловых рифов, как крепостной вал, защищает Таити от набегов океана. Белое, вечно кипящее кольцо бурунов окружает тихие голубые лагуны, омывающие остров. Кольцо это прерывается только на северо-востоке, где морской прибой достигает скал и где волны выдолбили многочисленные причудливые гроты в твердых базальтах. По природным и, в частности, климатическим условиям Таити принадлежит к числу самых прекрасных уголков земного шара. Ни резких колебаний температуры, ни губительных ветров, ни смертоносных лихорадок, ни назойливых москитов не знает этот счастливый остров, который поразил впервые открывших его европейских моряков своей красотой и плодородием.

Первым, по всей вероятности, посетил Таити испанский мореплаватель Педро-Фернандес-де-Кирос. В 1606 году, отправившись на поиски «неизвестной южной земли», он обнаружил небольшой «низкий» (?) остров, определил его координаты, очень близкие к координатам Таити, и дал ему название Сагаттерия.

Вторичное открытие было совершено в 1767 году капитаном Самюэлем Уоллисом. Первая встреча англичан с местными жителями не обошлась без кровопролития. Когда «Дельфин» вошел в бухту Матаваи, островитяне поспешили к нему навстречу в своих пирогах; сидевший в одной из них мужчина держал в руке ветвь пизанга — обычный символ дружбы и мирных намерений у полинезийцев. Вскоре таитяне наводнили палубу корабля и принялись с любопытством осматривать все вокруг себя. Тем временем капитан Уоллис распорядился спустить на воду несколько шлюпок, чтобы произвести промер глубины бухты. Едва шлюпки отошли от корабля, как их окружили пироги. Подозревая, что островитяне хотят напасть на английских моряков, Уоллис дал сигнал шлюпкам вернуться и одновременно распорядился, как он сам пишет, «для устрашения индейцев выстрелить из девятифунтовой пушки поверх их голов». При звуке выстрела таитяне перепугались, но это не помешало им немедленно вслед затем попытаться захватить стоявший рядом с «Дельфином» катер. В ответ на полетевшие камни, офицер, командовавший катером, выстрелил из ружья и ранил в плечо одного из островитян.

На следующее утро таитяне доставили на корабль множество свиней, домашней птицы и фруктов, и начался обмен. Вскоре, однако, появились большие двойные пироги, груженные преимущественно довольно увесистыми булыжниками. Они окружили «Дельфин»; сидевшие в них мужчины пели, играли на флейте, дули в раковины, извлекая из них громкие трубные звуки. Наконец, по знаку предводителя пироги быстро приблизились, и град камней полетел со всех сторон на палубу «Дельфина». Уоллис снова отдал приказ пустить в ход пушки; лишь после того, как несколько пирог было потоплено, нападающие отступили. На следующее утро лейтенант Фюрно, помощник командира, беспрепятственно высадился на берег и, водрузив на нем английский флаг, вступил во владение островом.

Стычки с таитянами, однако, не прекратились; дело дошло до того, что Уоллис обстрелял из пушек прибрежную полосу, а затем направил на землю корабельных плотников с заданием уничтожить все таитянские лодки, какие им попадутся. Так были разрублены на куски свыше пятидесяти пирог, из которых многие имели в длину около 20 метров.

В те годы английское правительство проявляло большую активность в южном полушарии, посылая одну экспедицию за другой для открытия и захвата новых земель.

В 1768 году корабль «Индевор» под командованием Джемса Кука направился в кругосветное плавание. Помимо обычных инструкций, Кук имел задание организовать на одном из островов Тихого океана наблюдения за прохождением Венеры перед солнцем, которое должно было произойти в следующем году. По совету Уоллиса, эти наблюдения решено было провести на Таити. Так, через два года после ухода «Дельфина» в бухте Матаван вновь появился английский военный корабль. Во время последующих своих путешествий Кук также заходил на Таити. Каждый раз он привозил подарки и тщательно избегал поводов для конфликтов. Ему удалось установить дружелюбные отношения с Оту, королем полуострова Таитинуи, и другими влиятельными вождями. Кук и сопровождавшие его ученые проводили много времени на берегу, изучая природу и население острова.

По весьма приблизительному подсчету Кука, население Таити составляло в то время 100 тысяч человек. Это было рослое красивое племя, не знавшее никаких болезней, понятливое, жизнерадостное и добродушное. Жестокие кровавые обычаи, распространенные на других островах Полинезии, были здесь почти неизвестны. Вообще таитяне стояли на высокой ступени культурного развития и обладали большими познаниями. Они хорошо изучили звезды и по ним направляли бег своих пирог, совершая далекие путешествия подчас за две тысячи миль. Смелые, предприимчивые мореплаватели, они доходили до Гавайских островов и были хорошо знакомы с значительной частью Полинезии. Они понимали различие между планетами и «неподвижными» звездами, различали страны света, дав им название по соответствующим ветрам. У них был свой календарь: год делился либо на два периода, в зависимости от положения созвездия Плеяд, либо на три — по погоде. Кроме того, они знали деление на лунные месяцы. 29 дней, составлявшие месяц, имели каждый свое особое название, день делился на 12 часов, и время определялось по положению солнца и звезд.

Плодородная почва острова щедро снабжала жителей всем необходимым. Сбор кокосовых орехов, плодов хлебного дерева, бананов не требовал большой затраты труда. Работа на полях ямса и сладкого картофеля была несколько тяжелей, но не носила постоянного характера и отнимала немного времени.

Море вокруг берегов изобиловало рыбой, крабами и съедобными моллюсками.

До появления европейцев таитяне, как и все полинезийцы, не знали железа. Но с помощью своих примитивных каменных орудий они строили храмы в честь богов и мореходные лодки. Они умели вязать рыболовные сети, плести изящные цыновки, изготовлять одежду из растительного волокна. Досуг — его было более чем достаточно — посвящали коллективным играм и спортивным упражнениям, танцам, музыке.

Население делилось на знатных и простолюдинов. К первым относились члены королевской семьи, вожди (арии), владельцы поместий. Простой народ составляли земледельцы, рыбаки, ремесленники, слуги. В области семейных отношений, особенно среди знатных, было распространено многоженство. Впрочем, в отношениях между мужчинами и женщинами царила терпимость и снисходительность, и не только до брака, но и после замужества таитянки пользовались полной свободой.

В записках немецкого ученого Форстера, сопровождавшего Кука в его втором путешествии, имеется любопытное сравнение участи английского матроса того времени и жителей Таити.

«Приняв во внимание, — пишет Форстер, — различие в положении рядового матроса на «Резолюшн» и таитянина на его острове, мы не должны были бы упрекать первого, если бы он сделал попытку освободиться от бесчисленных тягот кругосветного плавания и предпочел легкую, беззаботную жизнь в счастливейшем в мире климате бесконечным превратностям, выпадающим на долю моряка. При самых благоприятных условиях, на какие он может надеяться, будущая его жизнь в Англии не так прельщает его, как скромная надежда зажить жизнью самого простого островитянина. Предположим, что ему удастся избегнуть несчастий, обычных для тех, кто служит на флоте; вернувшись на родину, он должен будет зарабатывать на свое существование тяжелой работой, «в поте лица своего», между тем как на Таити это извечное проклятие человечества почти не сказывается. Два-три хлебных дерева, не требующие ухода и приносящие плоды столь долго, сколько человек сам может рассчитывать прожить, снабжают его в изобилии пищей на протяжении трех четвертей года. Банановые деревья и кокосовые пальмы растут так пышно и предъявляют так мало требований, что плоды их, можно сказать, достаются даром. Большую часть времени жители Таити проводят, таким образом, в разнообразных развлечениях среди дарованных природой очаровательных уголков, где воздух постоянно теплый и в то же время свежий от дующего с моря бриза, где небо почти всегда безоблачно. Вся жизнь таитян протекает в счастливом однообразии. Они встают с рассветом и спешат к речкам и источникам, чтобы освежиться и вымыться. Утро они проводят за работой или прогуливаются, пока не наступит жара, заставляющая их вернуться домой или расположиться на отдых под каким-нибудь раскидистым деревом. Там они развлекаются тем, что причесывают свои волосы, умащивая их ароматным маслом, либо играют на флейте, вторя ей пением, либо слушают пение птиц. В полдень или немного позже они отправляются пообедать. После еды они снова занимаются какими-нибудь домашними развлечениями, во время которых в сердцах вспыхивает взаимное влечение, соединяющее молодежь новыми нежными узами. Вечер приносит с собой веселые безобидные шутки, безыскусственные рассказы, оживленные танцы и скромный ужин. День заканчивается новой прогулкой к реке. Так, удовлетворенные своим простым образом жизни, они не знают забот и счастливы в своем неведении».

Почтенный профессор, получивший классическое образование, конечно, многое позаимствовал в своем описании из легенд о золотом веке. Но все же к тому времени, когда Блай и его спутники достигли берегов Таити, это действительно был еще благодатный остров.

Якорь брошен. «Баунти» стоит на месте, покачиваясь на легкой зыби. Палуба усеяна островитянами, число которых непрерывно растет. Встречать белых друзей явились не только мужчины, но и женщины, много женщин.

Мужчины высокого роста, атлетически сложены. Лица открытые, добродушные, с выпуклым лбом, прямым или слегка изогнутым носом, толстыми губами. Кожа цветом напоминает красную медь.

Женщины по большей части небольшого роста и изящны. Цвет лица у них светлее, оливкового оттенка; приветливая улыбка обнажает ровные, ослепительно белые зубы. Живые блестящие глаза смотрят ласково и смело. Волосы густые, от природы черные, но у некоторых франтих выкрашены рыжей краской. В любой европейской стране таитянок сочли бы хорошенькими. Одежда состоит из куска ткани с отверстием посередине, в которое просовывается голова; свисающие до колен края закидываются за плечи, так что часть груди остается неприкрытой. Другой кусок ткани служит в качестве пояса и коротенькой юбочки. Волосы собраны в пышные замысловатые прически. В них воткнуты яркие перья каких-то редкостных птиц.

Но вот прекрасным посетительницам, повидимому наскучило молча разглядывать обступивших их моряков Они принимаются что-то щебетать на своем благозвучном языке, богатом певучими гласными, и жестами выражают недвусмысленное желание поближе познакомиться с чужестранцами.

Можно себе представить, какое впечатление это должно было произвести на экипаж «Баунти», который много месяцев почти безвыходно провел в своей деревянной коробке. Впрочем, офицеры и юные мичманы, хотя и взволнованные, все же соблюдали внешнее спокойствие и приличие. Но матросы, более непосредственные, не привыкшие подавлять свои инстинкты, бросаются к женщинам.

Новички, не знающие таитянских обычаев, ждут, что вот-вот начнется кровавая драка между пришельцами и мужьями, отцами, любовниками темнокожих красавиц. Но ничего подобного не происходит. Островитянки разражаются веселым смехом, и мужчины вторят им. Откровенная прямолинейность матросов кажется этим детям при роды очень милой, забавной и как нельзя более естественной. Кокетливые таитянки готовы немедленно начать любовные игры. Тут лейтенант Блай выступает вперед.

Он, этот железный человек, знает свой долг. Конечно, ему нет дела до нравственности матросов и тем более таитянок. Но в качестве хорошо воспитанного англичанина он крепко держится за соблюдение внешних приличий. Всякий, кто слишком живо проявляет свои природные инстинкты, в какой-то степени проявляет неуважение по отношению к командиру корабля. А при отсутствии уважения какая может быть дисциплина?

Он грозно поднимает хлыст, словно укротитель, загоняющий стаю хищных зверей обратно в железную клетку. И так велика воспитанная долгой муштровкой привычка к повиновению, что матросы отступают. Только своевольный Кинталь все-таки пытается схватить одну из женщин, и за это получает удар хлыстом по лицу. Глухое зловещее ворчание раздается в толпе матросов и тотчас же смолкает. Блай победил, и весь экипаж еще раз склоняется перед его непоколебимой волей. Испуганные таитянки плачут, а мужчины растерянно умолкают. Они в тягостном недоумении. Что это значит? Или этот прямой, как палка, бледнолицый человек с жестокими, светлыми глазами решил наложить «табу» на весь их остров? За последние годы на Таити заходило немало кораблей, но их командиры проявляли больше снисходительности к своим людям.

Блай приказывает всем островитянам — мужчинам и женщинам — немедленно покинуть корабль. Пироги одна за другой направляются к берегу. Теперь в них не слышно ни смеха, ни шумных разговоров; разочарованные и обиженные таитянки молча гребут своими широкими веслами.

В первый же день на «Баунти» явилось несколько вождей, правда, второстепенных. Все они принесли с собой подарки — свиней и большое количество кокосовых орехов. Англичане со своей стороны одарили их стеклянными бусами и разными железными изделиями.

Таитяне расспрашивали о капитане Куке и о других своих прежних знакомых. Оказалось, что они уже слышали о смерти английского мореплавателя. Эта весть была занесена на Таити экипажем какого-то случайно приставшего судна. Но из разговоров островитян Блай понял, что им неизвестны обстоятельства, при которых произошла эта смерть. Поэтому Блай строго запретил своим людям рассказывать, что знаменитый путешественник погиб от палиц гавайцев: командир «Баунти» чрезвычайно заботился о том, чтобы не уронить как-нибудь престижа Англии в глазах «чернокожих».

Хотя в этот день на «Баунти» перебывало немало народу, однако вопреки опасениям Блая с корабля не пропала ни одна мелочь. Судя по всему, таитяне были очень рады прибытию гостей и всячески выражали свое дружеское расположение.

Король Таитинуи, носивший имя Оту, находился в это время в отлучке. К нему немедленно послали гонцов с извещением о прибытии европейского корабля.

На следующий день Блай принимал более почетных гостей: приехали Отаи и Орипи — отец и брат Оту, а также матавайский вождь Поино. Никто не являлся на «Баунти» с пустыми руками, зато никто и не удалялся без подарка. Вскоре команда была в изобилии снабжена свежей провизией.

В сопровождении Поино Блай съехал на берег. Толпа островитян все время их сопровождала. Поино провел Блая к тому месту, где в 1777 году были разбиты палатки спутников капитана Кука. Вождь любезно предложил использовать это место для той же цели и теперь. Переправившись через речку, они по прекрасной тенистой аллее из хлебных деревьев пошли к жилищу Поино. Это был самый обыкновенный таитянский домик, только размером чуть-чуть побольше, нежели у простых смертных. «Дворец» Поино имел овальную форму, был вытянут в длину метров на 15–18, а в ширину достигал 6 метров. Стены его состояли из высоких бамбуковых кольев, вбитых в землю с небольшими промежутками для доступа света и воздуха. Сверху были привязаны ветки растений из семейства гибискус, отличающиеся легкостью и прочностью. От этого настила шли соединявшиеся в конек стропила, покрытые небольшими цыновками из панданусовых листьев. Цыновки, наложенные в несколько рядов, плотно примыкали одна к другой, образуя непроницаемую, прочную крышу. В жилище не имелось никаких внутренних перегородок, пол был простой, глинобитный, утварь самая скудная; никаких предметов, к которым можно было бы применить название мебель, не было.

Англичанина приветствовали две женщины — жена и сестра Поино, занимавшиеся в момент прихода гостя окраской двух кусков ткани в красный цвет. Таитянки чрезвычайно любезно предложили Блаю сесть на специально разостланную цыновку и принялись усердно угощать его. Вокруг дома собралась толпа, стремившаяся поглядеть на нового белого друга.

На прощание женщины подарили Блаю большой кусок ткани лучшей местной работы, который они набросили ему на плечи наподобие одежды, носимой всеми островитянами. Взяв Блая за руки, они проводили его до реки и обещали в скором времени посетить корабль.

В тот же день Блаю принесли для починки портрет Кука, подаренный последним королю Оту. Рама портрета была сломана, и кто-то выколол знаменитому открывателю новых земель правый глаз. Блай приказал плотнику отремонтировать раму, а ботаника Нельсона, который имел некоторое понятие о живописи, попросил реставрировать портрет.

В течение всего дня визиты с берега не прекращались, и только с заходом солнца последние гости покинули «Баунти».

На следующее утро к Блаю явился посланец от Оту с сообщением, что король вернулся и просит прислать за ним шлюпку. Это пожелание было немедленно выполнено. Встречать знатных посетителей отправился Флетчер Кри-стиен.

Король появился со своей супругой, которую звали Иддеа. То был старый знакомый Блая, помнивший командира «Баунти» со времени посещения Таити третьей экспедицией Кука. Они встретились как добрые приятели. Оту тотчас же сообщил, что не носит больше этого имени, а зовется теперь Тина. Имя же Оту, равно как и титул «эарирахи», перешли по обычаю страны к старшему королевскому сыну, бывшему еще мальчиком.

Иддеа поднялась на палубу в сопровождении служанки, одетой в чрезвычайно своеобразный наряд: вместо юбки, на ней красовалось нечто вроде большого кольцеобразного подноса, укрепленного на обруче, с которого до самой земли свисали куски ткани. На подносе лежал жирный молочный поросенок и плоды хлебного дерева. Материю, плоды и поросенка служанка вручила Блаю в качестве подарков от короля и его супруги.

Командир «Баунти» не замедлил в свою очередь одарить их наиболее ценными в глазах островитян вещами. Тина получил кирки, напильники, пилы, зеркала, красные перья и две рубашки. Его жене Блай вручил серьги, ожерелья, стеклянные бусы; однако она выразила настойчивое желание иметь также железные изделия, и ей пришлось подарить те же инструменты, что и ее мужу. Супруги изъявили свое чрезвычайное удовольствие по поводу подобной щедрости и сказали, что намерены весь день провести на «Баунти». Прежде всего они пожелали осмотреть корабль от капитанского мостика до камбуза. Блаю это не особенно понравилось, но отказать он не счел возможным. Как он и предвидел, король с королевой наперебой принялись расхваливать самые разнообразные предметы, попадавшиеся им на глаза, а так как местный этикет требовал, чтобы эти предметы немедленно вручались в полную собственность, то к вечеру число подарков, полученных королевской четой, увеличилось по крайней мере вдвое.

К обеду в каюте Блая собралось многочисленное общество: Тина, его отец, двое братьев, вождь Поино и еще несколько других вельмож.

Тина был дородный мужчина лет тридцати пяти, ростом не менее ста девяноста сантиметров. Иддеа имела от роду двадцать четыре года. По сравнению с другими таитянками она могла считаться весьма рослой женщиной и составляла достойную пару своему супругу. Младший брат Тины, Орипиа, пользовался славой храброго воина, но вместе с тем самого отчаянного пьяницы на всем острове.

Перед началом пира возникло неожиданное затруднение: Тина, как все таитяне высшего ранга, чтобы не делать излишних усилий, никогда не ел сам. Его должен был кормить особый слуга, носивший звание «туту». Пришлось спешно командировать на остров пирогу за этим необходимым для королевского угощения придворным чиновником. Нужно отдать справедливость королю: он ни минуты не оставлял «туту» без дела, да и вообще хозяин не мог пожаловаться на отсутствие аппетита у гостей. Так как обычай не разрешал таитянкам есть в присутствии мужчин, то Иддеа вместе с женщинами своей свиты обедала после мужа. Тина принял участие и в этой трапезе; по его усердию можно было предположить, что он совершенно забыл о недавно съеденном обеде, хотя с тех пор прошел всего один час.

Тина оставался на корабле до самого вечера. Расставаясь с Блаем, он обратился к нему с просьбой спрятать у себя все полученные им подарки, так как в Матаваи для этого нет достаточно надежного места. Блай предоставил в распоряжение короля ящик в своей каюте и вручил ему от него ключ.

За эти дни экипаж успел завязать самые дружеские отношения с жителями Таити; не было пи одного человека, который не успел бы уже обзавестись маленькой «тайо» — подружкой.

Следующий день Блай посвятил визитам. Прежде всего он отправился к королю.

Тина жил вместе со своей женой и с тремя детьми (то были дети его родственников) в небольшом доме, расположенном приблизительно в четверти мили от берега.

По пути Блай собрал большую свиту из островитян; все попадавшиеся ему по дороге следовали за ним, и каждый старался как можно лучше его рассмотреть. Они всячески выражали «белому вождю» свое удовольствие и дружбу.

Как требовал этикет, Блай явился к королю с подарками. Часть из них он вручил окружавшим Тину знатным островитянам. Маленьких ребят, находившихся на руках матерей, Блай наделил стеклянными бусами. Детям постарше захотелось тоже что-нибудь получить. Всем присутствующим доставило много веселья, когда к Блаю стали подносить на руках детей десяти-двенадцати лет.

На обратном пути Блай зашел к матавайскому вождю Поино. Местность, в которой находилось его жилище, показалась Блаю подходящей для посадки привезенных нм с собой растений. Пообедав на «Баунти», он снова вернулся туда с садовником и с семенами дынь, огурцов и салата. В то время, как Блай следил за посадкой, явился гонец от Тины с приглашением притти в гости к его брату Орипиа, у которого король в это время находился.

Блай последовал за гонцом. Подойдя к дому Орипии, он застал там огромную толпу, которая тотчас же расступилась. На земле разостлали кусок ткани длиною примерно в тридцать метров, а шириной в полтора метра. Другой кусок набросили на плечи Блаю и обернули его вокруг пояса — получилась одежда, которую носят вожди Таити. Перед ним положили подарки — двух больших свиней, весивших свыше девяноста килограммов каждая, огромное количество плодов хлебного дерева и кокосовые орехи. Затем Блаю предложили пройти по разложенной на земле ткани с одного конца до другого. Эту церемонию сопровождали несмолкаемые крики толпы: «тайо» и «эхоа» (и то и другое слово означают «друг»).

После этого подарки были погружены в шлюпку и отправлены на корабль. Затем шлюпка вернулась, и Блай вместе с Тиной поехали на «Баунти».

Весть о прибытии английского корабля понемногу распространилась по всему острову, и к бухте Матаваи стали стекаться жители отдаленных местностей. С их появлением на корабле стали пропадать разные мелочи; однажды исчезло даже несколько блоков и крюков.

В один прекрасный день явился гонец от Тины с сообщением, что последний отныне «матау», то есть, не смеет показаться на глаза Блаю, пока не найдет пропавшие с «Баунти» вещи. Блай в первую минуту не мог понять, о чем идет речь, но вскоре кем-то из экипажа было обнаружено, что украден буй с большого якоря.

Не желая портить отношения с королем, Блай тотчас же послал за ним шлюпку. Тина не замедлил явиться.

Тем временем Нельсон и его помощники бродили по острову и знакомились с растительностью. Они обнаружили, что на Таити хлебные деревья действительно растут в изобилии, так что выполнить возложенную на «Баунти» задачу не представляло особого труда.

Лейтенант Блай решил самолично побывать в Опари — области, лежавшей к западу от Матаваи, чтобы посмотреть, имеются ли и там хлебные деревья. Предлогом для своей экскурсии он выставил желание посетить жившего там сына Тины — Оту «эари-рахи».

Захватив с собой ценные подарки, Блай в сопровождении Тины, Иддеа и Поино покинул корабль. Путешествие пешком до Опари заняло добрый час. Блай всю дорогу оживленно беседовал с Тиной. В разговоре он, между прочим, сообщил, что собирается посетить соседние острова. Тина начал усердно убеждать его не покидать Матаваи.

— Здесь вы ни в чем не будете нуждаться, все у вас будет в изобилии; мы все друзья ваши и короля Георга. Если вы отправитесь на другие острова, у вас украдут все, что только вы имеете.

Блай решил воспользоваться благоприятным моментом, чтобы перевести разговор на интересовавшую его тему. Заметив, что все привезенные им подарки присланы королем Георгом в знак приязни к Тине и его подданным, он прибавил:

— А ты, Тина, не пошлешь ли ты что-нибудь королю Георгу?

— Конечно, я пошлю ему все, что только смогу, — ответил король и стал перечислять различные вещи, которыми он обладает; в их числе он назвал и хлебные деревья. Именно этого и надо было Блаю:

— Хлебные деревья доставят большое удовольствие королю, — произнес он.

Тина почувствовал себя наверху блаженства при мысли о том, что так легко может угодить королю Георгу, и обещал погрузить на «Баунти» сколько угодно хлебных деревьев.

У границы области Опари при приближении Блая по обыкновению собралась большая толпа. Дальнейший путь до резиденции юного короля шел среди рощи кокосовых пальм. На пальмах сидели маленькие голубые, зеленые и красные попугаи и много других птиц.

Через некоторое время Тина остановился, спустил со своих плеч одежду и предложил сделать то же самое Блаю, сказав, что, по обычаю страны, никто не может предстать перед «эари-рахи», не обнажив плечи.

Блай отказался поступить таким образом, заявив, что даже перед английским королем, хотя он и самый могущественный монарх в мире, можно появиться в любом одеянии. Тогда Тина снял с Блая шляпу и накинул ему на плечи кусок ткани.

Пройдя еще с четверть мили по склону горы в тени прекрасных хлебных деревьев, они остановились на берегу небольшой речки, извивавшейся по долине.

На другом берегу находился дом, из которого показался «эари-рахи», сидевший на плече мужчины, задрапированного в белую ткань. Вскоре вышли еще двое мужчин, на плечах которых сидели маленькие братья юного короля. Блай разделил все подарки на три части. Первую часть он вручил специально явившемуся за ней гонцу, говоря при этом по подсказке Тины, что подарки предназначаются «эари-рахи», что англичане — его друзья, ненавидят воров и явились из Британии. Остальные две части он послал младшим сыновьям Тины.

Блай хотел поближе рассмотреть «эари-рахи» и собрался было переправиться через реку, но ему разъяснили, что никто не имеет права переступать границу запретной территории.

На обратном пути Блай узнал, что у Тины было четверо детей, но все они жили отдельно от него.

Дойдя до того места, где они прежде останавливались, Тина снял с плеч Блая наброшенную ткань и предложил ему снова надеть шляпу.

Блай пожелал получше ознакомиться с местностью и попросил повести его обратно по другой дороге. Вскоре они поровнялись с деревом, ствол которого был испещрен всевозможными зарубками. Здесь Блаю снова предложили снять шляпу, а таитяне спустили одежду со своих плеч. Оказалось, что дерево являлось границей королевски^ владений, и все подходившие к нему из почтения к королю обнажали плечи.

Нельсон сначала сопровождал Блая, направлявшегося с визитом к «эари-рахи», но затем покинул своего командира, ибо растения интересовали его больше, чем юный король. Во время скитаний по острову с ним случилось забавное приключение, о котором он тогда никому не сообщил и только в Англии много лет спустя рассказал своим близким друзьям в рождественский вечер, выпив предварительно немалую толику портвейна.

Увлеченный изучением флоры Таити, Нельсон не обращал ни малейшего внимания на прелестных таитянок, пленивших всех его спутников.

В этот день, блуждая по острову, он приблизился к ручейку, на берегу которого увидел очаровательную девушку, только что вышедшую из воды. Она с чарующей улыбкой на лукавом личике приветствовала чужеземца.

Нельсон, внезапно забыв всю свою застенчивость и равнодушие к прелестям таитянок, тотчас же жестами и мимикой выразил девушке свое восхищение.

Юная островитянка улыбнулась, своенравным движением схватила молодого ученого за руку и повела его к расположенной поблизости небольшой хижине, окруженной кокосовыми пальмами.

Перед хижиной на траве сидело и весело болтало несколько человек. При приближении девушки, тащившей за руку белого, все они вскочили и приветствовали его громкими, радостными криками:

— Эхоа! Тайо! Эхоа!

Нельсон в ответ вежливо прижал руку к сердцу. Однако ему хотелось как можно скорее остаться наедине с молодой красавицей, которую, очевидно, звали Тимоа, так как она упорно повторяла это слово, показывая на себя. Он было повлек ее к хижине, но она со смехом выдернула руку и начала о чем-то оживленно беседовать с присутствующими.

Один из мужчин вошел в дом и тотчас же вернулся, неся с собой флейту и барабан.

Женщины отправились в примыкающий к домику сад, нарвали там гардений, нарезали целые охапки цветущих апельсинных и банановых веток и разбросали по траве, так что образовалось цветущее, ароматное ложе.

Один из мужчин взял флейту, а другой барабан.

Нельсон с изумлением смотрел на все эти приготовления, недоумевая, что же будет дальше.

Тимоа, надев на себя венок из цветов, положила гирлянду из гардений на голову Нельсона, затем легла на приготовленное ложе и знаками пригласила Нельсона последовать ее примеру.

Раздалась музыка, женщины запели очень нежную и в то же время несколько печальную «свадебную песню».

Минуту или две Нельсон выжидал, надеясь, что окружающие их зрители, наконец, удалятся. Убедившись, однако, что они расположились надолго, он возмущенный вскочил. Тимоа разрыдалась.

Поведение европейца вызвало в присутствующих большое удивление и даже некоторое недовольство: в лице маленькой Тимоа, их дочери, родственницы и подруги, он как бы оскорбил их всех. С угрожающим видом они смотрели на Нельсона.

Немного обеспокоенный, не зная, как вести себя, ученый ботаник решил позорно ретироваться.

Сбросив все еще остававшийся на голове венок из гардений, он побежал по направлению к берегу со всей быстротой, на какую были способны его длинные ноги.

На рассвете отряд матросов под начальством Флетчера Кристиена высадился на берег, получив задание разбить палатки на том самом месте, на котором когда-то стояли палатки Кука.

Палатки предназначались главным образом для хранения растений. В результате дипломатии Блая у вождей создалось впечатление, будто белый начальник оказывает им любезность, соглашаясь отвезти хлебные деревья «эари-рахи на Претани».

В тот же день Тина предложил Блаю вместе отправиться к главе «ареоев», чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, то есть вручить подарки.

Происхождение этой очень почитаемой таитянами секты относится к глубокой древности. Вот что говорит о ее начале один из мифов, распространенных между островитянами.

Оро, бог солнца и войны, как-то исчез с неба. Два его младших брата, Оро-Татофа и Уру-Татофа, обеспокоенные долгим отсутствием Оро, отправились на поиски. По радуге они спустились на землю и нашли Оро на Таити в маленькой, окруженной пальмовой рощицей хижине, где он предавался любви с таитянкой.

Братья не осмелились обеспокоить Оро без обычных приношений; один из них превратился в свинью, украшенную воткнутыми в нее красными перьями, а второй вручил ее в качестве подарка своему божественному брату.

Оро, тронутый почтительностью братьев, простил им самовольное сошествие на землю и наградил их титулом «ареоев».

С тех пор ареои сохранили обычай приносить в жертву поросенка, которого они закалывали и украшали красными перьями.

Мужчины-ареои вымазывали тело углем, а лицо раскрашивали в яркокрасный цвет. Всю их одежду составлял пояс из красных и желтых перьев. Женский наряд состоял из спускавшегося до колен куска ткани с отверстием посередине для головы.

Ареои составляли замкнутую аристократическую касту; они образовывали труппы бродячих актеров, которые, переходя с места на место, давали представления, состоявшие из пантомим и своего рода «ревю», или обозрений всех местных событий; все это сопровождалось сладострастными плясками.

Представления всегда шли по одной и той же программе.

Прежде всего артисты садились на землю в круг и нараспев декламировали длинную поэму в честь своих богов, Оро-Татофа и Уру-Татофа. Они начинали очень медленно и тихо, затем постепенно ускоряли темп и повышали голос, так что под конец пение превращалось в ряд диких выкриков. По окончании поэмы ареои исполняли пантомиму или обозрение. В заключение всегда начинались пляски, сначала медленные и ритмичные, а затем переходившие в дикие, полные сладострастия прыжки.

После танцев ареои нередко срывали с присутствовавших женщин одежду и забирали ее себе. Так как все они были богатыми людьми, то этот грабеж, очевидно, представлял пережиток какого-то древнего обряда или обычая.

Дорога, по которой Блай и Тина должны были итти, чтобы попасть к жилищу главы ареоев, извивалась вдоль реки. Блай уже неоднократно ходил здесь раньше. Но на этот раз, повидимому, для большей торжественности, они сели в пирогу и поплыли вверх по течению.

Через некоторое время они пристали к берегу. На траве лежало множество плодов хлебного дерева, несколько поросят, уж зарезанных и украшенных как полагается красными перьями, и несколько кусков ткани. В сорока шагах от этого места сидел мужчина. Блаю объяснили, что это один из самых важных и самых уважаемых ареоев.

Блаю вручили кусок ткани, а пять островитян взяли поросенка и четыре корзины, полные хлебных плодов. Все они вместе с Тиной двинулись к ареою и положили свои приношения к его ногам. При этом Блай произнес несколько фраз, которые ему подсказывал Тина, впрочем, так неотчетливо, что он почти ничего не мог расслышать и часто путался; произношение также не отличалось достаточной правильностью, и потому его довольно нескладная речь вызвала смех у окружающих.

Затем Блай подошел с дарами и к другому почтенному ареою, находившемуся поблизости.

Ареои ни слова не ответили на речь Блая, продолжая сидеть с очень важным видом и принимая все приношения как нечто должное, а вовсе не как подарок. Так как Тина знал, что у Блая есть дети, он предложил ему сделать от их имени еще одно приношение первому ареою.

Блай исполнил и это, хотя совершенно не понимал, какое отношение могла иметь такая церемония к его детям; он даже удивился предположению, что дар, принесенный людям, уничтожающим по обычаю своей касты первенцев, может пойти на благо чьим-либо детям.

Блай не раз беседовал с таитянами и расспрашивал их, чем вызывается обычай, предписывающий ареоям убивать первых четырех родившихся у них детей. И неизменно он получал один и тот же ответ:

— Уоррау, уоррау ноти май дидди, уоррау уоррау ти-тата, — что означало: у нас слишком много детей, слишком много людей.

С другой стороны, таитяне, очевидно, не боялись чрезмерного увеличения числа людей низшего сословия, так как этот варварский обычай соблюдался только аристократами-ареоями.

Тина, Поино и еще несколько вождей почти все время проводили с Блаем и ежедневно посещали корабль; не было такого случая, чтобы Блай садился за обед без гостей, причем Тина попрежнему не ел сам, а его кормили.

Как-то Блай показал королю те приготовления, которые делались на «Баунти» для погрузки хлебных деревьев. Тина еще раз выразил удовольствие по поводу того, что его подарок будет доставлен английскому королю, и заодно выразил надежду со следующим кораблем получить большие топоры, пилы, всякого рода ткани, шляпы, кресла с высокими спинками, кровати, различное оружие с боевыми припасами и еще несколько десятков предметов, названия которых пришли ему в эту минуту в голову.

С начала ноября наступило дождливое время года с грозами и переменными ветрами. 5 ноября экипаж «Баунти» приступил к сбору хлебных деревьев. Таитяне усердно помогали матросам выкапывать их с корнями. К этому времени островитяне успели привыкнуть к белым, их любопытство было уже удовлетворено; жители более отдаленных областей вернулись по домам.

У судового цирюльника случайно оказалась гипсовая женская головка, очень неплохо сделанная. По приказанию Блая, которому пришла фантазия подшутить над островитянами, он смастерил ей изящную прическу, а с помощью палки и куска материи пристроил туловище. Среди таитян распространился слух, что на борту «Баунти» имеется женщина-англичанка. Куклу вынесли и поставили на корме корабля. Таитяне пришли в неописуемый восторг и стали громкими радостными криками приветствовать женщину из Британии. Они ни минуты не сомневались в том, что это была действительно живая англичанка. Какая-то старуха даже явилась на корабль с куском ткани и плодами хлебного дерева и положила их у ног куклы, которую почему-то сочла за жену Блая.

Скоро, однако, островитяне обнаружили обман, но веселье их от этого не уменьшилось; только старуха почувствовала себя оскорбленной и под громкий хохот всех присутствующих быстро забрала обратно свои подарки.

Эта шутка необычайно понравилась королю и всем вождям; они настойчиво стали просить Блая, чтобы в следующий свой приезд на Таити он привез полный корабль англичанок.

Сбор деревьев шел очень успешно. Около палаток стояло уже около сотни кадок с пересаженными в них хлебными деревьями.

Как-то Тина сообщил, что на следующий день должен состояться праздник «хеива», на который ждут также гостей с «Баунти». Наутро Блай с несколькими из своих людей и, конечно, в сопровождении короля и неразлучных с последним вождей отправился к месту празднества.

Приблизительно в четверти мили от палаток они увидели большое скопление народа. Как только белые гости уселись, из толпы выступили две девушки и четверо мужчин и начали пляску, которая продолжалась около получаса. По окончании ее Тина приказал принести кусок ткани. Иддеа, жена короля, и Блай взяли материю за два передних угла, — а другой конец поддерживало несколько островитян: они подошли к артистам и вручили им этот подарок. Другие вожди сделали такие же подношения.

Затем началась борьба, в которой приняло участие много народу. Борцы упирались одной рукой в живот, а ладонью другой изо всех сил ударяли по локтевому сгибу: получался громкий звук, слышный на очень большом расстоянии. Удары следовали один за другим так часто и наносились с такой силой, что кожа в этом месте лопалась и начинала течь кровь. Эта процедура являлась вызовом на бой. Вскоре началась общая свалка, принявшая такие масштабы и достигшая такого ожесточения, что восстановить порядок удалось лишь с большим трудом.

Когда же померяться силами желали два чемпиона, то они начинали с того, что протягивали друг другу руки и сплетали пальцы; затем в течение нескольких мгновений противники смотрели друг на друга и, наконец, улучив удобный момент, вцеплялись в волосы. Обычно прежде чем они падали на землю, их разъединяли. Иногда же борьба продолжалась дальше, и борцы катались по земле и колотили друг друга до тех пор, пока судья не признавал одного из них победителем. Иа празднестве, о котором идет речь, роль арбитра исполняла Иддеа, и исполняла так удачно, что ни одно ее решение не вызвало ропота.

Во время борьбы и всеобщей суматохи часть ареоев бросилась к женщинам и стала срывать с них понравившиеся им одежды. Вскоре многие женщины оказались совершенно голыми, но это не помешало им остаться до конца празднества.

Судовой врач в течение продолжительного времени чувствовал сильное нездоровье — результат пристрастия к спиртным напиткам, которыми очень злоупотреблял. Он не выходил из своей каюты, но никто не предполагал, что его состояние так плохо. Однажды вечером он почувствовал себя гораздо хуже; его перенесли в более просторное помещение, где было больше свежего воздуха, но это не помогло, и час спустя он умер.

Блай решил похоронить его на острове. Заручившись согласием Тины, он взял с собой двух человек, высадился на берег и отправился к тому месту, которое было предназначено для погребения. Там, к своему удивлению, он застал уже таитян, по распоряжению короля копавших могилу.

К вечеру тело врача в присутствии вождей и многочисленной толпы местных жителей зарыли в землю.

После похорон Блай поделил вещи умершего между матросами, а на место врача назначил его помощника Томаса Ледуорда.

Стояла переменная погода: то поднимались сильные ветры, на море разыгрывалась буря, гремел гром, сверкали молнии и шел дождь, то снова все стихало, и солнце опять сияло на безоблачном небе. Во время бурь в бухте Матаваи поднималось большое волнение, и «Баунти» сильно качало. Поэтому Блай решил перевести корабль в более защищенное место. Палатки и кадки с хлебными деревьями, которых имелось уже свыше семисот штук, погрузили на «Баунти», после чего он снялся с якоря и поплыл в бухту Тоароа, представлявшую для стоянки гораздо больше удобств.

Тина немедленно перенес свою резиденцию, чтобы снова находиться около корабля. Таитянские домики представляли собой небольшие постройки, которые четыре человека с легкостью могли переносить с места на место.

«Баунти» попрежнему в изобилии снабжался продовольствием. Кокосовых орехов доставляли так много, что экипаж совершенно перестал пить воду — ее прекрасно заменяло кокосовое молоко. Несколько уменьшилось число плодов хлебного дерева, но через шесть недель ожидался новый урожай. Кроме всевозможных плодов и свинины, англичанам ежедневно доставляли рыбу.

Островитяне занимались рыбной ловлей преимущественно по ночам; для привлечения рыбы они разводили на прибрежных рифах огромные костры. В хорошую погоду на ловлю отправлялось множество пирог; от сотен костров казалось, что море пылает.

Между экипажем корабля и таитянами наладились вполне мирные, приятельские отношения. В отчете о первом пребывании «Баунти» в тихих лагунах счастливого острова ни одним словом не упоминается о насилиях, грабежах и убийствах, этих обычных и почти неизбежных спутниках европейской колонизации. На первый взгляд это может показаться несколько неожиданным. Особенно плохо вяжется подобная идиллия с зловещей репутацией лейтенанта Блая. Может даже возникнуть вопрос — был ли так суров и жесток этот человек, сумевший заслужить доверие и дружбу простодушных детей Таити? Значение этой дружбы, вполне соответствовавшей в данном случае планам и непосредственным выгодам европейцев, не следует, однако, переоценивать. Осторожный и ласковый образ действий Блая был подсказан отнюдь не гуманностью, а дальновидным политическим расчетом.

В XVIII веке еще только закладывались основы будущей Британской империи. В деле захвата колоний англичане успешно соперничали с французами, испанцами и голландцами. Но борьба еще не завершилась, безусловное преобладание Англии в далеких морях еще не было утверждено окончательно. Задаче вытеснения конкурентов были подчинены все остальные, и ею в конечном счете определялись приемы управления той или иной колонией, а также тактика по отношению к независимым племенам и народам. В отличие от испанцев англичане никогда не были бессмысленными слепыми разрушителями. Они действовали, как трезвые, хладнокровные купцы, всегда имевшие ввиду завтрашний день. Их интересовал не случайный грабеж, но систематическая эксплуатация захваченных территорий. Их политика искусно приспособлялась к условиям местной экономики.

В XIX веке островам Тихого океана пришлось познакомиться со всеми разновидностями европейской колониальной политики. Прежде всего началось повальное вмешательство европейцев в местные межплеменные распри; затем последовали истребительные войны, которые смели с лица земли целые народности. Делались также в обширных размерах попытки использовать труд привозных рабочих, в частности китайцев.

Попытки эти далеко не везде имели успех. Целые архипелаги опустели, потеряв 90 % своего первоначального населения. Эта судьба постигла в конце концов и Таити.

Но в девяностые годы XVIII столетия для этого еще не приспело время. Лейтенант Блай явился в Океанию не в качестве завоевателя и колониального эксплуататора, а в роли передового разведчика.

Еще только предстояло открыть и описать новые земли, выяснить их естественные ресурсы, найти наиболее удобные и короткие морские пути, обеспечить английскому флоту ряд станций, где можно было бы получать провизию и пресную воду.

Первое время англичане рассматривали Таити исключительно как одну из таких станций. Думать о завоевании и об использовании естественных богатств было еще преждевременно. Получение хлебных деревьев явилось скорее предлогом, нежели действительной целью экспедиции. Но и хлебные деревья легче и проще всего можно было получить, полюбовно сговорившись с местными жителями. Этими вполне практическими деловыми соображениями объясняется мирный и даже «цивилизаторский» характер первых английских экспедиций на острова Тихого океана. Ружья и пушки начинали стрелять только в тех случаях, когда белым мореплавателям приходилось сталкиваться с воинственными суровыми племенами, не желавшими вступать с пришельцами ни в какие сношения. Миролюбивые в общем таитяне после первых кровавых столкновений с моряками «Дельфина» уверовали в могущество белых и больше не пытались захватить английские корабли. Напротив, поняв пользу чужеземных изделий, они принимали пришельцев очень ласково и охотно вели с ними обменную торговлю. Конечно, и англичанам не было никакого расчета прибегать к насилиям. Гораздо легче, а главное гораздо выгоднее, было обмануть мнимым дружелюбием, скрыть хищнические замыслы, до поры до времени хранившиеся в тайне, и использовать простодушное гостеприимство островитян для своих целей. Это Блаю отлично удалось. С помощью подарков и льстивых уверений он заручился дружбой таитянских вождей. И она оказалась для него не бесполезной, когда среди команды появились первые признаки ослабления дисциплины.

Уже больше двух месяцев «Баунти» находился у берегов Таити. Весь экипаж наслаждался привольной жизнью на цветущем, счастливом острове. У каждого имелась своя подружка, «тайо», с которой он проводил все свободное время. Неудивительно, что многие запаздывали к вечерней поверке. На поведение Блая, однако, пребывание на острове не оказало никакого влияния. С обычной своей суровостью он наказывал за малейшее нарушение дисциплины, и спины матросов нередко обливались кровью от «царапанья» девятихвостой кошки.

5 января на рассвете было обнаружено исчезновение одной из шлюпок; после произведенной переклички оказалось, что недостает трех человек: каптенармуса Чарлза Черчиля и двух матросов — Муспрата и Миллуорда. После проверки обнаружилось также, что беглецы захватили с собой восемь ружей и большое количество патронов. Никто из матросов, повидимому, не имел никакого представления о том, куда могли направиться их товарищи, и вообще об их намерении бежать.

Расспросив островитян, Блай выведал от одного из вождей, что шлюпка находится в Матаваи, а сами беглецы на парусной пироге поплыли к острову Тетуроа.

Блай немедленно отправил боцмана в сопровождении вождя, сообщившего все эти сведения, в бухту Матаваи. Однако на полпути они встретили пропавшую шлюпку, которую пять таитян гнали к кораблю.

Блай попросил короля и вождей оказать ему содействие в поимке дезертиров. Тина и остальные вожди обещали приложить все старания к этому, и брат короля Орипиа на следующее утро должен был отправиться на остров Тетуроа. Орипиа предусмотрительно осведомился только, есть ли у беглецов пистолеты.

— Возможно, конечно, что мы застанем их врасплох и схватим прежде, чем они сумеют воспользоваться своими ружьями; однако если у них есть пистолеты, то они смогут все-таки убить кого-нибудь из наших людей.

Блай успокоил его, заверив, что у дезертировавших матросов пистолетов не было.

На рассвете следующего дня Орипиа в сопровождении еще одного вождя, по имени Моанна, отплыл к Тетуроа; но вскоре поднялась сильная буря, и им пришлось вернуться. Они обещали возобновить поиски, как только погода улучшится. Лишь через неделю ветер стих, море успокоилось и можно было отправиться за беглецами. Орипиа и Моанна опять отплыли в двух пирогах.

Прошла еще неделя; они не возвращались и не присылали никаких известий. Тем временем как-то днем к Блаю явился гонец от одного вождя с сообщением, что беглецы вернулись на Таити и находятся в области Теттаха.

Блай распорядился приготовить шлюпку и перед самым заходом солнца покинул корабль, взяв с собой в качестве проводника вождя, по имени Эдидди. По совету Эдидди они высадились на берег на некотором расстоянии от того места, где, по полученным сведениям, скрывались беглецы.

Ночь была темная; дул сильный ветер. Внезапно навстречу шедшим вдоль берега Блаю и его спутникам из мрака выступило несколько таитян. Их поведение показалось командиру подозрительным; опасаясь внезапного нападения, он решил напугать островитян и, выхватив пистолет, выстрелил в воздух. Таитяне с громкими криками немедленно скрылись. Но и Эдидди настолько струсил, что отказался итти дальше. Лишь после долгих увещеваний он несколько успокоился, и все молча продолжали путь.

Вскоре они добрались до дома, принадлежавшего вождю этой области. Как сам вождь, так и его жена приняли Блая очень любезно и сообщили, что беглецы вместе с их подружками находятся в расположенной поблизости хижине.

Блай решил немедленно окружить с помощью местных жителей хижину и, если дезертиры не пожелают тотчас же сдаться, поджечь ее.

Такое жестокое намерение привело в ужас кротких таитян. Эдидди и вождь области Теттаха предложили отправиться в качестве парламентеров и через несколько минут вернулись с тремя исчезнувшими матросами, которые робко предстали перед своим командиром. За ними с плачем следовали таитянки.

Блай приказал связать руки дезертирам, и печальная процессия двинулась к шлюпке. По дороге беглецы пытались уверить Блая, что не собирались окончательно дезертировать и твердо намеревались в ближайшие дни вернуться на «Баунти»; однако Блай все же решил примерно наказать их. По возвращении на корабль Черчиль, Мус-прат и Миллуорд получили по двенадцать ударов плетьми, а затем их заковали по рукам и ногам и на трое суток посадили в трюм.

6 февраля произошло событие, которое очень обеспокоило Блая — и не только потому, что корабль подвергался большой опасности, но и потому, что оно могло сильно отразиться на добрых отношениях, до тех пор существовавших между ним и островитянами.

Ночью дул сильный ветер, а на рассвете матросы обнаружили, что якорный канат, на котором держался «Баунти», кем-то надрезан. Совершенно непонятно, как корабль, не выбросило на берег и не разбило о скалы.

Пока экипаж «Баунти» был занят приведением в порядок запасного якоря, на борт прибыл Тина. Блай, хотя и считал короля совершенно непричастным к этой проделке, встретил его очень холодно и потребовал, чтобы тот немедленно занялся розыском преступника.

Подозрения Блая падали исключительно на пришельцев из отдаленных областей острова, ибо с жителями Матаван и Опари у него были самые дружеские отношения.

Гнев, проявленный белым начальником, вызвал в таитянах такую тревогу, что отец и мать короля, несмотря на сильный дождь, немедленно покинули свой дом и удалились в горы. За ними последовал еще один вождь с женой. Тина и Иддеа остались в своей резиденции и обещали приложить все старания к поимке преступника.

Весь следующий день они не показывались на корабле. На третий день явились чрезвычайно огорченные и расстроенные и заявили, что до сих пор самое тщательное расследование не дало никаких результатов.

При виде их искреннего отчаяния Блай сложил гнев на милость. После примирения были посланы гонцы в горы, и удалившиеся туда вожди вернулись домой.

Впоследствии Блаю пришла в голову мысль, что попытка погубить корабль могла быть сделана кем-либо из матросов, рассчитывавших таким способом остаться на Таити. Но в то время командир еще не подозревал подобной возможности.

В последних числах марта «Баунти» стал готовиться в обратный путь. Свыше тысячи выкопанных и пересаженных в кадки хлебных деревьев постепенно перевезли на корабль и расставили в предназначенном для них помещении.

Весть о предстоящем отплытии белых гостей быстро распространилась по всему острову. Снова стали стекаться толпы таитян из отдаленных областей. Они приходили прощаться с моряками, дарили им свиней, кокосовые орехи и плоды. А заодно приносили с собой большое количество железных орудий с просьбой починить и привести их в порядок.

Тина распорядился выткать два куска ткани, которые он предназначал в подарок королю Георгу. Когда они были готовы, Тина повесил их у себя в доме, чтобы все могли ими любоваться. По этому случаю устроили даже религиозную церемонию, во время которой жрецы произносили длинные молитвы о том, чтобы король Англии навсегда остался другом Таити и никогда не забывал Тины.

Последние дни перед расставанием опечаленные таитяне всячески выражали экипажу «Баунти» свою любовь и привязанность. Особенно большое огорчение испытывали, конечно, «тайо». Они усердно снабжали белых возлюбленных всякими припасами. Дождливый период с бурями и ветрами, длившийся с ноября до конца марта, окончился, и установилась хорошая погода. Ничто больше не задерживало «Баунти» у берегов Таити, и Блай назначил день отплытия.

3 апреля Тина, его жена и братья явились на прощальный обед. Так как на рассвете следующего дня «Баунти» должен был сняться с якоря, то они решили остаться на корабле ночевать.

В течение всего дня палуба корабля кишела островитянами. Подружки моряков плакали навзрыд, а некоторые в знак горя даже расцарапали себе лицо зубами акул. Приближался вечер. Блай, верный себе, не позволил бедным «тайо» провести эту последнюю ночь с друзьями и приказал всем женщинам покинуть корабль.

В этот вечер на острове не слышно было ни веселых криков, ни песен. Всю ночь подруги моряков просидели на берегу и не сводили с «Баунти» заплаканных глаз. На рассвете, когда корабль стал медленно отплывать, они несколько раз прокричали ему вслед последние прощальные приветствия. Поднялся легкий ветер, «Баунти» поставил все паруса и вышел в открытое море. Он становился все меньше и меньше и, наконец, исчез за горизонтом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МЯТЕЖ

Подгоняемый свежим южным ветром, «Баунти» на следующий день оказался вблизи острова Хуахине. Здесь в 1777 году побывала экспедиция Кука, и Блаю хотелось узнать о судьбе знакомого островитянина по имени Оман и о том, что сталось с высаженными на острове домашними животными. Однако погода внушала ему некоторые опасения. Поэтому он не решился стать на якорь и принялся крейсировать в виду острова. Вскоре пироги местных жителей подошли к кораблю. Один из них узнал Блая и сообщил, что жил когда-то с Оман, что последний уже умер, а все оставленные экспедицией животные, за исключением одной лошади, погибли. Он рассказал также, что на этой лошади покойный Оман частенько катался верхом. Изображения всадника, вытатуированные на ногах у многих островитян, могли служить подтверждением его слов.

Пироги удалились. «Баунти» поднял паруса и опять пустился в свой нескончаемый бег по океану. В течение всей ночи корабль шел к юго-западу, а наутро переменил курс и повернул к островам Тонга.

Около полудня все небо внезапно покрылось густыми черными тучами. Налетел шквал. Через некоторое время вахтенный заметил на расстоянии приблизительно трех миль какое-то странное явление. Казалось, что высокая струя воды, поднявшаяся из моря, достигает своей вершиной облаков. Эта исполинская водяная колонна, значительно более толстая вверху, нежели внизу, быстро перемещалась, приближаясь к кораблю.

Блай немедленно распорядился убрать большую часть парусов, которые связывали свободу маневра. Одновременно он приказал круто взять лево руля. Едва успел рулевой выполнить эту команду, как в каких-нибудь десяти шагах от кормы со свистом и грохотом пронесся смерч. Он двигался к западу, прямо по направлению ветра, со скоростью около десяти миль в час. Минут через пятнадцать он вдруг исчез, рассыпавшись мелкими брызгами.

При виде надвигающегося смерча матросы решили, что пришел их последний час; однако большинство из них находилось в таком подавленном состоянии духа, что даже мысль о близкой гибели не могла их расшевелить.

С того самого дня, как корабль покинул Таити, их преследовали воспоминания о счастливом острове. Ничто не шло им на ум, ничто не занимало и не интересовало.

Само собой разумеется, что такое настроение не могло не отозваться весьма неблагоприятно на выполнении ими своих обязанностей. Блай, как и прежде, не делал ни малейшей поблажки своим подчиненным. За всякую оплошность матросы подвергались суровым взысканиям. Но командир видел, что экипаж корабля «распустился», и это выводило его из себя. Свое дурное настроение он срывал также на офицерах. Особенно доставалось бедному Кристиену. То и дело Блай жестоко и незаслуженно оскорблял его и пользовался каждым случаем, чтобы сделать ему выговор.

Так, однажды командир резко отчитал молодого офицера за пропажу нескольких штук кокосовых орехов. Задетый за живое, тот ответил своему мучителю какой-то колкостью. Тогда Блай приказал штурманскому помощнику немедленно отправиться в каюту и там оставаться под арестом.

Тут совершенно неожиданно вмешался Джон Адамс. С нарочитой почтительностью он приблизился к командиру и промолвил:

— Дозвольте сказать несколько слов, сэр?

— Что такое? Я вас слушаю, — ответил Блай холодно и сухо.

— Я осмелюсь доложить по поводу ареста мистера Кристиена, сэр. Он нисколько не виноват в пропаже орехов, сэр. Просто вышла ошибка в подсчете…

Блай грубо оборвал его:

— А вы чего суетесь не в свое дело? С каких пор матросы позволяют себе вступаться за провинившихся офицеров. Убирайтесь прочь, и чтобы я больше не слышал таких дерзких и глупых рассуждений.

Адамс молча отошел в сторону. Матросы переглянулись. В глазах их внимательный наблюдатель мог бы прочесть удивление перед смельчаком и еще что-то, не сулившее ничего доброго самодуру-начальнику. Но Блай считал ниже своего достоинства обращать внимание на подобные признаки и не подумал изменить свое обращение с командой.

Лейтенант Блай благополучно вывел свой корабль из-под удара водяного смерча. Но он проглядел другой смерч, закрутившийся под самыми его ногами, в духоте и мраке матросского кубрика.

Мятеж на борту шлюпа подготовлялся исподволь, но разразился внезапно и был потрясающей неожиданностью для большинства экипажа. Имелся, однако, среди команды человек, который поджидал со страстным нетерпением событий и вполне сознательно готовился к ним. Человеком этим был матрос Джон Адамс…

«Баунти» плыл путем, по которому до него прошло уже не одно судно. Поэтому Блай не надеялся наткнуться на какую-нибудь еще не открытую землю. Однако 11 апреля он заметил в юго-западном направлении, примерно в пяти милях от корабля, не указанный на картах остров, высоко поднимавшийся над морем. Следуя дальше к югу, «Баунти» миновал целый ряд небольших островков, поросших деревьями. Подойти к ним ближе оказалось, однако, невозможным из-за противного ветра и волнения.

На следующее утро с «Баунти» был замечен еще один островок, находившийся на расстоянии всего одной мили. Вскоре от берега отвалила пирога с четырьмя гребцами. Блай велел бросить находившимся в ней несколько ниток стеклянных бус. После этого островитяне вскарабкались на палубу. Они с любопытством осмотрели корабль, но ни один из них не согласился спуститься в трюм.

Узнав, что Блай — «эари», то есть начальник корабля, один из островитян, по всем признакам вождь, подошел к нему, снял со своей шеи висевшую на шнурке из сплетенных волос большую перламутровую раковину и надел ее Блаю.

Гости говорили почти на том же наречии, что и таитяне, и их легко было понять. Они сообщили название острова и рассказали, что на нем в изобилии растут кокосовые пальмы и хлебные деревья, водится много дичи, но нет ни домашних животных, ни культурных растений.

Блай приказал спустить в пирогу поросенка и молодую свинью, немного мяса и клубни таро. Кроме того, он наделил подарками каждого островитянина в отдельности.

Перед тем как покинуть корабль, вождь отобрал все подарки себе. Один из островитян выразил было некоторое неудовольствие, но после продолжительного оживленного разговора он и вождь помирились.

Сначала в пирогу спустилось только двое островитян, а двое других хотели остаться на корабле до следующего утра, когда за ними приедет пирога. Блай сказал им, что их желание неосуществимо, так как совершенно неизвестно, как далеко уйдет «Баунти» за ночь. Тогда и эти двое очень неохотно покинули корабль.

23 апреля «Баунти» очутился перед островом Анамука, где Блай решил сделать остановку. Якорь бросили на расстоянии полумили от берега. Тотчас же появилось множество пирог с местными жителями, которые привезли обычные приношения — кокосовые орехи и ямс.

Обитатели Анамуки, поднявшиеся на борт, имели далеко не обычный вид. Казалось, им недавно пришлось вынести какое-то жестокое испытание: у одних клочьями были вырваны волосы, у других на висках запеклась кровь, у третьих нехватало на руке одного или даже двух пальцев. Вообще же все производили впечатление чрезвычайно воинственных и жестоких людей, с которыми следует держать ухо востро.

Каково же было изумление англичан, когда один из этих голых, истерзанных людей, по всей видимости начальник, к которому остальные относились с большим почтением, внезапно заговорил на довольно правильном английском языке и объяснил, что повреждения и раны его спутников являются знаками официального траура по случаю недавней кончины короля.

На вопрос, откуда он знает английский язык, мнимый островитянин сообщил, что он по происхождению голландец и родился в Англии, но уже двадцать лет живет на Анамуке, где его в конце концов удостоили званием вождя. Он сказал также, что его имя Брэк.

Казалось несомненным, что это дезертир с какого-нибудь европейского корабля. Но лейтенант Блай не счел нужным углубляться в этот вопрос и вместо того очень дружелюбно стал расспрашивать голландца о его новом местожительстве. Брэк охотно поделился своими сведениями об островитянах. По его словам, они отличались величайшей жестокостью и постоянно употребляли в пищу человеческое мясо.

Блай полюбопытствовал, приходилось ли самому рассказчику принимать участие в каннибальских пирах. С грубым смехом Брэк отвечал, что всегда и везде надо сообразовываться с существующими обычаями, если не хочешь, чтобы на тебя указывали пальцами. Заодно он поведал Блаю жуткую историю о лейтенанте с английского военного корабля. Молоденькая островитянка заманила его в глубь острова к своим родителям, где его немедленно убили и затем с величайшим аппетитом съели без остатка.

Матросы «Баунти» с любопытством присматривались к Брэку. Они невольно сравнивали его судьбу со своей собственной. Когда-то он был, по всей вероятности, таким же бесправным и забитым рабом корабельной дисциплины, как и они. Но он сумел стряхнуть с себя мучительное ярмо и жил теперь на полном приволье, вдали от несносных условностей цивилизации, был не только сам себе господином, но даже вождем целого племени. Жребий его казался им завидным, и в двух десятках голов одновременно зародилась мысль о том, что в сущности от них одних зависит завоевать себе такую же участь.

В течение всего дня на «Баунти» шла оживленная меновая торговля. Жители Анамуки привозили свиней, ямс, бананы и плоды хлебного дерева. Взамен они получали мелкие железные изделия и стеклянные бусы. Так как командир желал пополнить запасы дров, то решили провести у острова несколько дней.

На другое утро часть экипажа съехала на берег за дровами. Но не успели матросы провести на острове и часа, как у них стащили топор. С помощью Брэка, узнавшего о воровстве, пропажа вскоре нашлась. К вечеру, захватив достаточное количество топлива, англичане вернулись на корабль.

26-го числа утром на остров отправилась новая партия под командой Флетчера Кристиена. На этот раз моряки взяли с собой несколько пустых бочек, которые предстояло наполнить водой. Но лишь только шлюпка пристала к берегу, ее тотчас же окружили островитяне. В один миг они завладели якорем и тотчас же пустились наутек. Товарищи прикрывали их отступление, грозно размахивая пращами.

Кристиен приказал своим людям держаться поближе к шлюпке, а сам выстрелил в воздух из пистолета. Вспышка и грохот выстрела смутили островитян. Они подняли руки и положили их на головы.

Прибежавший впопыхах Брэк объяснил, что этот жест считается знаком дружелюбных намерений. Однако он советовал не слишком полагаться на искренность жителей Анамуки и поскорее вернуться на корабль. Он сказал также, что островитяне очень злы на экипаж «Баунти» за то, что у них вчера отобрали украденный топор. По его мнению, благоразумнее было бы больше на берег не высаживаться.

Флетчер Кристиен отлично понимал, какая страшная опасность могла грозить его маленькому и плохо вооруженному отряду в случае нападения островитян. Поэтому он последовал совету Брэка и, не исполнив поручения, данного ему командиром, с порожними бочками вернулся на «Баунти».

Как на зло Блай находился в этот день в особенно скверном настроении. Выслушав доклад о неудачной экспедиции, он принялся ругать молодого офицера и в заключение произнес следующую фразу:

— Имея в руках оружие, вы испугались голых дикарей! Вы просто трус!

Что оставалось делать Кристиену? Воспитанный в весьма щекотливых понятиях о чести, он чувствовал, что на такое неслыханное оскорбление следовало бы ответить пощечиной. Но ударить командира военного корабля на борту во время плавания — это значило угодить под суд, который не станет доискиваться мотивов такого поступка, а будет обсуждать только самый факт преступления и, конечно, отправит виновного на виселицу. Поэтому Кристиен сдержал порыв душившего его гнева. Смертельно бледный, не говоря ни слова, он вышел из каюты и затворился у себя.

Повидимому, лейтенант Блай понял, что на этот раз хватил через край. Быть может, ему даже было немного стыдно своей необузданности, и он готов был пожалеть юношу, которого так жестоко и так незаслуженно обидел. Час спустя он через ботаника Нельсона передал Кристиену приглашение к себе на ужин, но тот отказался.

На следующий день поднялся попутный ветер, и Блай решил расстаться с Анамукой, жители которой оказались столь негостеприимными. «Баунти» распустил паруса и вышел в открытое море, направляясь к острову Тофуа.

В четыре часа ночи Кристиен заступил вахту. Узкий серп молодого месяца озарял призрачным светом поверхность океана, похожую на темно-синий бархат, расшитый серебром. Корабль беззвучно скользил вперед. На нем царила полная тишина. Только рулевой напевал вполголоса заунывную матросскую песню.

Кристиен угрюмо расхаживал взад и вперед по мостику. Он не думал о том, что «Баунти» находится уже на обратном пути и через несколько месяцев прибудет в Англию. Он не вспоминал о соблазнах Таити. Его помыслы были всецело поглощены настоящим, заняты той обидой, которую накануне нанес ему командир.

При мысли о лейтенанте Блае все существо молодого человека наполнялось тоскливой злобой и болью. Войти наутро, как всегда, в капитанскую каюту с рапортом, выслушивать приказания и внушения, строить почтительные мины… нет, отныне все это стало невозможным. Ужасное, режущее, как удар хлыста, слово «трус» произнесено и осталось без ответа. Теперь надо либо пустить себе пулю в лоб, либо… бежать с корабля без оглядки.

Сам наполовину не веря реальной осуществимости своих намерений, Кристиен стал мысленно обсуждать план бегства. В конце концов убежать с «Баунти» не так уж трудно. В пятидесяти морских милях от того пункта, где теперь находится корабль, лежит остров Тофуа. Добраться до него в шлюпке по абсолютно спокойному морю дело нехитрое. А дальше… дальше пусть решает судьба. Лучше попасть в качестве изысканного блюда на стол к людоедам, нежели терпеть и впредь власть злого тирана; лучше стать дезертиром и изгнанником, чем безропотно переносить оскорбления.

Мысль о немедленном дезертирстве, словно навязчивая идея, все прочнее укреплялась в сознании Кристиена и постепенно подчинила его волю. К концу вахты колебания его почти прекратились. Он решил, что пришла пора действовать. Главная трудность заключалась в том, что он никак не мог спустить шлюпку на воду без посторонней помощи. Но у руля стоял матрос Джон Миллуорд, который всегда с большим уважением относился к молодому офицеру. Быть может, этот человек, повидимому, твердый и честный, согласится оказать последнюю услугу своему начальнику, быть может, он спустит шлюпку в море… Кристиен уже хотел обратиться к рулевому, когда на палубу неожиданно вышел Джон Адамс.

Психологический момент, которого уже давно поджидал Джон Адамс, замысливший избавить самого себя и своих товарищей от тяжелой морской службы, теперь наступил. Джон Адамс знал, что возмутить рядовых матросов ему будет нетрудно. Но как вести корабль без офицеров, умеющих ориентироваться по карте и определять широту места при помощи секстана и других инструментов? Одним из самых важных параграфов неписаного, но тем более строго соблюдавшегося дополнения к официальному кодексу морских законов, было правило, согласно которому специальные познания, необходимые для навигации в открытом море, должны были оставаться исключительной монополией представителей господствующих классов. Если бы не это правило, кровавые мятежи в далеких морях происходили бы, вероятно, гораздо чаще. Но матросов постоянно сдерживало сознание того, что при отсутствии офицеров они окажутся совершенно беспомощными перед лицом неведомого океана.

Итак, чтобы восстание оказалось успешным, надо иметь на своей стороне хотя бы одного из высших офицеров. Джон Адамс пристально и зорко следил за развитием душевной драмы, которую переживал Флетчер Кристиен. Этой ночью Адамс испытывал то, что и до него и после столько раз чувствовали другие родственные ему по духу мятежники, знаменитые и безвестные: теперь или никогда!

Кристиен с изумлением смотрел на поднимавшегося по трапу матроса.

— Чего ради вы так рано встали?

— Я не мог спать: я все время думал о вас, сэр, и мне захотелось поговорить с вами до окончания вашей вахты.

Голос Адамса звучал участливо и вкрадчиво.

— Переговорить со мной? Пожалуйста. Что вы хотите мне сказать!

— Со. вчерашнего вечера я в непрерывном страхе, сэр: вы так ужасно расстроились. Я и подумал, как бы вы не сделали чего-нибудь такого, о чем после сами будете горько жалеть.

— Вы слышали, как командир оскорбил меня, — с живостью прервал Кристиен. — Неужели вы думаете, что джентльмен может безропотно снести такую обиду? В первую минуту я готов был убить его.

— Как хорошо, что вы не сделали этого, сэр.

— Но я не в силах дольше оставаться под его начальством. Я не могу встречаться с ним, видеть его лицо, слышать его голос. Для меня это хуже смерти. Как раз перед вашим приходом я собирался спустить в море шлюпку, чтобы попробовать в ней добраться до острова Тофуа.

— Где вас в один прекрасный день схватят и повесят как дезертира.

— Все равно! Будь, что будет! Я твердо решил покинуть «Баунти». Я больше не могу и не хочу здесь оставаться.

Адамс молчал. Казалось, он сосредоточенно размышлял о чем-то. Потом голос его понизился до еле слышного шопота:

— У нас, быть может, есть другой, несравненно лучший исход.

— Какой?

— Завладеть кораблем.

— «Баунти»?

— Да, сэр. Я думаю, это будет не так трудно сделать. Вы прекрасно знаете, что у нас на корабле все, за исключением офицеров и еще нескольких человек, подлизывающихся к начальству, ненавидят командира. Известно вам также, что большинство матросов только и думает о том, как бы снова вернуться на Таити. Наши ребята вас любят и верят вам. Если бы вы согласились принять командование кораблем с тем, чтобы доставить нас обратно на Таити, мы все с радостью признали бы вас своим начальником.

— Но ведь тогда придется убить Блая и всех его сторонников.

— Весьма возможно. Но нам легко захватить их врасплох во время сна и перевязать поодиночке, прежде чем они успеют опомниться.

— А потом?

— Потом, если вам так угодно, мы можем не марать рук их кровью. Мы просто посадим их в шлюпку, и пусть они плывут по океану, куда понесет ветер.

Адамс зловеще усмехнулся и добавил:

— А шлюпка у нас ветхая, ненадежная…

Кристиен прошептал:

— Это ужасно…

— Конечно! Но разве не ужаснее то жалкое прозябание среди дикарей, на которое вы готовы обречь себя?

— А если нам не удастся одержать верх?

— В этом случае, сэр, нас обязательно повесят. Но я думаю, что мы одолеем. Обождите меня здесь. Я уже как-то советовался с некоторыми из ребят. Я поговорю с ними еще раз, и, если они попрежнему согласны, мы примемся за дело всерьез.

Он спустился обратно в кубрик, а Кристиен дрожащими руками вынул пистолет из кобуры и осмотрел затравку. В случае неудачи восстания он собирался прострелить себе череп.

Дело совершилось быстрее и легче, нежели могли надеяться главные инициаторы мятежа. При первых проблесках короткого тропического рассвета Кристиен, каптенармус Черчиль, младший канонир Миллс и матрос Баркет вошли в каюту капитана. Кристиен был вооружен кортиком, остальные ружьями и тесаками. Еще три человека стояли на всякий случай в коридоре у дверей каюты. Блай крепко спал. Прежде чем он успел проснуться, его схватили и веревкой стянули руки за спиной. В то же время Адамс и несколько других матросов с ружьями и абордажными топорами вломились к другим офицерам; пригрозив им смертью, они заперли их в каютах и у дверей приставили часовых. Вооруженный переворот на борту судна не встретил ни малейшего сопротивления и не стоил ни одной капли крови, даже крови ненавистного Блая.

Завладев кораблем, мятежники выволокли командира на палубу и привязали к бизань-мачте. Возле с обнаженным палашом стал матрос Кинталь, столько раз поротый плетьми по приказанию Блая. Двое других матросов навели на лейтенанта заряженные ружья, с громкими ругательствами приказывая ему не шевелиться.

Флетчер Кристиен вызвал боцмана, старшего плотника и корабельного ревизора Самюэля на палубу и приказал им спустить в море шлюпку.

Это распоряжение было встречено хором негодующих протестов со стороны рядовых матросов. Они нисколько не были расположены щадить человека, который сам никогда не щадил их.

По их мнению, шлюпка могла пригодиться им самим, а злодея лейтенанта со всей сворой его приспешников следовало бросить за борт на съедение акулам. Тогда по крайней мере они никому не расскажут о случившемся на «Баунти». Но Кристиен твердо стоял на своем и заявил, что в случае неповиновения не возьмет на себя командование кораблем.

Джон Адамс понимал, что теперь не время заводить споры с только что выбранным командиром. Он весьма дипломатично вмешался и сумел успокоить разъяренных матросов.

Великодушие Кристиена представлялось ему не особенно благоразумным, но он убедил товарищей, что командир и офицеры, предоставленные прихоти волн в утлой шлюпке, почти не имеют шансов благополучно добраться до твердой земли. Этот довод возымел желаемое действие. Заскрипели блоки, и шлюпка закачалась на воде у корабельного борта. То был старый катер с проеденным червями днищем, плохо державшийся на воде, вмещавший самое большее 8—10 человек.

В это время запертый в своей каюте штурман потребовал, чтобы его вывели на палубу. Он уже знал, что во главе восстания был Кристиен и, увидев его стоящим рядом со связанным Блаем, попытался урезонить своего помощника.

Подумайте, Кристиен, что вы делаете, образумьтесь.

— Молчите, сэр, — резко ответил Кристиен. — Последние недели я был, как в аду. Капитан Блай сам виноват в случившемся.

Убедившись, что всякая попытка добиться умиротворения бесполезна, штурман попросил, чтобы прогнивший катер был заменен более прочной и вместительной шлюпкой. Боцман и плотник присоединились к этой просьбе. Противоречивые чувства боролись в груди молодого предводителя восставших моряков; кастовая солидарность, жалость по отношению к недавним товарищам, нежелание заведомо обречь их на неизбежную гибель подсказали ему, наконец, чреватое опасностью решение. По его распоряжению был спущен баркас.

Первыми ссадили в него двух мичманов — Хейуорда и Халлета, очень нелюбимых командой, и ревизора Самюэля. За ними последовали штурман и другие старшие офицеры. Трем остальным мичманам — Хэйвуду, Юнгу и Стюарту — предложили самим решать свою участь. Растерявшиеся юноши не знали, как им быть. Связать свою судьбу с командиром означало почти верную смерть. Остаться на «Баунти», присоединиться к мятежникам? А если их когда-нибудь разыщут, что тогда? Военный суд и, возможно, тоже смерть, позорная, жалкая?

Пока они колебались, баркас продолжал наполняться. Один за другим в него были спущены ученый ботаник Нельсон, врач, канонир, боцман, плотник, парусный мастер и несколько матросов, известных в качестве наушников и любимцев начальства. Всего набралось восемнадцать человек. Им было разрешено взять с собой куски парусины, веревки, бочонок пресной воды емкостью в сто двадцать восемь литров, семьдесят килограммов сухарей, немного рому и вина, несколько пустых бочек.

Блай все еще стоял привязанный к мачте. Бешенство душило его. Не обращая внимания на угрозы, он на чем свет стоит ругал карауливших его матросов. Один из них, по имени Мартин, при виде непреклонности своего командира стал колебаться. Многолетняя привычка к дисциплине и повиновению готова была взять верх. Наклонившись к уху Блая, он прошептал несколько ободряющих слов и поднес к его пересохшим губам сочный апельсин. Эта снисходительность не укрылась от глаз команды. Раздались крики, что Мартина тоже надо скинуть в шлюпку вместе с остальными. Но Кристиен воспротивился этому. Мартин был ему нужен как один из лучших, наиболее опытных матросов.

Оружейник, два младших плотника и один матрос выразили желание разделить судьбу командира, но им не разрешили. Воспользовавшись суматохой, вызванной пререканиями и поспешной посадкой, ревизор Самюэль с ловкостью кошки вскарабкался на палубу и прошмыгнул в каюту Блая, чтобы захватить судовой журнал, карты, компас и хронометр. Матросы заметили его исчезновение и бросились на поиски. Они застали его в каюте командира, схватили, отняли все, кроме судового журнала, и заставили снова вернуться в шлюпку. Однако Самюэлю удалось спрятать под курткой одну карту и компас.

Все время, пока шла посадка в шлюпку, матросы толпились у борта, с некоторым сомнением следя за происходящим. Они смутно понимали, что делают большую неосторожность, отпуская на волю своего командира и его приближенных.

— Будь я проклят, если Блай не выйдет сухим из воды и не доберется до Англии, — вскричал один из них. А другой, видя старшего плотника, тащившего ящик с инструментами, заметил:

— Бьюсь о заклад, что не пройдет и месяца, как он построит себе новое судно.

Но с каждым следующим пассажиром баркас все глубже оседал в воду. Было бы настоящим чудом, если бы ему удалось избежать гибели при первой буре. Джон Адамс с философским спокойствием повторял это своим товарищам. Тем временем Флетчер Кристиен, скрестив руки на груди, мрачно расхаживал взад и вперед по палубе.

Моряки, которым предстояло разделить участь Блая, попросили дать им несколько ружей, но получили решительный отказ. Лишь по настоянию Кристиена матросы сбросили им четыре палаша.

Теперь все вольные и невольные спутники командира находились в баркасе. На «Баунти» остался только Блай. Каптенармус официально доложил об этом новому начальнику. Тогда Кристиен подошел к мачте, перерезал веревку, связывавшую пленника, и обратился к своему бывшему командиру со следующими словами:

— Лейтенант Блай, ваши офицеры и экипаж находятся в шлюпке. Вы должны последовать за ними. При малейшей попытке к сопротивлению вас немедленно убьют.

Блай ответил ворчливо:

— Так-то вы платите мне за мои благодеяния.

Кристиен повторил:

— Ваши друзья ждут вас в шлюпке. Вам ничего не остается, как присоединиться к ним. Предлагаю вам исполнить мое требование под страхом смерти.

И вот связанному, полуголому, изрядно помятому лейтенанту Блаю пришлось покинуть корабль, на котором он еще так недавно пользовался бесконтрольной властью. Не выпуская веревки, которой были связаны руки бывшего командира, матросы подвели его к борту и скорее швырнули, чем спустили в шлюпку. Кристиен в последний момент велел сбросить в нее ящик солонины, немного белья и несколько матросских курток. Затем по его приказу баркас привязали к корме корабля канатом длиной примерно в пятьдесят метров.

Ветер слегка посвежел. На «Баунти» поставили все паруса, и корабль двинулся по покрывшемуся мелкой рябью океану. Шлюпка следовала на буксире.

Матросы столпились на корме, шумно обмениваясь замечаниями по поводу всего происходившего. Некоторые со смехом желали Блаю счастливого пути. Флетчер Кристиен с Джоном Адамсом и оставшимися на «Баунти» мичманами удалился на нос. Кристиен закрыл глаза руками. Его охватил припадок душевной слабости и растерянности. Молодые мичманы тихо всхлипывали. Только Адамс нисколько не был взволнован и невозмутимо глядел на покрывшееся белыми барашками море. Он добился своей цели. Он знал, что отныне он будет жить и умрет свободным.

Стало уже совсем светло. Всходило солнце. Небо окрасилось в золотые, розовые и алые тона. Находившиеся в баркасе девятнадцать человек хранили угрюмое молчание. Адамс обратился к Кристиену:

— Надо кончать, — сказал он.

Одним взмахом топора канат был перерублен. Последняя связь между мятежным кораблем и шлюпкой с изгнанниками оборвалась. Ветер заметно крепчал, и «Баунти» пошел быстрее. С его кормы до ушей спутников Блая донесся последний крик:

— Таити! Да здравствует Таити! Ура!

Шлюпка, длиной в семь метров и шириной около двух, с девятнадцатью людьми в ней, покачивалась на волнах.

Тут Блай снова вступил в обязанности командира. Твердым и, казалось, совершенно спокойным голосом он приказал своим людям взяться за весла.

«Баунти» уходил все дальше и дальше. Вскоре на горизонте видны были только его паруса. Потом и они исчезли. Шлюпка осталась одна среди враждебного океана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДНЕВНИК ЛЕЙТЕНАНТА БЛАЯ

1789 г. Апрель. Вторник 28. Я решил прежде всего направиться к Тофуа, чтобы сделать запас пресной воды и плодов хлебного дерева, а затем пуститься в путь к острову Тонгатабу; там я надеялся убедить короля Пулаху снабдить меня материалами, необходимыми для приведения в порядок нашей шлюпки, а также таким количеством продовольствия и воды, которое дало бы нам возможность достигнуть Ост-Индии.

К нашему счастью, в этот день погода с полудня и приблизительно до четырех часов была очень тихая. За этот промежуток времени нам удалось с помощью весел настолько продвинуться в открытое море, что при поднявшемся легком восточном ветре мы смогли поставить парус. И все же лишь после наступления ночи мы достигли Тофуа. Его берег оказался настолько крутым и скалистым, что я вынужден был отказаться от намерения немедленно высадиться здесь, и нам пришлось ночь провести в море с подветренной стороны острова. Сделав все необходимые распоряжения, я роздал каждому из моих спутников по одной трети галлона[6] грога, после чего все расположились на отдых, поскольку это возможно было в нашем печальном положении.

Среда 29. Наутро, как только занялась заря, мы поплыли вдоль берега в поисках удобного для высадки места; только к десяти часам нам удалось обнаружить небольшую бухту в северо-западной части острова. Здесь на расстоянии двадцати саженей от береговых утесов я бросил якорь и отправил на землю Самюэля с несколькими людьми; они вскарабкались на вершину утеса и направились в глубь острова на поиски какого-либо продовольствия.

К полудню Самюэль вернулся с несколькими галлонами воды, найденной им в углублениях скал. По дороге он не встретил ни одного источника, который мог бы нас снабдить достаточным количеством; он сообщил мне, что кое-где заметил следы туземцев.

Так как нельзя было предвидеть, как долго продлятся наши испытания, я дал каждому на обед лишь по одному сухарю и по стакану вина.

День был ясный, но с востока-юго-востока дул такой сильный ветер, что я не рискнул выйти в море. Эта задержка вынуждала нас во что бы то ни стало постараться раздобыть какую-нибудь пищу, ибо я стремился по возможности не трогать наших продовольственных запасов. Поэтому я приказал поднять якорь и итти на веслах вдоль берега в надежде отыскать на нем какие-нибудь плодовые деревья.

Мы заметили несколько кокосовых пальм, но они росли на высоких утесах, а волны, с силой разбивавшиеся о них, делали высадку опасной. Все же некоторым из наших людей удалось с большим трудом вскарабкаться на утесы и собрать десятка два кокосовых орехов. Я дал каждому по одному ореху, а затем мы вернулись к прежнему месту стоянки и расположились на ночь в шлюпке.

Четверг 30. С наступлением дня я попытался выйти в море, но дурная погода и противный ветер довольно скоро заставили нас вернуться назад в бухту. Я роздал каждому по одному сухарю и по ложке рому. В сопровождении Нельсона, Самюэля и еще нескольких человек я высадился на берег. Держась за лианы, намеренно прикрепленные здесь туземцами, мы взобрались на вершину утеса и вступили на остров.

Мы обнаружили несколько заброшенных хижин и банановую плантацию, имевшую также запущенный вид; на ней были найдены только три небольшие кисти бананов. Пройдя несколько дальше, мы наткнулись на весьма глубокую лощину, спускавшуюся по склону горы, вершина которой представляла собой кратер вулкана. Я решил, что по этой лощине в дождливое время года должны стекать большие потоки, и надеялся найти некоторое количество воды в углублениях скал; но после долгих, отпивших целое утро поисков нам удалось собрать лишь около двадцати пяти галлонов.

Мы приблизились на расстояние примерно двух миль к подножью вулкана, почти беспрерывно извергавшего огонь. Окружавшая местность была вся покрыта лавой и имела самый унылый вид. Наполнив скорлупы наших кокосовых орехов найденной водой, мы вернулись утомленные к шлюпке.

Около полудня я роздал команде приблизительно по одной унции[7] солонины, по два банана и по полстакана вина.

В глубине бухты, в прибрежных скалах находилась пещера шириной саженей в пятьдесят. Так как добраться до нас из внутренней части острова можно было лишь спустившись по лианам, о которых я упоминал выше, то бояться внезапного нападения не приходилось, и я решил эту ночь провести с частью моих людей на суше. Благодаря этому оставшиеся в шлюпке получили возможность удобней расположиться для сна. Я велел сварить по одному банану на каждого; эта скромная порция с добавлением одной двенадцатой галлона грога составила наш ужин. Я установил порядок ночных дежурств в моей партии, а затем мы улеглись спать в пещере.

Май. Пятница 1. На рассвете несколько человек снова отправились на поиски какой-либо пищи. Им пришлось сильно страдать от жажды, пока они не встретили группу туземцев, состоявшую из двух мужчин, женщины и ребенка. Оба мужчины последовали за ними к бухте и принесли нам два кокосовых ореха, наполненных водой. Я приложил все старания, чтобы завязать с ними дружеские отношения, и предложил им снова притти и принести нам плодов хлебного дерева, бананов и воды. Вскоре подошло еще несколько туземцев; к полудню вокруг нас собралось около тридцати дикарей, притащивших с собой для обмена нужные нам припасы. И все-таки к обеду каждый из моих людей получил лишь по одной унции солонины, по четверти плода хлебного дерева и по одной трети галлона воды; это объяснялось тем, что я твердо решил не трогать запасов воды и сухарей, которые имелись у нас в шлюпке. Затем все, за исключением караульных, заснули.

Суббота 2. Наутро я с удовольствием мог отметить, что мои спутники несколько повеселели; я не видел больше печальных беспокойных взглядов, которые они постоянно бросали на меня с того времени, как мы потеряли из виду «Баунти».

Не слишком рассчитывая на то, что нам удастся получить достаточное количество воды от индейцев[8], я отправил часть моих людей к прорезавшим горы лощинам; они должны были наполнить водой захваченные с собой пустые кокосовые орехи. Во время их непродолжительного отсутствия жители Тофуа, как я и ожидал, снова явились навестить нас. Кроме того, с северного берега острова подплыли две пироги, в одной из которых находился старый вождь, по имени Макакавау. Вскоре часть экипажа, ушедшая на поиски воды, вернулась в сопровождении вождя с приветливым лицом, которого звали Иджи Ифау или, вернее, просто Ифау, так как Иджи, или, Иги, означает на их языке «вождь». Я подарил обоим вождям по старой рубахе и по ножу; из их слов мне удалось понять, что они меня уже видели когда-то или слышали обо мне на Анамуке. Они знали, что я раньше побывал в здешних краях с капитаном Куком. Они спросили меня о нем и о капитане Кларке, а также осведомились, где остался мой корабль. Во время этого разговора подошел молодой туземец, по имени Нажите, приветствовавший меня с живейшей радостью. Я справился у вождей о том, где в данное время находится Пулаху — мой старый знакомый; они мне сообщили, что Пулаху теперь живет на Тонгатабу, Ифау согласился проводить меня туда, если только я подожду наступления более сносной погоды.

Между тем индейцы стали собираться толпами, и мне показалось, что они замышляют недоброе. Вскоре они сделали попытку вытащить шлюпку на берег; я угрожающе поднял саблю и знаками дал понять Ифау, чтобы тот заставил их выпустить канат. Послушавшись уговоров вождя, туземцы отказались от своего намерения и на время успокоились.

Я продолжал покупать приносимые нам в незначительном количестве плоды хлебного дерева, а также приобрел несколько копий, чтобы вооружить моих людей, ибо все наше оружие состояло из четырех палашей, два из которых были оставлены в шлюпке. Тем временем я предупредил моих спутников, что намерен с заходом солнца отправиться в путь и что нам нужно попытаться понемногу перенести все купленные припасы.

Берег кишел индейцами, и со всех сторон слышался стук ударяемых друг о друга камней, которые они держали в руках. Я знал, что этот сигнал означает призыв к нападению.

В полдень я дал каждому из моих людей по одному кокосовому ореху и по одному плоду хлебного дерева; таким же обедом я угостил вождей, с которыми все время сохранял видимость добрых отношений. Они несколько раз предлагали мне присесть, но я неизменно отказывался, так как мне и Нельсону казалось, что они рассчитывают воспользоваться этим моментом, чтобы напасть на меня. Так, держась все время настороже, мы относительно спокойно могли проглотить наш скудный обед.

Немедленно по его окончании мы начали понемногу переносить в шлюпку наши пожитки; это оказалось нелегким делом вследствие сильного прибоя. Я внимательно следил за всеми движениями индейцев, число которых беспрерывно увеличивалось; они вовсе не собирались покинуть нас, а напротив, разожгли костры и расположились вокруг с явным намерением провести здесь ночь. Они устроили совещание, и все показывало, что на нас готовится нападение.

Я передал штурману приказание подойти со шлюпкой возможно ближе к берегу, как только он увидит, что мы спускаемся по склону.

Я взял с собой в пещеру мой судовой журнал, чтобы записать все события последних дней; я отправил его в шлюпку, но индейцы попытались вырвать его из рук матроса, и только вмешательство канонира помешало им выполнить свое намерение.

Перед самым закатом солнца я отдал приказ готовиться к отплытию. Все находившиеся со мной на берегу захватили оставшиеся вещи, чтобы перенести их в шлюпку. Увидя это, вожди выразили свое удивление по поводу того, что я не собираюсь провести ночь с ними. Я ответил им, что всегда ночую в шлюпке, но что завтра утром мы возобновим нашу торговлю; я прибавил, что намерен остаться здесь до тех пор, пока погода не улучшится, а затем мы отправимся на Тонгатабу, чтобы, как мы условились, повидать короля Пулаху. Услышав это, Макака-нау поднялся и произнес: «Ты не хочешь спать на берегу. Ладно, маттие (это слово значит: мы тебя убьем)». И он покинул меня.

Индейцы тотчас же приготовились к нападению. Тогда я схватил за руку оставшегося около нас Нажите и, увлекая его за собой, начал спускаться к берегу моря.

Когда я подходил к шлюпке, Нажите предложил мне вступить в переговоры с Ифау; но я заметил, что одновременно он подстрекал своих соплеменников к нападению. Я решил убить его при первой же попытке дикарей наброситься на нас.

Я приказал плотнику оставаться со мной на берегу до тех пор, пока все остальные не сядут в шлюпку. Внезапно Нажите резким движением высвободил свою руку и убежал. Мы все находились уже в шлюпке, когда один из матросов, несмотря на крики боцмана и своих товарищей, выскочил на берег и принялся поспешно отвязывать кормовой канат.

Едва мы успели занять наши места, как по крайней мере двести туземцев ринулись в атаку; несчастный матрос, задержавшийся на берегу, был мгновенно убит; камни градом посыпались на нас. Несколько индейцев ухватилось за канат, пытаясь вытащить шлюпку на землю; это им несомненно удалось бы, если бы я не успел вытащить из кармана нож и быстро перерезать канат. Мы немедленно принялись поднимать якорь; каждый из нас получил уже более или менее серьезные ранения. В это мгновение я увидел, как пять индейцев, стоявших около трупа несчастного матроса, размозжили ему голову камнем. Несколько секунд спустя я, к великому моему удивлению, заметил, что индейцы наполнили камнями свои пироги, и двенадцать человек поплыли к нам, чтобы возобновить сражение. Они гребли с невероятной яростью, и им чуть не удалось врезаться в борт нашей шлюпки. Наш якорь завяз; но судьба нас спасла: одна из лапок якоря сломалась, и с помощью весел мы тронулись, наконец, с места. Однако пироги индейцев уже окружали нас. Тогда мне пришла в голову мысль выбросить в море несколько тряпок и рубашек; наши преследователи остановились, чтобы их подобрать. Тем временем солнце зашло, и стало темно. Индейцы отказались от дальнейшей погони и вернулись к берегу.

Мне вспомнился другой случай подобного нападения. Дело происходило в области Уаихи после смерти капитана Кука. Мне с кучкой людей пришлось выдержать атаку целой толпы туземцев. Тогда меня сильно удивило, каким образом индейцы могли кидать с такой силой и меткостью камни, весившие от двух до восьми фунтов. В тот раз мы находились все же в лучшем положении, так как были хорошо вооружены. Теперь же мы не миновали бы гибели, если бы дикари решились напасть на нас на берегу, не дав нам возможности сесть в шлюпку. Этот пример враждебного отношения индейцев заставил меня отказаться от намерения посетить Пулаху. Я ныне не сомневался, что доброжелательное отношение к нам этого вождя и его людей объяснялось лишь страхом перед нашим оружием, и что, увидев нас почти беззащитными, они будут себя вести совершенно иначе. Если даже нас и не убьют, то, наверное, отберут шлюпку и все имущество, после чего мы навсегда лишимся всякой надежды вернуться когда-либо на родину.

Мы поставили парус и, пользуясь свежим восточным ветром, поплыли вдоль западного берега острова Тофуа.

Едва оправившиеся от потрясения, все мои спутники начали умолять меня доставить их на родину. Я сказал им, что мы не можем рассчитывать на помощь, пока не достигнем острова Тимора, отстоявшего от нас свыше чем на 1200 миль, разве только нам посчастливится встретить какое-либо судно у берегов Новой Голландии.

После того как я проверил количество имевшейся у нас провизии, наш ежедневный паек с общего согласия был установлен в одну унцию сухарей и в одну двенадцатую галлона воды. Тем временем мы вышли в открытое море.

Воскресенье 3. На рассвете ветер усилился, и солнце взошло красное, как бы охваченное пожаром — верный признак приближающегося шквала. К восьми часам разразилась буря; валы вставали один выше другого; волны перекатывались через борта шлюпки, и в течение всего дня нам приходилось вычерпывать воду.

Я пересмотрел все находившиеся в шлюпке вещи и установил, что является излишним. Я распорядился, чтобы каждый из моих людей сохранил по два комплекта белья и одежды; все остальное было выброшено в море вместе с ненужными снастями и парусами, благодаря чему шлюпка стала значительно легче.

К обеду я дал каждому по полной чайной ложке рому, так как все мы промокли и дрожали от холода, и по четверти плода хлебного дерева. Необходимо было тщательно соблюдать установленные нами нормы питания; я твердо решил растянуть наш запас провизии на восемь недель, хотя бы для этого ежедневную порцию пришлось уменьшить до предела.

Понедельник 4. В понедельник 4 мая погода была отвратительная; дул сильный ветер, сначала с северо-востока, а затем с востока-юго-востока; море бушевало еще более яростно, чем накануне. Непрерывное вычерпывание воды утомило нас до крайности. Так как мы не могли бороться с противным ветром, то нам пришлось повернуть на запад-северо-запад и отдаться на его волю; в таком положении наша шлюпка держалась превосходно, и я совершенно перестал беспокоиться за то, что ее может перевернуть. Сильнее всего мы страдали от невозможности просушить насквозь мокрую одежду; ночи стояли холодные, и к утру мы так коченели, что с трудом могли шевелиться. Тогда я каждому давал по чайной ложке рому.

Мы продолжали плыть на запад-северо-запад, ибо я решил уйти возможно дальше на север — не только потому, что надеялся там найти более сносную погоду, но и с той целью, чтобы оказаться в виду островов Фиджи, находившихся, как мне часто приходилось слышать от жителей Анамуки, именно в этом направлении. Около самого полудня мы обнаружили небольшой плоский, едва возвышавшийся над водой остров, оставшийся к запад-юго-западу от нас в расстоянии 4–5 миль.

Вскоре затем мы увидели еще несколько островов; до ближайших из них было около 4 миль.

Вторник 5. Ночь была прекрасная, и наутро все чувствовали себя значительно лучше. На завтрак каждому досталось лишь по нескольку кусочков мяса, найденного нами в шлюпке.

После завтрака мы распаковали ящик с сухарями; к несчастью, значительная часть их оказалась испорченной; тем не менее мы решили их использовать.

К обеду каждый получил по небольшому количеству заплесневевших сухарей и по одной двенадцатой галлона воды.

Среда 6. На рассвете я увидел еще несколько островов. В этот день завтрак и обед состояли из одной двенадцатой галлона кокосового молока и из двух унций солонины на человека. Эта порция показалась нам весьма удовлетворительной, но мы сильно страдали от жажды. Я не решался пристать к берегу, так как у нас не было огнестрельного оружия, и теперь мы оказались бы еще менее способны к защите, чем на Тофуа.

Брызги волн, все время попадавшие в шлюпку и мочившие все, что в ней находилось, сильно затрудняли ведение журнала; но по мере того, как мы приближались к земле, море становилось все более спокойным, и я смог набросить карту этих островов, по которой можно составить общее представление об их величине и положении.

Мы испытали великую радость, поймав на крючок рыбу; но наша надежда оказалась обманутой, так как, вытаскивая рыбу из воды, мы ее упустили.

Я решил, что эту ночь мы будем двигаться на северо-запад. К ужину каждый получил по одной унции позеленевших от плесени сухарей и по одной двенадцатой галлона воды.

Можно легко себе представить, что спать всем в шлюпке было довольно затруднительно. Единственное средство для устранения этого неудобства состояло в том, чтобы половина экипажа бодрствовала, в то время как другая лежала на дне шлюпки или на банках[9]. Все наши члены сводило судорогами, а вытянуться при нашей тесноте не представлялось возможным. Ночи стояли холодные, одежда наша постоянно бывала мокрой, и после нескольких часов сна мы настолько коченели, что едва двигались.

Четверг 7. На рассвете мы опять заметили землю, тянувшуюся с запада-юго-запада к западу-северо-западу от нас. Видны были очень высокие скалы и долины, чередовавшиеся с холмами, которые местами поросли лесом Когда мы несколько приблизились к острову, нас неожиданно подхватило сильное течение; через несколько минут мы очутились в столь опасной близости от берега, что пришлось взяться за весла. В этот момент мы заметили несколько больших парусных пирог, казалось, преследовавших нас. Убежденные в том, что намерения сидевших в них туземцев были именно таковы, мы плыли полные беспокойства, так как сознавали нашу слабость и неспособность к защите.

Во вторую половину дня все время дул легкий северо-восточный ветер, и погода была дождливая; гремел гром, сверкали молнии.

Одна из пирог уже настигала нашу шлюпку; к трем часам дня она находилась на расстоянии всего двух миль, но внезапно прекратила преследование.

Эти пироги, поскольку я мог судить по форме их парусов, походили на лодки жителей островов Дружбы[10]. Конечно, мы не могли быть уверенными, что туземцы питали какие-либо злостные намерения по отношению к нам; возможно, что, вступив с ними в сношения, мы могли бы извлечь из этого пользу, но попытка представлялась мне слишком опасной в том беззащитном состоянии, в котором мы находились.

В четыре часа пополудни полил сильный дождь; все стали собирать воду, и нам удалось увеличить наш запас до девяноста галлонов, не считая того, что впервые за все время нашего пребывания в шлюпке мы могли вволю напиться. Но этот же самый дождь причинил нам и большие мучения: мы промокли до костей и дрожали от холода, ибо не могли ни переменить одежду, ни покрыться чем-нибудь. К счастью, утро следующего дня было теплое, и мы имели возможность раздеться и высушить нашу одежду.

Суббота 9. Вечером я роздал на ужин по одной двенадцатой галлона воды и по пол-унции сухарей. Утром к завтраку каждый получил по одной двенадцатой галлона кокосового молока и по небольшому количеству испорченных сухарей. К обеду я разделил между всеми мякоть четырех кокосовых орехов и остатки испорченных сухарей, которые могли есть только люди, как мы, умиравшие с голоду.

В первую половину дня погода была хорошая, и дул умеренный юго-восточный ветер; но к девяти часам вечера собрались густые тучи, и пошел ливень, сопровождавшийся сильными громовыми раскатами и частыми молниями. К полуночи нам удалось собрать пятьдесят пять галлонов воды. Так как мы все промокли и дрожали от холода, то я дал каждому по чайной ложке рому. Ветер усилился, и в течение всей ночи бушевала страшная буря.

Воскресенье 10. Наступивший день не принес никакого улучшения; волны продолжали перекатываться через борта шлюпки, и два человека все время были заняты вычерпыванием воды. О том, чтобы держаться определенного курса, мы не могли даже и думать, так как нам пришлось отдаться на волю ветра, лишь направляя шлюпку в разрез волн и тем предотвращая возможность катастрофы.

Вторник 12. Вечером опять шел сильный дождь, и мы снова провели ужасную ночь. Наконец, наступил день. Многие жаловались на боль в животе; все с трудом двигались. Я предложил моим людям раздеться, намочить свою одежду в соленой воде и выжать ее. После этого они меньше страдали от судорог. Я дал каждому по чайной ложке рому.

Среда 13. Наша шлюпка все время прыгала по волнам; мы беспрестанно должны были вычерпывать воду, все промокли и ночью дрожали от холода. На рассвете я уже не дал обычной порции рома, так как решил приберечь его на случай крайней нужды.

Четверг 14. В четверг 14 мая дул свежий южный ветер, небо заволокло тучами. Мы не переставали взбираться на гребни волн; насквозь мокрые, мы и эту ночь провели, дрожа от холода. В шесть часов утра показалась земля. Вскоре я мог различить четыре острова, из которых один по величине значительно превосходил все остальные. В четыре часа дня мы прошли мимо самого западного из них.

Пятница 15. В час ночи я заметил еще один остров, оставшийся к запад-северо-западу от нас на расстоянии семи миль.

Вид этих островов лишь усугубил тяжесть нашего положения: мы почти умирали от голода, а перед нашими глазами вставали леса и луга, без сомнения, изобиловавшие пищей. Но попытка пристать к берегу грозила неминуемой опасностью, и мы предпочли плыть вперед, так как в нас еще теплился луч надежды достигнуть намеченной цели.

После полудня подул свежий юго-восточный ветер, и опять пошел дождь.

Суббота 16. В этот день в добавление к жалкой порции, состоявшей из одной двадцатьпятой фунта сухарей и одной двенадцатой галлона воды, я роздал еще приблизительно по унции солонины.

В полдень показалось солнце, и мы начали надеяться, что сможем, наконец, высушить нашу одежду; но вскоре солнце скрылось за тучами. Поднялся сильный ветер с крупным дождем и грозой.

Ночь была поистине ужасной; в совершеннейшей тьме мы плыли наугад.

Воскресенье 17. На рассвете никто не мог удержаться от жалоб; некоторые потребовали увеличения пайка, но я решительно воспротивился. Наше состояние было самым жалким: постоянно мокрые, по ночам страдавшие от сильного холода, не имевшие никакого прикрытия, вынужденные без конца вычерпывать воду, чтобы шлюпка не затонула, — мы постепенно теряли последние силы.

На закате около нас прошел смерч. Я роздал по одной унции солонины и по одной порции сухарей и воды.

Наступила темная, ненастная ночь; вода все время разбивалась о борта шлюпки, а на всем окружавшем нас бесконечном пространстве — ничего, кроме ветра и волн. Я решил пристать к берегу Новой Голландии, в южной части пролива Индевор.

Понедельник 18. К утру дождь стих. Мы разделись, намочили одежду в морской воде и выжали ее. Хотя все жаловались на боль в костях, ни один из моих спутников, к моему великому удивлению, еще не захворал. Как и всегда, я роздал на завтрак, на обед и на ужин по одной двадцатьпятой фунта сухарей и по одной двенадцатой галлона воды.

Среда 20. В течение всей ночи дул свежий восточносеверо-восточный ветер с непрекращавшимся ливнем, моментами напоминавшим потоп; мы все время должны были вычерпывать воду.

На рассвете некоторые из моих спутников казались полумертвыми. Их взгляды внушали страх; куда бы я ни смотрел, всюду встречался глазами с несчастными, погибавшими в мучениях людьми.

Четверг 21. Целый день нас так заливало дождем и брызгами волн, что мы с трудом могли держать глаза открытыми. Приближение ночи вселяло в нас ужас. Сон, которого мы так жаждали, не приносил нам никакого облегчения; что касается меня, то я почти вовсе не спал.

В два часа ночи потоки дождя хлынули с такой яростью, что мы испугались, как бы он не залил шлюпку; собрав все свои силы, мы принялись вычерпывать виду. На рассвете я вынужден был раздать усиленную порцию рому. Около полудня дождь прекратился, и показалось солнце, но наша одежда никак не могла просохнуть, и мы не переставали дрожать от холода. Сильная качка помешала нам воспользоваться этим дождем для увеличения запасов пресной воды.

Суббота 23. Ночь была ужасная. Море заливало нас с бешеной яростью, и каждое мгновение мы ждали, что вот-вот погибнем. Я начал опасаться, что еще одна подобная ночь будет стоить жизни многим из моих товарищей, которые, как мне казалось, уже были не в силах переносить такие страдания. Две чайные ложки рому несколько приободрили их.

К вечеру погода улучшилась, и все мои спутники повеселели; наш скудный ужин доставил им такое удовольствие, какого я не замечал у них уже в течение четырех недель. Ночь также была очень хорошей. Однако море по-прежнему обдавало нас брызгами, и мы сильно страдали от холода.

Воскресенье 24. Наступившее прекрасное утро вызвало, к моей большой радости, разительную перемену на лицах всех. К полудню мы впервые после двух недель почувствовали живительную теплоту солнца. Мы сняли одежду, чтобы высушить ее; она была так изношена, что не могла предохранить нас ни от холода, ни от сырости.

Днем мы часто видели птиц, являющихся предвестниками земли; то были главным образом глупыши и олуши, которых часто также называют глупышами.

Понедельник 25. В полдень несколько глупышей подлетели к нам так близко, что одного из них удалось поймать рукой. Эта птица величиной с небольшого голубя. Я разделил ее вместе с внутренностями на восемнадцать частей; для того чтобы определить часть каждого, прибегли к способу, обычно применяемому в таких случаях английскими матросами, то есть к жребию. Птица была съедена вместе с костями; подливкой служила морская вода.

Вторник 26. Мои люди макали сухари в соленую воду, чтобы сделать их более съедобными. Что касается меня, то я имел привычку крошить их на мелкие кусочки, размачивать в своей порции воды, налитой в тыквенную чашку, и есть их ложкой. Я внимательно следил за собой и не глотал больших кусков, чтобы возможно дольше растянуть эту скудную трапезу.

Вечером нам посчастливилось поймать двух олушей; в их зобах мы нашли несколько летучих рыб; и птиц, и рыб я решил сохранить на завтрашний обед. Боясь, что нам не удастся растянуть наши скудные запасы продовольствия, я был вынужден отменить ужин, пообещав, однако, восстановить его при первой возможности.

Среда 27. В среду 27 мая ветер дул с востока-юго-востока, и погода была хорошая. Вдоль бортов шлюпки проплывали уносимые течением ветви, и мы видели стаи птиц. На основании всего этого я мог, не колеблясь, сообщить своим спутникам, что мы находимся вблизи от рифов, тянувшихся вдоль берегов Новой Голландии.

Вечером мы увидели морскую чайку. Большие скопления облаков на западе не оставляли сомнения в том, что мы находимся невдалеке от земли.

Четверг 28. В час пополуночи сидевший за рулем боцман услышал шум прибоя. Я поднял голову и действительно на расстоянии четверти мили от нас увидел буруны. Я приказал повернуть к северу-северо-востоку, и по истечении десяти минут мы больше не видели их и не слышали их шума.

На рассвете я распорядился переменить курс, чтобы снова приблизиться к рифам, которые мы и увидели в девять часов. Море яростно разбивалось о них. Лишь только мы подошли к рифам, поднялся восточный ветер, и нам не оставалось ничего иного, как плыть вдоль их цепи. За нею море было такое спокойное, что все мы заранее радовались при мысли о том удовольствии, которое мы испытаем, попав туда. Внезапно я заметил, что нас несет на подводные скалы. Я не мог избежать опасности; маневрировать с помощью парусов было невозможно, так как ветер почти совершенно стих. Мы не могли многого добиться и с помощью весел: у нас едва хватало сил их держать. С каждой минутой становилось все более очевидным, что единственный шанс на спасенье заключался в том, чтобы попытаться на гребне волны перенестись через рифы. Возможность успеха не представлялась мне совершенно исключенной. Вдруг благодаря счастливому случаю мы заметили в расстоянии мили от нас проход между рифами, а прямо против него невысокий островок. Подгоняемые сильным течением, мы проскочили через этот проход, ширина которого едва достигала четверти мили.

После того как нам посчастливилось попасть в спокойные внутренние воды, я решил итти вдоль рифов, чтобы попытаться увеличить наши запасы продовольствия рыбной ловлей.

На расстоянии приблизительно четырех миль находились два острова. Я надеялся, что нам удастся отдохнуть там, а может быть, и раздобыть что-нибудь съестное. Приблизившись, однако, к первому из островов, я увидел лишь нагромождение скал. Так как у его берегов мы не могли «обнаружить сколько-нибудь подходящей бухты, то я решил продолжать путь до второго острова, лежавшего рядом с первым, ближе к материку. Там мы нашли хорошую стоянку и песчаный берег, удобный для высадки. Я сошел на землю, чтобы посмотреть, нет ли каких-либо следов туземцев. Я обнаружил остатки костров, но не заметил ничего, что могло бы заставить нас опасаться провести здесь ночь.

Все занялись поисками пищи. Так как было время отлива, то моим людям удалось найти устриц. Наступившая ночь помешала собрать их в значительном количестве. Я распорядился, чтобы половина экипажа переночевала на суше, а другая половина в шлюпке. Нам очень хотелось развести костер, но все наши попытки добыть огонь оказались безрезультатными, и мы решили улечься спать. Ночь прошла совершенно спокойно.

Пятница 29. С наступлением дня все почувствовали себя гораздо лучше, чем можно было ожидать. Хотя мы сильно ослабели, мне все же показалось, что у всех нас осталось достаточно сил, чтобы преодолеть еще ожидавшие нас впереди трудности и лишения.

Установив, что по соседству незаметно следов туземцев, я отправил часть людей на поиски продовольствия. Другие занялись приведением в порядок шлюпки.

Через несколько часов ушедшие за продовольствием вернулись, неся с собой найденных ими устриц и пресную воду. С помощью лупы, всегда находившейся при мне, я разжег костер. В довершение нашего благополучия мы обнаружили среди вещей, второпях сброшенных в шлюпку, трут и огниво, так что на будущее время были обеспечены верным способом для получения огня.

Большинство из нас страдало головокружениями и болью в суставах. Что касается меня, то я ощущал сильную резь в животе. Однако ни один из моих людей не обнаруживал никаких признаков серьезной болезни.

Днем я отправил три партии для сбора устриц. К ужину мы имели прекрасное рагу из устриц, перемешанных с пальмовой капустой; на долю каждого досталась порция в полгаллона. На ночь, как и накануне, мы разделились на две группы: одна осталась на берегу, а другая улеглась спать в шлюпке.

Суббота 30. Утром я снова отправил часть людей за устрицами. У нас осталось всего два фунта солонины; я не мог держать ее под ключом, как сухари, и кто-то из спутников тайком попользовался ею. Во избежание повторения таких недостойных поступков, я решил разделить к обеду все, что осталось от нашего запаса солонины. За то время, пока продолжался сбор устриц, я приготовил шлюпку к выходу в море; я распорядился наполнить водой наши бочки, емкость которых равнялась приблизительно ста пятидесяти галлонам.

Когда все мои люди собрались и пообедали, я приказал погрузить собранные нами припасы. Около четырех часов все приготовления были закончены, и мы собирались уже занять наши места в шлюпке, как вдруг увидели человек двадцать туземцев, бежавших вдоль противоположного берега и громкими криками нас призывавших. В правой руке они держали копье или дротик, а в левой короткую дубинку. Они знаками подзывали нас к себе. Поодаль мы заметили высовывавшихся из-за неровностей почвы головы еще многих туземцев. Были ли то их жены и дети или же там скрывалось несколько десятков мужчин, не желавших нам попадаться на глаза, пока мы не ступим на берег, я не знаю. Как бы там ни было, видя, что нас заметили, я счел наиболее благоразумным как можно скорее ретироваться. Когда наша шлюпка несколько приблизилась к тому берегу, на котором находились туземцы, я смог рассмотреть их наружность; они были совершенно голые и отличались очень темной кожей и короткими, курчавыми волосами.

Увлекаемые сильным отливом, мы прошли между двумя островками и материком.

Воскресенье 31. Мимо шлюпки проплывали целые косяки рыб, но нам ни одной не удалось поймать. Двигаясь вдоль берега, мы заметили еще одну группу туземцев, состоявшую из семи человек; они бежали в нашем направлении и знаками предлагали нам пристать к берегу. Некоторые из них размахивали ветками, что среди этих племен служит выражением дружбы и мирных намерений. Я принял решение не высаживаться; однако я был непрочь вступить с ними в сношения и, направив шлюпку к прибрежным утесам, сделал туземцам знак приблизиться. Ни один из них не решился подойти достаточно близко, чтобы с ним можно было заговорить.

В это время мы увидели на расстоянии четырех миль от нас довольно высокий остров и направились к нему, чтобы посмотреть, нельзя ли там чего-нибудь добыть. Около восьми часов утра мы пристали к этому острову. Тянувшиеся вдоль его берегов утесы кое-где отступали от моря, давая место отлогим песчаным пляжам. Море было здесь очень спокойное, и пристать к берегу нам не стоило никакого труда. Я послал две партии на поиски продовольствия, а остальным велел никуда не отлучаться от шлюпки.

Люди, отправившиеся за продовольствием, вернулись и принесли с собой жирных устриц, десятка два каракатиц и несколько мелких акул, найденных ими в углублениях скал. В расположенной по соседству небольшой впадине нам удалось набрать два бочонка воды и таким образом снова пополнить наш запас.

Июнь. Понедельник. 1. После обеда все мы легли спать, так как испытывали большую потребность в отдыхе. Некоторые, однако, не смогли заснуть, и я предложил им спечь несколько каракатиц, чтобы захватить с собой в дорогу.

Вечером я посоветовал спутникам не разводить большого костра, а главное не давать ему настолько разгореться, чтобы его было издалека видно в темноте. Я попросил Самюэля и канонира последить за этим, а сам пошел к морю с целью установить, можно ли заметить наш костер с противоположного берега. Я убедился, что с этой части материка разглядеть его нельзя. Вдруг показалось яркое пламя, высоко поднимавшееся над островом. Я подбежал к тому месту, где оставались мои спутники, чтобы выяснить, в чем дело. Оказалось, что во время моего отсутствия один из наших людей, несмотря на протесты остальных, пожелал развести для себя отдельный костер; огонь перебросился на находившуюся вблизи сухую траву и начал быстро распространяться. Эта преступная неосторожность могла причинить нам большие неприятности, выдав наше местопребывание туземцам; если бы они напали на нас, мы неминуемо погибли бы, так как не имели никакого оружия и были страшно ослаблены. В сильном беспокойстве я ждал только прилива, чтобы снова пуститься в путь.

Проведя довольно тревожную ночь, мы с первыми проблесками зари уселись в шлюпку и двинулись в путь на северо-запад.

Среда 3. В восемь часов вечера мы снова оказались в открытом море. Несмотря на всю тяжесть нашего положения, на полную неизвестность того, что нас ожидало впереди, мои спутники, вопреки всем ожиданиям, находились в бодром настроении. Они держали себя так, как будто совершали путешествие к острову Тимор на надежном, снабженном всем необходимом судне. Я же со своей стороны всячески старался вселить в них надежду, что не позже чем через восемь-десять дней, мы достигнем населенных белыми мест, где сможем получить какую-либо помощь.

У берегов Новой Голландии мы провели шесть дней. В течение этого времени нам неоднократно удавалось находить устриц и других годных в пищу морских животных, а также пресную воду. Неменьшую пользу нам принесло и то, что мы смогли как следует отоспаться и отдохнуть.

Пятница 5. Вечером несколько олушей приблизились к нашей шлюпке и стали кружиться над ней. Я поймал одну из них рукой, распределил кровь между тремя людьми, сильней всего нуждавшихся в подкреплении, а птицу решил сохранить для завтрашнего обеда. На ужин я роздал по одной двенадцатой галлона воды, некоторым — испытывавшим в ней наибольшую нужду — по одной шестой галлона. Нас все время заливало волнами, и в течение этой ночи мы сильно страдали от холода.

Суббота 6. Утром я заметил, что часть каракатиц, захваченных нами с собой и подвешенных мною к мачте, была украдена; все решительно отрицали свою причастность к этому неблаговидному поступку.

Мы видели птицу, называемую бакланом, и несколько водяных змей длиной приблизительно в два или три фута.

К завтраку я роздал обычную порцию сухарей и воды, к обеду — такую же, с добавлением пойманной накануне птицы.

Днем я снова проверил наш запас сухарей и подсчитал, что при прежней норме в одну двадцатьпятую фунта на каждую трапезу и при трех трапезах в день имевшегося у нас количества хватит на девятнадцать дней. Поэтому, имея все основания предполагать, что конец нашим испытаниям близок, я решился распределить к ужину порцию сухарей, чтобы исполнить обещание, данное мною при отмене этой трапезы.

Воскресенье 7. Эту ночь мы провели самым жалким образом — насквозь промокшие, мы дрожали от холода; утром все горько жаловались на тяжесть нашего положения. Море было довольно бурным, и волны беспрестанно разбивались о нашу шлюпку.

К завтраку я мог раздать только по обычной порции сухарей и воды; зато к обеду каждый в дополнение получил по одной унции мяса каракатиц, чем и был исчерпан весь их запас.

В полдень я распорядился повернуть к западу-северо-западу, чтобы нашу шлюпку не так качало.

В течение всего дня море было очень бурным, и нас все время обдавало волнами. Я начал замечать, что Ледуорд, наш врач, и Лебог, старый, но превосходный моряк, с каждым мгновением слабели. Единственное, что я мог для них сделать, это дать каждому по одной или по две чайных ложечки вина, которое я бережно хранил для таких случаев.

Понедельник 8. 8-го ветер переменился и дул в юго-восточном направлении; погода значительно улучшилась; мы видели несколько бакланов.

В четыре часа дня поймали небольшую золотую макрель. Я роздал каждому почти по две унции мяса, считая в том числе внутренности, а остаток спрятал на завтрашний обед.

К вечеру ветер значительно покрепчал и в течение всей ночи дул с большой силой; в результате в шлюпку набралось много воды, и мы ужасно страдали от холода и сырости.

Вторник 9. С наступлением дня я, как и всегда после тяжелых ночей, услышал бесконечные жалобы и стоны и не мог не признать, что для них имелось достаточно оснований. Я дал немного вина врачу и Лебогу и подбодрил их, заверив, что через несколько дней мы достигнем Тимора.

Олуши, бакланы, фрегаты и различные тропические птицы во множестве летали вокруг нас. Я роздал обычную порцию сухарей и воды, а в полдень разделил к обеду остатки золотой макрели — приблизительно по одной унции на каждого.

После обеда я почувствовал себя плохо, так как на мою долю достался очень жирный кусок желудка макрели. После захода солнца я роздал на ужин сухари и воду.

Четверг 11. Ночь все провели очень плохо, и наутро я обнаружил резкое ухудшение в состоянии здоровья большей части моих спутников, что меня очень обеспокоило. Крайняя слабость, распухшие ноги, худые, изможденные лица, сонливость, апатия — таковы были печальные симптомы, предвещавшие их близкий конец. Боцман довольно наивно заметил, что, по его мнению, у меня вид еще хуже, чем у всех остальных. Простота, с которой он мне высказал свое мнение, позабавила меня, и я ответил ему более приятным комплиментом.

В полдень я установил, что мы находимся на 9°41′ южной широты. Вместе с тем я был почти уверен, что мы уже миновали меридиан, проходящий через восточную оконечность острова Тимор. Это известие вызвало радость всех моих спутников.

Под вечер мы снова увидели большое количество разных птиц, служивших указанием на близость земли. На закате мы внимательно осмотрели горизонт; в этот вечер мы поймали олушу, которую я решил сохранить на завтрашний обед. Я установил порядок вахт на всю ночь.

Пятница 12. Можно себе представить нашу радость, когда в три часа утра мы увидели остров Тимор. Я приказал держать курс по ветру, и до рассвета мы плыли к северо-северо-востоку. К восходу солнца мы были приблизительно в двух милях от берега.

Я не в силах выразить то радостное чувство, какое мы испытали при виде столь желанной земли.

Я не знал в точности, где именно находится голландское поселение, имевшееся на этом острове; у меня было лишь смутное представление, что оно расположено в его юго-западной части. Поэтому с наступлением дня я повернул к северо-северо-западу, и мы двинулись вдоль берега.

Вид острова был чрезвычайно привлекателен: густые леса все время чередовались с зелеными лугами. В глубине острова виднелись горы, но прибрежная часть была низкая.

Около полудня мы заметили, что берег стал более высоким; несколько мысов выдавалось далеко в море. Страна нам казалась прекрасной; она изобиловала великолепными ландшафтами; местами встречались возделанные участки. Однако за все утро мы увидели лишь несколько маленьких хижин, из чего я заключил, что в этой части острова вовсе не было европейцев.

Море с силой разбивалось о берег, и высадка не представлялась возможной. В полдень мы миновали высоко возвышавшийся над водой скалистый мыс.

К обеду я роздал обычные порции сухарей и воды и, кроме того, разделил между всеми пойманную накануне птицу; врачу и Лебогу я дал в дополнение по небольшому количеству вина.

Весь день мы продолжали плыть вдоль низкого, покрытого лесом берега.

Суббота 13. На горизонте начали скопляться тучи, и поднялся свежий ветер.

Около двух часов пополудни, после того, как нас основательно потрепало, мы заметили обширную бухту с прекрасным входом в нее, имевшим в ширину две или три мили. Я приказал бросить якорь в восточной части бухты у песчаного берега, на котором мы увидели хижину, собаку и несколько домашних животных. По моему распоряжению боцман и канонир немедленно высадились на землю.

Через некоторое время они вернулись в сопровождении пяти туземцев. Боцман и канонир сообщили мне, что в хижинах были обнаружены две семьи индейцев, причем женщины встретили их с редкой даже для Европы вежливостью. От туземцев я узнал, что голландский губернатор живет в месте, называемом Купанг, находящемся не очень далеко отсюда в юго-западной части острова. Я знаками предложил одному из туземцев сесть в нашу шлюпку, чтобы указывать нам дорогу к резиденции губернатора, и дал ему понять, что он получит за это вознаграждение; он охотно согласился и занял место в шлюпке.

Индейцы обладали весьма смуглой кожей; волосы у них были длинные и черные. Одежда состояла из четырехугольного куска ткани, обмотанного наподобие пояса вокруг бедер; за пояс был заткнут большой нож. На голове они носили платок, а к шее подвязывали второй платок с концами, соединенными таким образом, что получалось нечто вроде мешка, служившего им для хранения запаса бетеля, который они все время жевали. Они принесли нам несколько ломтей сушеного мяса черепахи и колосья маиса; последнее блюдо нам весьма понравилось; мясо же черепахи оказалось таким жестким, что его можно было есть только размочив в теплой воде. Если бы мы остались здесь на некоторое время, туземцы наверное снабдили бы нас и другими видами продовольствия; однако из боязни что наш проводник передумает, я решил тотчас же двинуться дальше, и мы подняли парус.

Проводник вел шлюпку вдоль самого берега. До наступления ночи мы шли под парусом, но затем ветер стих, и нам пришлось прибегнуть к веслам. Не без удивления я обнаружил, что мы были еще в состоянии с ними управляться. Около десяти часов вечера я увидел, однако, что мы продвинулись на очень небольшое расстояние, и приказал бросить якорь. Впервые за все время я роздал на ужин по двойной порции сухарей и понемногу вина.

Воскресенье 14. В час пополуночи, после трех часов спокойного сна, мы снялись с якоря и продолжали путь вдоль западного берега.

Услышанные через некоторое время два пушечных выстрела привели нас в восторг. Вскоре затем мы увидели на востоке на краю горизонта несколько судов, стоявших на якоре. Встречный ветер заставил меня попытаться лавировать, но, убедившись, что с каждым галсом нас относило назад, я вынужден был снова прибегнуть к веслам. Мы гребли, держась очень близко от берега. В четыре часа мы бросили якорь, и я роздал всем по порции сухарей и вина. После непродолжительного отдыха мы снова принялись энергично грести. К рассвету мы стали на якорь перед небольшим фортом и городком, который, по словам нашего проводника, и был Купангом.

Среди вещей, сброшенных Флетчером Кристиеном в нашу шлюпку, оказалась связка флажков, служивших для сигнализации глубины воды во время промеров лотом. Этой ночью я смастерил из них небольшой английский флаг и поднял его на мачте в качестве сигнала «бедствия»; без разрешения я не хотел приставать к берегу. Вскоре после рассвета меня окликнул в рупор солдат, предложивший сойти на землю. Я не замедлил воспользоваться этим приглашением и через несколько мгновений очутился в толпе индейцев. Я был приятно поражен, встретив матроса-англичанина, который принадлежал к экипажу одного из стоявших здесь на якоре кораблей. Он сообщил мне, что капитан его судна был на острове вторым после губернатора лицом, и предложил проводить меня к нему.

Капитан Спикерман оказал мне чрезвычайно сердечный прием. Я рассказал ему о нашем бедственном положении и попросил немедленно оказать помощь моим товарищам по несчастью. Капитан Спикерман любезно предоставил в наше распоряжение свой дом и сам отправился к губернатору, чтобы выяснить, когда тот сможет меня принять. Прием был назначен на одиннадцать часов.

После этого я вернулся к нашей шлюпке и предложил всем моим спутникам высадиться на берег; это было сделано ими не без труда. Большинство моих товарищей еле передвигали ноги. Лишь с посторонней помощью они дошли до дома капитана Спикермана, где их ждал завтрак, состоявший из чая, хлеба и масла.

Я думаю, что картина этого завтрака могла бы послужить великолепным источником вдохновения для кисти какого-нибудь знаменитого художника: за столом — голодные призраки с глазами, сверкающими от радостного сознания, что пришел конец несчастьям; вокруг — их спасители, полные безграничного удивления, смешанного с ужасом, при виде истощенных, жутких людей, напоминающих выходцев с того света. И в самом деле, от нас остались лишь кожа да кости. Мы были покрыты ранами, наша одежда превратилась в лохмотья. В эти мгновения радость и благодарность вызывали слезы на наших глазах…

ГЛАВА ПЯТАЯ

ВОЗВРАЩЕННЫЙ РАЙ

— Ура, на Таити! — закричали матросы, лишь только им удалось стряхнуть с плеч постылое ярмо военно-морской дисциплины. Все их мысли и желания неслись обратно к волшебному острову любви и сладкого безделья, где они провели столько счастливых часов.

Но главные вожаки восстания — Флетчер Кристиен и Джон Адамс — вовсе не собирались вернуться на Таити. Они знали, как непреклонна железная воля Блая, и опасались, что в своей утлой шлюпке он все-таки доберется до какого-нибудь порта. А в этом случае весть о мятеже не позже, чем через несколько месяцев, достигнет Адмиралтейства. Английские фрегаты в поисках мятежников обрыщут всю Полинезию и, конечно, прежде всего нагрянут на Таити. При таких обстоятельствах возвращаться туда было бы чистейшим безумием.

Когда по прошествии некоторого времени новый командир объявил экипажу о своем решении, матросы стали горячо возражать. Ведь именно для того, чтобы вернуться на Таити, они приняли участие в мятеже. Джон Адамс счел нужным и на этот раз всеми силами поддержать авторитет Кристиена. Зная, на каких струнах легче всего можно сыграть, он яркими красками нарисовал товарищам картину ужасов, ожидающих их в том случае, если они попадут в руки английского правосудия.

В это время «Баунти» находился в виду острова Тубуаи. Внешний вид острова напоминал Таити. Видны были покрытые зеленью горы, на равнинах в изобилии росли пальмы и хлебные деревья.

С общего согласия всего экипажа было решено высадиться на Тубуаи и остаться там до тех пор, пока время не изгладит всякое воспоминание о мятеже.

Как почти все острова Тихого океана, Тубуаи был окружен кольцом коралловых рифов; ряд проходов вел в спокойные воды лагуны.

Спустили шлюпку, и несколько человек во главе с Кристиеном подошли в ней к берегу, высадились и стали продвигаться в глубь острова. Несмотря на то что капитан Кук в описании своего путешествия причислил этот остров к обитаемым, местных жителей нигде не было видно.

Внезапно из рощи кокосовых пальм показалась толпа островитян; они не носили никакой одежды; все их тело было покрыто татуировкой. Размахивая дубинами и пращами, они испускали громкие крики.

Кристиен выступил вперед, повторяя: «Тайо, тайо» и держа перед собой сорванную пальмовую ветвь. Но тубайцы, повидимому, не понимали его, да и не старались понять. Они принялись метать из своих пращей большие камни; один из них попал в плечо матросу Хилбранту.

Кристиен построил своих людей в каре и выстрелил из пистолета. Испуганные островитяне обратились в бегство и скрылись из виду.

Столь недружелюбный прием делал невозможным приведение в исполнение плана мятежников. Очевидно, со времени капитана Кука, встреченного тубуайцами очень приветливо, здесь приставало еще какое-то европейское судно, экипаж которого вел себя так, что возбудил в местных жителях ненависть к белым. Быть может, запасшись терпением, удалось бы убедить островитян в том, что матросы «Баунти» не хотят причинить им никакого вреда. Но для этого нужно было знать их язык или хотя бы иметь переводчиков.

Как бы там ни было, в данную минуту не оставалось другого выхода, как вернуться на корабль и обсудить вопрос о том, что делать дальше.

Несмотря на осложнившуюся обстановку, Кристиен уговаривал остаться на Тубуаи. Он предложил построить там крепость, в которой поселенцы смогли бы защищаться от нападений островитян, а также и от английских моряков, если бы тем удалось обнаружить их убежище.

Снова Адамс потратил много красноречия, убеждая товарищей последовать совету ими самими избранного командира. На этот раз он не имел никакого успеха, и его доводы были заглушены недовольными криками. Все без исключения мятежники, как самые благоразумные, так и самые легкомысленные, слышать ни о чем не желали, кроме Таити. В мечтах им уже казалось, что они вновь ощущают аромат гардений и слышат сладострастные песни, которым аккомпанируют тихие всплески волн, набегающих на берег.

Быть может, даже Джон Адамс не остался нечувствительным к этим соблазнам. Но по его непроницаемому лицу трудно было угадать обуревавшие его мысли. Один Флетчер Кристиен совершенно ясно понимал, что возвращение на Таити рано или поздно поведет к неизбежной гибели. Если даже Блай и его спутники нашли свой конец в пучинах океана, все равно всякий корабль, посланный< Адмиралтейством на поиски пропавшего «Баунти», первым делом направит свой путь на Таити.

Наконец, после долгих обсуждений, перекоров и бесполезных взаимных попреков был выработан некоторый компромисс. Решено было плыть на Таити, уговорить там несколько человек — мужчин и женщин — присоединиться к экипажу и с ними вместе вернуться на Тубуаи. С помощью переводчиков можно было надеяться установить с тубуайцами дружелюбные отношения. Если бы этого удалось достигнуть, то матросы могли бы жить на Тубуаи, наслаждаясь всеми радостями, которые сулило им Таити, и в то же время подвергаясь несравненно меньшей опасности быть пойманными.

Скрепя сердце, Кристиен дал приказ взять курс на Таити. Через несколько дней в бледнорозовой дымке утреннего тумана над морской далью показался мыс Венеры.

Едва только островитяне заметили с берега «Баунти», как десятки пирог двинулись к нему навстречу. Вскоре вся палуба была заполнена толпой таитян, которые весело и шумно приветствовали возвращение старых друзей.

Жители Таити не могли не обратить внимания на то обстоятельство, что экипаж судна значительно уменьшился и что на нем больше не было хлебных деревьев, давно выброшенных за борт. Возвратившихся засыпали вопросами о том, где строгий начальник Блай и некоторые другие, бывшие с ним моряки. Кристиен и его товарищи предвидели подобные расспросы и заранее сговорились, как отвечать на них. Они сообщили, что лейтенант Блай нашел пригодный для поселения остров и высадился там с частью своих людей, а остальных послал обратно в Матаваи за полезными растениями и животными, а также за таитянами и таитянками, которые пожелают приехать к нему и принять участие в устройстве новой колонии. Вполне удовлетворенные этими разъяснениями, островитяне и их вожди наперебой старались удовлетворить все желания гостей. Они привезли на корабль коз, свиней, всякого рода плоды и даже подарили экипажу «Баунти» старую корову, оставленную капитаном Куком пятнадцать лет назад.

Предложение отправиться вместе с английскими моряками показалось соблазнительным многим мужчинам и женщинам. Завербовав достаточное количество тех и других и пополнив запасы воды и провизии, мятежники 19 июня вторично распростились с оставшимися на Таити друзьями и снова направились к Тубуаи.

Прибыв туда 26 июня, они с помощью своих спутников вступили с тубуайцами в переговоры; как и следовало ожидать, теперь они встретили более дружественный прием.

Кристиен снова выдвинул свой проект о постройке форта. Необходимость иметь место для защиты была ясна каждому, и в ближайшие же дни все мужчины принялись за работу. Прежде всего приступили к рытью широкого рва, который должен был со всех сторон окружать крепость. Островитяне, не вполне убежденные, однако, в мирных намерениях пришельцев, вообразили, что ров представляет собой их будущую могилу, заранее приготовляемую непрошеными гостями, и решили напасть на белых, когда те, ничего не подозревая, отправятся утром на работу.

Совершенно случайно один из таитян подслушал разговор о готовящемся нападении. Со всех ног бросился он к берегу, вплавь добрался до корабля и рассказал о заговоре. Наутро английские матросы вместо того, чтобы как обычно отправиться на работу, напали на тубуайцев, ранили и убили многих из них, а оставшихся в живых заставили покинуть остров.

Это событие послужило поводом для новых разногласий и бесконечных споров: одни настаивали на том, чтобы вернуться опять на Таити, другие, соглашаясь с необходимостью покинуть Тубуаи, предлагали отправиться на Маркизские острова; третьи поддерживали первоначальный план и советовали довести до конца постройку форта; первое мнение в конце концов победило. Несмотря на все уговоры Флетчера Кристиена, большинством голосов было постановлено плыть на Таити и остаться там. В конце сентября жители Таити, неизменные в своем радушном гостеприимстве, еще раз приветствовали белых, в которых уже видели старых, испытанных приятелей. И в окончательный восторг привело всех — мужчин и женщин — известие о том, что теперь англичане намерены остаться на острове надолго.

С каждым днем мятежники все реже вспоминали, что они моряки военного флота. Дисциплина, основывавшаяся исключительно на добровольном согласии, постепенно слабела. Островитяне больше не покидали корабля, в каютах водворились женщины, палуба, рубка и даже пушки были украшены цветами. С утра до ночи повсюду раздавались песни и веселый журчащий смех таитянок.

Уже давно Флетчер Кристиен отменил ежедневную перекличку. Он знал, что с последними еще сохранившимися у него остатками начальнического авторитета он не сможет наложить на провинившихся самого легкого взыскания; он даже не решался обращаться к кому-либо из своих людей с выговорами и увещаниями. Корабль перестали чистить и убирать, вахтенный больше не стоял на палубе, и корабельное имущество открыто расхищалось. Когда, наконец, два человека — каптенармус Черчиль и матрос Томпсон — пропали без вести, никто на это не обратил внимания.

Под влиянием чувства гнева и обиды Флетчер Кристиен мог присоединиться к восставшим матросам, но в глубине души, по всем своим привычкам и взглядам, он оставался английским морским офицером. Зрелище постепенного разрушения так хорошо слаженного механизма военного корабля доводило его до отчаяния. Картины матросской «распущенности» оскорбляли все его существо. Кристиен уже подумывал о том, чтобы покинуть на произвол судьбы корабль и его команду. В парусном ботике он рассчитывал добраться до какого-нибудь пустынного острова, лежащего в стороне от путей военных и торговых судов. Тут к нему на помощь снова пришел Джон Адамс.

Истинный вдохновитель мятежа на «Баунти» Адамс принадлежал к числу тех могучих натур, которые не меняются ни от страдания, ни от радости. Он нисколько не поддался изнеживающему влиянию сладострастной атмосферы Таити. Он согласен был до поры до времени пожить на счастливом острове, пользуясь всеми дарами его роскошной природы, но вместе с тем ясно понимал, что рано или поздно наступит день, когда придется расстаться с беззаботным существованием и поискать какое-нибудь более надежное убежище. Но он убедил Кристмена, что для этого нет никакой надобности расставаться с «Баунти». Напротив, корабль еще мог им очень пригодиться. Присмотревшись к настроениям товарищей, он заявил, что мичмана Юнга, садовника Вильяма Броуна, младшего канонира Джона Миллса, а также двух матросов — тех самых, которые отличались когда-то своей недисциплинированностью, Мак-Коя и Кинталя — можно захватить с собой в замышляемую экспедицию. На остальных, по его мнению, рассчитывать не приходилось.

Действительно, весь остальной экипаж, не исключая и двух мичманов, Хэйвуда и Стюарта, слышать не хотел об отъезде с Таити. Даже перспектива очутиться в когтях английской военно-морской юстиции не пугала их более.

О неизбежном грядущем возмездии чаще других задумывался мичман Питер Хэйвуд, и эти мысли нагоняли на него мрачную тоску. Воспоминания о матери и горячо любимой сестре Несси не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Но у него нехватало душевных сил, чтобы предпринять какое-нибудь энергичное усилие для своего спасения, и он с тупой покорностью ожидал неизбежного.

Мичман Джордж Стюарт относился к своей судьбе с несколько большей беззаботностью. Он жил с дочерью одного из вождей, носившей имя Оминеа, которое он превратил $ Пегги. Белизна кожи Пегги заставляли предполагать, что ее мать в свое время изменила мужу с каким-нибудь моряком одного из первых европейски^ кораблей, посетивших Таити.

Стюарт был усыновлен семьей своего тестя и жил с новыми родственниками в маленькой хижине, расположенной невдалеке от моря среди рощи кокосовых пальм. Он позабыл Европу с ее цивилизацией; вспоминая изредка о той драме, одним из участников которой ему невольно пришлось стать, он спрашивал себя с недоумением, не приснилось ли ему все это в кошмаре. Посещения Хэйвуда, который приходил иногда делиться своими мрачными предчувствиями и опасениями, были ему неприятны.

Со дня мятежа на «Баунти» миновало около года. Если лейтенант Блай и его спутники не погибли, то они могли уже достигнуть какого-нибудь голландского порта в Ост-Индии, оттуда перебраться в Англию и донести обо всем случившемся Адмиралтейству. Отныне всякая проволочка становилась чрезвычайно опасной. Флетчер Кристиен потерял терпение и, сговорившись с Адамсом, созвал на борту корабля общее собрание мятежников. Он обратился к ним со следующей речью:

— Обстоятельства не позволяют больше терять время. Со дня на день английские военные корабли могут появиться у берегов Таити. Я, Адамс, и еще ряд наших товарищей не желаем подвергаться риску быть пойманными и повешенными. Мы решили отыскать какой-нибудь пустынный остров в одном из архипелагов, которыми так изобилует Южное море, и поселиться на нем. Быть может, там нас не отыщут, а если и отыщут, то мы будем в состоянии защищаться. Наше решение окончательно, а вас я созвал для того, чтобы предложить последовать нашему примеру.

Кристиен поставил свое предложение на голосование. Только восемь человек изъявили согласие навсегда расстаться с цивилизованной жизнью. Пятеро из них были те самые, которых еще раньше намечал Джон Адамс. К ним присоединились матросы Мартин и Вильямс. Маленькая команда избрала Кристиена своим командиром, а Джона Адамса его помощником.

Из остальных моряков некоторые решили поселиться в горах Таити и жить там одной жизнью с островитянами; другие, считавшие себя менее виновными, надеялись, что им удастся вымолить себе прощение. Некоторые мечтали о том, чтобы оснастить лодку и доплыть в ней до голландских владений.

Во всяком случае, ни одной из этих групп «Баунти» не был нужен, и они согласились предоставить его Кристиену при условии, что он отдаст им часть казенных денег, хранившихся на корабле, и одну из двух оставшихся шлюпок.

Кристиен назначил день отплытия; однако раньше чем покинуть Таити, следовало решить еще один важный вопрос — о женщинах для будущей колонии.

Кристиен опасался также, что их маленькая группа из девяти человек не сможет справиться со всеми работами, необходимыми для создания нового поселения. Ему пришло на память, что на заре своей истории римляне пополняли свой состав, похищая мужчин и женщин соседних племен, и решил последовать их примеру. Грубые, насильнические методы суровых воинов показались ему, однако, мало подходящими; он считал, что кроткие таитяне заслуживают более деликатного обращения.

Накануне назначенного для отплытия дня Кристиен пригласил восемь мужчин и десять женщин на прощальное празднество. Приглашенные не принадлежали к таитянской знати. Молодые женщины были известны в качестве наиболее легкомысленных красавиц острова. Часть из них была замужем, но снисходительные мужья, также присутствовавшие на празднестве, никогда не претендовали на их верность. Более того, они даже поощряли любовные шалости своих жен, так как извлекали из них некоторую выгоду — в виде гвоздей, стеклянных бус, рыболовных крючков и прочей мелочи. Остальные островитяне относились к этим малощепетильным мужьям с легким пренебрежением, но вовсе не осуждали их: в конце концов всякий имеет право устраивать свою жизнь, как ему угодно.

Итак, 12 мая на «Баунти» весело справляли прощальное празднество. По окончании традиционных танцев и песен женщинам предложили провести эту последнюю ночь на корабле. Мужей их так основательно напоили ромом, что они впали в бесчувственное состояние и заснули на палубе.

С первыми лучами зари якоря были подняты, паруса поставлены, и подгоняемый свежим утренним ветром корабль вышел в открытое море.

Прошло два месяца со дня отплытия «Баунти». Оставшиеся на Таити мятежники устроили свою жизнь сообразно со своими наклонностями.

Хэйвуд жил один; его беспокойство и меланхолия с каждым днем возрастали. Он дошел до того, что начал даже желать появления английского фрегата.

Невдалеке от его хижины находился холм, с вершины которого открывался широкий кругозор на дали Тихого океана. Там Хэйвуд проводил целые дни, следя за длинными валами, один за другим медленно набегавшими на берег.

Он мечтал об острове Мэн и об Ирландском море, зеленом или сером, вечно беспокойном, покрытом короткими волнами с гребнями белой пены.

С наступлением ночи океан нередко начинал светиться фосфорическим блеском. На берегу рыбаки, вернувшиеся с ловли тунцов, зажигали костры. Слышно было их пение и тихие всплески волн, лизавших коралловые рифы.

Хэйвуду чудился грохот валов, разбивающихся о гранитные скалы острова Мэн, или звон колокольчиков бродящего по пастбищу стада.

Редкие встречи со Стюартом вызывали в нем только раздражение. В объятиях своей Пегги тот забыл обо всем на свете; когда Хэйвуд начинал говорить об Англии, его товарищ отвечал рассказами о забавных проделках Пегги.

Остальные поселившиеся на Таити моряки совершенно слились с местными жителями. Они вели такую же жизнь, так же одевались или вернее ходили почти голыми; некоторые разукрасили свое тело татуировкой, как того требовала мода, принятая среди островитян. Все обзавелись любовницами.

Черчиль и Томпсон принимали участие в политической жизни. Черчиль не покидал старого короля Тину, который не мог без него обойтись, а Томпсон стал первым министром Тетауары — вождя, управлявшего полуостровом Те-тавои.

Тетауара, питая честолюбивую мечту сделаться королем, начал распространять слухи, будто «эари-рахи» вовсе не является сыном Тины, ибо его мать Иддеа, как известно всем жителям острова, находилась в связи с одним простолюдином, и, следовательно, юный король не имеет никаких прав на престол.

Одновременно Тетауара объявил сбор всех воинов полуострова Тетавои.

Возможно, Тина пропустил бы мимо ушей оскорбление, нанесенное чести его жены, но права сына он решил защищать. Он разослал по всему острову гонцов, призывая жителей к оружию и назначив им место сбора.

Все здоровые мужчины в возрасте от 15 до 40 лет сняли со стен свои луки, дротики и копья и тщательно смазали их тунцовым жиром. Они обмотали вокруг тела три куска материи (красной, белой и синей), расположив их один за другим, и надели на головы продолговатые корзинки из ивовых прутьев, украшенные зелеными и синими перьями. К щитам они прикрепили красные перья и зубы акул.

В такой ослепительной амуниции они собрались на берегу около резиденции Тины в количестве примерно четырех тысяч человек.

Прежде всего, как предписывал старинный обычай, приступили к религиозной церемонии, называемой «тиа-миа», которая должна была обеспечить помощь бога Оро. Обычные богослужения заключались у таитян в молитвах, плясках и мелких жертвоприношениях, но в столь серьезных обстоятельствах Оро не мог удовлетвориться подобными пустяками. По утверждениям жрецов, он требовал человеческой крови.

Накануне дня, назначенного для церемонии, намеченная жертва была убита. Как и всегда в подобных случаях, выбор пал на какого-то бедняка, безродного бродягу. Его не заставили слишком долго страдать. Внезапно забросанный камнями, он упал, и его немедленно прикончили, размозжив ему череп.

На следующий день четыре жреца, одетые в белое, подняли тело несчастного и в пироге доставили его к месту жертвоприношения. Усевшись вокруг трупа, жрецы приступили к произнесению положенных по ритуалу молитв. Другие жрецы в это время приготовляли жертвенный алтарь.

Тина в полном походном облачении, то есть совершенно голый, если не считать красного передника — знака его королевского достоинства, прибыл в сопровождении толпы ареоев, раскрашенных в красные и черные цвета. Рядом с ним стоял Черчиль с ярким султаном в волосах.

Церемониал начался немедленно. Один из слуг преподнес королю молодое банановое дерево; другой пучком красных перьев стер пыль с его ног; четверо мужчин принесли на носилках ковчег, покрытый белой тканью. Внутри ковчега был заключен дух бога Оро.

После долгих молитв тело жертвы положили на алтарь. Верховный жрец обратился к трупу с небольшой речью, в которой заклинал убитого не сердиться за то, что его принесли в жертву, ибо этим ему оказали большую честь, и просил его вымолить у Оро, к которому он теперь стоит так близко, победу для короля Тины.

Затем жрец отрезал у трупа прядь волос и вырвал у него левый глаз; последний он завернул в банановый лист и с одним из своих прислужников послал королю. Тина даже не притронулся к глазу, но принесшего его одарил пучком красных перьев. В этот миг в соседней роще из кокосовых пальм раздался крик зимородка. Тина в восхищении заметил Черчилю:

— Это запел дух умершего, мы победим.

Один из жрецов отрезал голову жертвы и положил ее на специальный помост, напоминавший эшафот. Жрецы зарезали еще собаку и молочного поросенка; тем временем два человека мерно ударяли в барабаны, приглашая бога отведать предложенные ему приношения. На этом церемония закончилась. Тина и ареои устроили военный совет, в котором принял участие и Черчиль. Через некоторое время войско получило приказ выступать в поход.

В ту эпоху войны на Таити велись на рыцарский манер. К засадам и тому подобным хитростям, бесчестящим победителя, прибегать не было принято. Вражеские армии встречались лицом к лицу; обычно это происходило ночью, и поле битвы освещалось факелами, которые несли слуги, не принимавшие участия в сражении. Битва начиналась единоборством между двумя силачами, избираемыми из числа ареоев. Они прежде всего объявляли свои имена, имена своих предков, перечисляли прежние подвиги, а затем приступали к взаимным оскорблениям. Наконец, они сходились и вступали в рукопашную, после чего драка становилась всеобщей. Во время сражения ораторы с копьем в одной руке и пучком зеленых листьев в другой пламенными речами возбуждали рвение бойцов. После битвы победители вели себя так, как полагается победителям, то есть убивали возможно больше людей и опустошали страну побежденных, сжигая деревни, срубая хлебные деревья и кокосовые пальмы. Впрочем, женщин победители не трогали; всякое насилие над ними в этой стране показалось бы чем-то чудовищным и достойным презрения. Они довольствовались тем, что вырезали из трупов павших врагов челюсти, кости рук и ног, которые служили им в качестве трофеев.

В том сражении, о котором идет речь, было убито около ста человек. Тина одержал полную победу, и Тетауара отправил к нему послов с просьбой о мире. Мирные предложения были немедленно приняты. Недавним врагам принесли кусок ткани, наполовину белой, наполовину красной. Оба вождя взялись за концы и разостлали ее на алтаре бога Оро. Пение и танцы окончательно скрепили мирный договор.

Одни только моряки с «Баунти», Черчиль и Томпсон, надолго затаили ненависть друг к другу. Каждый раз, как им приходилось встречаться, они обменивались ругательствами. Повидимому, дело заключалось в том, что Томпсон попросту завидовал Черчилю, занимавшему должность королевского советника; тогда как он сам был только адъютантом простого вождя. Иногда, начав с брани, европейцы переходили к драке.

Однажды Черчиль, обладавший большей физической силой, основательно избил своего противника к великому удивлению и даже отвращению присутствовавших при этой сцене таитян. С той поры Томпсон не переставал мечтать о мщении. Как-то ночью он подстерег Черчиля и выстрелом из ружья убил его. На его несчастье, островитяне видели, как он расправился со своим товарищем. Вне себя от возмущения они закидали убийцу камнями. Так погибли первые два мятежника с «Баунти».

* * *

«Баунти» шел под всеми парусами, и вскоре остров Таити скрылся из виду. Перед находившимися на судне мятежниками встал вопрос о том, куда направить свой путь. Первоначально Кристиен предполагал искать убежище на одном из Маркизских островов. Прочитав, однако, описание Питкэрна, сделанное открывшим этот остров капитаном Картеретом, он изменил свое намерение. Этот маленький уединенный островок показался ему наиболее подходящим для поселения местом; к нему Кристиен и направил «Баунти».

13 июня 1790 года мятежники увидели Питкэрн. Он произвел на них малоприятное впечатление. Цепи скал тянулись по всему острову; лишь кое-где виднелись покрытые зеленью долины. Общий вид был настолько мрачен, что столпившиеся на палубе мятежники с недоумением спрашивали себя, неужели Кристиен не мог придумать для них ничего лучшего. Таитянки плакали и причитали, вспоминая ласковую природу родного острова. Таитяне, молчаливые и угрюмые, уже обдумывали планы мщения. У них имелось достаточно оснований быть недовольными своими «белыми друзьями». На борту «Баунти» находилось десять женщин и семнадцать мужчин — девять англичан и восемь таитян. Трудно было ожидать при таких условиях, чтобы жизнь маленькой группы протекала совершенно мирно. И действительно, несмотря на легкость нравов таитян и на обычную терпимость мужей, некоторые из них не слишком охотно соглашались на раздел своих супружеских прав.

Один из мужей, по имени Меналеа, особенно резко проявлял свое недовольство тем, что его жена Манимаст была любовницей матроса Кинталя. Взаимная неприязнь между таитянами и европейцами все время росла; Кристиену и Адамсу стоило больших усилий поддерживать хотя бы внешний порядок. Впрочем, со времени отплытия с Таити Кристиен твердо взял власть в свои руки и в случае нужды не останавливался даже перед мерами строгости. Экипаж «Баунти», повидимому, признал необходимость повиноваться. Адамс, всегда спокойный и хладнокровный, исполнял обязанности помощника командира. Его знание товарищей и такт, с которым он передавал им приказания Кристиена, являлись, быть может, главной причиной, способствовавшей сохранению дисциплины. Мичман Юнг, нежный и мечтательный, держался в стороне от всех. Он был сильно влюблен в молоденькую таитянку, которую звали Миото, и наслаждался своим счастьем.

«Баунти» медленно двигался вокруг Питкэрна в поисках подходящего места для стоянки. Наконец, Кристиен заметил узкий канал и направил в него корабль. Через несколько минут «Баунти» очутился в спокойных водах залива. Вблизи остров показался еще более неприветливым. Отвесные скалы спускались к самой воде, и высадиться на берег представлялось совершенно невозможным. Тогда Кристиен приказал спустить шлюпку и в сопровождении Адамса и Мак-Коя поплыл вдоль берега. Через некоторое время в крутых скалах обнаружился извилистый проход; он вел в маленькую бухту — нечто вроде внутренней лагуны во время прилива туда мог проникнуть и «Баунти». Вытащив шлюпку на покрытый мелкими ракушками берег, Кристиен и его товарищи разошлись в разные стороны, чтобы как можно подробнее исследовать местность.

Остров представлял собой скалистый массив, расположенный уступами; на спускавшихся к морю террасах росли кокосовые пальмы и хлебные деревья; кое-где струились маленькие ручьи, образовывавшие водопады. Кристиен вскарабкался на первый уступ; его площадь не превосходила 25 гектаров. Несколькими метрами выше другой уступ, примерно таких же размеров, был покрыт хлебными деревьями. Дикие свиньи, щипавшие траву, испугались приближения человека и скрылись.

Итак, жизнь на Питкэрне была возможна, пожалуй, даже легка; именно поэтому следовало установить, не заселен ли он полинезийцами.

К вечеру трое моряков снова встретились у шлюпки. Все были согласны в том, что остров Питкэрн является вполне подходящим местом для поселения. Различные плоды росли здесь в изобилии; имелась пресная вода, почва отличалась плодородием; скалы были настолько круты, а проходы между ними так узки, что несколько человек могли бы оказать сопротивление целой армии.

Никаких следов местного населения никто из них не обнаружил. Правда, когда-то здесь жили люди. Мак-Кой заметил среди скал четыре грубые статуи, высеченные из красного туфа. Они представляли собой человеческие фигуры со свирепым лицом и имели в вышину около двух метров. Эти изваяния, неизвестно когда и кем воздвигнутые, стояли на каменной площадке и были обращены лицом к морю; казалось, то были суровые стражи острова. У подножья одной из статуй под грудой камней Мак-Кой нашел человеческие кости, а неподалеку валялись каменные топоры из очень твердого черного базальта.

Моряки с «Баунти» мало интересовались антропологией. Остров, невидимому, был необитаем, и этим они удовлетворились. Начинавшийся прилив мог помешать им выбраться из внутренней бухты, а потому следовало, не мешкая ни минуты, вернуться на «Баунти» и сообщить товарищам о результатах своих исследований.

На следующий день «Баунти» прошел через канал во внутреннюю бухту и во время наступившего отлива очутился на мели. Мужчины немедленно принялись за работу. Надо было унести с корабля все, что могло пригодиться для новой колонии. Когда от «Баунти» остался только остов, встал вопрос, что с ним делать дальше. Выдаваясь из воды, он, конечно, привлек бы внимание английских фрегатов, которые могли явиться сюда в поисках мятежников. Так как дерева на острове имелось вполне достаточно, то корпус корабля решили сжечь.

«Баунти» пылал целые сутки. Ночью таитянки, возбужденные видом яркого пламени, устроили на берегу дикую пляску. Мятежники размышляли о том, что последняя нить, связывавшая их с цивилизованным миром, оборвалась.

Временно изгнанники разместились в палатках, устроенных из парусов. Через несколько месяцев усердной работы был готов поселок, который состоял из простых, но достаточно удобных деревянных домиков. Перед ними насадили несколько рядов пальм, скрывших поселение со стороны моря.

Весь остров был разделен на девять равных участков — по числу английских моряков. Что касается таитян, то они самостоятельных участков не получили, а должны были работать на своих «белых друзей». На первых порах они не проявляли никакого недовольства и старательно помогали возделывать землю. В одной из пещер, отделенной от моря рядом неприступных утесов, Кристиен устроил нечто вроде крепости, где хранилось оружие и запас продовольствия.

Жизнь маленькой колонии наладилась и некоторое время текла совершенно спокойно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВОЗМЕЗДИЕ

Однажды ранним мартовским утром 1891 года Хэйвуд по своему обыкновению сидел на вершине прибрежного холма, объятый тяжелыми мыслями, вперив глаза в расстилавшийся перед ним океан.

Дул сильный ветер. Повсюду, куда ни взглянешь, большие белогривые валы с шумом вздымались над поверхностью моря и, догоняя друг друга, набрасывались на скалистый берег.

Вдруг Хэйвуд встрепенулся. Какое-то сероватое пятнышко появилось на горизонте, в течение многих месяцев остававшемся совершенно пустынным. Пятнышко понемногу росло, ширилось, превращаясь в парус; скоро можно было различить отдельные паруса и мачты. Характерный силуэт военного корабля отчетливо выделялся на темносинем фоне неба.

Не теряя больше ни секунды, Хэйвуд побежал предупредить Стюарта и других, живших поблизости товарищей.

Стюарт нашел в себе достаточно мужества, чтобы спокойно выслушать страшную новость. Он даже не разбудил Пегги, безмятежно спавшую на ложе из банановых листьев. Впрочем, она и не могла бы понять всего грозного значения принесенной Хэйвудом вести: как и все таитяне, она не сомневалась, что ее возлюбленный остался на острове с разрешения своих начальников и ждет только возвращения «Баунти», отправившегося с припасами для основанной лейтенантом Блаем колонии.

Корабль был уже ясно виден. На его корме развевался флаг с большой звездой, бросавшей длинные лучи вниз от верхнего угла, примыкавшего к древку. Этот флаг, известный всем морякам земного шара, свидетельствовал о том, что подходившее судно принадлежит к составу английского королевского флота. Длинная рука Адмиралтейства, протянувшаяся за многие тысячи миль, готовилась, схватить за горло мятежников «Баунти».

Таитяне с криками: «англичане, англичане, тайо», — пробегали мимо хижины. Навстречу кораблю, повернувшему ко входу в бухту Матаваи, отплывали пироги.

Молодые люди долго не могли принять никакого решения. Наконец, Хэйвуд опомнился первым. Он заявил товарищу, что, по его мнению, они сами должны отдаться в руки правосудия. Искать опасения в бегстве бесполезно. Но, быть может, раскаяние облегчит их участь.

Стюарт все еще колебался. Он бросал взгляды то на Хэйвуда, то на спящую Пегги и, казалось, был в нерешимости.

Корабль подходил все ближе. Видны были матросы, суетившиеся на палубе. Из открытых люков выглядывали угрюмые пушки.

— Поступай, как знаешь, — сказал Хэйвуд. — Что касается меня, то я сяду в первую отплывающую от берега лодку.

Стюарт еще раз с нежностью взглянул на спящую Пегги, сделал шаг по направлению к двери и остановился.

— Скорей!

Не проронив ни слова, Стюарт последовал за товарищем. На берегу они отыскали чью-то пирогу и сели в нее. Хэйвуд взялся за весла и принялся грести. С корабля бросили якорь. Грохот цепей зловеще отдался в ушах двух молодых офицеров. На корме они могли прочитать название корабля, начертанное крупными золотыми буквами — «Пандора». Это имя древней богини, хранившей ящик, в котором заключены были все мировые бедствия, не сулило ничего доброго.

Пирога была уже невдалеке от корабля. Вдруг Стюарт сказал:

— Погляди, а ведь это Хэйуорд.

Хэйвуд посмотрел на палубу.

— Да, это он!

Мичман Хэйуорд, которого мятежники спустили в шлюпку вместе с Блаем, находился на «Пандоре». Судя по фуражке, он уже имел чин лейтенанта.

При виде этой фуражки на голове бывшего товарища Хэйвуд выпустил весла. Он впервые представил себе с полной ясностью, что его ожидает. Стюарт был очень бледен.

Полно — стоит ли подниматься на корабль; не лучше ли броситься в море и покончить все разом. Смерть в волнах все-таки лучше, чем виселица.

Однако через несколько мгновений Хэйвуд снова начал грести.

— Поплывем навстречу нашей судьбе, — промолвил он упавшим голосом.

Они оба были так молоды, и им так не хотелось умирать.

Тридцатипушечный фрегат его величества «Пандора» три месяца назад вышел из Портсмута. Командир его был известен всему флоту. Если лейтенант Блай бывал порою не в меру жесток, то капитан Эдуардс мог считаться настоящим зверем.

«Пандора» уже целый месяц плавала среди островов Полинезии, разыскивая «Баунти». На Анамуке и Тубуаи капитан Эдуардс получил кое-какие сведения о пропавшем корабле и решил итти на Таити.

Наконец, пирога подошла к фрегату. Хэйвуд взобрался по веревочному трапу на палубу. Стюарт последовал за ним. У борта их встретил лейтенант Хэйуорд.

Хэйвуд подошел к нему; не решаясь протянуть руку, он робко заговорил с ним, называя, однако, по старой памяти уменьшительным именем:

— Здравствуйте, Тони.

Хэйуорд ничего не ответил, отвернулся и кликнул двух матросов.

— Отведите этих людей в каюту командира.

Стюарт и Хэйвуд молча последовали за матросами. Командир бесстрастно осведомился об их именах, затем велел немедленно заковать и спустить в трюм.

Двойная королевская пирога подошла к кораблю. С помощью своих приближенных толстый Тина важно вступил на палубу. Он привез с собой портрет капитана Кука, снова нуждавшийся в починке. Но командир «Пандоры» не хотел тратить время на пустяки и на обмен любезностями с «чернокожим королем». В немногих словах, резко и почти грубо он объяснил через переводчика цель прибытия фрегата. «Пандора» пришла на Таити для того, чтобы арестовать и передать в руки правосудия моряков, взбунтовавшихся против лейтенанта Блая. Король в собственных своих интересах должен способствовать белым в исполнении их намерения.

Добряк Тина был ошеломлен. Но когда ему, наконец, растолковали, в чем дело, он пришел в неописуемую ярость. Европейские понятия о дисциплине были ему, разумеется, чужды, и в мятеже и дезертирстве матросов он не видел ничего ужасного. Его глубоко возмутила лишь ложь со стороны гостей, которых он так радушно принял. Согласно старинной таитянской морали лгун почитался гнуснейшим из людей. А беглецы с «Баунти» обманули короля и его подданных так, как их никто никогда не обманывал.

Тина пообещал капитану Эдуардсу, что поможет ему немедленно переловить всех преступников. После этого он тотчас же покинул «Пандору», объятый стыдом и гневом. К фрегату подплывали все новые и новые пироги. Встречать английских друзей явились по обыкновению и женщины, но ни одной из них командир не позволил переступить через борт. Он знал, какую опасность могут представить эти сирены Тихого океана, и твердо решил держаться настороже.

Днем с «Пандоры» была спущена шлюпка, и отряд вооруженных матросов под командой нескольких офицеров высадился на берег.

Беглецы с «Баунти», оставшиеся на Таити, уже давно разбились на две группы. Одни, опасаясь прихода какого-нибудь английского корабля, поселились в диких горах, во внутренних районах острова. Другие, более беспечные и легкомысленные, обзавелись семьями, стали отцами и вели такую же спокойную, безмятежную жизнь, как все таитяне. Под руководством младшего боцмана Моррисона некоторые из них построили небольшую шхуну, мечтая когда-нибудь добраться на ней до населенных европейцами мест. Один раз они даже попытались выйти в открытое море; разыгравшаяся буря и сомнения в мореходных познаниях Моррисона заставили их вернуться. Но на соседние острова они плавали часто и выменивали там жемчуг, который местные жители ценили гораздо ниже простых железных гвоздей. Каждый из моряков скопил большой запас отборных жемчужин. Они могли бы сделаться богатыми людьми, если бы им удалось как-нибудь добраться до европейских владений. Но им нехватало ни материальных средств, ни энергии, чтобы рискнуть на подобное предприятие.

Накануне прихода «Пандоры» шхуна с четырьмя английскими моряками отправилась в плавание к северо-западным берегам острова. Капитан Эдуардс узнал об этом и немедленно снарядил катер под командованием лейтенанта Хэйуорда для поимки мятежников. Вскоре с катера увидели шхуну и пустились в погоню. Почуя недоброе, Моррисон и его товарищи, воспользовавшись наступившей темнотой, поспешили скрыться. На следующий день стало известно, что шхуна находится в бухте Папора. Хэйуорд направился туда, но обнаружил шхуну без людей, которые, очевидно, ушли в горы. Доставив шхуну на буксире в Матаваи, Хэйуорд на следующий день снова высадился в бухте Папора и вскоре увидел в некотором отдалении моряков с «Баунти». Приблизившись на расстояние человеческого голоса, он предложил им сложить оружие и сдаться. Понимая, что всякое сопротивление ни к чему не поведет, те так и поступили. Через несколько часов мятежники были доставлены на «Пандору», закованы и брошены в трюм, где уже находились добровольно явившиеся мичманы и оружейник Колеман.

Поимка первой группы мятежников произвела сильное впечатление на таитян, которые и без того были изумлены сверхчеловеческим на их взгляд могуществом англичан. «Пандора», тихонько покачивавшаяся на волнах, казалась им сказочно величественной. Все до сих пор виденные ими суда, в том числе и «Баунти», должны были представляться какими-то скорлупками по сравнению с великолепным и грозным фрегатом.

Тина побаивался, как бы командир не вздумал обстрелять остров. Поэтому он приложил все усилия, чтобы возможно скорее поймать и доставить на «Пандору» обосновавшихся в горах матросов. Последние, разумеется, не имели никакой возможности скрыться от островитян, знавших каждую тропинку. К тому же они были совершенно подавлены и безропотно позволяли вязать себя по рукам и по ногам. Одного за другим их привозили на корабль, а там заковывали в кандалы и отправляли в трюм. Этой участи они подверглись все до единого. В припадке усердия Тина вручил капитану Эдуардсу даже черепа Томпсона и Черчиля.

Никто из мятежников, захваченных на Таити по указу Адмиралтейства, не сделал ни малейшей попытки оказать вооруженное сопротивление. В один день проворные плотНики «Пандоры» смастерили большую деревянную клетку длиной в пять метров, шириной в три и высотой в полтора метра. Попасть в нее можно было лишь через устроенный в крыше люк, имевший в поперечнике около 50 сантиметров. Командир приказал поставить клетку на палубе и посадить в нее четырнадцать скованных бунтовщиков.

Матросы «Пандоры», проходя мимо клетки, по большей части отворачивались и делали вид, будто не замечают несчастных пленников. Но когда поблизости не было никого из офицеров, моряки подходили ближе и шептали заключенным слова участия и утешения. Среди команды оказалось все же несколько негодяев, которые, стараясь выслужиться перед начальством, поносили и всячески оскорбляли попавших в беду товарищей. Таитяне, являвшиеся на «Пандору» с фруктами и поросятами, держали себя в высшей степени робко; они боялись, как бы им не поставили в вину их недавнюю дружбу с пленниками. Никто из них ни разу не рискнул приблизиться к клетке.

Капитан Эдуардс разрешил молоденьким таитянкам навещать своих любовников, находившихся теперь в самом плачевном состоянии. Разрешение это было подсказано не гуманностью, но утонченной жестокостью.

Женщины с радостью воспользовались данным им разрешением. Ранним утром они в своих маленьких пирогах подплывали к «Пандоре», карабкались по трапу на палубу и нетерпеливо бросались к своим несчастным друзьям. Они приносили им плоды и всевозможные лакомства собственного приготовления, утешали и ободряли их. Часовые, охранявшие клетку, делали вид, что не замечают, как женщины приближали лицо к самой решетке и вытягивали губы для поцелуя.

Особенно трогательно вела себя Пегги, нежная подруга Джорджа Стюарта. Она приезжала одна из первых, привозя с собой дочь, которую еще кормила грудью, и каждый вечер умоляла офицеров разрешить ей остаться на ночь перед клеткой около того, кого она называла своим мужем. И каждый вечер ее приходилось силой отрывать от решетки, а иногда даже в обморочном состоянии сносить в пирогу.

Командиру надоели все эти сцены, и он запретил бедной Пегги являться на судно. С тех пор она целые дни проводила на берегу и следила за покачивающейся на волнах «Пандорой».

Утром пироги отплывали от острова, а вечером, когда солнце скрывалось за горами, возвращались обратно. Пегги взволнованно расспрашивала подруг о своем муже.

Однажды на рассвете она увидала, что на «Пандоре» поднимают паруса. В этот день ни одна пирога не отошла от берега. Пегги поняла, что фрегат уходит. Обезумев от отчаяния, она бросилась к морю и стала умолять отвезти ее к мужу.

Свежий ветер надувал белые паруса фрегата. Пегги услышала скрип якорных цепей. «Пандора» медленно повернула к югу. Раздались три пушечных выстрела — прощальный салют острову. Вскоре «Пандора» вышла из бухты и исчезла за мысом.

Бедная Пегги не смогла пережить разлуки с мужем. Она была сама не своя, отказывалась от всякой пищи, плакала целыми днями и через два месяца умерла — буквально от горя. Девочку Стюарта приютили соседи и впоследствии воспитали прибывшие на Таити миссионеры.

* * *

Капитан Эдуардс не захотел бросить маленькую шхуну, построенную моряками «Баунти». Он перевел на нее несколько человек из своего экипажа и велел, чтобы шхуна сопровождала «Пандору» в дальнейших поисках мятежников. Судьба этого маленького судна, ненамного превосходившего по размерам баркас, на котором лейтенант Блай совершил плавание до Тимора, очень любопытна. Вблизи атолла Палмерстон «Пандора» потеряла шхуну из виду. Когда много месяцев спустя капитан Эдуардс очутился в Батавии, шхуна стояла там на якоре, совершив самостоятельно переход в несколько тысяч миль, во время которого ее команда чуть не погибла от голода и жажды. Затем маленькая шхуна, обладавшая прекрасным ходом, была приспособлена для охоты за морскими выдрами и как-то совершила для того времени рекордный по скорости переход от берегов Китая на Гавайские острова. Впоследствии ее приобрел капитан Броутон в качестве вспомогательного судна для исследования берегов Северного Китая. Когда в 1797 году корабль «Провиденс» потерпел крушение к востоку от Тайваня, шхуна спасла весь его экипаж, насчитывавший 120 человек.

Но вернемся к «Пандоре». После трех месяцев безрезультатных поисков она 29 августа 1791 года очутилась у восточных берегов Австралии вблизи от Большого барьерного рифа. Стояла необыкновенно темная ночь и дул сильный юго-восточный ветер. Внезапно могучий шквал подхватил «Пандору», и, прежде чем моряки успели повернуть на другой галс, корабль налетел на риф. В образовавшуюся пробоину хлынула вода. Капитан Эдуардс приказал немедленно убрать паруса, но фрегат ударился о подводную скалу с такой силой, что через какие-нибудь пять минут трюм оказался наполовину заполненным водой. Экипаж энергично принялся за откачивание ее помпами. Однако, несмотря на все усилия, через час вода в трюме поднялась еще выше.

Чтобы облегчить корабль, командир приказал сбросить в море несколько пушек. Под пробоину попытались подвести парус, но она успела уже настолько расшириться, что ни у кого не оставалось сомнений в неизбежной гибели фрегата; он должен был окончательно затонуть еще до восхода солнца. Всю ночь матросы без отдыха откачивали и вычерпывали ведрами воду. Так как нехватало рук, то расковали троих самых сильных пленников и велели им также стать к помпам. На рассвете судно стало сносить течением к скалам. Тогда офицеры решили, что настало время позаботиться о спасении экипажа. На воду спустили четыре имевшиеся шлюпки. В них сбросили сухари, воду, солонину и ром. К семи часам утра вода доходила уже до второй палубы. Экипаж получил приказ покинуть корабль.

Тут капитан Эдуардс совершил недостойный поступок, навсегда запятнавший его имя.

Видя, что «Пандора» тонет, закованные и запертые в клетке пленники стали умолять, чтобы с них сняли кандалы и дали им возможность наравне со всеми попытаться спасти свою жизнь. Эдуардс поставил около клетки двух часовых и отдал строгий приказ немедленно стрелять в того, кто попытается освободиться от своих оков.

Когда весь экипаж уже покинул фрегат, Эдуардс, направляясь к борту, чтобы спрыгнуть в последнюю шлюпку, прошел мимо клетки. В этот момент корабль накренился под углом в 80°. Несчастные, прижавшись к решетке, стали заклинать бессердечного командира сжалиться над ними.

Эдуардс злобно крикнул им:

— Будьте вы прокляты, собаки! — и спрыгнул в шлюпку.

По счастью, среди моряков «Пандоры» нашелся мужественный человек, осмелившийся ослушаться своего командира.

Младший боцман Вильям Мультон, сидевший в последней шлюпке, услышал нечеловеческие крики несчастных жертв. С опасностью для собственной жизни он вернулся на корабль. С помощью железного лома он принялся разбивать клетку, говоря при этом, что освободит пленников или погибнет вместе с ними.

Судовой оружейник крикнул из шлюпки, что ключи от кандалов находятся в его каюте. Мультон побежал за ними, принес их и торопливо стал освобождать закованных узников.

В этот миг корабль погрузился в воду до верхушек мачт. Мультон исчез в водовороте.

Он не успел расковать лишь четырех: Джорджа Стюарта, Ричарда Скиннера, Джона Самнера и Генри Хилбранта. Все они, конечно, погибли. Остальным удалось ухватиться за доски и, держась за них, доплыть до маленького скалистого островка. На него высадились и все оставшиеся в живых офицеры и матросы «Пандоры»; из ста пятидесяти человек спаслось около ста десяти.

После того как все несколько пришли в себя, капитан Эдуардс приказал разместиться в шлюпках и пуститься в путь. Потерпевшие кораблекрушение направились к острову Тимору.

Их путешествие мало чем отличалось от проделанного Блаем и его спутниками; единственное различие состояло лишь в том, что из-за почти полного отсутствия дождей они страдали главным образом от жажды и палящих лучей солнца.

Они пытались освежаться тем же способом, каким Блай и его люди пытались согреться — смачивали свои одежды в морской воде; однако соль через некоторое время проникала в поры кожи и под действием солнца вызывала мучительные воспаления.

15 сентября шлюпки достигли Тимора. Голландское судно забрало спасшихся с «Пандоры» моряков и доставило их в Батавию.

Там десять мятежников были разделены на две группы и посажены на фрегаты «Горгона» и «Кап». С ними обращались очень сурово, однако поместить их в клетку никому не пришло в голову.

По прибытии в Спитхэд мятежников перевели на корабль «Гектор», на котором они оставались до суда, состоявшегося в сентябре 1792 года.

Дело восставших моряков «Баунти» привлекло общее внимание. Самый факт мятежа на море не являлся чем-то исключительным. Но то обстоятельство, что в восстании приняли участие офицеры и что мятежникам удалось овладеть военным кораблем, представлялось совершенно необычным. Прежде всего всех интриговало поведение Флетчера Кристиена. Что побудило молодого, способного офицера из «хорошей семьи» стать во главе мятежа? По этому поводу можно было лишь строить догадки. По тогдашним понятиям только какое-нибудь тягчайшее оскорбление было способно заставить английского морского офицера поднять руку на своего командира. И вот появилась версия, что лейтенант Блай подверг Кристиена и еще одного офицера телесному наказанию. Она получила широкое распространение и нашла отклик даже в России.

В двадцатых годах XIX столетия вышла в свет книга, на титульном лис1е которой значилось: «Описание примечательных кораблекрушений, в разное время случившихся. Сочинение Господина Дункана. С английского перевел и дополнил примечаниями и пояснениями, в пользу Российских мореплавателей, Флота Капитан-Командор Головнин. Санкт-Петербург, В Морской Типографии, 1822».

В одном из примечаний известный русский мореплаватель пишет:

«В бытность мою на мысе Доброй Надежды, я был знаком с Г. Фраером (он тогда командовал казенным транспортом Абондансом), который в то время был штурманом с Бляем; он сказывал мне, что Кристиан совсем не показал ни малейшего разкаяния, а напротив того во все это время укорял Г. Бляя в жестокости, и в том, что он его телесно наказал: ибо единственной причиной сего бунта было телесное наказание, которое Бляй сделал ему и мичману Гейварду. Надобно знать, что сей самый Бляй в 1799 году командовал кораблем Диктатором в Северном море и команда его взбунтовалась. Потом он был губернатором в Новом Южном Валисе, и там произошел бунт от его жестокости».

Впрочем, размышления о поступках Кристиена имели лишь теоретический интерес. Кристиен исчез бесследно и навсегда. С ним исчез и один из оставшихся на «Баунти» мичманов — Юнг. Два других добровольно явились на «Пандору», но Стюарт погиб вместе с ней у берегов Австралии. Единственным офицером, представшим пред военным судом, оказался Питер Хэйвуд. Его судьба занимала многих, в первую очередь, конечно, мать и сестру.

Несси Хэйвуд, незаурядная энергичная девушка, боготворившая своего брата, поставила на ноги всех родных и друзей, среди которых имелись влиятельные морские офицеры высокого ранга. Они искренне сочувствовали Питеру Хэйвуду, отправившемуся в свое первое плавание на «Баунти» почти мальчиком, жалели его мать и сестру, обнадеживали их, но в то же время предупреждали, что дело серьезное и закон беспощаден.

Действительно, законы о бунте на море и пиратстве, к которому приравнивался захват бунтовщиками корабля, были очень суровы. До изобретения радио судно, находившееся в море, было отрезано от всего мира. В случае восстания матросов офицерам, составлявшим незначительное меньшинство, не приходилось рассчитывать на помощь извне. А захватив корабль в свои руки, матросы — если среди них нашлись бы люди, знакомые с навигацией — легко могли скрыться от «правосудия». Так как поводов для недовольства матросов во все времена имелось вполне достаточно, правительству ничего не оставалось, как действовать устрашением.

Еще в XII веке во времена Ричарда Львиное Сердце в Англии появился первый свод обычного права в области мореплавания, так называемые законы Олерона, которыми руководствовались все государства, чьи корабли плавали в омывающих Англию морях. Со временем выработанные вековой практикой обычаи превратились в свод законов о мореплавании, в котором большое внимание было уделено борьбе с матросскими бунтами. Соответствующие статьи гласили:

«Кто обнажит оружие против капитана корабля или намеренно повредит компас, правая рука того должна быть пригвождена к мачте».

«Кто будет замечен в неповиновении, должен быть протащен под килем судна».

И наконец:

«Виновный в попытке поднять мятеж должен быть выкинут за борт».

Эти поистине драконовские законы, несколько видоизмененные, сохранились в английском праве и до наших дней. И что очень существенно, законодательство не устанавливало различия между активными участниками мятежа и теми, кто в нем участия сам не принимал, но остался пассивным, нейтральным. Последние признавались соучастниками, пособниками и подвергались тому же наказанию, что и те, кто восставали с оружием в руках, то есть смертной казни.

Военный суд заседал на борту фрегата «Дьюк». Председательствовал вице-адмирал лорд Худ. Судьями были одиннадцать морских офицеров. В качестве свидетелей выступали моряки, разделившие судьбу лейтенанта Блая. Сам Блай на суде не присутствовал, так как находился в это время в плавании. Был лишь оглашен рапорт, поданный им Адмиралтейству по возвращении в Англию.

В ходе судебного разбирательства очень скоро выяснилось, что среди подсудимых имеется три группы. К первой из них относились четыре моряка, выразившие желание последовать за Блаем и задержанные на «Баунти» против их желания. Это обстоятельство было указано Блаем в его донесении и подтверждено всеми свидетелями. Невиновность этой группы обвиняемых ни в ком не вызывала сомнения.

Также почти сразу определились судьбы матросов Миллуорда, Баркита и Эллисона — активных участников восстания. Все показания сходились на том, что они с самого начала были вооружены, ворвались в каюты офицеров, оскорбляли Блая. Нетрудно было предвидеть, что их ждет виселица.

Наибольшее внимание суд уделил выяснению роли тех обвиняемых, кто остался на «Баунти», но, по всей видимости, активно не поддерживал главарей восстания; к этой группе относились мичман Хэйвуд, младший боцман Моррисон и вестовой командира Муспрат. Особенно подробно допрашивали свидетелей о Питере Хэйвуде — единственном офицере среди обвиняемых. И здесь показания свидетелей разошлись.

Допрошенный первым, штурман Фрайер на вопрос о поведении во время мятежа мичмана Хэйвуда, ответил, что он Хэйвуда на палубе не видел. Следующий свидетель, боцман Коле показал, что мичман Хэйвуд помогал спустить на воду катер для сторонников Блая, а затем ушел с палубы; видел ли он его после этого наверху, он не помнил. На вопрос суда, кто еще, кроме прежде названных четырех человек, остался на корабле против своего желания, боцман ответил:

По-моему, мистер Хэйвуд; я все время считал, что он хотел покинуть корабль; он не был вооружен и после того, как помог спустить катер на воду, ушел вниз. Я слышал, как Черчиль крикнул: «Задержите его внизу!»

При допросе плотника Парсела ему был задан вопрос, видел ли он, что Хэйвуд стоял на носу судна у утлегаря, когда готовили шлюпку к спуску.

— Да, — ответил Парсел. — Ладонь его руки лежала на кортике. Когда я воскликнул: «Ради бога, Питер, что вы собираетесь делать?» — он быстро убрал руку и стал помогать при спуске катера. Потом он ушел с палубы, и я слышал, как Черчиль крикнул Томпсону, чтобы тот задержал их внизу, но кого именно Черчиль имел в виду, я не могу сказать. Больше я мистера Хэйвуда не видел.

Суд. Как вы расцениваете поступок Хэйвуда в тот момент, когда, по вашим словам, он выпустил кортик?

Свидетель. Я считаю, что он был в полной растерянности и не сознавал, что держит в руках оружие или, вернее, что его рука лежит на кортике, ибо он его не держал. Я был убежден по его поведению, что затем он добровольно спустился вниз, чтобы захватить кое-какие свои вещи и погрузить их в шлюпку.

Суд. Вы можете подтвердить под присягой, принятой вами, что мистер Хэйвуд, вооруженный, по вашим словам, кортиком, имел намерение, судя по его жестам или словам, попытаться один, или с помощью других, подавить мятеж?

Свидетель. Нет.

Суд. В то время, когда мистер Хэйвуд помогал вам спустить на воду шлюпку, выражал он в какой-либо мере желание примкнуть к мятежникам?

Свидетель. Нет.

Суд. Сопоставляя все обстоятельства, ответьте суду под принятой вами присягой, считаете ли вы его поведение поведением человека, присоединившегося к мятежу, или человека, желавшего добра капитану Блаю?

Свидетель. Я ни в коем случае не считал его человеком, участвующим в мятеже или заговоре.

Первые дни судебного следствия были благоприятны для Хэйвуда, как и для двух других обвиняемых третьей группы, в отношении которых у судей имелись сомнения. Но вот на свидетельской скамье один за другим появляются бывшие товарищи Хэйвуда — мичманы, ныне лейтенанты, Хэйуорд и Халлет. Их показания сыграли почти роковую роль.

Хэйуорд заявил, что никто не удерживал Хэйвуда силой в каюте, что, по его впечатлению, Хэйвуд стоял на стороне мятежников. По словам Халлета, он не видел Хэйвуда вооруженным, не слышал, чтобы кто-нибудь предлагал ему спуститься в шлюпку или, напротив, запрещал покинуть корабль. Но свидетелю запомнилось, что Блай, стоя привязанный к бизань-мачте, что-то прокричал Хэйвуду, а тот в ответ рассмеялся, повернулся и ушел с палубы.

Когда все свидетели дали суду свои показания, обвиняемым предоставили право подвергнуть их перекрестному допросу. Хэйвуд, как и остальные подсудимые, вынужденный сам вести свою защиту, проявил большое мужество и энергию. В ответ на его точно сформулированные вопросы, штурман, боцман и другие дали еще более благоприятные для него показания. Но это не могло полностью ослабить впечатление от показаний его бывших товарищей.

После восьмидневного разбирательства суд вынес приговор. Заключительная часть его гласила следующее:

«Виновность упомянутых выше Питера Хэйвуда, Джемса Моррисона, Томаса Эллисона, Томаса Баркита, Джона Миллуорда и Вильяма Муспрата доказана, и все они, и каждый из них, приговариваются к смертной казни через повешение на борту того или тех военных кораблей, и в тот срок, или в те сроки, и в том месте, или в тех местах, какие будут указаны Исполнительной Комиссией Лорда Первого Адмирала Великобритании и Ирландии, или тремя ее членами, в письменном приказе за их собственноручными подписями; однако Суд, принимая во внимание ряд обстоятельств, почтительнейше и очень горячо рекомендует упомянутых Питера Хэйвуда и Джемса Моррисона милосердию его величества; далее Суд согласился, что обвинение в отношении упомянутых Чарлза Нормана, Джозефа Колемана, Томаса Мак-Интоша и Майкла Байрна не доказано и постановил всех их и каждого из них оправдать».

Королевское решение было получено в Адмиралтействе только 24 октября. В нем содержались полное помилование Хэйвуда и Моррисона, отсрочка приведения в исполнение приговора по отношению к Муспрату (впоследствии также помилованному) и утверждение смертного приговора трем остальным.

29 октября 1791 года в бурное ненастное утро на реях корабля «Брансуик», стоявшего в гавани Портсмута, три активных участника восстания, Эллисон, Миллуорд и Баркит, были повешены. Адмиралтейство сочло дело о мятеже на «Баунти» окончательно решенным и постановило сдать его на хранение в архив.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

КАРЬЕРА КАПИТАНА БЛАЯ

Судьба привезенных в Англию мятежников с «Баунти» и суд над ними вызвали оживленные толки и в течение нескольких месяцев являлись злобой дня. Но прошло немного времени и об этой истории забыли. Обстановка в стране была очень тревожная, и все классы населения — с одинаковым интересом, но с совершенно различными чувствами — пристально следили за событиями, развертывавшимися по ту сторону Ламанша.

Восставший народ Франции разрушил феодальный строй. Власть перешла в руки буржуазии, но революция на этом не кончилась. Избранный в сентябре 1792 года Национальный Конвент принял декрет о низложении короля и установлении республики. 21 января 1793 года Людовик XVI был казнен. Внутри Конвента не утихала борьба, которая привела вскоре к якобинской диктатуре. Для борьбы с внешними врагами и внутренней реакцией был создан Комитет общественного спасения и Комитет общественной безопасности. Против революционной Франции составилась коалиция европейских держав. Шла война, которой суждено было продлиться долгие годы и совершенно преобразить Европу. На первых порах многие англичане даже из буржуазных кругов относились к революции с сочувствием. Они воображали, что во Франции создается такой же благоразумный и законопослушный парламент, как тот, который помогал королю и его министрам управлять Великобританией. Знаменитый парламентский оратор Эдмунд Берк, один из виднейших вождей партии вигов, находившейся тогда в оппозиции, первый выступил с предостережением.

Его «Письма о французской революции» оказали огромное влияние на умы и явились предвестником перемены правительственного курса. Английское министерство, руководимое Питтом Младшим, после недолгих колебаний решило примкнуть к коалиции, создавшейся с целью обуздать революцию. Летом 1793 года англичане уже фактически принимали участие в военных действиях. Почти не имея сухопутной армии, они не могли играть видной роли в планах союзников, рассчитывавших стремительным маршем захватить Париж, но вся тяжесть борьбы с морскими силами противника по необходимости легла на их плечи. Эта борьба стихийно разрасталась, предъявляя с каждым днем все более высокие требования к личному составу флота.

Хуже всего, по мнению английского правительства, было то, что революционная зараза перекинулась через пролив и захватила широкие народные массы в больших городах. Английские радикалы, малочисленные и невлиятельные в парламенте, сумели, однако, заставить всю страну прислушаться к своему голосу. И голос этот раздавался тем громче, чем чаще становились военные неудачи, чем больше жертв людьми и деньгами требовало столь опрометчиво начатое военное вмешательство во внутренние дела соседней Франции.

Какое значение наряду с этими великими мировыми потрясениями мог иметь бунт кучки матросов, разыгравшийся на борту маленького шлюпа в далеких неведомых морях?

Английские политики и публицисты, поглощенные более важными проблемами, перестали вспоминать об этом незначительном инциденте. Однако у профессиональных, кадровых моряков была более твердая память, и они лучше понимали неизбежную связь великого и малого, постоянно проявляющуюся в явлениях повседневной жизни. на военных кораблях его британского величества не переставали говорить о «Баунти». Но говорили далеко не с одинаковыми чувствами, находившимися в прямой зависимости от служебного положения беседующих. В офицерских кают-компаниях ругательски ругали мятежников, сокрушались об излишней мягкости судебного приговора и жалели о том, что не удалось изловить и повесить Флетчера Кристиена. Совершенно другие речи можно было услышать в матросских кубриках. Здесь вполголоса, но упорно и со все возраставшим озлоблением повторяли, что на «Баунти» люди восстали за правое дело, что трое повешенных погибли, как мученики, что давно пора рядовым морякам напомнить офицерам о своих неотъемлемых человеческих правах.

Поводов для жалоб во флоте имелось сколько угодно. Дисциплина попрежнему была жестокой и поддерживалась она девятихвостой плетью и линьками. Матросов кормили прескверно, и в провиантской части шло явное воровство, на которое адмиралтейские лорды и комиссары смотрели сквозь пальцы. Жалование было грошовое и вдобавок из-за частой нехватки денег в государственном казначействе уплачивалось в высшей степени неаккуратно. Однако главным источником недовольства оставалась насильственная вербовка, практиковавшаяся теперь систематически и в широких размерах, потому что никакими иными способами нельзя было пополнить сильно увеличившийся в военное время флот. С насильно завербованными рекрутами на корабли были занесены семена революционной пропаганды, которую радикалы вели на берегу. И семена эти, упав на весьма благоприятную почву, вскоре дали ростки.

Огонь, долго тлевший под пеплом, впервые прорвался наружу осенью 1795 года. Волнения прежде всего вспыхнули среди экипажей военных кораблей, стоявших в устье Темзы. Здесь организовались судовые комитеты, и Адмиралтейству была отправлена петиция, содержавшая ряд пунктов. Как это всегда бывает в ранних стадиях подобных массовых движений, требования пока что носили исключительно экономический характер и можно предполагать, что они были выработаны матросами с участием представителей низшего командного состава.

Моряки требовали, или, вернее, почтительнейше ходатайствовали (ибо до угроз дело еще не дошло) чтобы начальство приняло к сведению и руководству следующие их пожелания:

повышение жалования, остававшегося на прежнем уровне, хотя стоимость жизни за последнее время увеличилась на 30 %;

улучшение качества продовольственного пайка;

организация ухода за больными матросами в госпиталях, где они обычно оставались брошенными на произвол судьбы;

более частое увольнение на берег во время стоянки кораблей на рейде.

Адмиралтейство отправило к недовольным трех делегатов, которые пообещали, что правительство внесет в палату общин билль, предусматривающий повышение жалования младшему командному составу на 5 шиллингов, а простым матросам на 4 шиллинга. Что касается остальных пожеланий, то для всестороннего их обсуждения будет создана особая комиссия.

Моряки, подавшие просьбу, согласились на компромисс, но предупредили делегатов, что до исполнения этих минимальных обещаний ни один корабль не покинет рейда.

Господа из Адмиралтейства, повидимому, слишком легко отнеслись к словам матросов. Прошло больше трех месяцев, а к осуществлению намеченных реформ не было даже приступлено. Всем и каждому становилось ясно, что дело попросту положено под сукно.

Весной 1795 года верховный адмирал лорд Бриджпорт отдал эскадре приказ сняться с якоря и выйти в море. Судовые комитеты этого только и ждали. Ни один корабль не тронулся с места. Матросы устраивали шумные митинги и выносили резолюции, в которых настаивали на исполнении своих требований. Вице-адмирал Компойс, державший свой флаг на фрегате «Лондон», вызвал морскую пехоту, рассчитывая, что присутствие хорошо дисциплинированной части, не принимавшей участия в волнениях, «образумит» его людей. Но он ошибся. Матросы встретили пехотинцев криками и свистками. Те, после троекратного предупреждения, дали залп и пять человек положили на месте. Тут, однако, внезапная паника охватила отряд. Усмирители со стыдом ретировались, а матросы стали полными хозяевами корабля. Они воспользовались этим, чтобы арестовать своих офицеров и запереть их в каютах. Кое-кого при этом им очень хотелось повесить. Адмирал Компойс, еще сохранивший некоторое подобие начальнического авторитета, сумел убедить их этого не делать.

Председателем судового комитета на фрегате «Лондон» избрали Ричарда Паркера. Насколько можно судить, это был человек замечательный по ораторскому таланту и по революционной энергии. Бывший боцман, разжалованный в рядовые за дисциплинарные проступки и за смелое отстаивание матросских прав, он пользовался огромным влиянием среди товарищей. В великом восстании английского флота он играл роль примерно аналогичную той, которая досталась на долю Джона Адамса во время мятежа на «Баунти». Только судьба его сложилась несравненно более трагично.

Паркер знал, что надо ковать железо, пока горячо. Благодаря его усилиям, открытый мятеж в тот же день распространился на все корабли, стоявшие на рейде. Все команды вышли из повиновения. Офицеры были обезоружены, арестованы, заперты под замок или свезены на берег. Тогда Паркер отправил адмиралу Чарлзу Бакнеру, старшему флагману Северной эскадры, новую петицию. Форма ее попрежнему была очень вежливая и почтительная, но содержание несколько изменилось. К прежним экономическим требованиям прибавлено было одно новое, совсем иного рода: свезенные на берег офицеры возвращаются к своим должностям не иначе, как с согласия судовых комитетов. По существу это означало бы введение выборного начала в деле командования английским флотом. Самые основы морского могущества Великобритании вдруг зашатались.

Флагман возразил, что не может приступить к рассмотрению каких бы то ни было петиций и пожеланий до тех пор, пока матросы не вернутся к исполнению своих обязанностей и не допустят обратно на корабли всех офицеров. Вместо ответа, Паркер произвел десант на берег. Взломав ворота арсенала, мятежники завладели вооруженными баркасами, стоявшими вдоль набережной, и пригрозили потопить все корабли эскадры, если делегаты Адмиралтейства не явятся для совещания с ними на борт линейного корабля «Сандвич», который являлся теперь главным очагом восстания.

Общие силы эскадры равнялись двадцати четырем вымпелам, причем половину этого числа составляли большие линейные корабли с многоярусными бортами.

Вход в Темзу был прегражден, и матросы не позволяли ни одному судну подниматься вверх к Лондону или выходить в море без официального пропуска, подписанного Паркером. Настроение команд было боевое и приподнятое, но революционная сознательность большинства оставляла желать многого.

9 июня, в день рождения короля Георга, матросы по обычаю салютовали из орудий и кричали ура. Эти верноподданнические манифестации, надо думать, придали храбрости перетрусившему военно-морскому начальству. Fie прошло и двух дней после празднования королевского рождения, как правительство Англии изъявило, наконец, свою непреклонную волю. Три линейных корабля — «Нептун», «Ланкастер» и «Азинкур» под начальством адмирала Эразмуса Гувера вышли из Портсмута и направились к устью реки Темзы. На «Нептуне» помощником командира служил наш старый знакомый Вильям Блай.

За несколько лет перед тем он командовал фрегатом «Провиденс» и еще раз побывал на Таити, причем по возвращении Королевское общество присудило ему золотую медаль за научные заслуги. После открытия военных действий он неоднократно принимал участие в морских боях против французов. Но о воинских подвигах Блая мало что известно вплоть до того момента, когда его зловещая фигура вновь выступила из туманов истории на командирской рубке «Нептуна».

После того как правительственные корабли выстроились в одну линию, адмирал Гувер сигналом предложил мятежникам сдаться, угрожая в случае отказа немедленно открыть огонь.

Перевес сил был безусловно на стороне восставших. Если даже не считать второклассных судов, они имели в своем распоряжении двенадцать кораблей против трех. Но здесь нужно принять в расчет невесомые величины: Англия вела кровавую войну не на жизнь, а на смерть с исконным наследственным врагом. Французские крейсеры угрожали ее торговле; правительство Директории подготовляло высадку в Ирландии. Английское правительство не щадило денег на пропаганду. Патриотические газеты обливали грязью «франкофилов» и повсюду распространяли страх перед французскими шпионами и провокаторами, только о том и помышлявшими, как бы возбудить гибельную смуту среди верноподданных его величества. Этим россказням верило общество, должны были поневоле верить и английские матросы. Чтобы подняться выше национальных распрей, чтобы различить во мгле будущего отдаленные всемирные результаты этого движения, начавшегося во имя пайка и прибавки жалования, нужна была такая широта революционного кругозора, какой не обладали, да и не могли обладать люди, весь свой век прожившие в тисках палочной дисциплины.

Поэтому междоусобный бой в устьях Темзы, бой, который, судя по всему, должен был окончиться полной победой восставших, так и не состоялся. Десять тысяч человек, еще недавно полных решимости и бодрой отваги, малодушно отступили и предали своих вождей.

После третьего адмиральского сигнала «Ризистанс», «Лепард» и «Эритуз» первыми объявили о сдаче. Сэр Эразмус Гувер дал остальным кораблям еще четверть часа на размышление. До истечения этого срока все они выразили покорность, кроме «Сандвича». Дело восставших было безнадежно проиграно.

Тогда Блай с десятью надежными людьми спустился в шлюпку и поплыл к «Сандвичу», пушки которого безмолвствовали. На палубе Ричард Паркер, его помощник Дэвис и еще несколько человек стояли молча, столпившись тесной кучкой. Вокруг них образовалась страшная пустота. Матросы пугливо пятились подальше от обреченных.

Капитан Блай подошел к ним и опустил свою тяжелую руку на плечо Паркера. Тотчас же солдаты морской пехоты арестовали его, а также Дэвиса и прочих главарей. Все они сдались без сопротивления. Лишь один делегат по имени Уолкер тут же покончил с собой, размозжив себе голову выстрелом из пистолета.

Пленники были отвезены на борт «Нептуна», где состоялся военный суд под председательством адмирала Гуверг. Паркер и Дэвис были осуждены на смерть, прочие «к порке всем флотом». Каждому из них предстояло получить по двести ударов плетьми, причем наказание должно было производиться поочередно на всех кораблях эскадры.

На другое утро Паркер и Дэвис были повешены на фок-мачте «Сандвича», после чего их товарищи начали свое страшное путешествие с корабля на корабль.

Наказание, определенное судом, представляло собой особого рода торжественный обряд, освященный самыми почтенными и старинными традициями английского флота. Обряд этот совершался следующим образом: преступник, обнаженный до пояса, ложился ничком на железную решетку; руки его и колени привязывались ремнями к брусьям. Один из младших офицеров брал девятихвостую плеть и отсчитывал осужденному десять ударов. Тут плеть переходила к боцману, который ударял еще двадцать пять раз. Судовой оркестр играл при этом бравурный марш. Затем несчастного развязывали, завертывали в одеяло и везли на соседний корабль, где повторялась та же процедура. Если наказанный терял сознание, ему вливали в горло несколько глотков вина. В тех случаях, когда это средство не помогало, врач щупал пульс и определял, способен ли пациент перенести дальнейшую порку или его надо отправить в госпиталь и дать ему отлежаться, чтобы он мог без опасности для жизни выдержать остальную часть наказания.

«Порка всем флотом» совершалась без спешки и суеты, с методической, неторопливой жестокостью и продолжалась по меньшей мере несколько часов сряду. К концу такой прогулки спина осужденного, по словам очевидцев, походила на «гнилой паштет», и с каждым ударом девятихвостой плети во все стороны разлетались липкие сгустки крови.

Волнения среди моряков английского флота этим, однако, не ограничились. Отголоском восстания, поднятого Паркером, явилась попытка мятежа на корабле «Мальборо», начавшаяся по инициативе боцмана Симонса. Капитан Эллисон, старый заслуженный моряк, поседевший в боях, растерялся и ничего не мог поделать с командой — быть может, потому, что его доброму сердцу были противны жестокие меры. Как бы то ни было, матросы вышли из повиновения, и опасные признаки открытого недовольства стали уже проявляться и на других кораблях средиземноморской эскадры, во главе которой стоял адмирал лорд Сент-Винсент.

Высшее начальство поспешило командировать на место событий фрегат «Нептун» под командой капитана Блая, который уже успел доказать Адмиралтейству свои таланты укротителя и палача. Как и на «Сандвиче», Блай смело поднялся на палубу «Мальборо» и собственноручно схватил за шиворот предводителя недовольных Симонса. Военный суд приговорил Симонса к повешению. Исполнение приговора было возложено на товарищей осужденного.

Поздно вечером капитан Эллисон явился на адмиральский корабль, попросил флагмана принять его и высказал свои опасения. Он полагал, что среди матросов «Мальборо» волнение еще далеко не улеглось, и навязанная им расправа с товарищем может послужить поводом к новой вспышке. Поэтому он просил перенести казнь на какой-нибудь другой корабль.

Благородный лорд очень сухо и неприветливо встретил старого служаку. Он выразил сожаление по поводу того, что капитан Эллисон, повидимому, не чувствует себя в силах поддержать порядок на вверенном ему корабле и предложил ему в таком случае передать начальство над «Мальборо» капитану Блаю. Старик, сильно волнуясь, попытался отстоять свое мнение, но ничего не достиг и совершенно расстроенный вернулся к себе.

На следующее утро, однако, начальник эскадры принял некоторые меры предосторожности на случай возможного мятежа: он отдал приказ, чтобы несколько кораблей со всех сторон окружили «Мальборо» и были готовы открыть огонь по первому сигналу. Все эти корабли он подчинил капитану Блаю.

В половине восьмого утра осужденного, содержавшегося на адмиральском корабле, перевезли под конвоем на «Мальборо». К восьми часам все приготовления к казни были закончены, и по сигналу, данному самим адмиралом, Симонса вздернули на рею фок-мачты. Ио веревка оборвалась, и бедняга тяжело грохнулся на палубу. Среди матросов послышался негодующий ропот. Казалось, вот-вот они взбунтуются. Не колеблясь ни секунды, Блай дал своим кораблям приказ открыть огонь. Но прежде чем пальники успели прикоснуться к запалам, матросы накинули на шею Симонса другую веревку и снова вздернули его на воздух.

Последние содрогания тела, качавшегося в пустоте над морем, еще не успели прекратиться, когда Блай вошел в адмиральскую каюту и доложил:

— Дисциплина восстановлена, милорд!

Этот жестокий подвиг окончательно упрочил карьеру Вильяма Блая. Он был произведен в капитаны 1-го ранга, и в 1801 году мы видим его командиром линейного корабля «Глиттон», который входил в состав эскадры, блокировавшей Копенгаген. Эскадра эта была подчинена Нельсону, и знаменитый адмирал не преминул при случае похвалить Блая за усердную службу королю.

В 1805 году командир «Глиттона» получил новое, еще более высокое назначение. Ему был предложен пост губернатора Нового Южного Уэльса в Австралии, и он принял эту должность, открывавшую широкие перспективы его честолюбию. Но, должно быть, ему на роду было написано весь свой век иметь дело с мятежниками. Он принялся усердно бороться с контрабандным ввозом спиртных напитков в колонию. По своему обыкновению, он действовал при этом в высшей степени произвольно и жестоко, ни с кем и ни с чем не считаясь, попирая человеческое достоинство. Не привыкшие к такому обращению колонисты взбунтовались; 10-й пехотный полк под начальством майора Джонстона примкнул к восставшим. Капитан Блай отказался пойти на какие-либо уступки и был посажен в тюрьму на берегу Ботани-Бей, где провел два года. Английское правительство, проученное примером недавнего отпадения североамериканских колоний, не спешило притти к нему на выручку. В конце концов обитатели Нового Южного Уэльса силой усадили строптивого губернатора на корабль и отправили его обратно на родину.

По возвращении он был произведен в контр-адмиралы с почетным правом поднимать синий флаг на своем корабле, а в 1814 году на радостях по случаю окончательной победы над Бонапартом ему дали чин вице-адмирала. Но даже лордам Адмиралтейства было теперь ясно, что человек с таким характером не способен занимать высшие командные должности в обстановке мирного времени. К тому же и здоровье Блая, расшатанное столькими испытаниями, уже ему изменяло. Свирепый морской волк попросил, чтобы его уволили на покой, и удалился в свое наследственное логово в графстве Кент, где и умер в 1817 году.

Среди фамильных драгоценностей, доставшихся его наследникам, обнаружили несколько любопытных предметов. Одним из них была тыквенная чашка с вырезанными ножом словами: «Чашка, из которой я ел свой жалкий паек». Второй представлял собой металлическую пластинку с вделанной в нее пулей и выгравированной надписью: «Эта пуля, весом в 1/25 фунта, служила для взвешивания пайка сухарей, раздававшегося три раза в день и поддерживавшего существование 18 человек под командованием капитана Вильяма Блая в течение 48 дней — с 28 апреля до 14 июня 1789 года». Рядом с пластинкой лежали и самодельные весы из двух половинок скорлупы кокосового ореха.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

Несмотря на бурные события, которыми ознаменовались в Европе конец XVIII и начало XIX века, английское общественное мнение то и дело возвращалось к истории восстания на «Баунти». Судьба той части мятежников, которая последовала за Флетчером Кристие-ном, оставалась долгое время неизвестной. Распространялись самые различные, по большей части ни на чем не основанные слухи. Чаще всего почему-то утверждали, что «Баунти» добрался до берегов Южной Америки, что Кристиен вступил на службу в испанский военный флот и погиб в одном из сражений, а остальные участники бунта разбрелись кто куда. Эту версию принял и Байрон: «певец свободы», он не мог не отозваться на столь близкое его сердцу событие, как восстание матросов против тирании жестокого командира, и посвятил ему поэму «Остров».

В декабре 1813 года отряд английских военных кораблей покинул Спитхэд, направляясь в далекое плавание в южную часть Тихого океана. 7 сентября 1814 года два участвовавших в походе фрегата «Бритон» и «Тагус», закончив изучение Маркизских островов, направились в обратный путь. Идя прямым курсом на Вальпараисо, они не предполагали делать больше остановок, пока не достигнут берегов Южной Америки. В последних числах сентября поздно вечером вахтенный «Бри-тона» увидел впереди какую-то землю. Хотя, судя по имевшимся картам, корабли должны были пройти на 3° восточнее острова Питкэрна, все же открывшаяся в предзакатный час суша могла быть только им. Расположенный к югу от архипелага Туамоту на 25°4′ южной щироты и 130°6′ западной долготы, Питкэрн лишен гряды коралловых рифов, которые защищают от морского прибоя значительное большинство островов в южной части Тихого океана. Крутые базальтовые скалы с зубцами и острыми гребнями отвесно поднимаются над белой пеной прибоя. Общий вид острова чрезвычайно красив, но вместе с тем мрачен и неприветлив. Причалить к берегу почти невозможно. При малейшем, порыве ветра неосторожное судно рискует быть разбитым в щепки об утесы.

В этот день стояла изумительно тихая погода. Море было совершенно спокойно. Капитаны обоих кораблей решили воспользоваться благоприятным случаем, чтобы побывать на острове, который со времени открытия его в 1767 году Картеретом, не посещался, поскольку это было известно, ни одним европейским судном. «Бритон» и «Тагус» легли в дрейф, чтобы дождаться утра и исследовать неожиданно появившийся на их пути остров.

Когда взошло солнце, английские моряки с изумлением увидели на острове хижины, возделанные поля и каких-то людей.

Вскоре от берега отвалило несколько маленьких лодок, смело вступивших в полосу яростных бурунов, чтобы направиться к «Бритону», стоявшему ближе к земле. Палуба фрегата немедленно заполнилась любопытными, с интересом наблюдавшими за всеми маневрами отважных гребцов.

По сведениям капитана Картерета, остров был необитаем. Откуда же взялись на нем люди? Удивление англичан еще больше усилилось, когда с приблизившейся лодки их окликнули на чистейшем английском языке!

По возвращении на родину один из офицеров «Бри-тона», лейтенант Шиллибер, издал книгу о своем путешествии, в которой подробно описал посещение острова Питкэрн. По его словам, дальнейшие события развернулись следующим образом.

Осведомившись о названии корабля и получив от капитана ответ, несколько рослых юношей по приглашению последнего поднялись на палубу фрегата. Один из них обратился к командиру «Бритона» Томасу Стейнсу с вопросом:

— Не знаете ли вы в Англии человека по имени Вильям Блай?

Только теперь в умах Стейнса и его офицеров возникла догадка. По внешнему виду юноши несомненно были полу-европейцами, английское произношение у них было безупречным. И если им знакомо имя Блая, то нет ли какой-нибудь связи между ними и пропавшими без вести участниками мятежа на «Баунти»?

Капитан Стейнс из дипломатических соображений ответил на вопрос вопросом.

— А вы не слышали ли о Флетчере Кристиене?

Юноша широко улыбнулся.

— Конечно, слышал, — произнес он. — Его сын находится в одной из лодок. Его зовут Пятница-Флетчер-Октябрь Кристиен. Его отец умер; он был убит одним из таитян.

Между тем к борту «Бритона» подошло еще несколько лодок, и по канату на палубу взобрались человек десять молодых островитян. Весть о том, что на Питкэрне поселились мятежники с «Баунти» в одно мгновение облетела корабль, и весь экипаж, кроме вахтенных, тесным кольцом окружил юношей. Каждому не терпелось поскорей узнать о судьбе Флетчера Кристиена и его товарищей, до тех пор остававшейся совершенно неизвестной и породившей множество легенд. Между капитаном Стейнсом и первым взошедшим на фрегат юношей (его фамилия была Мак-Кой) произошел следующий диалог. Хотя Шиллибер уверяет, что записал его дословно, но кое-что в нем следует несомненно отнести за счет очень пылкой фантазии автора. Все же этот диалог заслуживает того, чтобы его воспроизвести.

Капитан Стейнс. Так вы говорите, что Кристиен был убит?

Мак-Кой. Да, он был убит.

Стейнс. Кем?

Мак-Кой. Его убил таитянин.

Стейнс. Какова, по вашему мнению, была причина этого преступления?

Мак-Кой. Единственной причиной, насколько я знаю, была ревность; таитяне ревновали своих жен к англичанам. Кристиен был убит выстрелом в спину во время работы на ямсовой плантации.

Стейнс. Что стало с человеком, который убил его?

Мак-Кой. О, этого негодяя впоследствии пристрелил один из англичдн.

Стейнс. После смерти Кристиена столкновения между таитянами и англичанами продолжались?

Мак-Кой. Да, таитяне восстали, убили двух англичан и ранили Джона Адамса, который в настоящее время один еще остался в живых из всех мужчин, прибывших на «Баунти».

Стейнс. Сколько мужчин и женщин прибыло с Кристиеном на «Баунти»?

Мак-Кой. 9 англичан, 8 мужчин-таитян и 10 таитянок.

Стейнс. А сколько вас теперь?

Мак-Кой. Всего нас 48 человек.

Стейнс. В каком возрасте вы вступаете в брак?

Мак-Кой. Не раньше 19–20 лет.

Стейнс. У вас разрешается иметь по нескольку жен?

Мак-Кой. Нет, у нас бывает только одна жена; иметь несколько жен безнравственно.

Стейнс. На каком языке вы обычно разговариваете?

Мак-Кой. Всегда по-английски.

Стейнс. Но вы понимаете и по-таитянски?

Мак-Кой. Да, но не очень хорошо.

Стейнс. Старые таитянки тоже говорят по-английски?

Мак-Кой. Да, они умеют говорить по-английски, но произношение у них плохое. Однако понимают они все.

Стейнс. К какой национальности вы себя причисляете?

Мак-Кой. Мы полу-англичане и полутаитяне.

Стейнс. Кого вы считаете своим королем?

Мак-Кой. Конечно, короля Георга.

Стейнс. Хотели бы вы поехать в Англию?

Мак-Кой. Нет! Я не могу. У меня жена и дети.

* * *

Офицеры «Бритона» пригласили гостей в кают-компанию позавтракать. Когда окружавшая юношей толпа расступилась, Мак-Кой увидел маленького черного терьера. Сначала он сильно испугался и спрятался за спину одного из офицеров. Указывая на терьера он сказал;

— Я знаю, что это такое. Это собака. Но я раньше никогда не видел собак. Она не укусит меня?

Молодые питкэрнцы проявляли большую любознательность и подробно расспрашивали обо всем, что им пришлось увидеть. Их вопросы и замечания свидетельствовали о природном уме и понятливости.

Когда вахтенный начальник доложил командиру, что лодки островитян, оставленные без присмотра у борта «Бритона», начинает уносить течением, несколько юношей бросились в воду и, догнав вплавь свои лодки, подогнали их снова к кораблю. Затем был брошен жребий: кому остаться сторожить, кому — итти завтракать.

Из-за недостатка провизии «Бритон» и «Тагус» не могли долго задерживаться у берегов Питкэрна. Назначив отплытие на вечер, Стейнс и капитан «Тагуса» Пипон с несколькими офицерами съехали на берег. Сопровождавшие их в своих лодках островитяне указали им путь среди бурунов, который вел в небольшую бухту, где почти четверть века назад мятежники потопили «Баунти». Не без труда высадившись на скалистый берег, английские моряки направились к видневшейся невдалеке деревушке. Чистенькие домики стояли по сторонам небольшой площади, обсаженной кокосовыми пальмами, хлебными деревьями и другими растениями. Миновав деревню, капитан Стейнс и его спутники стали подниматься по склону горы, направляясь к дому Джона Адамса. На одном из уступов их поджидала девушка, одетая в обычный наряд таитянок. Это была дочь Адамса; она отличалась такой красотой, что несколько секунд англичане молча любовались ее смуглым личиком, с кротким выражением и ослепительной улыбкой, ее высокой стройной фигурой. Без сомнения, дочь Адамса оказалась здесь не случайно. Если бы офицеры были вооружены или явились бы в сопровождении вооруженных матросов, она сумела бы предупредить отца, и тот, все еще не зная, как отнесутся к нему представители английских властей, поспешил бы скрыться в лесу. Убедившись в мирных намерениях пришельцев, девушка застенчиво поздоровалась с ними и повела к дому отца, встретившего гостей на пороге.

Джон Адамс — представительный красивый мужчина — казался старше своих пятидесяти пяти лет. С понятным волнением он приветствовал первых английских морских офицеров, увиденных по прошествии двадцати пяти лет, и предложил им войти. Все уселись на табуретах вокруг простого некрашеного стола, и некоторое время царило молчание. Наконец, с некоторым трудом подбирая слова, Джон Адамс заговорил:

— Я плохо знаю английские законы. Может быть, адмиралтейство все еще считает меня преступником. Но я хотел бы, чтобы вы прежде всего выслушали, как все произошло, и как сложилась наша жизнь на этом острове. А потом решайте сами, что со мной делать. Капитан Стейнс попросил Адамса приступить к рассказу. Несколько мгновений тот как бы собирался с мыслями, затем медленно начал.

Рассказ Джона Адамса [11]

В течение двух лет наша колония жила вполне мирно. Поля приносили великолепные урожаи, дикие свиньи водились в большом количестве; кроме кокосовых пальм и хлебных деревьев, мы обнаружили еще много полезных растений, в том числе сахарный тростник, дикий табак и чай. К концу второго года, однако, спокойствие было нарушено. Причиной послужило следующее обстоятельство.

Молодая Рарахити была женой таитянина Опаху и одновременно матроса Вильямса. Подобные отношения являлись у нас обычными и не вызывали никаких неурядиц.

Однажды утром Рарахити отправилась на поиски птичьих яиц; карабкаясь по крутым скалам, она оступилась и сорвалась в глубокую пропасть, где и осталась навсегда.

Опаху искренне горевал о своей погибшей жене. Вильямс же не слишком скорбел: с некоторых пор он охладел к Рарахити, так как ему приглянулась Мани-маст, жена таитянина Меналеа и Кинталя. Меналеа, с трудом мирившийся с необходимостью делить свою жену с Кинталем, окончательно возмутился при мысли о новом любовнике.

После смерти Рарахити Вильямс потребовал, чтобы Манимаст стала его женой, угрожая в случае неисполнения его желания покинуть остров на оставшейся у нас шлюпке. Вильямс был мастером на все руки и приносил большую пользу нашей колонии. Терять его мы не хотели и волей-неволей должны были пойти навстречу его требованиям. Оскорбленный Меналеа ждал только случая отомстить.

Время от времени происходили и другие столкновения — опять-таки из-за женщин. Несмотря на все уговоры Флетчера Кристиена и мои, наши товарищи переходили от одной любовницы к другой, а с правами мужей вовсе не желали считаться. Каждым таким случаем Меналеа пользовался для того, чтобы разжечь в своих соплеменниках ненависть к белым.

Что касается таитянок, то они своих собственных чувств и желаний совершенно не проявляли. Они одинаково умели ладить и с мужьями, и с любовниками. Исключение представлял Юнг, к которому все женщины чувствовали расположение за его доброту и мягкость.

Возмущение среди таитян постепенно росло. Этому сильно способствовали своей грубостью и бесцеремонностью Мак-Кой и Кинталь. У недовольных появился вождь в лице Охоо, ловкого, развитого парня, сына одного из влиятельных ареоев. Пользуясь своим авторитетом и красноречием, Охоо организовал заговор. Так как мы ничего не подозревали и вели себя совершенно беспечно, таитяне решили ночью ворваться в наши хижины, часть из нас убить, а остальных заставить построить большую лодку, на которой они смогли бы вернуться на Таити.

Все было рассчитано, и день нападения назначен. План дикарей несомненно удался бы, если бы они не имели глупости посвятить в него жен.

Вечером, накануне назначенного дня, Манимаст, боявшаяся за жизнь Кинталя, тайком вышла из хижины, в которой помещались все таитяне, и прокралась к нашим домам. Переходя от одной двери к другой, она напевала на мотив одной из песен своей родины следующие слова:

Зачем черные точат свои топоры?

Они делают это, чтобы убить белых.

Все мы вскочили с постелей, на которые уже успели улечься, и собрались в доме Кристиена. Тот распорядился, чтобы мы вооружились, но сами ничего не предпринимали. Ночь прошла спокойно.

На рассвете Кристиен с ружьем в руках вышел из дому, как бы направляясь на охоту за дикими свиньями.

По дороге он встретил Охоо с заступом на плече, шедшего работать на ямсовое поле. Кристиен остановил его и произнес.

— Здравствуй, Охоо. Скажи, почему твои братья хотят убить своих белых друзей?

На лице Охоо не отразилось никакого удивления или смущения.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Сегодня ночью меня посетил дух, который сказал мне, что вы хотите нас убить.

Охоо ничего не ответил.

— Стало быть это правда?

Молодой таитянин, не умевший лгать, продолжал хранить молчание.

Кристиен потерял терпение:

— Скажи своим братьям, чтобы они, если вздумают напасть, не щадили нас, так как мы их не пощадим!

Охоо пожал плечами:

— Кто знает?

Кристиен продолжал, уже взбешенный:

— Мы вас щадить не станем, а убьем, как собак!

Охоо поднял свой заступ.

Кристиен, желая его напугать, приложил ружье к плечу и выстрелил нарочно мимо. Однако Охоо, услышав, как пуля просвистела около его уха, решил, что белый промахнулся, и бросился на него.

Кристиен выстрелил еще раз; раненый Охоо побежал к хижине своих соплеменников.

Таитяне, увидев, что их замысел стал известен, не решились открыто выступить и целый день просидели в своей хижине, запретив женам куда бы то ни было выходить. С наступлением ночи они скрылись в лесу, уведя с собой и женщин.

Мы достаточно хорошо знали их нравы и нисколько не удивились этому исчезновению. Так как плоды хлебного дерева и бананы тогда еще не поспели и не годились в пищу, то мы не сомневались в скором возвращении беглецов.

И действительно, через три дня появилась Манимаст. Она принесла Кристиену головы Охоо и Талалоо, его самого рьяного приверженца.

Как они умерли? Кто их убил? Почему? Никто из нас так и не узнал этого никогда.

На следующий день таитяне вернулись в поселок, и все пошло, повидимому, прежним порядком.

Однако, как впоследствии выяснилось, они ждали только удобного случая, чтобы предпринять попытку мщения.

Внешнее спокойствие продолжалось почти два года. А затем таитяне составили новый план нападения на нас.

Двое из них, Тимоа и Нехоу, украли несколько ружей с патронами и скрылись в лесу; они поддерживали постоянную связь с другими двумя таитянами — Тетаити и Меналеа. В условленный день Тетаити попросил у своего хозяина Вильямса ружье, чтобы поохотиться на диких свиней. Получив его, он встретился с двумя прятавшимися в лесу товарищами и вместе с ними Напал на Вильямса, работавшего на ямсовом поле. После первого же выстрела Вильямс упал, смертельно раненный. Ударами топоров его прикончили.

Мартин в это время работал на плантации, соседней с моей. Он услышал выстрел и, решив, что Кристиен убил дикую свинью, крикнул мне:

— Чудесно! Сегодня вечером у нас будет славный ужин!

Расправившись с Вильямсом, таитяне направились к плантации Кристиена, где работали Миллс, Мак-Кой и Меналеа. Чтобы не возбудить подозрений, убийцы попросили Меналеа сопровождать их и помочь принести дикую свинью, будто бы застреленную ими.

Напасть на двоих белых таитяне не решились и пошли дальше на поиски Кристиена, которого они рассчитывали застать одного.

Кристиен сидел у порога своего домика и чинил какую-то утварь. Тимоа выстрелил, и Кристиен упал в предсмертных мучениях. Его стоны долетели до ушей Мак-Коя, и тот забеспокоился.

— Кто-то, видно, заболел, — произнес он.

— Нет, — ответил ему Миллс, — я узнаю голос Манимаст; она зовет своих детей.

Удача подбодрила таитян; надо было доводить дело до конца и прежде всего разъединить Миллса и Мак-Коя. Двое из них спрятались в хижине Мак-Коя, а Тетаити побежал к нему с сообщением, что в его доме хозяйничают скрывавшиеся в лесу Тимоа и Нехау. Мак-Кой поспешил к себе, желая накрыть воров на месте преступления. Едва он ступил на порог, раздался выстрел, но пуля пролетела мимо.

Мак-Кой помчался обратно к Миллсу, рассказал ему о случившемся и посоветовал, не теряя времени бежать в лес. Однако Миллс, всегда хорошо относившийся к таитянам и пользовавшийся их любовью, не видел оснований бежать и не послушался Мак-Коя. Тот не стал терять времени на уговоры и отправился разыскивать Кристиена, но нашел его уже мертвым. Тогда Мак-Кой зашел за Кинталем (который уже знал о нападении и успел послать свою жену с поручением предупредить всех товарищей) и вместе с ним спрятался в лесах.

Тем временем опьяненные запахом крови таитяне продолжали избиение белых. Следующей их жертвой оказался слишком доверчивый Миллс. За ним погиб и Мартин.

Один из таитян, по имени Тенина, чувствовавший особое расположение к Броуну, хотел, повидимому, его спасти. Он первый вошел в хижину Броуна и, выстрелив в него холостым зарядом, быстро произнес:

— Сделай вид, что ты мертв.

Броун упал, но настолько растерялся, что сейчас же вскочил на ноги и попытался убежать. Меналеа убил его.

В это утро я работал на своей плантации, находившейся несколько в стороне от остальных, за группой скал. Я слышал только первый выстрел и ничего не подозревал о происходившем до тех пор, пока жена Кинталя не прибежала ко мне и не спросила:

— Почему ты работаешь в такое время?

Не понимая в чем дело, я последовал за ней, почти сразу же наткнулся на таитян и, подозревая недоброе, скрылся в лесу. Через несколько часов, думая, что все уже успокоилось, я решил вернуться в деревню. Не успел я подойти к ней, как таитяне заметили меня и бросились мне навстречу. Я снова побежал по направлению к лесу. Бегал я тогда хорошо, и расстояние между мной и моими преследователями все время увеличивалось. Я уже считал себя спасенным, как вдруг пуля пробила навылет мое плечо. Я упал и через несколько секунд увидел занесенный над моей головой ружейный приклад. Мне удалось отвести удар рукой и вскочить на ноги. Собрав последние силы, я снова бросился бежать. Преследователи увидели, что мне, пожалуй, удастся ускользнуть; так как лично против меня они ничего не имели, то предложили мне вернуться в деревню, обещая не трогать меня. Я так обессилел от раны, что решил принять их предложение.

Меня привели в дом Кристиена, где я нашел его труп. Туда же через некоторое время пришел Юнг, которого таитянки спрятали на время кровопролития; по их усиленным просьбам, ему также гарантировали безопасность.

Мак-Кою и Кинталю удалось благополучно скрыться в лесах.

Таитяне праздновали победу, но наслаждались ею недолго. Уже на следующий день они начали ссориться между собой; они никак не могли притти к согласию относительно распределения жен, мужья которых были убиты.

Дело кончилось тем, что Меналеа пристрелил Тимоа в то время, как тот сидел рядом с бывшей женой Кристмена и аккомпанировал на флейте ее пению. На следующий день тот же Меналеа напал на Тетаити, пытавшегося утешить огорченную смертью Тимоа таитянку, и убил бы и его, если бы не вмешались женщины. Меналеа, боясь оставаться в деревне, убежал в лес и присоединился к Кинталю и Мак-Кою. Те отнеслись к нему с подозрением, но, узнав, что число их врагов уменьшилось, почувствовали себя более уверенно. Как-то днем они появились на гребне скал, господствовавших над поселком, и дали по нему несколько выстрелов из своих ружей, сильно испугав таитян. Они пришли ко мне и попросили передать моим скрывавшимся в лесу товарищам, что те могут спокойно вернуться в деревню при том условии, если они убьют Меналеа. Меналеа был действительно убит, но Кинталь и Мак-Кой не решились довериться таитянам, которых они всегда притесняли, и продолжали прятаться в лесу.

Положение оставалось очень напряженным, но женщины нашли из него довольно своеобразный выход. Ночью, во время сна своих мужей, они отрубили им головы и наутро принесли их мне. Так погибли последние из отправившихся с нами таитян. Это произошло 3 октября 1793 года.

Мы немедленно дали знать Кинталю и Мак-Кою, что они могут спокойно вернуться.

Вечером мы устроили торжественные похороны. Трупы чернокожих были преданы сожжению. Вокруг погребального костра женщины, как предписывал этикет, пели похоронные песни, причитали, рвали на себе волосы.

Тела наших товарищей мы похоронили в расположенных рядом могилах.

Из захваченной с «Баунти» библии я прочел несколько псалмов.

Нас осталось на острове четверо мужчин, девять женщин и несколько детей. В течение приблизительно года все шло наилучшим образом. Мы занимались обработкой полей, разводили ямс, чай и табак, ловили рыбу, устраивали западни для диких свиней. Женщины помогали нам во всех работах.

Причиной, нарушившей мирное существование, явилось опять поведение Мак-Коя и Кинталя. Они относились к женщинам, как к рабыням, и нередко колотили их. В конце концов таитянки начали жалеть о своих мужьях и думать о том, не сделали ли они ошибки, убив их.

В один прекрасный день женщины пришли к заключению, что они достаточно насладились жизнью на Питкэрне в обществе белых, и что пора возвращаться на Таити. Одна только Миото, жена Юнга, попыталась протестовать против планов своих подруг, но вскоре решила подчиниться общему решению.

Для того чтобы покинуть остров, таитянкам, конечно, необходима была лодка. Имевшаяся у нас шлюпка с «Баунти» по своим размерам не подходила для столь далекого путешествия; к тому же мы сами нуждались в ней для рыбной ловли. Надо было, следовательно, построить новую шлюпку, достаточно большую, чтобы в ней можно было проплыть свыше тысячи миль по открытому океану.

Вся эта затея представлялась совершенно бессмысленной, но женщины упорно настаивали на ее осуществлении. Прежде всего им необходимо было обеспечить себе нашу помощь, так как они прекрасно понимали, что своими силами им не обойтись. Задуманной цели они достигли весьма остроумным способом.

В течение нескольких недель они всячески отравляли нам существование. Они отказались исполнять домашние работы, вечно были недовольны и срывали свою злость на ребятах, награждая их в нашем присутствии щипками и колотушками, от которых те поднимали неистовый рев. Нечего и говорить, что при всякой попытке с нашей стороны подойти к ним с ласками, они принимались царапаться и кусаться.

Нам ничего не оставалось делать, как согласиться на их отъезд и обещать помощь в постройке большой шлюпки.

Женщины радостно принялись за работу. Одна из них, носившая теперь имя Дженни, дошла в своем рвении до того, что для пополнения запаса досок и гвоздей разобрала почти до основания свой дом. Что же касается нас, то мы испытывали в это время некоторую грусть: перспектива остаться одним на залитом кровью острове нас мало радовала.

Через шесть месяцев шлюпка была готова; в длину она имела около тридцати футов, в ширину — около семи. В нее погрузили кокосовые орехи, плоды хлебного дерева и несколько бочонков пресной воды.

Незадолго до всех этих событий Юнг начал вести дневник, в котором записывал все более или менее примечательные события нашего существования. 15 августа 1794 года он лаконически записал:

«Сегодня женщины попытались покинуть остров, но, как мы и ожидали, шлюпка перевернулась».

Конечно, такой конец безумной затеи следовало считать весьма счастливым. Если бы женщинам удалось выйти на шлюпке в открытый океан, они неминуемо погибли бы. А так они отделались только испугом и купанием. Они вплавь достигли острова и, сконфуженные неудачей, вернулись к прежней жизни. В течение нескольких месяцев они не проявляли никаких признаков недовольства.

Надо сознаться, что после этой истории все мы вели себя не совсем хорошо по отношению к нашим женам. Их вынужденное купание и возвращение служили предметом постоянных шуток и острот. Но это было бы еще полбеды; гораздо худшее заключалось в том, что Мак-Кой и Кинталь начали проявлять еще большую жестокость и грубость. При таких условиях женщины очень скоро почувствовали желание положить конец своему подневольному состоянию. Их было девять против четырех: полевые работы укрепили их мускулы, не уступавшие теперь мускулам мужчин. Что могло помешать им расправиться с нами, как некоторое время тому назад они расправились со своими соплеменниками? Они решили убить нас во время сна. Но подобно тому, как когда-то жена Кинталя Манимаст сообщила нам о заговоре таитян, и теперь Миото, преданная жена Юнга, не захотела его смерти и спасла всех нас. Она предупредила Юнга, подбросив в его хижину кокосовый орех с нацарапанными на нем знаками, а тот сообщил о готовящемся покушении остальным.

Мы немедленно отвели всех женщин в служивший им жилищем сарай и заперли там. Долго мы не могли решить, что с ними делать. После того, как они обещали больше не повторять попытки и впредь не давать своим поведением повода «даже заподозрить возможность таковой», мы решили их простить.

Однако Юнг записал в своем дневнике:

«Мы не забыли их поведения, и между нами было решено, что первая женщина, которая нарушит данное обещание, будет убита, и что так же мы поступим с каждой из остальных, если она в чем-либо провинится».

На Юнга это происшествие произвело очень тяжелое впечатление; он впал в меланхолию, подумывал о самоубийстве. Быть может, он и исполнил бы свое намерение, если бы как раз в это время у Миото не родился сын с совершенно светлой кожей, сильно походивший на отца.

В мае 1795 году мы приступили к постройке двух небольших лодок и в течение нескольких дней закончили их. Теперь мы могли чаще разнообразить нашу пищу свежей рыбой. В декабре этого же года впервые за все время мы увидели проходивший мимо острова корабль. В большом смятении мы укрылись в пещере, превращенной Кристиеном в крепость; на наше счастье, в этот день море было бурным, и неизвестное судно поспешило уйти от опасных берегов. Любопытно, что неделей позже, как отметил Юнг, «море было таким спокойным, каким мы его не видели со дня нашего прибытия на Питкэрн».

В 1796 году произошло так мало событий, что в дневнике Юнга запись о них заняла только одну страницу. В начале 1797 года женщины снова взбунтовались. Невидимому, им просто надоело довольно-таки однообразное существование вдали от родины. На этот раз они не пытались нас убить, а удовольствовались тем, что заявили о своем решении жить совершенно независимо от нас.

Нам пришлось подчиниться их прихоти и выделить им ряд плантаций, на которых они начали самостоятельно работать. Разрыв сношений был настолько полным, что при встречах женщины делали вид, что не узнают нас. Так продолжалось около года.

Жизнь наша стала еще более скучной. Как это всегда бывает, насладившись мирным существованием, мы вскоре почувствовали, что частые размолвки с нашими подругами и следовавшие затем примирения вносили много разнообразия и помогали нам коротать время.

В конце концов и женщинам надоело одиночество. К тому же дети, к этому времени уже подросшие, до некоторой степени связывали нас. Они ежедневно приходили к нам, сообщали о том, что делается у матерей, а затем возвращались домой со свежими новостями о нас.

Когда наступила весна, природа взяла свое.

Однажды вечером Манимаст решила навестить Кинталя в его хижине. По дороге она встретила Мак-Коя, прогуливавшегося с Дженни. На следующий день состоялось всеобщее примирение, и все пошло по-старому.

Условия нашего существования год от года улучшались. Поля давали прекрасные урожаи ямса, чая и табака. Дикие свиньи были приручены и превратились в домашних. В море вокруг острова можно было наловить рыбы. Дети подросли и уже оказывали некоторую помощь в работах.

В мае 1798 года мы пережили большое волнение. После трехдневной бури наступил полный штиль. Около полудня мы увидели большое судно, медленно подвигавшееся к острову. Как и в прошлый раз, мы немедленно укрылись в пещере и поставили часовых, которые должны были следить за всеми маневрами судна. Через некоторое время оно настолько приблизилось, что мы смогли убедиться в отсутствии на нем какого бы то ни было флага. Вероятно, мы имели дело с пиратской шхуной.

Таинственное судно, подойдя к острову на расстоянии двух или трех миль, начало лавировать, как бы в нерешительности, остановиться ли ему здесь или итти дальше. Тогда мы избрали следующий план действий. Несколько женщин сели в шлюпку и поплыли навстречу судну. Если бы оно оказалось английским, они должны были наговорить кучу всяких небылиц о невозможности приблизиться к острову. В противном же случае для нас имело смысл вступить с экипажем судна в сношения и попытаться обменять имевшиеся у нас продукты на гвозди, полотно и другие предметы, в которых мы ощущали недостаток. Спрятавшись за скалами, мы внимательно наблюдали за шлюпкой, направлявшейся к судну. К величайшему изумлению, мы вскоре увидели, что оно повернуло в сторону открытого моря и стало удаляться. Очевидно, капитан по каким-то причинам не пожелал иметь дело с женщинами. После тревожного дня мы снова смогли вернуться в наши хижины.

В это время мы теснее сблизились друг с другом, часто обедали вместе, братски делились всем, что у нас имелось. Отношения с женщинами также значительно улучшились. Неизвестно, как долго продолжалась бы эта мирная жизнь, если бы не произошло печальное событие, положившее ей конец.

Однажды Мак-Кой, взобравшись на вершину кокосовой пальмы, упал с нее, вывихнул себе правое бедро и поранил бок. Ему пришлось несколько недель пролежать в постели, а затем он еще долго не был в состоянии работать.

Томимый скукой, он вспомнил о том времени, когда у себя на родине, в маленьком шотландском городке, работал на винокуренном заводе, и решил устроить аппарат для перегонки спирта. Проявив много изобретательности и сноровки, он с помощью Кинталя соорудил нечто вроде перегонного куба. В апреле 1798 года ему удалось получить из настоя корней чайного дерева бутылку крепкой водки. С этих пор Мак-Кой и Кинталь чуть ли не ежедневно напивались допьяна.

Злоупотребление спиртными напитками начало сказываться очень скоро. У Мак-Коя появились приступы белой горячки. Во время одного из них он бросился со скалы и разбился насмерть.

В начале следующего года умерла жена Кинталя. И без того грубый, Кинталь, теперь всегда полупьяный, стал совершенно невыносим. Хотя на острове имелось достаточно женщин, он потребовал от Юнга, чтобы тот уступил ему Миото. Конечно, такая наглая претензия встретила резкий отпор, но Кинталь не отказался от своего намерения.

Как-то утром он застал Миото одну в поле и попытался насильно овладеть ею. Миото стала сопротивляться, звать на помощь. Охотившийся поблизости Юнг прибежал на крики с ружьем в руках. Кинталь окончательно озверел и с дикими проклятиями бросился на Юнга. Только весьма недвусмысленная угроза пристрелить его на месте заставила Кинталя сдержаться.

Поведение его становилось все более и более безрассудным. Я и Юнг должны были притти к заключению, что нам следует избавиться от него, если мы не хотим сами погибнуть. Однажды вечером Кинталь попытался поджечь дом Юнга, и я пристрелил его.

Из семнадцати мужчин, девять лет назад высадившихся на острове, осталось только нас двое. В течение года мы жили спокойно. Теперь Юнг гораздо меньше тосковал о родине; Миото и сын примирили его с изгнанием. К сожалению, астма, и прежде сильно мучившая его, значительно усилилась. Он с каждым днем все слабел и, наконец, принужден был слечь.

Однажды утром Миото прибежала за мной в слезах и сказала, что ее муж умирает. Я поспешил в его хижину. Он уже не мог ничего сказать и молча протянул мне руку. Через несколько минут Юнга не стало. Это произошло в июне 1800 года.

Я остался один. Потеря последнего товарища очень опечалила меня. Долгое время я чувствовал себя подавленным и разбитым. Иногда мне казалось, что моя жизнь стала бесцельной. Но это состояние продолжалось недолго, и вскоре я примирился со своей участью.

На острове в это время было девятнадцать детей, из которых некоторым шел уже девятый или даже десятый год. До тех пор они находились всецело на попечении матерей. Теперь я решил сам заняться их воспитанием. Каждый день по нескольку часов я посвящал обучению детей грамоте. С «Баунти» мы захватили несколько книг и в их числе библию, по которой я и учил читать. Пишу я не слишком хорошо и научить детей письму не мог.

Кроме грамоты, я старался передать ученикам и все остальные свои познания. Я рассказывал им о разных странах, виденных мною, и о народах, живших там, о зверях и растениях, одним словом, обо всем, что я сам знал.

Большинство детей имело хорошую память; слушали они меня охотно, и я бесконечно радовался при мысли о том, что если когда-нибудь им придется покинуть этот остров, они вступят в мир не невежественными дикарями.

Так проходил один год за другим. Дети росли, превращались в юношей и девушек, женились и выходили замуж, и у них в свою очередь рождались ребята. Спокойная жизнь ничем не нарушалась.

Несколько лет тому назад, в 1808 году произошло большое событие. В тихое безоблачное утро к нашему острову пристало первое судно. То был американский китобой «Топаз» под командованием капитана Фолджера. Он торопился на промысел и оставался у Питкэрна только до вечера. Капитан Фолджер побывал на берегу; зайдя ко мне, он увидел компас и хронометр, взятые нами с «Баунти», и с моего разрешения увез их с собой, обещав переслать в Адмиралтейство. Много месяцев после этого я со дня на день ждал прихода какого-нибудь английского корабля. Но годы шли, и ни одного паруса не появлялось на горизонте.

Сегодня утром мой сын и сын покойного мистера Кристиена работали на плантациях в западной части острова и заметили ваши корабли. Они прибежали ко мне. Я узнал английские флаги и велел юношам выехать в лодке навстречу и предложить вам высадиться на острове. Теперь в Англии узнают о существовании нашей колонии. Что бы со мной ни случилось, она не будет брошена на произвол судьбы, и о моих детях и детях умерших товарищей позаботится правительство.

Конец своего рассказа Джон Адамс произнес дрожавшим от волнения голосом. Слушатели тоже были взволнованы. Противоречивые чувства боролись в них. Простое человеческое сострадание говорило одно, а кастовые предрассудки английских морских офицеров твердили другое. После нескольких мгновений тягостного молчания капитан Стейнс произнес:

— Если бы наша встреча произошла двадцать лет назад, я вынужден был бы заковать вас в кандалы и отвезти в Англию. Но теперь я не имею никакого права сделать это.

С точки зрения Адмиралтейства ваше преступление, каково бы оно ни было, безусловно погашено давностью. А я со своей стороны полагаю, что вы искупили его всей вашей последующей жизнью.

Стейнс крепко пожал руку Адамсу. Тот с чувством поблагодарил и принялся расспрашивать, что делалось в мире за долгие годы, прошедшие с тех пор, как он покинул Англию. Он не имел об этом ни малейшего представления. Но больше всего его интересовала судьба товарищей, оставшихся на Таити. Крупные слезы потекли по его лицу, когда он услышал о трагическом конце некоторых из них на «Пандоре» и на «Брансуике».

В конце беседы Джон Адамс сказал, что мечтает побывать в Англии, еще раз перед смертью посмотреть на родные места. Капитан Стейнс предложил взять его с собой, если кто-нибудь из взрослых сыновей или дочерей согласится ему сопутствовать. Джон Адамс позвал жену и детей и сообщил им о предложении капитана. Не поняв сначала о чем идет речь и вообразив, что английские моряки хотят силой увезти Адамса, родные громко зарыдали. Старшая дочь бросилась к Стейнсу и принялась умолять его не трогать отца. Толпившиеся на поляне вокруг дома остальные жители острова, услышав плач, также заволновались. Когда недоразумение разъяснилось, все в один голос стали просить Адамса не покидать их.

— Ну, видно мне нельзя расстаться с моими детьми, — произнес наконец Адамс; — видите, сколько их у меня. И всем я пока что нужен.

Солнце стало уже склоняться к западу, когда гости покинули дом Джона Адамса. Они наскоро обошли поселок и побывали в домах других колонистов. В доме Кристиена капитан Стейнс заметил несколько книг. Среди них оказалось изданное в 1784 году «Путешествие вокруг света» Джемса Кука с подписью Блая на заглавном листе и с его пометками на полях. Увидев, что английского офицера эта книга очень заинтересовала, сын Флетчера Кристиена подарил ее ему.

Как ни кратковременно было пребывание моряков на Питкэрне, капитан «Тагуса» Пипон по возвращении на родину смог дать достаточно подробное и яркое описание неожиданно обнаруженной колонии и ее жителей. Вот что он сообщил:

«Эта любопытная колония насчитывала сорок восемь человек всех возрастов. Молодые люди, все уроженцы острова, отличаются высоким ростом и атлетическим сложением. Они обладают приятными, полными достоинства манерами. Доброжелательство и сердечная доброта написаны на их лицах, черты которых сильно напоминают английский тип; впрочем, большинство островитян имеет и некоторые особенности, характерные для таитян, как то: несколько приплюснутый нос и толстые губы. Черные длинные волосы они обычно заплетают в косу. Юноши носят соломенные шляпы, по форме похожие на матросские; в качестве украшения в них втыкают несколько птичьих перьев. На плечах накинут плащ, напоминающий пончо индейцев Южной Америки и доходящий до колен. Вокруг талии обернут пояс, как у жителей Маркизских островов. Все предметы одежды изготовляются из коры деревьев.

Молодые девушки достойны особого восхищения. Они высоки, крепко сложены, грациозны; на их губах всегда играет улыбка, выражение лица кроткое и спокойное. В обращении они скромны и застенчивы до такой степени, что могли бы служить примером для женщин народов, почитающихся наиболее добродетельными. У всех великолепные, белые, как слоновая кость, зубы; черты лица имеют резко выраженный английский тип. Одеждой им служит лишь кусок ткани, спускающейся с груди до колен; на плечах ткань обычно бывает небрежно откинута, обнажая бюст такой красоты и изящества, какие только можно вообразить. Они носят весьма элегантные шапочки; хотя единственными наставницами в этом искусстве были их матери-таитянки, лондонские модистки могли бы позаимствовать на Питкэрне прекрасные образцы хорошего вкуса, соединенного с простотой.

Природная скромность молодых девушек и те основы морали, которые им с детства внушил Джон Адамс, сделали то, что до сих пор они сохранили полную чистоту и невинность. Адамс уверял нас, что со времени смерти последних участников мятежа в колонии не наблюдалось ни одного случая нарушения порядка.

Все молодые люди принимают участие в земледельческих работах.

После того, как юноша возделает достаточный участок девственной почвы и приручит достаточное количество диких свиней, чтобы содержать семью, Адамс разрешает ему жениться и сам совершает нечто вроде обряда бракосочетания.

Жилища колонистов отличаются чистотой и снаружи, и внутри. Маленький поселок расположен в виде четырехугольника; в некотором отдалении, на вершине холма, находится хижина Джона Адамса. В ней он живет со своей слепой женой, тремя дочерьми в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет и двумя сыновьями — двенадцати и четырнадцати лет; кроме того, в его семью входят дочь первого мужа его жены и зять.

На склоне другого холма находится жилище Кристиена, сына Флетчера Кристиена.

В поселке все пространство между домами покрыто травой, по которой бродит разная домашняя птица; для защиты от свиней оно окружено со всех сторон невысокой изгородью.

Меблировка дома проста, но удобна; все предметы сделаны из дерева. Имеются кровати, стулья и сундуки; последние служат для хранения одежды, которую изготовляют из коры дерева дундо; из той же коры делают фитили для освещения.

Внутренняя часть хижин разделена на две половины; одна служит кухней и столовой, вторая — спальней.

Молодые люди под руководством Джона Адамса занимаются разведением кокосовых пальм, банановых и хлебных деревьев, ямса, чая и кофе Они сами выделывают всякого рода орудия и утварь, пользуясь для этого тем запасом железа, который когда-то был унесен с «Баунти».

Джон Адамс ведет точную запись количества и рода работы, выполненной каждой семьей; к концу месяца он подводит итоги и устанавливает, кто чьим должником является. Для расплаты служат съестные припасы и всякого рода изделия.

Из напитков на острове употребляется только вода; больным (кстати сказать, колонисты болеют очень редко) дают горячий чай.

Любопытно отметить, что маленькие дети, когда их в возрасте двух лет отнимают от груди, нисколько не страдают от колик, столь мучающих наших английских ребят…»

Под вечер английские моряки в сопровождении всех жителей Питкэрна собрались на берегу. Сердечно попрощавшись с Джоном Адамсом и остальными колонистами, гости уселись в ожидавшие их шлюпки и вернулись на корабли. Несколько юношей в лодке сопровождали капитана Стейнса до борта «Бритона», и капитан передал с ними для Адамса запас бумаги, которой на острове почти не осталось, и кое-какие кухонные принадлежности.

Послышался скрип поднимающихся якорей. Вечерний бриз наполнил поставленные паруса, и оба фрегата стали медленно удаляться.

Через полчаса берег опустел. Все вернулись домой к обычным занятиям. Один только Джон Адамс еще долго стоял у моря, следя взглядом за кораблями, превратившимися в две едва заметные точки, которые вскоре исчезли в синей дали безбрежного океана.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЖИЗНЬ НА ПИТКЭРНЕ

В Англии тверже, чем в какой-либо другой стране, соблюдается правило, гласящее, что победителей не судят. Англичане готовы прославить всякий успех, особенно если он освящен временем.

Джон Адамс одержал победу. Это вынуждены были признать даже упрямые фанатики морской дисциплины. Начав с заговора и восстания, он стал затем творцом и строителем крохотного, но счастливого общества в пустынном уголке Тихого океана. Теперь никто не называл Джона Адамса бунтовщиком. В нем видели лишь основателя и патриарха новой благоденствующей британской колонии. Питкэрн вошел в моду. Лондонские газеты посвящали ему восторженные статьи, зачастую наполненные фантастическими подробностями. Для всевозможных небылиц открывался тем более широкий простор, что дальность расстояния и уединенное положение острова чрезвычайно затрудняли сношения с метрополией. Только по прошествии десяти лет были получены обстоятельные и официально проверенные сведения о житье-бытье поселенцев на Питкэрне.

После победы европейской коалиции над Наполеоном и окончания длительных войн усилившийся английский флот остался без дела. Не желая увольнять в отставку на половинное содержание множество отличившихся морских офицеров, Адмиралтейство сочло необходимым расширить экспедиционную деятельность и, в частности, возобновить поиски северо-западного прохода (из Атлантического в Тихий океан), до тех пор остававшиеся безуспешными.

В 1824 году было решено сделать еще одну попытку проникнуть в Тихий океан, на этот раз через пролив Принца Регента. Командование экспедицией было поручено Парри, для которого это полярное плавание было по счету третьим. Одновременно известный английский полярный путешественник Джон Франклин получил распоряжение исследовать побережье Северной Америки к западу от устья реки Мекензи и попытаться выйти к Берингову проливу.

Можно было заранее предвидеть, что участники обеих экспедиций, если им удастся достичь открытого моря в районе Берингова пролива, прибудут туда совершенно обессиленными после путешествия в труднейших условиях. К тому же партия Франклина, которой предстояло проделать путь пешком, не будет иметь возможности добраться до населенных европейцами мест. Поэтому английское правительство сочло целесообразным направить в Берингов пролив военный корабль, который должен был ждать там выхода обеих полярных экспедиций и оказать им необходимую помощь. Для этой цели выбрали тридцатишестипушечный корвет «Блоссом»; командиром его назначили капитана Бичи. После того, как корабль был приспособлен к плаванию в полярных условиях, он 19 мая 1825 года покинул Спитхэд. Врученная капитану Бичи инструкция Адмиралтейства предписывала ему к осени 1826 года прибыть в Берингов пролив, обогнув мыс Горн и пройдя весь Тихий океан с юга на север. Так как времени имелось более чем достаточно, капитану Бичи было предложено исследовать ряд находившихся на его пути островов и, в частности, посетить остров Питкэрн и тщательно изучить состояние основанной мятежниками с «Баунти» колонии, краткие данные о которой представили 10 лет назад капитаны Стейнс и Пипон.

Во исполнение полученного приказа 4 декабря 1825 года «Блоссом» прибыл на остров Питкэрн; капитану Бичи и его спутникам не терпелось поскорее увидеть собственными глазами чудесный уголок земли, о котором ходило столько фантастических слухов. По наступившая тьма застала корабль еще далеко в море. Наутро, когда «Блоссом» медленно двигался к тому месту, где, по описанию Картерета, находилась единственная якорная стоянка, с топмачты заметили приближавшуюся парусную лодку. Вскоре уже можно было различить сидевших в ней смуглых юношей и старика в круглой матросской шапочке. Получив разрешение, они вскарабкались на палубу корабля. Последним взошел Джон Адамс. Он был одет в старый поношенный матросский костюм; походка все еще изобличала в нем бывалого моряка. Он впервые после долгих лет очутился на борту военного корабля, и мысли его невольно возвращались к прошлому. Капитан Бичи и офицеры сердечно поздоровались с патриархом питкэрнской колонии и заверили, что правительство полностью забыло его вину и видит в нем человека, сумевшего долгим трудом и терпением воспитать достойных граждан Англии.

Спутники Адамса были одеты в жалкие отрепья, подаренные им матросами побывавших на Питкэрне торговых и китобойных шхун. На некоторых юношах были черные куртки и штаны, надетые прямо на голое тело; другие были в рубахах, но без курток, третьи в жилетах. Ботинки и чулки совершенно отсутствовали, и лишь у двух на голове было какое-то подобие шляпы. Но молодые питкэрнцы нисколько не смущались своим нарядом и, поздоровавшись за руку со всеми офицерами «Блоссома», попросили разрешения осмотреть корабль. Так как в их домах замки отсутствовали, они не знали, как открывать и закрывать двери корабельных помещений, и то и дело обращались к английским морякам с просьбами: «Откройте (или закройте), пожалуйста, вот эту дверь. Выпустите нас из каюты». Очень быстро юноши узнали имена всех офицеров и очень радовались, когда находились тезки.

Из-за сильного ветра и волнения «Блоссом» не смог до вечера подойти к острову на достаточно близкое расстояние. Чтобы не терять даром времени, английские моряки решили добраться до берега в шлюпках. Адамс и молодые питкэрнцы сели в свою лодку и поплыли вперед, указывая путь. Миновав высокий скалистый мыс, шлюпки вошли в бухту, где был затоплен «Баунти», и носящую название Баунти-Бей. Даже здесь океанские волны с такой яростью и грохотом разбивались о береговые утесы, что высадка представлялась нелегким и небезопасным делом. Шлюпки с «Блоссома» стали на якорь, и островитяне доставили капитана Бичи и его спутников к берегу на своих маленьких челноках.

В месте высадки, где густая чаща вечнозеленых деревьев давала прекрасную защиту от горячих лучей летнего солнца, гостей встретила молодая красивая женщина, Ханна Юнг — дочь Адамса. Она и ее подруги поднялись на вершину горы, с которой открывался вид на открытое море, и наблюдали за маневрами «Блоссома», Увидев направлявшиеся к острову шлюпки, они поспешили к бухте, и Ханна опередила всех. Через несколько минут подошли и остальные. Одежда их — из ткани собственного изготовления — состояла из юбки и широкой свободного покроя мантии, доходившей до щиколоток. Все девушки были выше среднего роста; с первого взгляда угадывалось, что они обладали завидным здоровьем и большой физической силой. В чертах лица, однако, и в манерах было много женственности. Цветом кожи, хотя и более светлым, чем у мужчин, они напоминали цыганок, но их смуглость не так бросалась в глаза в обрамлении черных, как смоль, волнистых волос, длинными локонами свисавших до плеч. Спереди волосы были умело подобраны со лба и висков вверх и удерживались в таком положении с помощью венков из мелких душистых цветов. Темные блестящие глаза и ослепительно белые зубы придавали лицам девушек исключительное очарование, и единственный упрек по их адресу, сделанный капитаном Бичи, состоял в том, что они слишком скромны.

Английские офицеры хотели поскорей добраться до деревни, чтобы до наступления темноты установить астрономические инструменты и устроиться на ночь. Юноши и девушки взвалили на плечи доставленные на берег приборы и снаряжение, и начался медленный, очень утомительный для непривычных моряков подъем в гору. После кратковременного отдыха на вершине первого уступа миновали поросшие кокосовыми пальмами долины и, наконец, достигли поселка. Мужчины-островитяне принялись помогать в разбивке палатки, а женщины взялись за стряпню, чтобы накормить проголодавшихся гостей.

Капитан Бичи решил провести на острове несколько недель, чтобы всесторонне изучить его население и природу. Он и его ближайшие помощники почти все время проводили в поселке, разместившись частью в палатке, а частью — в любезно предоставленных в их распоряжение домиках островитян.

По возвращении в Англию Бичи подробно описал жизнь на Питкэрне.

В это время население острова насчитывало 64 человека. За последние 11 лет родилось 17 детей; кроме того, к колонии недавно присоединились два английских матроса с посетившей остров торговой шхуны. За тот же период умерло всего трое: две женщины-таитянки — от старости; один ребенок утонул во время купания.

Все островитяне попрежнему обладали прекрасным здоровьем. Единственным более или менее распространенным недугом являлись кожные нарывы, которым подвержены все жители Полинезии. Любопытно, что всякую болезнь островитяне объясняли заразой, принесенной на пристававших к Питкэрну кораблях. Так, они уверяли, что головные боли (а также мух) им привезли «Бритон» и «Тагус», а нарывы — торговая шхуна, на которой некоторые матросы были больны цынгой.

Шестнадцатидневное пребывание на острове в постоянном общении с его жителями дало капитану Бичи возможность присмотреться к внутренней жизни колонии, к ее ежедневному обиходу. Ряд любопытных подробностей, приведенных ниже, заимствован из его описания:

«В доме Кристиена я нашел уже накрытый к обеду стол, на котором имелись тарелки, ножи и вилки — неожиданное зрелище в этом отдаленном от всякой цивилизации уголке. Правда, ножи и вилки были различных фасонов и размеров, и их нехватало на всех присутствующих, часть которых, повидимому, без всякого стеснения ела с помощью собственных пальцев. Еще дымившийся свиной бок был умело разрезан на куски, и каждому досталась хорошая порция. Однако никто не притронулся к еде до тех пор, пока один из колонистов не прочел краткой молитвы. А затем все поспешно принялись за дело, стараясь не отставать друг от друга, чтобы, как требовал здешний обычай, одновременно закончить обед. Кроме небольшого количества вина, принесенного нами, единственным напитком за столом являлась вода. Большой кувшин с ней стоял на одном конце стола и передавался по очереди каждому желавшему пить. Надо отметить, что очень скоро вода стала мутной и неприятной на вид от появившегося в ней жира: островитяне, с большой готовностью пользовавшиеся вместо вилок пальцами, относились совершенно безразлично к тому, держат ли кувшин за ручку или за края.

На концах стола в маленьких горшках горели фитили, представлявшие великолепную замену свечей. Недостаток их заключался лишь в том, что они распространяли сильный жар, потрескивали и иногда стреляли — к некоторому неудобству тех, кто сидел вблизи.

Несмотря на эти мелкие недочеты, мы провели время очень приятно, услышали много рассказов о местных событиях и часто веселились по поводу самых неожиданных вопросов наших хозяев. Единственно, о чем мы сожалели — это о слишком строгом разделении полов. Здесь, повидимому, мы встретились с пережитком старинного обычая, весьма распространенного на островах Южного моря, который в некоторых местах принимает даже такую форму, что женщине, осмелившейся есть в присутствии мужа, грозит смерть. Хотя на Питкэрне различие в правах между мужем и женой не заходит так далеко, однако и здесь женщины почти никогда не присутствуют за трапезами. Не чувствуя себя вовсе обиженными, они стояли во время нашего обеда позади нас, весело болтая и отгоняя от стола мух. Только после того, как мы кончили есть и встали, женщины принялись готовить пищу для себя и для детей.

Проснувшись утром, мы обнаружили, что все колонисты уже ушли на работу. Мужчины отправились на свои поля и плантации; часть женщин занялась стиркой нашего белья; те, чья очередь была в этот день готовить пищу, собирали хворост для очага, потрошили свиней, приготовляли для варки ямс.

Около наших кроватей уже лежали свежие плоды; наши фуражки были украшены гирляндами душистых цветов, собранных женщинами и еще покрытых утренней росой. В комнате, в которой мы спали, хотя в ней находилось несколько кроватей, не имелось никаких перегородок, занавесок или ширм; в них колонисты еще не видели необходимости. Простота нравов простиралась до того, что женщины, стремившиеся проявить к нам как можно больше внимания, явились пожелать нам доброго утра еще тогда, когда мы лежали в постели. Они, повидимому, не собирались уходить, и многие из нас с ужасом думали о том, что им придется встать и одеться в присутствии такого количества хорошеньких черноглазых девиц. Несколько привыкнув, мы скоро перестали испытывать смущение в таких случаях и охотно пользовались услугами женщин, поливавших нам воду при умывании, державших полотенце и т. п.

Все дома поселка построены из дерева и имеют продолговатую форму; они покрыты пальмовыми листьями. Большинство домов двухэтажные; второй этаж служит для спанья; в нем имеются четыре деревянные кровати, расставленные по углам. Кровать возвышается над полом на восемнадцать дюймов и достаточно широка, чтобы на ней могли улечься три-четыре человека; матрацы из пальмовых листьев лежат поверх досок. В комнате нижнего этажа обычно также имеется одна или несколько кроватей, но в основном она служит в качестве столовой. В одной стороне стоит широкий стол, вокруг которого расставлены табуретки. Из столовой во второй этаж ведет прочная лестница с открывающейся в спальню подъемной дверью.

Жизнь на этом маленьком уединенном острове не отличалась разнообразием, и каждый день походил на предыдущий. Единственным развлечением, и то весьма редко допускавшимся, являлись танцы. По нашей усиленной просьбе однажды вечером танцы состоялись.

Происходили они в большой комнате дома Кинталя, ярко освещенной фитилями. В одном конце собрались танцовщицы, в другом поместились музыканты во главе с Артуром Кинталем. Он сидел на полу, а перед ним лежала большая тыква и кусок музыкального дерева. В руках он держал две палочки; ударяя попеременно то одной, то другой, он извлекал из своего инструмента своеобразные звуки. Полли Юнг аккомпанировала ему на другом оригинальном инструменте, состоявшем из тыквы с продолговатым отверстием, вырезанным в одном конце. Быстро ударяя ладонью по отверстию, Полли отбивала нечто вроде дроби в такт первому музыканту. Третий участник оркестра играл на старой медной кастрюле, повидавшей виды на «Баунти», а теперь приспособленной в качестве басового инструмента.

Под эту веселую музыку три девушки начали танцевать, но с такой неохотой, которая ясно показывала, что они делают это исключительно для нас. Еще несколько женщин присоединились к танцующим, но в их движениях чувствовалась принужденность. Они исполняли ряд отдельных фигур из таитянских танцев, выбирая наиболее, по их мнению, пристойные, заключавшиеся лишь в притоптывании, скольжении друг за другом и прищелкивании пальцами. Но даже эти движения подчас возбуждали смех зрительниц, вызывавшийся, повидимому, какими-то веселыми ассоциациями, непонятными для нас — чужестранцев. Представление продолжалось очень недолго — тратить много времени на столь легкомысленное занятие, как танцы, считалось неприличным.

Один из офицеров «Блоссома», имея в виду доставить колонистам удовольствие, захватил с собой на берег скрипку. Желая побудить женщин продолжить танцы, он предложил сыграть им какие-либо народные плясовые мелодии; но из этого ничего не вышло, так как танцовщицы не могли уловить ритм. Они стали просить офицера показать свое искусство, но его игра, хотя и очень неплохая, не доставила им, должно быть, никакого удовольствия. Очевидно, им еще было недоступно наслаждение гармонией, но быстрые движения пальцев скрипача их очень занимали, и они все время не спускали глаз с инструмента. Впоследствии они говорили, что своя музыка им нравится гораздо больше, чем игра на скрипке.

Следующий день мы опять посвятили прогулке по острову, так как колонисты хотели ознакомить нас с ним как можно подробней. Отправившись в путь с теми же провожатыми, мы дошли до «Веревки» — крутой скалы, названной так потому, что с нее невозможно спуститься без помощи веревки.

У подножья «Веревки» первые колонисты нашли несколько каменных топоров и точило — орудия исчезнувших первобытных жителей; на склоне широкой скалы были грубо нацарапаны какие-то буквы; вероятно, это сделали моряки с «Баунти», хотя, по словам Адамса, он такого случая не помнит. Слева от «Веревки» находится довольно высокий пик, господствующий над Баунти-Бей. На этой вершине мятежники в первые дни пребывания на острове обнаружили четыре статуи высотой около шести футов; они стояли на каменной площадке и, судя по описанию Адамса, походили на статуи, найденные на острове Пасхи. Одна из этих статуй сохранилась; она представляет собой грубое изображение человеческой фигуры до бедер и высечена из цельного куска красной лавы. Нам сказали, что вблизи от этого предполагаемого «мораи» иногда в земле находили человеческие кости и каменные топоры. Начав копать, мы обнаружили берцовую кость и часть черепа. Нам попалось также несколько топоров, сделанных из плотного базальта — очень твердого и легко поддающегося полировке. По своей форме они напоминали топоры, употребляемые на Таити и на других островах здешних морей.

Судя по статуям и большим кучам камней, воздвигнутым на вершине горы, куда втащить их было не так легко, можно предположить, что остров был когда-то заселен длительное время. А так как обнаруженные кости лежали не на поверхности земли, а были погребены под этими кучами камней, можно предположить, что оставшиеся в живых древние обитатели Питкэрна покинули остров на лодках, направившись на поиски нового приюта.

Книги о путешествиях, время от времени попадавшие к колонистам, и рассказы о чужих странах, услышанные ими от матросов заходивших на Питкэрн судов, пробудили в молодых островитянах сильное желание самим познакомиться с окружающим миром. Однажды они решили предпринять путешествие на вельботе к острову, расположенному, как им сообщили, сравнительно недалеко. Взяв с собой старый, совершенно заржавевший компас, захваченный некогда с «Баунти», они пустились в путь, но, к счастью для них, благоразумие одержало верх над любопытством, и они повернули назад, прежде чем берега родного острова исчезли из виду.

Мысль о том, что им придется всю жизнь провести на острове, площадью в две квадратные мили, ни разу не повидав широкого света и, что еще важнее, не попытавшись найти в нем применение своим силам, казалась ужасной многим представителям молодого поколения островитян. Однако семейные узы и горячая любовь к товарищам и к родине до сих пор удерживала даже самых нетерпеливых. Джордж Адамс, у которого не было жены, привязывавшей его к дому, и который, напротив, имел основание желать перемены обычной обстановки, решился попросить меня взять его с собой на «Блоссом». Я готов был исполнить его просьбу, но горькие рыдания старухи-матери, не желавшей разлучаться с сыном и настаивавшей на его скором возвращении, которого я не мог обещать, заставили меня отказаться от своего намерения. Бедный Джордж был сильно огорчен крушением своих планов, тем более, что его жизнь омрачало большое горе. В истории Джорджа чрезвычайно характерна та строгость, с какой островитяне относились к своим словам.

Джордж еще совсем мальчиком влюбился в Полли Юнг, которая была годом старше его. Полли, по всей вероятности, вздыхавшая в это время по ком-нибудь другом и предъявлявшая, как все девушки ее возраста, слишком высокие требования, однажды опрометчиво заявила, что она никогда не согласится стать женой Джорджа Адамса. Юноша, однако, не потерял надежды смягчить ее сердце и не переставал оказывать ей постоянное внимание. Надежды Джорджа оправдались: его постоянство и ухаживания, а также то обстоятельство, что с годами он превратился в сильного и красивого парня, заставили Полли изменить свое мнение о нем. Если бы раньше между ними ничего не. произошло, то теперь она охотно согласилась бы выйти за него замуж. Но слова, сказанные ею когда-то, связывали ее, и влюбленная пара мучилась, не видя перед собой никакого выхода.

Когда выяснилось, что Джордж не может отправиться с нами, он пришел ко мне вместе с Полли за советом, как им быть. Я сделал все возможное, чтобы убедить их в неразумности жертвовать своим счастием из-за поспешного решения, принятого давным-давно, в том возрасте, когда оно еще не могло быть зрелым. И все же до нашего отплытия Джордж и Полли не перестали колебаться, и лишь впоследствии я узнал, что они поженились и зажили вполне счастливо.

Я поручил руководить астрономическими наблюдениями мистеру Уолфу, а сам вернулся на корабль, сопровождаемый Джоном Адамсом. Вскоре после того, как мы очутились на «Блоссоме», задул сильный ветер, и в течение нескольких дней сообщение с берегом было невозможно. Все это время островитяне пребывали в большом волнении; каждое утро они взбирались на вершину горы, чтобы убедиться, здесь ли корабль. Однажды, когда «Блоссом» отошел от берега на значительное расстояние и исчез из виду, они очень забеспокоились о судьбе своего патриарха, и некоторые стали даже выражать сомнение в том, что он вернется. Сам Адамс, однако, уверенный, что при первом улучшении погоды мы снова приблизимся к острову, даже обрадовался возможности провести несколько суток на борту «Блоссома» в обществе соплеменников. И хотя ему исполнилось уже 65 лет, он с удовольствием принимал участие в танцах и песнях, затевавшихся на баке, и был все время очень весел.

16-го состояние погоды позволило направить шлюпку к берегу, и Джон Адамс вернулся к своим друзьям. Покидая корабль, он сказал мне, что был бы счастлив, если бы я обвенчал его с женой, так как его очень огорчает мысль, что он живет с ней невенчанный. Он давно уже жаждал прихода военного корабля, чтобы успокоить свою совесть в этом вопросе. Хотя Адамс достиг уже преклонного возраста, а его жена ослепла и в течение нескольких лет не вставала с постели, не исполнить такой просьбы было бы жестоко. Итак, на следующий день я совершил по всей форме обряд бракосочетания, и Джон Баффет, один из присоединившихся к колонии английских матросов, выполнявший обязанности школьного учителя и пастора, произвел соответствующую запись».

Ознакомившись с состоянием колонии и закончив астрономические наблюдения, капитан Бичи назначил день отплытия. В благодарность за сердечный прием он вручил всем островитянам подарки. Мужчины получили по синему матросскому костюму, а женщинам досталось несколько платьев, носовые платки и разная мелочь.

Провожать «Блоссом» пришло все население острова. С женщинами английские моряки распрощались на берегу, а мужчины во главе с Джоном Адамсом захотели проводить своих гостей в море. Они оставались на корабле до тех пор, пока Питкэрн не превратился в отдаленную полоску земли, и только тогда пересели в свою лодку. Прокричав последние пожелания счастливого плавания вслед удалявшемуся кораблю, они повернули обратно к берегу.

После ухода «Блоссома» жизнь на Питкэрне на некоторое время вошла в обычную колею. Но весть о счастливом острове, приютившем мятежников с «Баунти», стала распространяться по свету; торговые суда уклонялись иногда от обычного пути, чтобы побывать на Питкэрне, и установилась некоторая связь колонии с внешним миром. Изредка к ней присоединялись люди, по той или другой причине пожелавшие поселиться вдали от цивилизации.

В 1828 году на Питкэрне появился новый замечательный человек, которому суждено было сыграть выдающуюся роль в дальнейшей жизни колонии.

Джордж Ноббс родился в Англии в 1799 году. Одиннадцати лет он начал службу на флоте. В годы борьбы южноамериканской колонии Чили за независимость он был направлен туда со специальным поручением и принимал участие в битвах с испанским флотом. Во время одного неудачного сражения он был взят в плен испанским адмиралом Беневедейсом, прославившимся чудовищной жестокостью. Беневедейс приказал расстрелять всех военнопленных чилийских моряков, пощадив лишь Ноббса и трех матросов-англичан. По истечении трех недель чилийское правительство добилось обмена Ноббса на пленного испанского офицера. Возвращаясь в Англию на судне, незадолго до того побывавшем на Питкэрне, молодой английский моряк услышал восторженные рассказы об этом цветущем острове и захотел поселиться на нем. Ноббс еще несколько лет продолжал службу на флоте, совершил ряд кругосветных плаваний и лишь в 1826 году приступил к осуществлению своей мечты. На торговом судне он добрался до перуанского порта Кальяо и там договорился с владельцем парусного баркаса вместе отправиться на Питкэрн. Они вдвоем совершили переход в 3500 миль за 42 дня и в ноябре 1828 года прибыли на Питкэрн.

Спутник Ноббса вскоре умер, а во время одной из бурь баркас был выброшен на берег и разбит. Из его остатков новый поселенец построил себе дом. Джон Адамс принял Ноббса очень хорошо; присмотревшись к нему и убедившись, что имеет дело с серьезным, вдумчивым и образованным человеком, он назначил его школьным учителем. Старейший член колонии, в течение почти тридцати лет руководивший всей ее жизнью, Джон Адамс последнее время стал часто хворать и понимал, что ему осталось недолго жить. С глубокой печалью он думал о том, кто сможет заменить его, когда он умрет, и появление Ноббса принесло ему большую радость.

В следующем году Джон Адамс — бывший матрос и руководитель восстания на «Баунти», ставший затем официально признанным главой крошечной английской колонии в отдаленнейшем уголке земного шара, — умер, оплаканный всем населением острова. Ему устроили торжественные похороны, и жители Питкэрна постановили при первой возможности обратиться к английскому правительству с просьбой присвоить их поселку название Адамстаун. Преемником Адамса единогласно избрали Джорджа Ноббса, успевшего завоевать доверие и уважение островитян.

По своему культурному развитию Ноббс стоял значительно выше всех остальных колонистов. Он твердо решил навсегда остаться с ними, женился на внучке Флетчера Кристиена (со временем у них родилось одиннадцать детей) и все свое время посвящал общественным делам. Он стал одновременно учителем, священником и врачом; заниматься собственным хозяйством он почти не имел возможности, и материально ему жилось нелегко. Особенно огорчало его, что он не мог прилично одеваться. В письме к одному знакомому, жившему в Вальпараисо, Ноббс писал:

«Одежда, привезенная мною из Англии, почти вся износилась. Единственный оставшийся у меня сюртук, сильно потертый, я приберегаю для торжественных случаев — свадеб и похорон. Поэтому, когда предстоит чья-нибудь свадьба, то принято говорить:

— Учитель, в следующее воскресенье вам придется надеть черный сюртук, — и по этой фразе я понимаю, что предстоит новая свадьба».

В 1831 году на острове появился некий авантюрист, по имени Джошуа Хилл. Он выдал себя за уполномоченного английского правительства и взял в свои руки управление островом. Это был психически ненормальный человек, по натуре, пожалуй, не злой, но подверженный припадкам буйства. Колонистам пришлось от него много натерпеться, но из уважения к английскому правительству они не решились посягнуть на его мнимого представителя. Только через несколько месяцев, после того, как капитан английского судна узнал о безобразиях, творимых Хиллом, и увез его в Англию, жители Питкэрна смогли облегченно вздохнуть.

Еще при жизни Джона Адамса, как в свое время отметил капитан Бичи, среди молодых островитян зародилось желание вырваться за пределы своей тесной родины, посмотреть другие страны и другую жизнь. По мере того, как к Питкэрну стали чаще приставать суда разных национальностей, это стремление все больше усиливалось. К тому же число жителей острова росло, а пригодной для обработки земли оставалось все столько же. Пробовали, правда, вырубать леса, но расчищенные участки оказались мало пригодными для разведения плантаций. С ростом населения стал ощущаться недостаток в пресной воде. Заглядывая в недалекое будущее, и Джон Адамс, и заменивший его Ноббс испытывали тревогу за судьбу колонии.

Юноши и девушки давно уже настаивали, чтобы при посредстве капитана какого-либо из заходивших военных кораблей была переслана просьба английскому правительству о присылке специального судна для перевозки части островитян на новые места. О путешествии в Европу, казавшуюся слишком далекой и непонятной, они, впрочем, не мечтали. Их желания не шли дальше того, чтобы очутиться на Таити — чудесном острове, о котором они столько наслышались от матерей. Адамс долго противился желанию молодежи. Он понимал, что простодушным островитянам, воспитанным в строгих понятиях о честности и нравственности, нелегко будет приспособиться к жизни в любом другом месте. Но неуверенность в будущем колонии заставила Адамса в конце концов уступить, и он поручил капитану Филджеру довести до сведения правительства о просьбе колонистов.

Вскоре после того, как увезли Джошуа Хилла, на Питкэрн прибыла шхуна, капитан которой имел задание доставить желающих на Таити. Островитяне так были потрясены недавними событиями, что неожиданно было принято новое решение — всем перебраться на Таити. В конце 1831 года все население острова, в том числе и Джордж Ноббс, не пожелавший расставаться со своими подопечными, покинуло Питкэрн, на некоторое время снова ставший необитаемым.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА

КОЛОНИИ НА ПИТКЭРНЕ

Пять таитянок, увезенных когда-то на «Баунти», возвратившись на свою родину, с трудом ее узнали. И действительно, за минувшие десятилетия там произошли большие перемены. Вслед за «разведчиками» — моряками разных национальностей — в 1797 году явились английские миссионеры. Перед ними стояла задача прибрать к рукам богатый природными дарами остров. Миссионеры привезли с собой кое-какие культурные навыки, искусство интриг, огнестрельное оружие, христианство и спиртные напитки. Первоначально их религиозная пропаганда не имела никакого успеха. Королем на Таити был в то время старый приятель Кука и Блая, Оту, переименовавший себя в Тину, а затем принявший новое имя Помаре. Он был безусловно незаурядный, способный правитель. Ему удалось подчинить себе вождей отдельных областей и объединить под своей властью весь остров. Миссионеров он до поры до времени терпел, научившись извлекать из их присутствия некоторую пользу, но когда те стали слишком энергично вмешиваться в его дела, предложил им покинуть Таити и переселиться на остров Эймео. Но и там миссионеры не сидели сложа руки и продолжали плести сети интриг, восстанавливая вождей друг против друга и против Помаре, снабжая их исподтишка ружьями и порохом.

Скоро на Таити началась гражданская война, вожди восстали против власти короля и на первых порах, добились успеха. Помаре был вынужден бежать на Эймео, под защиту англичан. Приняв христианство, он заручился поддержкой миссионеров (и английских военных кораблей), высадился с войском на Таити, и разбив в решительном сражении повстанцев, восстановил свою власть. Это произошло в 1815 году. В награду за оказанные услуги миссионеры получили разрешение вернуться на Таити и смогли теперь энергично развить свою деятельность. Вскоре большая часть жителей была обращена в христианство. Фактическим властителем на Таити стал глава миссионеров Притчард; по его настояниям было создано подобие парламента, в котором заседали вожди и представители знатных родов; составили и кодекс законов по европейскому образцу, не имевший ничего общего со старинными местными обычаями. При виде того, как в стране хозяйничают чужестранцы, разрушая вековой уклад жизни, Помаре не осталось ничего другого, как утешать себя обильными возлияниями. Под конец жизни он окончательно спился и в пьяном виде любил приговаривать:

— Ну, Помаре, теперь твоя свинья способнее тебя управлять государством!

В 1824 году Таити посетил русский мореплаватель Коцебу, совершавший на фрегате «Предприятие» свое второе кругосветное плавание. Знакомый с отчетами первых путешественников, побывавших на острове, он был поражен переменами, которые произошли на нем за последнее время. Во всем чувствовалось влияние миссионеров. Прежняя живость и непринужденность жителей сменились показным благочестием и чопорностью. Такие развлечения, как танцы, находились под строжайшим запретом. Петь разрешалось только духовные гимны и псалмы.

За этими проявлениями внешней «культуры» скрывался глубокий кризис. Жителям Таити не надо было систематически трудиться, чтобы прокормить себя, и прежде их энергия находила себе выход в войнах, коллективных охотах и народных празднествах. Теперь все это было «табу», и таитян охватили лень и безразличие. Пьянство стало обычным явлением. Вместе с завезенными европейцами болезнями оно повело к быстрому вымиранию населения. В 1797 году число жителей Таити составляло 16 тысяч человек, а к 1830 году, по данным проведенной миссионерами переписи, их осталось всего 5 тысяч.

Такова была обстановка, в которой очутились переселенцы с Питкэрна, прибыв на Таити. Правившая в те годы королева Аимате Помаре приняла их очень приветливо и отвела им прекрасные участки. Население также отнеслось к пришельцам чрезвычайно дружелюбно и всячески- старалось им помочь. Однако с первых же дней питкэрнцы почувствовали себя здесь чужими. Все казалось им странным и непонятным. Они привыкли с детских лет трудиться, беспрекословно слушаться своего руководителя, заботиться о благополучии всей общины. А жизнь на Таити в эту эпоху казалась им запутанной, нездоровой, и приспособиться к ней они не могли. У себя на родине питкэрнцы почти никогда не хворали, и их организм оказался беззащитным против инфекционных болезней. В течение нескольких месяцев из числа переселенцев умерло двенадцать человек. Остальные жаждали лишь одного — поскорей возвратиться на Питкэрн. Они договорились с капитаном американской торговой шхуны и в начале 1832 года вернулись на свой маленький остров. Но еще пять человек, заразившиеся на Таити туберкулезом, поплатились жизнью за попытку покинуть родину.

Итак, после недолгого перерыва колония на Питкэрне возобновила свое существование. Во главе ее попрежнему стоял Джордж Ноббс. Благодаря его заботам и энергии воспоминание о печальном эксперименте скоро изгладилось из памяти, и в течение нескольких лет жизнь на Питкэрне шла, как встарь. Европейские и американские суда продолжали время от времени заходить в Баунти-Бей. Островитяне стали разводить фруктовые сады и продавать морякам фрукты и другие съестные припасы. Взамен они приобретали главным образом одежду. Население росло, появилась возможность заняться благоустройством острова, построить дороги, мосты. Адамстаун принял вид маленького городка.

Один путешественник середины XIX века оставил нам описание обычного дня на Питкэрне.

Островитяне вставали с рассветом. После легкого завтрака дети уходили в школу. Там они проводили почти целые дни, в перерывах между уроками развлекаясь запусканием бумажных змеев и игрой в мяч. Мужчины отправлялись на работу в поле или в сад, либо принимались ремонтировать дом, огораживать свои плантации. Иногда они оставались дома и занимались изготовлением из пальмовых листьев шляп для продажи морякам заходящих на остров судов. В полдень все сходились на обед, состоявший в основном из ямса и картофеля. И днем и ночью островитяне выезжали в лодках на рыбную ловлю, но рыба попадалась не часто и поймать ее было трудно. Второй раз ели лишь вечером, по окончании работ. Меню состояло опять из ямса и сладкого картофеля. Мясо, рыбу или дичь попрежнему ели не чаще одного-двух раз в неделю. Женщины занимались приготовлением пищи, уборкой и стиркой, изготовлением и починкой одежды. Обед и ужин варили не в кухне, а во дворе, где стояла небольшая, сложенная из камней печь. Окна в домах не имели стекол и в плохую погоду закрывались ставнями. Пили питкэрнцы, как и раньше, только воду; лишь больным давался суррогат чая, приготовленного из корней одного местного дерева. Спать ложились с наступлением темноты. Всякого рода замки, запоры, задвижки так и не появились, но в них все еще не ощущалось никакой необходимости. Все островитяне были грамотны и очень любили читать, особенно романы с приключениями. Стараниями Ноббса, пользовавшегося всякой возможностью раздобыть книги, на острове имелась неплохая библиотека.

Жизнь колонии не всегда протекала спокойно. В апреле 1846 года обрушившийся на остров небывалый ураган произвел большие опустошения. Ветер и ливень были так сильны, что часть земли под посевами ямса оказалась смыта. Много банановых деревьев вырвало с корнем, и почти все рыбачьи лодки разбились о прибрежные скалы. Несколько месяцев население жило впроголодь. В 1849 и 1853 годах на Питкзрне вспыхивали эпидемии гриппа (или, как его тогда называли, инфлуэнцы), занесенные заходившими судами.

В это время связь Питкэрна с далекой метрополией усилилась. В 1851 году командующий тихоокеанским флотом Англии контр-адмирал Ферфакс Морсби получил следующее послание:

«Питкэрн, июля 28-го 1851 года.

Уважаемый сэр. Любезный интерес, проявленный Вами к нашей маленькой общине в письме, которое Вы прислали нашему превосходному и достойному пастору мистеру Ноббсу, дает нам смелость обратиться к Вам с просьбой посетить нас до того, как Вы покинете тихоокеанскую стоянку. Если лично Вы почему-либо не сможете этого сделать, мы полагаем, что, будучи верными подданными нашей милостивой королевы, мы заслуживаем того, чтобы по крайней мере один раз в год к нам заходил какой-нибудь военный корабль.

Нам ни разу не выпадало удовольствие приветствовать у себя, на нашем островке, английского адмирала, и поэтому мы очень хотели бы, чтобы Вы нас посетили.

Примите, уважаемый сэр, уверения в нашей искренней любви и почтении».

От имени всех жительниц Питкэрна это письмо было подписано тринадцатью женщинами.

Морсби самому давно хотелось собственными глазами увидеть колонию, о которой столько писали и говорили. 7 августа 1852 года к берегам Питкэрна приблизился английский военный корабль под адмиральским флагом. Морсби пробыл на острове четыре дня; своими впечатлениями он поделился в письме к одному из друзей, в котором сообщил, между прочим, следующее:

«На борту «Портленда»

Август, 1852 года.

Из всех разнообразных событий, выпавших на мою долю, ни одно не представляло такого интереса, как наше недавнее посещение Питкэрна. Невозможно описать то очарование, которое исходит от маленькой общины поселенцев. Благополучие островитян зависит в первую очередь от доставки предметов первой необходимости китобойными судами, большинство из которых являются американскими. К чести их будь сказано, команды этих судов ведут себя самым примерным образом — совершенно не так, как я мог ожидать. Когда в разговоре с одним достаточно грубым моряком я похвалил такое поведение, тот ответил: «Сэр, я думаю, что мы не оставили бы в живых того нашего товарища, который позволил бы себе вести себя здесь недостойно».

Джордж Ноббс, почти четверть века выполнявший обязанности пастора, не имел сана священника, и это давно мучило его щепетильную совесть. Он попросил Морсби помочь ему добраться до Англии, где он мог бы попытаться получить посвящение. Вместе с ним поехала одна из его дочерей, которая должна была остаться в Вальпараисо, в школе, и дождаться там возвращения отца. Отплытие «Портленда» было обставлено большой торжественностью. Покидая Питкэрн, адмирал распорядился поднять на мачте королевский штандарт и произвести пушечный салют в 21 выстрел.

В дороге Ноббса сильно заботила мысль, как он появится в Англии в своем совершенно потрепанном костюме с побелевшими швами. По прибытии в Вальпараисо, Морсби снабдил почтенного пастора небольшой суммой денег на дальнейший путь и рекомендательными письмами к лондонскому епископу и другим влиятельным лицам.

16 октября Джордж Ноббс снова очутился в Лондоне, в котором не был 26 лет. После мирного существования на Питкэрне шумная жизнь английской столицы произвела на него угнетающее впечатление, и он постарался там не задержаться. Как только сам лондонский епископ посвятил его в священники, он решил поскорее вернуться домой. Конечно, его приезд не прошел незамеченным, и представители самых различных кругов английского общества наперебой приглашали к себе необычайного руководителя необычайной колонии. Ограничившись самыми необходимыми визитами и получив аудиенцию у королевы Виктории, Ноббс пустился в обратный путь, заручившись обещанием Адмиралтейства не забывать о далекой колонии. Добравшись до Вальпараисо на торговом судне, он снова на «Портленде» вернулся на Питкэрн.

* * *

По мере роста населения (в 1853 году число жителей достигло ста человек) и усложнения хозяйственных отношений прежнее патриархальное управление общиной оказалось недостаточным. На Питкэрне возникло нечто вроде органов местной власти. Для разрешения разного рода конфликтов появился верховный судья (он же правитель колонии) и судебные заседатели. Верховный судья избирался ежегодно, в первый день нового года, всеобщим голосованием, в котором принимали участие колонисты, достигшие 18 лет. Семейные имели право голоса и до достижения этого возраста. Одновременно избирался один заседатель, а второго назначал по своему усмотрению верховный судья. Жизнь питкэрнцев регламентировалась теперь законами. Их было немного, и они носили вполне конкретный характер. Познакомившись с некоторыми из них, можно легко составить себе представление о жизни колонии в эту эпоху.

1. Первой обязанностью вновь избранного верховного судьи является проверка межевых знаков и восстановление отсутствующих. Эта проверка должна производиться с участием глав всех семей.

2. Запрещается покупать на заходящих судах какие бы то ни было спиртные напитки. В исключительных случаях, только для медицинских целей может быть приобретен спирт, для чего каждый раз необходимо специальное разрешение верховного судьи.

3. Ни одна женщина не имеет право посещать иностранные суда без разрешения верховного судьи, который обязан в таких случаях сам отправиться с ней, либо поручить сопровождать ее четырем мужчинам, каждый раз специально им назначаемым.

4. Всякий, взявший из кузницы наковальню и молот, принадлежащие общине, обязан по минованию надобности возвратить их на место; если по его небрежности наковальня или молот затеряются, виновный обязан возместить потерю и уплатить, кроме того, штраф в 4 шиллинга.

5. Для расчетов между колонистами устанавливаются следующие эквиваленты денежных единиц:

баррель ямса — 8 шиллингов

*сладкого картофеля — 8*

*картофеля — 12*

3 хорошие грозди бананов — 4*

1 рабочий день — 2*

6. За каждого ребенка в возрасте от 6 до 16 лет уплачивается школьному учителю один шиллинг в месяц — деньгами или натурой по установленным эквивалентам.

7. Если кто-либо убьет кошку, не имея неопровержимых доказательств того, что она придушила его курицу или утку, то как бы ни серьезны были подозрения в этом, лицо, убившее такую кошку, обязано в наказание уничтожить 300 крыс и доставить их хвосты судье в доказательство выполнения им установленного наказания. (Этот закон, как и следующий, был вызван к жизни тем обстоятельством, что завезенные на судах крысы сильно размножились на острове и причиняли большой ущерб посевам.)

8. Капитаны торговых судов не имеют права увозить с собой большее число кошек, чем у них имелось в момент захода на остров Питкэрн.

9. Если чья-либо домашняя птица причинит ущерб посевам ямса или картофеля, владелец поля имеет право застрелить ее и оставить в свою пользу. Кроме того, он имеет право потребовать от хозяина птицы возмещения истраченного пороха и дроби.

10. Если свинья выбежит за ограду и произведет потраву, потерпевшему следует обратиться к судье, решение которого может быть обжаловано семи специально выбранным мировым судьям. Недовольный решением мировых судей может обратиться с жалобой к капитану первого зашедшего на остров английского военного корабля. Решение капитана является окончательным.

* * *

Делясь своими впечатлениями о Питкэрне, адмирал Морсби отметил заметное истощение почвы и падение урожаев; эти явления, наряду с недостатком пресной воды, ставили под угрозу дальнейшее существование колонии. И в самом деле, когда население Питкэрна увеличилось почти до двухсот человек, жить им стало значительно трудней. Снова возник вопрос о переселении. Английское правительство предложило перевезти питкэрнцев на остров Норфолк. Открытый в 1774 году Джемсом Куком на 29°3′45″ южной широты и 167°56′29″ восточной долготы, он находится примерно на полпути между Повой Зеландией и Новой Каледонией. Климат на Норфолке мягкий и ровный, почва очень плодородная, богатая растительность покрывала долины и склоны гор; особенно хорошо росли там бананы, цитрусовые и другие фруктовые деревья. Одним словом, по природным условиям Норфолк мало чем отличался от Питкэрна, но был значительно больше (площадь его равнялась примерно 40 кв. км) и хорошо обеспечен водой. Одно время английское правительство избрало Норфолк в качестве места ссылки уголовных преступников, но к середине XIX столетия поселение для ссыльных было ликвидировано, и остров остался необитаемым.

Идея перебраться на Норфолк пришлась питкэрнцам по душе. Стремясь, однако, сохранить в неприкосновенности привычный уклад жизни и опасаясь проникновения в их среду чужаков, колонисты обратились к правительству со следующей петицией: «Так как мы всегда жили счастливо, когда иностранцы не имели к нам доступа, мы просим правительство Англии предоставить остров Норфолк в наше полное и исключительное распоряжение». Английские власти дали свое согласие, и в 1856 году все население Питкэрна в количестве 194 человек, во главе с бессменным правителем Ноббсом, было перевезено на новое место. Они поселились в уцелевших домах, построенных в свое время для ссыльных, и принялись заново устраивать свою жизнь. В противоположность Питкэрну, Норфолк расположен в одном из самых оживленных районов Тихого океана, на пути многочисленных судов, поддерживающих связь с Новой Зеландией и Австралией. Избежать общения с командами судов, то и дело пристававших к острову, оказалось невозможным; в результате частого общения с моряками различных национальностей жизнь на Норфолке сложилась по-иному, и прежних патриархальных отношений больше не стало. Далеко не все питкэрнцы чувствовали себя хорошо в новой обстановке. Тоска по родине, воспоминание о мирном существовании вдали от малопонятной европейской цивилизации, заставили некоторых колонистов пожалеть о переселении. В 1859 году две семьи, Юнги и Кристиены— четверо взрослых и двенадцать детей, — вернулись на Питкэрн.

Они вздохнули с облегчением, снова очутившись в родных местах, где им были знакомы каждая скала, каждая тропинка, чуть ли не каждое дерево, и зажили по-старому. За три года отсутствия на острове людей домашняя птица, почти одичавшая, сильно размножилась, так что на нее можно было охотиться. Отдохнувшая земля стала опять приносить хорошие урожаи. Обогащенные новым опытом, колонисты стали усерднее выращивать апельсины и лимоны, ввели новую культуру — кофе. Слухи о благополучном существовании возвратившихся на Питкэрн дошли до Норфолка, и в 1864 году еще две семьи последовали их примеру. Жизнь на Питкэрне возродилась, и население снова стало быстро расти.

* * *

В 1870–1871 годах русский корвет «Витязь» совершал кругосветное плавание. Он должен был доставить в Новую Гвинею нашего знаменитого путешественника Н. Н. Миклухо-Маклая. 2 июля 1871 года корвет стал на якорь у Питкэрна. Миклухо-Маклай по нездоровью не сошел на берег, и в его дневнике за это число сохранилась лишь следующая запись:

«Я вышел, однако же, на палубу и увидел довольно красивый, покрытый зеленью разных оттенков возвышенный островок. Хотя корвет держался довольно далеко от берега, к нам приехали туземцы на небольших узких пирогах без балансира, которыми они очень ловко управляли. Приехавшие были одеты в рубашки и панталоны, говорили все по-английски… На вопрос, сколько детей рождается от одной матери, они ответили, что средним числом 4 ребенка; между детьми преобладают девочки, что особенно заметно в некоторых семьях, где из четырех детей 3 девочки, так что уже теперь женское население острова превышает мужское… Те полдюжины человек, которых я видел на корвете, мало сохранили северо-европейский тип и можно было заметить, судя по этому третьему и четвертому поколению, что если не будет снова подмеси европейской крови, то полинезийский элемент в скором времени одолеет остатки германского.

Вечером жители привезли разных фруктов — апельсинов, бананов, ананасов, кукурузы, бататов и т. п., а также свиней, кур и уток… Взамен они получили разные предметы: старое белье и платье, трос, посуду, порох, краски и т. п., так как не хотели брать денег, которые у них не в ходу».[12]

Дополнением этого краткого описания может служить напечатанная в «Морском Вестнике» (1871 г., № 3) статья одного из офицеров «Витязя», лейтенанта В. Перелешина, который побывал в поселке колонистов. В статье рассказывается:

«Толпа любопытных обоего пола встретила нас с радостными возгласами, чуть ли не в распростертые объятия. Они крепко жали нам руки и дружески трясли их, невидимому, от чистого сердца.

Видно было, что подобные посещения вписываются, как эпохи, в их летописи, так их оживило и порадовало наше неожиданное посещение. С первого же шага водворилась между нами некоторого рода интимность в отношениях. Предводительствуемые и сопутствуемые оживленными жителями, мы направились к их деревне…

В простодушной и теплой беседе мы незаметно дошли до их стана. На ровной площадке, с артистической небрежностью в группировке и с гармонией целого раскидывалось селение… Всюду приветствовала нас скромность и чистота. Колонисты, можно сказать, благоденствуют. Нежная баловница природа кормит их раздушенными бананами и сочными апельсинами. Кокосовые пальмы и хлебные деревья отвечают их самым насущным потребностям. Дребезжащее блеяние, сердитое хрюкание и резкое, хвастливое кудахтанье и кваканье свидетельствуют сами о себе на всевозможные лады…

Правда, что у них случается недохват в одежде, и в благодарность за их радушие, гостеприимство и полный вельбот бананов и апельсинов мы с удовольствием поделились с ними иголками, нитками и кое-какой одеждой…»[13]

За полный вельбот фруктов иголки, нитки и «кое-какая одежда» — не так уж много. Но на большее питкэрнцы, очевидно, не могли и рассчитывать. Они вкусили немного цивилизации, и у них появились новые потребности. Одежда первых поселенцев из самодельной грубой ткани их теперь не удовлетворяла. Но достать европейское платье было далеко не просто. Апельсины, бананы, ананасы, лимоны росли под благодатным небом в таком изобилии, что съесть их колонисты просто не могли. Между тем регулярно продавать фрукты было некому, денег колонисты не имели, и их покупательная способность равнялась нулю. Отсутствие рынка сбыта для продукции острова, а также постоянных торговых связей явилось причиной тех трудностей, которые испытывала возродившаяся колония. Недаром старейшие ее члены, дочь мичмана Юнга, Элизабет, родившаяся в 1791 году, и внук Флетчера Кристиена, звавшийся Четверг-Октябрь и родившийся в 1819 году, утверждали, что жить на Питкэрне стало значительно труднее, чем в дни их молодости. Это не было обычное брюзжание стариков, не одобряющих новшеств и часто не понимающих стремлений своих детей. Посещавшие Питкэрн моряки единодушно отмечали, что жизнь на острове сильно изменилась.

Прежде всего изменилось отношение к труду. Жители Питкэрна убедились, что нет никакой необходимости работать с утра до вечера — щедрая природа могла их прокормить, не требуя с их стороны особых усилий, а остальные потребности удовлетворялись плохо, как бы они ни старались. В результате стали появляться настроения безразличия, лень. Исчезла прежняя дисциплина, начались споры и ссоры, особенно процветающие, когда людям нечего делать. Большинство путешественников, побывавших на Питкэрне, отмечало также падение культуры речи. Набравшись от моряков американских китобойных судов, чаще других пристававших к острову, жаргонных словечек, колонисты постепенно стали говорить на каком-то своеобразном наречии, имевшем довольно мало общего с тем чистым английским языком, которому когда-то обучал детей по библии Джон Адамс.

Тревожные сведения о состоянии колонии на Питкэрне доходили до Англии. В 1897 году капитан английского военного корабля «Комус» довел до сведения правительства, что на Питкэрне было совершено первое за всю его историю уголовное преступление — один из островитян убил свою жену и ребенка, чтобы получить возможность жениться на другой.

К этому времени колония на Питкэрне была в административном отношении подчинена правителю островов Фиджи. Военный корабль «Ройялист» доставил с Фиджи судью для разбора беспримерного дела. «Ройялист» оставался в Баунти-Бей четыре дня, и его капитан смог ознакомиться с положением на острове.

Население — в количестве 141 человека — состояло из четырех старинных семей (из которых три были потомками моряков с «Баунти») и одной семьи новосела, матроса-американца, оставшегося на острове в 1880 году. Почти все юноши и девушки были светловолосые и голубоглазые— типичные англичане по внешности. Говорили они на испорченном английском языке с явным американским произношением.

Жители Питкэрна охотно познакомили английских моряков с достопримечательностями своей родины. Они с гордостью показывали новое большое здание, выстроенное ими, где разместились «парламент», школа и церковь. Несколько балок, заложенных в одну из стен, — было все, что сохранилось от «Баунти». В доме президента имелись теперь оконные стекла. Здесь стоял орган, присланный колонисткам в 1879 году королевой Викторией. На серебряной доске было выгравировано: «Подарок ее величества королевы ее верным и любезным подданным в знак признания их семейных добродетелей».

Вблизи от поселка, в лесу, рядом с полем сладкого картофеля, моряки с «Ройялиста» увидели могилу и надгробный камень с лаконичной надписью: Джон Адамс.

* * *

Состояние колонии на Питкэрне стало предметом дебатов в Английском парламенте. Для выяснения истинного положения и нужд колонистов была пущена в ход государственная машина. Министерство иностранных дел послало запрос консулу на Таити. Адмиралтейство поручило командирам английских военных кораблей, плававших в южной части Тихого океана, посетить Питкэрн и доложить о виденном. Переписка по этому вопросу была опубликована в 1899 и в 1901 гг. в парламентских «Синих книгах».

Английский консул сообщил, что регулярное сообщение между Таити и Питкэрном не налажено, так как торговым судам нет смысла заходить на далекий остров, не представляющий никакого экономического интереса. По мнению консула, следовало бы рекомендовать питкэрнцам заняться выращиванием ванили и кофе, а также расширить плантации кокосовых пальм и добывать копру. Правитель Питкэрна Мак-Кой высказал желание купить или построить небольшое торговое судно. Консул переслал ему разрешение на выдачу всех необходимых документов и на плавание под английским флагом, но на этом дело пока и окончилось, повидимому, из-за отсутствия средств.

Командир военного корабля «Уайлд Суон» прислал Адмиралтейству следующее донесение:

«Кокимбо, 19 марта 1896 года.

Я прибыл на Питкэрн в понедельник 17 февраля в час пополудни и покинул его в тот же вечер в девять часов. В сопровождении правителя, Мак-Коя, я высадился на берег и посетил деревню, дом собраний, новую школу и т. д.; по просьбе Мак-Коя я присутствовал на заседании «парламента» — так называют они полдюжину выборных лиц, ведающих делами острова.

Мак-Кой сообщил мне, что в течение последних двух лет остров ежегодно посещало от 50 до 60 судов; таким образом, связь с внешним миром стала значительно более частой, чем прежде.

Новые здания школы во всех отношениях превосходят старые жилые постройки и содержатся в большой чистоте и порядке. Предполагается, что все старшие школьники, то есть все юноши и девушки, будут жить в школьных зданиях (а не дома), которых имеется два, с общей столовой. Здесь они с большим успехом смогут научиться есть, держать себя опрятно и вообще вести себя как следует.

Общее число жителей достигает 130 человек; из них, насколько я успел заметить, большинство составляют малолетние дети. На острове имеется несколько больших лодок, находящихся, повидимому, в достаточно хорошем состоянии, и множество челноков, на которых жители иногда уходят за 25 миль от берега.

Почти все население острова в течение дня побывало на корабле.

Маквей Нефьер

Командир».

Более подробный отчет Адмиралтейство получило через несколько лет от Джорджа Ноулинга, командира «Икаруса».

«Гонолулу, 31 марта 1901 года.

Остров Питкэрн.

Я прибыл в Баунти-Бей 21 февраля 1901 года в пять часов пополудни. Лодка с островитянами (мужчинами) подошла к нам, но я разрешил подняться на палубу только Джемсу Мак-Кою, главному судье, так как на корабле еще имелось несколько больных тропической лихорадкой. Мак-Кой сообщил, что все жители острова, числом 126, здоровы. Взрослых женщин несколько больше, чем мужчин. Я условился о высадке в следующий день, а затем распорядился перевести корабль на стоянку у северо-западного берега, где волнение не так сильно. Я поддерживал ежедневную связь с островом, высаживаясь сам или направляя несколько офицеров, но по совету врача островитяне на корабль не допускались…

На острове в изобилии имеются следующие продукты питания:

1. Домашняя птица и козы. Молодые козы, которых нам доставляли в большом количестве, превосходны на вкус. В двух козьих стадах насчитывается по 100 голов в каждом.

2. Кокосовые орехи, бананы, ананасы, арбузы, лимоны, апельсины, манго, тыквы, кофе, томаты, сладкий картофель, маис и аррорут. Сильный ураган, пронесшийся в августе прошлого года и сопровождавшийся так называемой приливной волной, смывшей часть навесов для лодок на берегу Баунти-Бей, нанес большой ущерб насаждениям апельсинов, и урожай почти полностью погиб; множество банановых деревьев было также вырвано с корнем.

В источнике Броуна, расположенном почти в самом центре острова и питающемся подземными ручьями, стекающими с окрестных высоких холмов, вода имеется в изобилии. Он ни разу не пересыхал с тех пор, как нынешние жители вернулись с острова Норфолка. От источника идет сток к водоему, находящемуся рядом с поселком. Существует еще один большой источник дальше к западу, и вообще воды на острове вполне достаточно.

В течение последних четырех лет на остров ежегодно заходило в среднем 35 судов, но жители очень мало общались с их экипажами. В большинстве случаев на берег съезжали лишь капитаны, притом на очень короткое время, так как суда почти никогда не становились на якорь.

Во время своей последней поездки на Мангареву (острова Гамбье) Мак-Кой предпринял шаги к тому, чтобы завязать постоянные торговые сношения между двумя островами. С тех пор на Питкэрне побывало одно судно с Мангаревы, погрузившее большое количество бананов, тыкв и аррорута.

В настоящее время имеется очень хорошая дорога, ведущая к месту высадки у северо-западной стоянки. Под руководством парламента из семи человек все взрослое мужское население первую часть дня — от пяти часов утра до двух часов пополудни — трудится на общественных работах. В данный момент могут работать 29 мужчин, занятых на постройке новой церкви рядом со зданием школы и новой китобойной шлюпки, а также на ремонте лодок и охоте за козами. В два часа обед, а остальную часть дня колонисты заняты собственными делами — на огороде, в садах и т. д. Женщины в семьях выполняют всю работу по хозяйству; многие из них полируют и раскрашивают кокосовые орехи, плетут узорные мешочки и т. п.

Болезни на острове, повидимому, попрежнему почти неизвестны. Тиф в 1894 году быд занесен потерпевшими кораблекрушение моряками, а с тех пор никаких эпидемических заболеваний не наблюдалось. Население предпочитает и теперь обходиться без всяких лекарств. Самым старым из колонистов является восьмидесятидвухлетний Четверг-Октябрь Кристиен — внук Флетчера Кристиена, штурманского помощника на «Баунти»; двум мужчинам исполнилось по 75 лет, а из женщин самой старой — 72 года. Все они не жалуются на здоровье, если не считать обычной старческой слабости.

У части островитян все еще наблюдается ранняя потеря передних зубов верхней челюсти; однако у многих взрослых и детей зубы безупречные.

Никто из колонистов не курит и не употребляет спиртных напитков.

Мужчины, женщины и дети — все по виду обладают великолепным здоровьем и полны энергии. Благодаря заботам выборного парламента из семи человек во главе с Мак-Коем все жители обеспечены работой. Дисциплина находится на должной высоте, и колонисты довольны своей судьбой; в день они успевают выполнить такое количество работы, которое привело бы в изумление английских рабочих, как изумляло во многих случаях меня и команду моего корабля.

Основные трудности, которые могут ждать колонистов в будущем, сводятся, по моему мнению, к следующему:

1. Среди мужчин, достигших зрелого возраста, нет пока ни одного, кто мог бы заменить Мак-Коя на посту правителя.

2. Часто наблюдающийся в маленьких замкнутых общинах излишек женщин по отношению к мужчинам.

3. Усиливающаяся среди островитян склонность пользоваться своим собственным языком, который представляет собой, как мне говорили, набор английских слов, в лучшем случае напоминающий англо-китайский жаргон. Уже сейчас приходится наблюдать, что островитянин, к которому обращаются по-английски, не сразу может сообразить, что от него хотят».

* * *

Прошло еще полстолетия. Затерянная на краю света колония, которую создали свыше полутораста лет назад восставшие моряки «Баунти», продолжает мирно существовать.

В декабре 1952 года на Питкэрне насчитывалось 140 жителей. Правителем колонии был Джон Кристиен. Торговые суда изредка останавливаются в Баунти-Бей, доставляя жителям муку, сахар и другие продукты питания, взамен грузясь апельсинами и ананасами, попрежнему в изобилии растущими под небом далекого маленького острова.

INFO

Вильям Ионович Ровинский

МЯТЕЖНЫЙ КОРАБЛЬ

Редактор С. Н. Кумкес

Художественный редактор В. В. Щукина

Технический редактор С. М. Кошелева

Корректор П. И. Чивикина

Т-04067. Сдано в производство 1/III—57 г. Подписано в печать 31/V—57 г.

Формат 84 x 108 1/з2. Физических листов 6. Печатных листов 9,84. Издательских листов 9,31.

Тираж 50 000 экз. Цена 2 р. 80 к. Заказ № 1055

Москва, В-71, Б. Калужская, 15, Географгиз.

Набрано в 3-й типографии «Красный пролетарий»

Главполиграфпрома Министерства культуры СССР.

Москва, Краснопролетарская, 16.

Отпечатано в 15-й типографии «Искра революции»

Москва, Филипповский пер., 13.

Примечания

1

«Хлебные плоды произрастают на деревьях величиной со средний дуб. Листья его, длиной в полтора фута, обладают продолговатой формой и зубчатыми краями, как и листья фигового дерева, с которыми они имеют большое сходство; если сломать лист хлебного дерева, то появляется белая, напоминающая молоко жидкость. Плод по размеру и по форме соответствует примерно голове новорожденного ребенка; поверхность плода покрыта сеткой и походит на поверхность плодового тела трюфеля. Плод имеет очень тонкую кожицу и сердцевину толщиной с черенок небольшого ножа. Пригодная для еды часть находится между кожицей и сердцевиной. Эта съедобная часть, белая как снег, по своей консистенции несколько напоминает свежий хлеб. Плод разрезается на три или четыре части, печется в золе и затем употребляется в пищу. Он обладает приторно сладким вкусом, отчасти сходным со вкусом мякиша пшеничного хлеба, смешанного с мякотью артишока» (из отчета о первом путешествии капитана Кука).

2

В старину так называлась южная часть Торресова пролива.

3

Прежнее название материка Австралии.

4

В Зондском проливе.

5

До 1856 года так называлась Тасмания.

6

Мера объема, равная 1,54 литра.

7

Одна унция составляет 28,3 грамма.

8

Так Блай ошибочно называет полинезийцев.

9

На языке моряков банка — скамейка для сидения в лодке.

10

Прежнее название островов Тонга.

11

Описание мятежа (не очень доверяя английскому правосудию, рассказчик постарался представить свою роль в нем в возможно более безобидном свете) и других уже известных читателю событий мы опускаем

12

Собр. соч., т. I, М., 1950, стр. 54–58.

13

Цитируется по тексту, напечатанному в Собрании сочинений Н. Н. Миклухо-Маклая, т. I, стр. 343–345,

Content

В. РОВИНСКИЙ
Мятежный корабль

ГЛАВА ПЕРВАЯ ЗА ХЛЕБНЫМИ ДЕРЕВЬЯМИ

ГЛАВА ВТОРАЯ ТАИТИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ МЯТЕЖ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ДНЕВНИК ЛЕЙТЕНАНТА БЛАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ ВОЗВРАЩЕННЫЙ РАЙ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ВОЗМЕЗДИЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ КАРЬЕРА КАПИТАНА БЛАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ЖИЗНЬ НА ПИТКЭРНЕ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА КОЛОНИИ НА ПИТКЭРНЕ

INFO

Примечания