А. Стражевский

ИСТИНА СТОИТ ЖИЗНИ

*

Художник Л. В. ГРИТЧИН

М., Географгиз, 1960

ОТ АВТОРА

Читатель, сведущий в истории географических открытий, встретив на этих страницах знакомые имена, вероятно, пожелает узнать, в какой мере содержание книги соответствует исторической правде. На этот вопрос можно ответить следующее.

События, описанные в повести, происходили в действительности, все главные персонажи — подлинные исторические лица. Обстановка, в которой они действовали, воспроизведена на основе изучения записок самих героев — исследователей Африки, современных им географических публикаций и мемуарной литературы. Достоверны почти и все второстепенные персонажи. Лишь в тех случаях, когда доступного исторического материала оказывалось недостаточно для воссоздания полноты картины, пробелы восполнялись за счет авторского вымысла, который, однако, складывался не по произволу, а направлялся на усиление намечавшихся пунктирно взаимосвязей и доведение до логического конца тех линий, которые обрывались в неизвестность. Действующие лица, подлинная роль которых, возможно, отличалась более или менее существенно от той, какую они играют в повести, получили измененные имена. В целом же автор стремился показать в истинном свете историю открытия европейцами истоков Нила в ее заключительной — и наиболее драматической — стадии.

Но не одним драматизмом интересны события, которым посвящена эта книга. Несмотря на их столетнюю давность, последствия этих событий не перестали сказываться и в наши дни, ибо именно тогда на африканском континенте были завязаны некоторые узлы, которые только теперь решительно разрубаются по воле африканских народов.

В середине XIX века преобладающая часть Африки принадлежала африканцам. Лишь кое-где на побережье существовали опорные пункты европейских держав — Португалии, Испании, Англии, Франции. Но огромные внутренние пространства материка на протяжении четырех столетий служили европейскому капитализму «заповедным полем» для охоты на рабов. Ущерб, нанесенный народам Африки разбоем работорговцев, неисчислим. Несколько десятков миллионов африканцев было вывезено из Африки на плантации Нового и Старого Света, а общая масса людей, пострадавших от работорговли, включая убитых во время «охоты» и погибших при перевозке, составляет по некоторым подсчетам около 100 миллионов человек. В XIX веке работорговля, а затем и применение рабского труда на плантациях, экономическая невыгодность которого стала очевидной, были официально запрещены большинством правительств, и «интерес» империалистов к Африке получил новое направление. Во второй половине XIX века Африка была растерзана иноземными захватчиками.

Впереди основных сил колонизаторов шли путешественники-следопыты. За первую половину XIX века Европа и Америка послали в Африку 21 исследовательскую экспедицию, за одно десятилетие (1851–1860 годы) таких экспедиций было 27, и далее их число все увеличивалось до 1890-х годов, а затем резко сократилось — не столько потому, что нечего было больше «открывать», сколько потому, что большая часть «ничейных» земель была уже прибрана к рукам.

Далеко не все предпринимавшиеся экспедиции заслуживают названия научных: многие из них возглавлялись людьми, весьма далекими от науки, и преследовали далеко не научные цели. Вслед за путешественниками-разведчиками шли дельцы и дипломаты, которые при помощи нехитрых провокаций создавали поводы для интервенции. К началу XX века Африка превратилась в «колониальный континент», почти без остатка поделенный между империалистическими державами.

Английский империализм действовал в этот период особенно активно, а его главным соперником был французский собрат. Тропы двух империалистических хищников скрестились на северо-востоке африканского континента. Мимо северо-восточных берегов Африки проходил кратчайший путь к старейшим и богатейшим колониям европейцев в Юго-Восточной Азии. Вокруг Египта, в то время формально подвластного Турции, а по существу самостоятельного и довольно сильного государства, плелась сложная сеть дипломатических, военных и коммерческих интриг. В этой обстановке такая на первый взгляд чисто научная задача, как открытие истоков Нила, играла не последнюю роль. Едва ли можно признать случайным, что наиболее решительные меры к разрешению этой задачи были приняты англичанами в то самое время, когда французы, заполучив концессию у египетского правительства, приступили к прорытию канала через Суэцкий перешеек.

Было бы несправедливо всех западноевропейских исследователей Африки считать сознательными агентами империализма. Многие из них были искренне преданы науке и полагали, что служат гуманистическим идеалам; этим людям мы обязаны ценными сведениями об Африке, о жизни ее народов с их замечательной самобытной культурой. Но фактически плодами географических открытий пользовались в первую очередь капиталистические воротилы, и когда это доходило до сознания обманувшихся в своих чаяниях ученых-гуманистов, возникали моральные кризисы и личные трагедии.

До прихода европейцев многие народы Африки находились на довольно высокой ступени развития. Продуктивность их земледелия, животноводства и ремесел была достаточной для существования в некоторых районах весьма густого населения. Многие африканские народности вели оживленный торговый обмен между собой и с арабскими купцами. Не следует, конечно, идеализировать то исконно африканское общество: в нем уже начиналось классовое расслоение, имелись, следовательно, свои богачи и бедняки, свои угнетатели и угнетенные. Наряду с более развитыми народностями существовали и глубоко отсталые племена, находящиеся в стадии первобытно-общинного строя. Европейские колонизаторы одинаково грабили и тех и других. С течением времени методы колониальной эксплуатации изменялись, совершенствовались, но сущность ее оставалась прежней. Недаром в наши дни, несмотря на все сладкопения колониалистов, восхваляющих свою «цивилизаторскую миссию», народы Африки с такой гневной непримиримостью выступают за свое полное освобождение, против любых модернизированных форм колониального господства.

Автор хотел бы надеяться, что эта книга поможет советскому читателю, следящему с горячей симпатией за освободительной борьбой африканцев, расширить свои познания об Африке и ее народах — мужественных, трудолюбивых, талантливых, много выстрадавших на протяжении своей трудной истории, но не покорившихся чужеземному игу.

Истра (под Москвой), 1959.

ГЛАВА I

Подполковник Хамертон поднялся с койки, вышел на палубу и приказал налить из пушки.

Аптекарь Трост, его домашний лекарь, который не любил стрельбы, заметил деланно безразличным тоном:

— Господин консул, возможно, упускают из виду, что путешественники уже далеко и не услышат выстрела.

Несмотря на многолетнюю службу в консулате, австриец Трост никак не мог привыкнуть к английскому языку, и речь его, особенно когда он волновался, представляла собой беспорядочную смесь английских и немецких слов. Хамертон, человек по природе мягкий, давно перестал этим раздражаться и даже сам, разговаривая со своим целителем, нередко вместо английских употреблял немецкие слова, ставшие для него привычными благодаря общению с Тростом.

— Это ничего не значит, милый Трост, — ответил подполковник. — Важно, чтобы мою пушку слышали вазарамо. Пока мы здесь, никто не посмеет напасть на наших героев!

Аптекарь Трост пожал плечами («как вам угодно, сэр») и пошел на корму, чтобы находиться подальше от пушки. Но выстрел раздался в тот самый момент, когда он огибал капитанскую рубку. Трост подпрыгнул от испуга и, бормоча немецкие ругательства, продолжал свой путь ускоренным шагом.

Он не разделял беспокойства консула Хамертона за «этих двоих», отправившихся в отчаянную экспедицию к каким-то озерам в Центральной Африке. Что эти двое заслужили такое расположение консула, что он подплыл вплотную к малярийному побережью, вполне сознавая опасность, которой он подвергает свою жизнь? Можно еще понять симпатию к тому, что помоложе, голубоглазому геркулесу — капитану Спику, который все время возился со своими инструментами и оружием; но Бертон, смуглый брюнет с большими усами, с пронизывающим взглядом черных глаз — это же сущий дьявол! У этого грубияна хватило наглости сказать ему, Тросту, состоящему лейб-медиком при особе английского консула, что уколы морфия, которыми он спасает от приступов лихорадки своего патрона, только ускоряют его переселение в потусторонний мир — такова манера выражаться у этого выскомерного всезнайки! А чем прикажете лечить? Хинина консул поел такое количество, которое ему не снести на себе, от хинина он глохнет, а приступы продолжаются из года в год и из месяца в месяц. Консул стал желтым, как апельсинная корка, белки его глаз, пронизанные расползшимися сосудами, стали мутно-коричневыми, и дни напролет он погружен в тяжелую апатию, лишь вечером оживая для дел и для светского времяпровождения, — чем тут поможешь? Светила европейской медицины — Трост не раз слышал разговоры об этом — всего только и знают о малярии, что она есть порождение злокачественных миазмов, поднимающихся с испарениями из тропических болот…[1] А этот Бертон хочет, чтобы простой аптекарь (положим, уже двенадцать лет занимающийся врачебной практикой при особе британского консула) умел излечивать лихорадку. Вот посмотрим, как ты сам от нее излечишься, когда она за тебя возьмется у твоих возлюбленных озер!

«Артемиза» мерно покачивалась на приливной волне. Облокотившись на планшир борта, Трост созерцал темнеющую стену Мримы — холмистого приморья, кажущегося диким и безлюдным, потому что за густой тропической зеленью не видно тянущейся вдоль побережья цепочки деревень. Изрезанный заливчиками и лагунами берег со множеством коралловых островков опоясан зарослями мангровых деревьев, которые во время отлива высоко поднимаются на своих корнях, как на растопыренных ходулях, а сейчас постепенно погружаются в воду. Если подплыть поближе, в конусообразных каркасах корней будут видны колонии рачков, гроздьями свисающих со стволов на том уровне, куда достает прилив…

Все здесь казалось чужим, непонятным, безжизненно колдовским; даже самые растения были неестественного то грязно-белого, то тускло-красного цвета, и лишь молодые побеги робко мерцали свежей зеленью…

Но вид мангрового побережья не волновал души аптекаря Троста. Перед его мысленным взором расстилались иные ландшафты: покатые долины меж поросшими эдельвейсом горными склонами, ленивые коровы в сочной зелени лугов, крутые черепичные крыши, шпиль деревенской церквушки…

Сколько лет, сколько долгих лет не бывал он в родном краю! И все из-за глупой старухи, которая пожаловалась в полицию, будто бы он продал яд ее непутевой дочери. Трост не любил вспоминать об этой истории; точнее, он старался забыть ее, как забыли многие из европейцев, населяющих Занзибар, Аден, Хартум и подобные неприветливые, знойные тропические захолустья, какая нужда занесла их в эту даль. Бывало, в случайно завезенной газете иным приходилось увидеть свой портрет с обещанием награды за сведения о местонахождении оригинала — и тогда они с сердечной дрожью удостоверялись, что родина помнит о них…

Вот среди таких-то людей приходилось жить аптекарю Тросту! Здесь они назывались купцами, но торговля их по сути мало отличалась от той деятельности, которой они оставили о себе память на родине.

Боцман-араб вывел Троста из задумчивости:

— Доктор, иди к сахибу[2], он опять едва не упал, мы отвели его в каюту…

Подполковник Хамертон лежал на спине и глотал воздух пересохшим ртом. Его большой живот обмяк, одутловатое лицо оплыло и стало совсем бесформенным, только нос заострился и торчал как посторонний предмет между потускневшими темно-карими глазами.

— Трост, дай мне морфий, — чуть слышно проговорил Хамертон.

— Я, конечно, дам вам морфий, — ответил лейб-медик, путая английские и немецкие слова, — потому что от этого вам станет легче. Но знаете ли вы, что сказал мне этот недобрый человек, капитан Бертон, когда я просил его поторопиться, напомнив, что каждый день вашего пребывания у побережья грозит вам гибелью? Он сказал, что я своим морфием помогаю вам отправиться на тот свет! А вы этого человека принимали как родного сына.

— Ах, оставь, Трост. Эти двое — славные ребята.

— Но вам больше нельзя оставаться здесь, господин консул, — продолжал Трост, который с трепетом ожидал, что и его свалит с пог желтая немочь. — Прикажите возвратиться в Занзибар.

— Хорошо, Трост, мы вернемся в Занзибар, Теперь они, наверное, уже прошли земли вазарамо, а дальше живут мирные племена, которые их не тронут. Завтра утром мы поднимем якорь.

— Ни один человек на земле не сделал бы для других столько, сколько вы сделали для этих двоих. Посмотрим, какова будет их благодарность.

— Ах, Трост, о чем ты говоришь! Какая мне нужна благодарность? Господь бог вознаградит меня там, — консул выразительно поднял глаза, — если сочтет достойным, а в этом мире, который я скоро покину, мне ничего больше не надо.

Морфий растекался по жилам, горячил кровь, заглушал боль и тревогу, очищал затуманенный мозг. Хамертон улыбнулся краешком губ, и слеза теплой струйкой сбежала по виску, мимо уха, за шею… Да, жизнь прошла, хотя ему нет еще и пятидесяти. У себя в Ирландии он, наверное, считался бы еще мужчиной средних лет; когда такой вдовец владеет там сотней-другой акров земли, он желанный гость в приличных домах, где есть девицы на выданье… А здесь он — дряхлый старик, развалина.

Лет двадцать назад и он, как эти двое, приехал в тропики молодым капитаном, с мечтами о славе, открытиях и подвигах. То было время, когда в английских колониях начинал вступать в силу закон 1833 года об освобождении рабов, а на морских путях тропического мира патрулировали английские корабли, следившие за соблюдением более раннего закона, запрещавшего подданным британской короны заниматься работорговлей. Не одна страсть к приключениям, не только погоня за богатством, но порой и высокие идеалы человечности воодушевляли юных британцев, поступавших на службу в колониальные войска. Впоследствии они убеждались, что положение освобожденных рабов на плантациях было ничем не лучше, чем до «эмансипации», а борьба с работорговлей интересовала британские власти лишь постольку, поскольку она давала благовидный предлог для захвата стратегически выгодных пунктов и била по конкурентам, пользовавшимся на своих плантациях рабским трудом. Однако истина открывалась слишком поздно, когда молодая энергия уже иссякла, когда здоровье было непоправимо загублено и не оставалось ничего другого, как пользоваться немногими доступными еще радостями бытия, закрывая глаза в благодушном скептицизме на дикость, хищничество и разврат, царящие в быту европейских колониальных поселений.

А служба шла своим чередом, она требовала новых усилий во славу британской короны. И старый служака тянул свою лямку, проводя политику империи уже не из благородных или честолюбивых побуждений, а просто потому, что надо же было что-то делать, надо было чему-то служить. Впрочем, как знать, быть может, и впрямь Англии принадлежит какая-то высокая историческая миссия? Быть может, из суммы грубых захватов и дешевых побед над слабым противником, кровавых расправ с беззащитными туземцами и грязных интриг с местными правителями в конечном счете образуется нечто великое?.. Видно, на то воля божья, вздыхал стареющий Хамертон и выполнял свои обширные консульские обязанности если и без особого рвения, то во всяком случае с большой добросовестностью и верной хваткой опытного колониального чиновника.

В Форейн-оффис[3] его смерть будут искренне оплакивать. Там хорошо знают, кого надо благодарить за то, что богатый и сильный арабский султанат Занзибар-Маскат прекратил свое существование как единое целое. Имам маскатский, «верный союзник британской короны», сердечно привязанный к консулу Хамертону и действовавший во всем по его указке, перед смертью разделил свое государство, отдав африканское побережье от Килвы до Момбасы с островами Мафия, Занзибар и Пемба своему любимому младшему сыну Маджиду, аравийские же владения, или Маскат, — старшему сыну Сувени. Таков был итог многолетней политики консула Хамер-тона, победа, в полезности которой он и сам теперь сомневался и гордился ею лишь постольку, поскольку она была одержана без единой капли крови.

Добрым словом помянут его и эти двое… Они пришлись ему особенно по сердцу. Он узнал в них себя в былые годы, когда и он еще умел дерзать… У этих все впереди. Благой ли, пагубной ли цели послужит их поход в африканские дебри — для них он дело чести, карьеры и славы: пусть господь пошлет им удачу!

Но невольное беспокойство закрадывалось в душу консула, когда он думал о двух своих соотечественниках, отправившихся во внутреннюю Африку под символическим прикрытием корвета, взятого им на прокат у занзибарского султана. Слишком талантливы оба, слишком много может каждый сам по себе, и ни один не уступает другому в сознании собственной силы. Когда встречаются двое таких, им лучше разминуться и идти каждому своей дорогой: на одной тропе им может стать слишком тесно. Уже во время сборов было заметно между ними тайное соперничество и скрытое недовольство друг другом… Пошли им бог побольше мудрости, терпения и взаимной снисходительности к слабостям и ошибкам. Увы, мудрость приходит к человеку обычно лишь тогда, когда ее уже не на что употребить). И все же — пусть господь пошлет им удачу…

«Артемиза», шелестя парусами, под бортовым юго восточным ветром удалялась от африканского берега, держа курс на северо-восток. Вот справа по борту из воды показались верхушки деревьев, вот уже целый лес словно поплыл по волнам, потом под ним выросло основание из обрывистых скал и утесов, краснеющих над изумрудными водами, затем стала видна полоска белого песка, сливающаяся с пеной прибоя, и мимо проплыли островки: Чумби, поросший непроходимыми чащами джунглей, и Кумбени со своими высокими стройными деревьями… А за ними из туманной громады, приобретавшей все более отчетливые очертания, возник и сам Занзибар: цепь красных холмов, расчерченных длинными полосами гвоздичного дерева, засаженные кустарником какао берега с хуторками каджановых хижин[4]… Медленно приближаясь, сверкала зеркальной гладью широкая гавань, на ее берегу ослепительно белели мечети и особняки богатых арабов, тянулись лабазы и склады — слепые глинобитные здания с плоскими крышами… Пройдя мимо множества стоящих на рейде больших и малых судов, «Артемиза» бросила якорь напротив султанского дворца.

Консул не вставал с постели. Он уже ничего не говорил, ничего не просил, никого не звал и, казалось, не узнавал окружающих. Было решено не тревожить его до утра. А на следующий день, 5 июля 1857 года, придя на короткое время в сознание, он тихо скончался, посылая последнее благословение двум отважным следопытам, ради успеха которых он, не колеблясь, пожертвовал, может быть, не одним годом жизни.

Шестеро дюжих африканцев, матросов «Артемизы», перевезли грузное тело на берег, и там, в раскаленной земле Занзибара, ирландец и добрый христианин Хамертон был захоронен по католическому обряду в присутствии всего гарнизона и многочисленной толпы горожан.

ГЛАВА II

Капитан Ричард Бертон был превосходным наездником, но передвижение на осле, как он убедился, требовало особой сноровки. Сутулясь в неудобном седле, виляющем из стороны в сторону при каждом шаге животного, он мысленно проклинал и седло, и осла, и весь караван, растянувшийся цепочкой впереди него на добрую тысячу ярдов. Возглавлял цепочку, тоже верхом на осле, капитан Джон Спик, помощник Бертона. А между ними пешим порядком двигался их разноплеменный отряд.

Военные силы экспедиции состояли из двух неполных взводов. Первый образовывали стрелки-белуджи, переселенцы с макранского побережья юго-западной Азии, служившие у султана Занзибара. Воинские доблести белуджей подлежали сильному сомнению: в обычное время их праздность редко нарушалась чем-нибудь иным, кроме походов для взыскания податей, иногда предпринимавшихся без ведома султана. Во главе белуджийского взвода стоял доблестный ветеран по имени Маллок, у которого не хватало одного глаза, что было неоспоримым — впрочем, и единственным — свидетельством его боевого прошлого.

Второй взвод вооруженной охраны составляли «сиди» — так называли принявших мусульманскую веру африканцев — невольники одного арабского чиновника, ссуженные им на все время путешествия, не поддающееся точному расчету, по цене 30 серебряных талеров за душу.

Носильщиков было около ста человек; они несли на шестах мотки медной проволоки, мешки фаянсовых бус, тюки тканей, ящики с боеприпасами и инструментами, свернутые палатки англичан, две железные печки, продовольственные припасы и прочее имущество. Семнадцать вьючных осликов, нагруженных подобной же кладью, находились под надзором особой группы погонщиков.

Англичан сопровождали их слуги, Бертона — Валентин, Спика — Гаэтано, нанятые в Бомбее юные гоанцы, которые тоже ехали на ослах. Рядом шли, неся заряженные карабины и запас патронов, негры-оруженосцы: при Бертоне — Мабруки, невольник одного занзибарского шейха, уступленный им за плату по 5 долларов в месяц, при Спике — сиди Момбей, прозванный Бомбеем для удобства произношения, а также потому, что долго жил в Индии, главным образом в Бомбее, и любил рассказывать об этом удивительном городе. Веселый, добродушный малый, никогда не перестававший улыбаться, бескорыстный, трудолюбивый, умеющий делать любую работу, Бомбей оказался настоящим Пятницей для капитана Спика.

Бомбей происходил из племени вахайо, населявшего область между восточным побережьем и озером Ньясса. Когда ему было двенадцать лет, в деревню пришли купцы и стали требовать уплаты долга, который накопился за селянами в течение нескольких лет. Платить было нечем. Отряд вооруженных рабов, принадлежавших купцам, окружил деревню. Сражаться с копьями против мушкетов было безнадежным делом. Все же кое-кто пытался сопротивляться. Отец Бомбея был застрелен. Уцелевшие жители деревни, мужчины, женщины и дети, были обращены в рабство. Привязанных друг к другу веревками, закованных в цепи пленников пригнали в Килву, посадили на корабль и доставили в Занзибар.

Отсюда путь лежал на плантации побережий и островов Индийского океана. Набитые в душные задраенные трюмы, невольники сотнями умирали в пути, а тех, кто выдерживал это испытание, ожидала медленная гибель от голода и непосильного труда. Но Бомбею повезло: в Индии его купил старик араб, который оказался добрым человеком. Довольный многолетней службой Бомбея, он перед смертью отпустил его на свободу.

Поскитавшись по базарам Западной Индии, Бомбей нанялся в войска занзибарского султана, и здесь, в Занзибаре, был завербован в экспедицию англичан. Немало выстрадал Бомбей в неволе, он вдоволь насмотрелся на лихую судьбу многих товарищей по несчастью, и все его помыслы были теперь направлены на то, чтобы помогать невольникам-африканцам. Не кто иной, как Бомбей подыскал для экспедиции оруженосца Мабруки, избавив его хоть на время от свирепого и жадного хозяина, изводившего своих рабов голодом и побоями.

Держась середины каравана, как наиболее безопасной его части, ехал в окружении собственных телохранителей шейх Саид бин Салим, сопровождающий экспедицию в качестве представителя занзибарского правительства: власть султана номинально распространялась на всю Восточную Африку вплоть до Великих озер.

Шейх Саид, прежде чем стать официальным лицом на службе у султана, уже немало потоптал африканские тропы. Сухонький, небольшого роста, с жидкой бороденкой на смуглом лице, шейх Саид не производил впечатления отважного следопыта. Напротив, его робкая повадка, тихий голос с подобострастной интонацией и бегающий взгляд сощуренных глаз скорее внушали подозрение, что шейх был криводушен и трусоват. Тем не менее среди дельцов Занзибара и Мримы он пользовался немалой известностью, а тот факт, что даже в дальний африканский поход он взял с собой четверых рабов и молодую пышнотелую рабыню, характеризовал его как человека с определенным положением. Судя по первым неделям, пользы для экспедиции от присутствия представителя власти было немного; зато собственным интересам шейха его положение соответствовало, по-видимому, как нельзя лучше…

Позади остались тропические леса Мримы, и теперь путь лежал вдоль долины многоводной Кингани. Держась в стороне от самой реки, протекающей в заболоченной пойме или посреди непроходимых галерейных лесов, тропа то тянулась по однообразной саванне с редко разбросанными деревьями, то прорезала лесные или кустарниковые джунгли, то пересекала низины, поросшие густой, выше человеческого роста травой, где под ногами колебалась почва и между пальцами темных ног носильщиков фонтанчиками брызгала черная вода…

Вместо безлюдных, кишащих диким зверьем дебрей, какие обычно рисуются воображению европейца при упоминании об Африке, путешественникам то и дело попадались возделанные поля, на которых зрели кисти гигантского проса дурры, маниок и сладкий картофель, бобы и бананы, сахарный тростник и перечный вьюнок бетель. Ананасы росли как бурьян у дороги и тем не менее были превосходны на вкус. То и дело попадались посадки невысокого шоколадного дерева с крупными продолговатыми темно-зелеными листьями и похожими на огурец ребристыми оранжевыми плодами, в каждом из которых было заключено по два-три десятка питательных и ароматных бобов какао. В саваннах лишь изредка можно было заметить быстрых антилоп, нечасто попадались следы слонов или крупных хищников. Зато в убогих деревнях, вытянувшихся вдоль тропы, единственная улица была вытоптана и загажена козами, овцами и домашней птицей не хуже, чем в любой другой части света. Деревни эти в плодородных местностях встречались через каждые две-три мили. Да и не такими уж убогими были они: среди обычных для Африки улье-образных или копновидных хижин виднелись прямоугольные дома с высокой соломенной крышей, со стенами из прочной древесной коры и расщепленного бамбука…

Ничего жуткого и устрашающего во всем этом окружении как будто бы не было. И тем не менее в экспедиции по-прежнему царило паническое настроение. Оно владело не только полуголыми беззащитными носильщиками, но захватило и белуджей, которые, кроме мушкетов, были вооружены еще длинными саблями и большими ножами. Даже те, кто не раз уже проходил по этим местам, трепетали от страха. Ибо одно дело идти во внутреннюю Африку с караваном арабского купца, давно уже признанного африканцами за своего, а другое дело сопровождать франка[5], про которого никто не может знать, что у него на уме. Но и сам глава «франков», сам капитан Бертон, прославившийся на родине не одним смелым путешествием в неизведанные страны, не мог избавиться от ощущения смутной тревоги…

«Если ты, музунгу-бвана[6], хочешь дойти до больших озер Уньямвези, ты должен иметь сто воинов, сто пятьдесят ружей и несколько пушек, иначе тебе не пройти через страну жестоких вазарамо, которая начинается там, где кончается Мрима, и кончается там, где начинаются горы Усагара…»

«Три дня вы будете идти через лес, населенный дикарями, которые сидят на деревьях и выпускают столько отравленных стрел, что никто не пройдет сквозь них невредимым, как нельзя пройти под дождем не намокнув…»

«В тех лесах бродят стада слонов, которые ночью нападают на лагеря и давят спящих людей, как жуков… Там живет огромный носорог, который может убить 200 человек…»

Как ни фантастичны были предостережения, слышанные путешественниками от жителей побережья, каждый угадывал в них, в меру своего разумения, то меньшую, то большую долю истины. И каждый день кто-нибудь из носильщиков пытался свернуть с тропы, чтобы возвратиться назад к побережью и наняться к какому-нибудь арабскому купцу. Хотя носильщики принадлежали к племени ваньямвези и путь экспедиции лежал в их родную страну, идти туда вместе с белыми было страшно: вазунгу[7] приносят несчастье!

В первую же неделю дезертировало двое солдат-белуджей, прихватив с собой солидный запас пороха. И, несмотря на то, что продвижение совершалось пока без особых происшествий, несмотря на миролюбивое поведение вазарамо, которые ничем до сих пор не проявили своей враждебности, кроме разве недоброго молчания да косых взглядов, страх не рассеивался, а, казалось, лишь нарастал, как будто опасность, отодвигаясь, не убывала, а сжималась пружиной, накапливая грозную силу.

Из страха перед вазарамо в деревнях на ночлег не останавливались. Располагались либо в краалях (так называют в Африке временные поселения с загоном для скота), которые на караванных путях сооружались на скорую руку кем-нибудь из путников и служили потом некоторое время приютом для последующих караванов, либо прямо где застанет вечер. Для Бертона и Спика разбивали брезентовые палатки, а носильщики устраивались кто как мог в траве и под кронами деревьев. Ночлеги были беспокойны, несмотря на усталость: каждый шорох заставлял людей вскакивать, белуджи хватались за оружие и палили в темноту, носильщики бросались в джунгли, шейх Саид бин Салим громко взывал к аллаху… И случись тут действительное нападение, что осталось бы тогда от экспедиции?

Однажды караван, заночевавший неподалеку от реки, был разбужен треском ломаемых ветвей и воинственными криками. Белуджи подняли стрельбу и под предводительством своего джемадара[8], одноглазого Маллока, с немалой осмотрительностью двинулись на шум. Вскоре они вернулись с двумя чернокожими пленниками. При допросе выяснилось, что жители соседней деревни пугали бегемота, чтобы он не забрался на поля. На следующий день караван смог выступить только после полудня, когда было собрано растерянное в панике имущество и изловлены — за вычетом двух — разбе-. жавшиеся ослы.

И никто над этим происшествием не смеялся. Истомленные влажной жарой и тяготами пути, раздраженные неурядицами, путники томились тревожным предчувствием; и самая атмосфера в эту пору летних грозовых бурь, наэлектризованная до такой степени, что, казалось, стоило высечь огнивом искру, и тотчас взорвутся низко плывущие облака, — самая атмосфера как будто таила смутную угрозу: берегись, пришелец!..

Было уже за полдень. Бертон, мучимый лихорадкой, едва держась в седле, считал минуты до намеченной стоянки, когда к нему подбежал Гаэтано, слуга капитана Спика.

— Сэр, мой господин велел передать… — едва выговорил он прерывающимся голосом. — Мы натолкнулись на заставу вазарамо!

Бертон заторопился вперед, обгоняя носильщиков, которые сходили с узкой тропы, уступая дорогу ослу музунгу-бваны. Пока что, слава богу, стрельбы не было слышно— может быть, еще удастся предупредить кровопролитие. Если же невыдержанные белуджи убьют кого-либо из туземцев, тогда судьбу экспедиции можно считать решенной…

Шеренга воинов числом около пятидесяти человек выстроилась поперек дороги, заходя своим флангом вправо вдоль тропы, по которой подходил растянувшийся караван. Рослые, молодые, красиво сложенные мужчины, одетые в «шукка» — куски материи, повязанные вокруг пояса наподобие передника, стояли недвижно, как изваяния. Их головы были украшены глиняными шариками, свисающими двумя рядами на тонких прядях волос, а лица — шрамами от ножевого надреза поперек щеки. В одной руке каждый держал большой лук, а в другой пучок стрел, наконечники которых чернели свеженамазанным ядом. Позади этой шеренги, слева от тропы, присели на корточки воины резервной группы.

Подав каравану знак остановиться, предводитель отряда выступил вперед и хладнокровно, не говоря ни слова, снял груз с головы переднего носильщика. Белуджи заметались с криками негодования, но, оценив численное превосходство противника, оружие в ход не пускали.

Подталкиваемый Спиком, шейх Саид нетвердой походкой приблизился к вождю.

— Мы не хотим убивать вас, — сказал он, трясясь от страха, на языке вазарамо, — хотя эти ружья стреляют громче грома и могут убить десять человек одним выстрелом. Если вы откроете дорогу нашему каравану, мы дадим вам в подарок ткани и много бус.

По лицу вождя пробежала едва заметная тень улыбки, но тотчас же оно снова приняло каменное выражение. Коренастый, широкогрудый, одетый не в шукка, а в тогу из клетчатой сине желтой ткани, он стоял на широко расставленных ногах и молча рассматривал шейха Саида оценивающим взглядом. Потом он пощипал редкую бороду, поправил большой нож, висевший у него на поясе из толстой бегемотовой кожи, и сказал, обращаясь к Спику:

— Правду ли говорит этот человек?

Шейх перевел вопрос. Спик неторопливо и важно кивнул головой. Вождь повернулся к своим солдатам и что-то сказал им негромко. Шеренга расступилась.

В нескольких десятках ярдов начиналось селение. Пройдя между рядами крепких, обмазанных глиной хижин, караван остановился позади деревни, заняв пустующий крааль. Не успел еще Бертон выяснить все подробности встречи с вазарамо, как перед его палаткой появились вожди племени. Военачальник, который задержал караван, находился среди них, но держал себя как младший. Главным же был, по-видимому, высокий, немного сгорбленный и очень тощий старик с белой бородой и живым, непрерывно менявшим свое выражение лицом, испещренным сетью причудливо пересекающихся глубоких морщин. Третий вождь, тоже старый, но почти безбородый, был крупным и неуклюжим, с огромными могучими руками; его маленькие острые глазки были глубоко спрятаны под нависшими бровями. Не ожидая приглашения, вожди сели на землю у входа в палатку. За оградой толпились вооруженные воины.

Небольшую площадку крааля со всех сторон окружала темно-зеленая стена растительности; стройная пальмира поднимала свои верхушки над волнистой линией древесных крон. Высоко в голубом небе, чуть подернутые позолотой в лучах заходящего солнца, быстро проносились гонимые юго-восточным ветром облака, а здесь, на земле, не ощущалось ни малейшего дуновения; горьковатый дымок от походной плиты, которую разводили позади палатки. Валентин и Гаэтано, расплывался и повисал в прозрачном воздухе…

— Что привело вазунгу в нашу страну? — начал тощий вождь, которого звали Тумба Игере, или Ядовитая Тыква. Лицо старика сморщилось в горестной гримасе. — Я стар, у меня седая борода, но я никогда еще не переживал подобного несчастья.

Ядовитая Тыква выдержал паузу, пока два других вождя подтверждающе кивали головами.

— Вчера на реке, — продолжал он, — бегемот опрокинул лодку, и двое наших людей лишились жизни. Это причинил ваш приход. И последуют новые беды! Белый человек хочет отнять у нас все выгоды, которые мы получаем от торговли, он хочет отнять нашу землю и лишить нас свободы!..

Старик умолк и вперил взор в свои босые ноги; толстая, ороговевшая кожа на подошвах растрескалась, как глинистая почва в засуху. Бертон, сидевший на раскладном стуле, посмотрел на свои пока еще крепкие армейские ботинки и бросил коротко:

— Говорите, шейх Саид.

Откашлявшись, шейх Саид бин Салим повел речь сиповатым и приторным голоском, с той бесконечно фальшивой интонацией, которая была свойственна ему даже тогда, когда он говорил чистейшую правду:

— Эти люди ничего не покупают и ничего не продают. Они, как ты видишь, Ядовитая Тыква, не справляются о ценах и, значит, не гонятся за прибылью. — Выждав немного, чтобы его слова лучше дошли до сознания слушателей, шейх продолжал: —Вам же нечего больше терять. Арабы забирают у вас все самое лучшее, васуахили[9] забирают то, что остается после арабов, и ваш ничтожный доход сводится к паре быков, нескольким кускам ткани да полдюжине мотыг.

Вожди согласно покивали головами, и Ядовитая Тыква, помедлив, отвечал:

— Если ты, музунгу, — сказал он, обращаясь к Бертону, — идешь в Уньямвези за мирным делом, если ты хочешь выменять за свои товары скот, слоновую кость и рабов, мы не будем препятствовать тебе. Мы только возьмем обещанные тобой подарки, — добавил он, и грузный старик, которого звали Комба ла Симда, или Убежище Льва, подтвердил его слова.

— Я иду в страну ваньямвези потому, что мой друг и брат великий султан Занзибара разрешает мне это, и вы не можете противиться тому, что угодно великому султану, — возразил через шейха Бертон. Ободренный сговорчивым тоном вождя, он не желал уступать с первого слова.

Трое вождей переглянулись, и Ядовитая Тыква продолжал:

— Султан Занзибара знает, что Узарамо свободная страна, и он должен был сказать тебе об этом, если он твой друг и брат. Или ты думаешь, что находишься в стране женщин, которые не умеют постоять за себя?

— Завтра ты не должен трогаться в путь, — дополнил хриплым тенорком Убежище Льва, — пока мы не сообщим о твоем прибытии вождю того племени, которое живет в следующей большой деревне. Таков закон для тех, кто проходит через Узарамо…

Нет, это предложение не нравилось Бертону. Он понимал, что если вождя другого племени предупредят, он тоже задержит караван и постарается взыскать возможно большую проходную пошлину, а может быть, и вовсе откажется пропустить экспедицию… Поэтому Бертон ответил:

— Я не ваш подданный и не могу подчиняться вашим законам. Но я готов заплатить за их нарушение.

Такой благоразумный подход к законам был без долгих препирательств одобрен противной стороной. Оставалось только определить размер платы. На этой стадии переговоров Бертон, обрадованный мирным оборотом дела, целиком препоручил защиту интересов экспедиции шейху Саиду. Последний же, памятуя о том, что ему и впредь придется хаживать по Узарамо, проявил такую щедрость, какая допустима только в обращении с чужим имуществом. Когда соглашение состоялось, шейх Саид был приглашен в гости к главному вождю племени, или старейшине, чтобы связать себя с ним узами братства. По принятому у вазарамо обряду, шейх Саид и Ядовитая Тыква сели лицом к лицу на шкуре антилопы, положив один другому ногу на ногу, а на бедра себе положили свое оружие. Свидетель договора — им был Убежище Льва, размахивая над головами братующихся обнаженным мечом, произносил грозные проклятия, которые падут на того, кто изменит долгу братства. Затем было принесено зажаренное сердце овцы, и каждый, надрезав другому кожу на обнаженной груди, должен был помазать кровью брата и съесть врученную ему половину сердца. Ядовитая Тыква так и поступил, но шейх Саид передал свою порцию для съедения своему рабу. Затем состоялся непременный обмен подарками. Саид бин Салим подарил своему новому брату трехъярдовый кусок пестрой ткани и медный браслет, а взамен получил откормленного быка. Шейх Саид охотно братался с местными вождями…

Вскоре после завершения переговоров громкий бой барабанов призвал женщин деревни исполнить церемониальный танец, соответствующий важности события. На центральную площадь вышли молодые африканки с замысловатой прической промазанных глиной волос, в таких же, как у мужчин, набедренных повязках, украшенные множеством разноцветных фаянсовых ожерелий и спиралями из толстой медной проволоки, которые так туго охватывали руки над локтями и ноги у щиколоток, что показались вросшими в тело. При свете огромных костров женщины двигались по кругу то быстрыми прыжками, то медленно и плавно, останавливались вдруг, заламывали руки, извиваясь всем телом, и сопровождали свои движения протяжным пением… Бертон наблюдал это зрелище с непроницаемым лицом, ничем не выдавая перед африканцами своего впечатления: белый человек должен оставаться для них высшим существом!..

Наутро караван двинулся дальше на юго-запад, и сам военачальник племени отправился вместе с ним до следующей большой деревни, чтобы никто не смел причинить путешественникам никакого вреда.

* * *

Первый месяц пути приближался к концу. Англичане все больше страдали от лихорадки. Спик переносил болезнь сравнительно легко, но Бертон в иные дни не мог уже ехать верхом. Тогда на двух шестах укреплялся наподобие гамака лоскут парусины, и шестеро ваньямвези, поделив свой груз между другими носильщиками, поочередно несли больного музунгу через густые вечнозеленые леса предгорий Узагары.

В путанице ветвей и лиан зеленоватые обезьянки с черными мордочками невозмутимо глазели на проходящий караван и, удовлетворив свое любопытство, длинными прыжками скрывались в чаще, перекликаясь пискливыми, пронзительными голосами. В воспаленном мозгу больного обладатели этих голосов рисовались животными невероятной и отвратительной формы, с туловищем пиявки и человеческой головой, которая не росла на шее, а торчала из кровоточащей груди… Обремененный думами о делах экспедиции, Бертон в бреду ощущал себя разделенным па два существа, которые постоянно пререкались и ссорились между собой. Наконец, припадок проходил, больной обливался потом, но еще долго шумело в ушах, во всех членах чувствовалась чрезвычайная слабость и встать не удавалось из-за сильного головокружения…

Такова в Африке тропическая лихорадка. Преходит день, и человек начинает чувствовать себя почти здоровым; но вдруг снова холодеют пальцы ног, от них к пояснице поднимается озноб, затем появляется ломота в плечах, начинает болеть голова, глаза горят, все тело как бы воспаляется и становится остро чувствительным к любому прикосновению, а потом снова мучительный жар и бредовые призраки…

Но надо было двигаться вперед, и больные англичане весь день проводили в пути, один в голове, другой в хвосте каравана. А на стоянках, где только и встречались Бертон со Спиком, изнуренные жарой и болезнью, они сквозь зубы обменивались нетерпеливыми замечаниями о делах, в которых так нужна была здравая рассудительность…

С тех пор как перестал доноситься по вечерам пушечный выстрел с «Артемизы», слухи о смерти консула Хамертона не раз будоражили караван.

— Это известие истинно, — утверждал Саид бин Салим. — Я обнаружил три куска материи, порванной крысами: это верный признак чьей-то смерти. А материя алого цвета: значит, умерший был англичанин.

Не убежденный этими доводами, Бертон тем не менее слишком хорошо помнил, в каком состоянии он оставил своего друга и покровителя. И вот, наконец, слухи получили подтверждение. Торговый караван, двигавшийся вдвое быстрее, обогнал экспедицию в нескольких переходах от Зунгомеро; хозяин, арабский негоциант, присутствовал на похоронах консула в Занзибаре.

Уже три дня караван стоял в одном переходе от последней деревни вазарамо. Об этой деревне шла молва как о самой опасной. Белуджи отказывались идти дальше, носильщики галдели и ссорились с охраной. Достоверные сведения о смерти Хамертона, которого каждый считал своим защитником, усилили брожение. Притихший шейх Саид, тревожась о сохранности своего непрерывно умножавшегося в пути имущества, нашептывал своим рабам какие-то тайные инструкции.

Для англичан кончина консула Хамертона означала большую потерю, которую оба переживали горячо и искренне. Почти полгода пользовались они в Занзибаре его безграничным гостеприимством, но это было пустяком по сравнению с теми действительно важными услугами, которые консул оказал экспедиции.

Хотя экспедицию финансировали, кроме Королевского географического общества, еще и такое влиятельное учреждение, как Форейн Оффис, и такое богатое, как Ост-Индская компания, в распоряжение путешественников поступила всего тысяча фунтов стерлингов. Руководители имперской политики и распорядители несметных капиталов пока не совсем ясно представляли себе, какие непосредственные выгоды сулит африканский поход двух исследователей. И президент Географического общества, ознакомив Бертона и Спика с бюджетом экспедиции, мог поощрить их лишь следующим напутствием: «Все в ваших руках. Будет успех, будут и деньги!» Только благодаря опыту подполковника Хамертона, его авторитету у местных властей и купцов, благодаря его участию в закупке снаряжения и вербовке персонала экспедиция вообще смогла отправиться в глубь континента.

Не к одним путешественникам был так отзывчив покойный консул. В Занзибаре без него не обходилось ни одно событие, в его советах нуждались все — чиновники и военные, купцы и проезжие ученые. Ни у кого в доме не бывало так по-человечески весело, нигде одичавшие занзибарцы не чувствовали себя настолько еще людьми, как в гостях у консула Хамертона…

— Жаль беднягу, — сказал Бертон.

Он лежал на походной койке, блуждая воспаленными глазами по брезенту палатки, неподвижному в предгрозовом безветрии.

— Полковник Хамертон был добрый христианин, — заметил Спик, который, согнувшись над раскладным столом, записывал данные последних инструментальных наблюдений. — Господь позаботится о его душе.

Спик не был святошей, а только, как всякий добропорядочный англичанин, признавал незыблемость религии. Но зная, что безбожник Бертон ненавидит религиозные предрассудки у просвещенных людей, он бросил эту фарисейскую фразу в подсознательном стремлении досадить своему товарищу.

Бертон поморщился и нарочито резко изменил направление разговора.

— Боюсь, как бы смерть консула не повлияла на султана Маджида, — сказал он. — Вдруг его высочество почувствует себя независимым и возьмет назад свое решение о допуске англичан в свой богатейший заповедник?

Видно, Спик был слишком измучен лихорадкой и слишком раздосадован тем, что его компаньон уже лежит в постели, а он еще должен работать над журналом…

— А я боюсь, что ты слишком многого боишься! — отозвался он.

Намек был достаточно прозрачен: Спик не раз уже давал понять, что считает поведение Бертона слишком робким, чтобы не сказать трусливым. Но Бертону не хотелось обострения.

— Джек, ты должен понимать, что я несу ответственность за судьбу экспедиции…

— Мне известны и другие случаи, когда одни несли ответственность за судьбу экспедиции, а другие расплачивались за их «чувство ответственности» имуществом и жизнью! — Спик сознавал, что говорит лишнее и не к месту, но болезненное раздражение завладело им, и он уже не мог остановиться. — Я не хочу повторения Берберы! — выкрикнул он, захлопнул журнал и выбежал из палатки.

Бербера!..

Кровь хлынула в голову. Бертон с ненавистью посмотрел вслед своему компаньону. Более чувствительного удара Спик не мог ему нанести. Подумать только, он все еще носит в душе воспоминание о той страшной ночи!..

Это было два года назад. Ричард Бертон, офицер войск Британской Ост-Индской компании, известный востоковед и член Королевского географического общества, возглавил экспедицию во внутренние земли полуострова Сомали. Под его началом находились четверо молодых офицеров и среди них лейтенант Спик. Организация путешествия оставляла желать лучшего. Английские власти Адена, опорного пункта экспедиции, не одобряли замысла Бертона и ничего не сделали, чтобы ему помочь. Путешественники уже много недель топтались на сомалийском берегу Аденского залива, а имущество все еще продолжало прибывать мелкими партиями из Адена.

Офицеры томились бесконечным ожиданием и торопили своего начальника. Предубежденность сомалийцев против «франков», на века оставивших о себе память у народов Востока ужасами крестовых походов, была хорошо известна. Правда, мирные земледельцы были неопасны, но на полуострове действовало несколько кочевых воинственных племен. Задержка экспедиции на побережье давала им время для вынашивания замыслов нападения. А Бертон все ждал и ждал еще не прибывших грузов…

В ночь на 19 апреля лагерь, расположившийся поблизости от небольшого порта Берберы, был разбужен воинственными криками. Белуджийская охрана в панике разбежалась. Бертон не нашел в себе достаточного присутствия духа для организации сопротивления. Крикнув своим офицерам, чтобы они спасались бегством, он сам показал им блистательный пример…

Спик отступал последним, отстреливаясь на ходу. Револьвер дал осечку, Спик был настигнут нападающими, его связали по рукам и бросили наземь. Так он лежал, ожидая казни. Через некоторое время Спику удалось незаметно развязать руки, но он продолжал лежать, выжидая благоприятного момента. Когда стало ясно, что через несколько минут его прикончат, он вскочил на ноги и бросился бежать. Вдогонку ему было пущено несколько стрел…

Раненный навылет в оба бедра, Спик пробежал три мили. Достигнув берега моря, он был подобран товарищами и вместе с ними на арабском паруснике, случайно оказавшемся в Бербере, отплыл обратно в Аден.

Одиннадцать ран вынес Спик из этого приключения. Все имущество экспедиции досталось кочевникам, в том числе различное снаряжение на 500 фунтов стерлингов, вложенных Спиком из личных средств. Один офицер погиб; товарищи взяли с собой его тело, чтобы похоронить в Адене, но в знойном воздухе труп стал быстро разлагаться, и его бросили в воду…

Так закончилась Сомалийская экспедиция. У Бертона катастрофа в Бербере вызвала глубокий моральный кризис. Предыдущие путешествия создали ему репутацию не только способного исследователя, но и смельчака, презирающего опасность. Поход в святыню магометан таинственную Мекку в обличье паломника-араба, проникновение в священный город сомалийцев Харар, тоже в маскировочном наряде, были сопряжены со смертельным риском, ибо один неверный шаг означал бы разоблачение Бертона как шпиона и неизбежную казнь. Почему же в Бербере он побежал как последний трус, даже не попытавшись обороняться? Или, может быть, презрение к опасности, когда ее нет, поиски рискованных приключений и встреча с самой опасностью лицом к лицу — не одно и то же? Или, может быть, он в самом деле трус?

Это было у капитана Бертона самое уязвимое место, и никто не знал его лучше, чем Спик.

Почему же тогда, направляясь во внутреннюю Африку, Бертон избрал своим помощником именно Спика? На это было несколько причин. Спик был опытный следопыт, немало странствовавший по Индии во время своей службы в войсках Ост-Индской компании; он умел обращаться с секстантом, барометром, высотным термометром, буссолью, был хорошим зоологом и стрелком. Но не в этом заключалось главное. Дух соперничества, может быть не до конца осознанного, — вот что определяло отношения между этими двумя людьми. Там, в Бербере, Бертон был главой экспедиции, но героем его оказался Спик. В путешествии к африканским озерам Бертон должен взять реванш!.. А кроме того, чувствуя в глубине души свою вину перед Спиком за его ранения и потери на полуострове Сомали, Бертон считал своим джентльменским долгом взять его в экспедицию, которая обещала участникам громкую славу и быструю карьеру. Бертон надеялся, что Спик оценит его благородство и со своей стороны окажется джентльменом. Сегодняшнее напоминание о Бербере показало ему, что он ошибся…

Утром Бертону стало лучше. К полудню угрозами и посулами удалось поднять караван, и снова вытянулась по извилистой тропе на сотни ярдов цепочка людей и животных, нагруженных разной кладью, и два англичанина ехали на ослах — один в голове, а другой в хвосте каравана. Их вполне устраивал такой порядок следования, при котором они встречались только на стоянках…

* * *

Дорога шла по вязкому краснозему. Превращенный дождем в клейкую массу, он налипал на ногах огромными комьями. Поля перемежались с густыми кустарниковыми джунглями, через которые тропа пробивалась под сводом спутанных ветвей, как по настоящей галерее, тесной и низкой. Носильщикам местами приходилось нагибаться, а о езде верхом нечего было и думать. Однако кое-где джунгли переходили в настоящий лес. В полный рост высилось знаменитое мсандаруси, или копаловое дерево, смола которого, добытая из земли, так высоко ценится на побережье и у странствующих купцов; попадалось множество ям глубиной в два-три фута и около фута в диаметре, вырытых добытчиками копала.

В полдень караван достиг «самой опасной» деревни «жестоких» вазарамо. Это была, собственно говоря, не деревня, а группа селений, одноименная, как обычно в Восточной Африке, с названием живущего здесь племени. Никакого нападения не последовало, и самую большую опасность, которой подвергались путешественники, олицетворяли собой, пожалуй, местные молодухи, во множестве высыпавшие из хижин. Они бесцеремонно разглядывали европейцев, дивились белизне их кожи, странной одежде и громогласно обменивались озорными замечаниями на тему о том, чего бы стоили эти препотешные вазунгу в качестве мужей…

Через несколько дней караван достиг Зунгомеро. У этого крупного скопления деревень сходились тропы от различных пунктов побережья, а дальше, пересекая с юго-востока на северо-запад горы Усагара, тянулась одна торная дорога. Здесь экспедиция с ликованием была встречена группой носильщиков, посланных вперед за неделю до общего выступления. Против всех ожиданий она прибыла в полном составе; в целости и сохранности находился и доставленный ею груз. Между тем в основном караване за месяц пути — вместо двух недель, затрачиваемых обычными караванами, — дезертировало двое охранников, шестеро носильщиков, погибло или отстало семь ослов, было потеряно несколько ружей. Израсходованной оказалась почти треть запасов фаянсовых бус, несмотря на сравнительную дешевизну съестных припасов у вазарамо: за связку цветных бус, длиной в один локоть, — в Занзибаре они продавались по талеру за 5–6 английских фунтов — можно было купить козу или большую корзину зерна…

* * *

В начале августа 1857 года, после более чем двухнедельной стоянки, экспедиция покинула опостылевшую всем болотистую равнину Зунгомеро и выступила в поход через горы Усагара.

«Как отрадно после промозглой сырости и гнилостных миазмов вдыхать целебный горный воздух», — думал Бертон, наслаждаясь ощущением здоровья, которое впервые за много недель разливалось по его мускулистому телу. «Вот здесь-то и надо на первое время оседать англичанам, когда они станут приезжать в Восточную Африку. Постепенно привыкнут к климату, а потом пусть селятся на побережье… Впрочем, со временем и внутри страны, возможно, возникнут европейские поселения. На этих плодородных землях превосходно будут расти тропические культуры, и торговлю с туземцами можно будет взять в свои руки…»

Бертон был достаточно сведущ в вопросах имперской экономики, и хотя сам он никогда не смог бы заняться никаким торгашеским делом, помыслы о выгодах своей нации были ему не чужды. Он никогда не чувствовал себя баловнем своего отечества, но тем не менее был готов служить его экономическим интересам и вполне сознавал, какое значение для них имели его исследования. Спик же, напротив, был пока еще не склонен вникать в коммерческую подоплеку той работы, которую вели исследователи-англичане на чужих материках. Романтика, слава, героизм еще существовали для Спика в их чистом виде.

Поступив семнадцати лет на военную службу, Спик нашел в жаркой Индии обетованный край для совершения подвигов, о которых мечтал с детства. Он скитался по Гималаям, охотился, собирал зоологические коллекции, но при всем том не забывал и о своих воинских обязанностях. Недаром к тридцати годам он был уже капитаном, наравне с тридцатисемилетним Бертоном, хотя последний когда-то обучался в Оксфорде, а Спик не переступал порога колледжа. Отправившись с Бертоном в африканскую экспедицию, Спик, помимо обычных мотивов, побуждающих честолюбивых молодых людей пускаться в рискованные предприятия, имел еще особую цель: он рассчитывал всерьез заняться охотой, изготовить чучела не виданных еще в Европе африканских зверей и создать в отчем доме в Соммерсетшире, близ тихого древнего городка Ильминстера, собственный зоологический музей…

Бертон шел пешком — его осла вел на поводу повеселевший Мабруки — по некрутому подъему вдоль мирно журчащего прозрачного ручья, в крупной разноцветной гальке которого ослепительными переливающимися бликами играло огромное и яркое, но не такое знойное, как на равнине, тропическое солнце. Чистое голубое небо, по которому лишь изредка пробегали небольшие серебристые облака, живописно оттеняло отдаленные и близкие холмы и гребни, покрытые негустой растительностью. На склонах разной крутизны росли стройные деревья, обвитые тонкими лианами и причудливыми, в ярких цветках, ползучими растениями. На высоте с подветренной стороны хребтов, где появлялись признаки сухости, на бурой, усеянной валунами земле росли лишь мясистые кактусы, молочаи, колючая акация и мимоза. Но вездесущий тамаринд украшал своим стройным стволом и нежной перистой листвой склоны Усагары точно так же, как террасы реки Кингани и холмистую Мриму, и громоздкому баобабу или тыквенному дереву с его похожими на пузатые бутылки плодами тоже как будто не было никакого дела до переменившихся условий — он рос и тут, как на всем пути от побережья; только в местах, где сильные ветры почти непрерывно утюжили высокие незащищенные плато, баобаб неуклюже прижимался к земле и стелился подобно своей недревесной родне — диким тыквам, дыням, огурцам и арбузам, которые в широких межгорных долинах Усагары встречались во множестве разновидностей.

Перевалив через невысокий гребень, караван вступил в просторную, слегка всхолмленную котловину. Голубой край широко расступившегося небосвода был причудливо изрезан, как будто зубчатые стены и башни сказочных замков сторожили заключенное между ними царство света и красоты. Средь высокой травы поодаль друг от друга стояли поодиночке и группами зонтичные акации, тамаринды, баобабы, пальмира, вечнозеленые тутовые деревья с темной листвой… Опаленная солнцем трава побурела, а местами чернели пожоги: васагара выжигали саванну, чтобы дать подрасти молодой травке, годной на корм скоту, или очистить площадь для своих полей, или же — таково местное поверье — чтобы призвать благодатную дождевую влагу.

Невдалеке от дороги оживленная толпа полунагих васагара, как видно, готовилась поджечь участок саванны — люди бегали в траве, кричали, на что то показывали… По другую сторону тропы, вблизи окраинных холмов, резвились зебры и антилопы: вот они подбежали поближе и остановились поглазеть на длинную вереницу носильщиков, вот пошли обратно, лениво ступая и подозрительно оглядываясь, вот остановились на мгновение, взглянули напоследок, чтобы еще раз полюбоваться диковинным зрелищем, и вдруг, словно испугавшись какого-то порождения своей собственной фантазии, пустились наутек, высоко подбрасывая копытами…

Но что это?.. Даже Спик с его железными нервами невольно вздрогнул и отвернулся со смешанным чувством ужаса и отвращения. Огромный распухший черный труп лежал у самой дороги. Лицо мертвеца было изуродовано нарывами, превратившимися в сплошную размякшую язву.

— Оспа! — испуганно прошептал шейх Саид, обходя стороной роковое место. — Караваны из Уньямвези часто приносят с собой эту страшную заразу, против которой никто не знает средства.

Тропа круто свернула на север, в долину реки Мьомбо, и шла теперь среди густого камыша, буйно разросшихся джунглей и сырого леса с обилием поваленных и гниющих стволов… Не удалился авангард и трех десятков ярдов от поворота, как Спик заметил в придорожных кустах еще четыре разлагающихся трупа, а в стороне белел человеческий скелет, уже обглоданный муравьями…

Страшная весть передавалась по цепи от одного носильщика к другому, и каждый подумал про себя, что, может быть, теперь и его настигнет черная смерть…

Несмотря на шумные протесты белуджей и приглушенный ропот носильщиков, лагерь в этот вечер разбили на диком месте: пользование краалем, где останавливались встречные караваны, означало почти верное заражение. Правда, сами англичане чувствовали себя в относительной безопасности. Спик в детстве перенес оспу, в память о чем на его лице осталось несколько щербинок, нисколько, впрочем, его не безобразящих; Бертон же, разумеется, сделал себе прививку…

Наутро двинулись невыспавшимися и хмурыми. У двух носильщиков уже обнаружились первые симптомы оспы — жар, слабость, головная боль… Их разгрузили и отпустили на все четыре стороны, предоставив своей судьбе. Может быть, через неделю-другую и их беспризорные трупы будет обходить с суеверным ужасом какой-нибудь караван… Поздно вечером достигли брода через Мьомбо, ослабевшие и раздраженные. Не рискуя лезть в холодную воду, Бертон и Спик переправились через реку на плечах у носильщиков. Сразу же после переправы, забыв о всякой предосторожности, утомленные путешественники заняли недавно покинутый кем-то крааль, где в неостывшей золе еще тлели угли… Погонщики поленились разгрузить ослов при переправе, и ценнейшие продукты — соль, сахар, сушеные фрукты — превратились в слипшиеся грязные комья… На другой день Спика свалила с ног малярия, которая свирепствовала во влажной долине — 'Чомбо. Казалось, после короткой передышки все несчастья снова обрушились на злополучную экспедицию.

С первых дней движения по Усагаре путники стали замечать, что на пути совсем не попадается многолюдных селений, как это было в Узарамо, а если и встречаются в пределах видимости небольшие деревеньки, то все они безжизненны и полуразрушены. Разбросанная утварь, сломанное оружие, а кое-где и человеческие останки свидетельствовали о причине этого безлюдья: край подвергался набегам разбойничьих шаек, которые грабили имущество и брали в плен людей, чтобы продать их в рабство на побережье или проходящим караванам.

До сих пор следы разграбления были значительной давности. Но вот экспедиция достигла большой деревни, расположенной у самой тропы, и взору путешественников представилось печальное зрелище. Хижины были повалены и полусожжены, земля усеяна растоптанной тыквенной посудой, продавленными сигнальными барабанами, разбитыми ступами для зерна, обломками топчанов, табуреток и другой примитивной мебели… И ни души вокруг. А между тем на эту деревню возлагались большие надежды. Напрасно Бертон посылал людей, чтобы закупить зерно вдалеке от дороги: они возвращались с пустыми руками. В истерзанной разбоями Усагаре к тому же свирепствовала засуха.

* * *

На четвертой неделе по выходе из Зунгомеро счастье вновь улыбнулось путешественникам. Ярким солнечным днем с невысокой холмистой террасы они увидели цветущую равнину, по которой сверкающей лентой извивалась река. Это была последняя в Усагаре большая межгорная долина, орошаемая рекой Румумой, притоком Мукондоквы, образующей при слиянии с Мгетой ту самую полноводную Кингани, вдоль которой экспедиция двигалась в начале похода. Караван спускался по крутому склону террасы, вдоль сухого сейчас ложа ручейка, усеянного крупной разноцветной галькой, а ниже устланного крупнозернистым белым песком с блестками слюды.

В долине, среди травы, побуревшей под непрерывно сияющим солнцем, бродили стада коз, овец и коров. На тщательно возделанных и огороженных полях земледельцы раскапывали крысиные норы, чтобы выловить ненавистных расхитителей зерна и реквизировать накопленные ими запасы.

Сбившись с пути из-за обилия тропинок, протоптанных скотом, караван вышел к реке поодаль от переправы. Румума, глубоко врезанная между нависшими берегами из краснозема, бурлила могучим горным потоком среди громадных гранитных глыб и валунов. Чтобы попасть к переправе и расположенному возле нее краалю, пришлось двигаться вдоль берега. Широко расстилалась пойменная равнина, окаймленная по самому берегу густыми зарослями кустарника. И вдруг путешественники увидели какие-то небольшие каналы, проходящие в искусно насыпанных валах по тщательно обработанным полям. Ирригация? У людей, которых в Европе не называли иначе как дикарями? Спик вначале не поверил своим глазам.

— Что это за насыпи с канавкой посередине? — спросил он у шейха Саида.

Но шейх подтвердил, что васагара издавна применяют искусственное орошение.

Долина Румумы — излюбленное место стоянки всех караванов. Здесь разбили лагерь и наши путешественники. Впервые за три недели к ним вышли африканцы, чтобы обменять съестные припасы на ткани, бусы и проволоку для браслетов. Однако цены здесь оказались куда выше, чем в богатой Узарамо: за овцу, например, требовали шесть кусков материи, а за годовалого бычка целых двенадцать. Зато, кроме обычных для Восточной Африки проса, бобов и клубней маниока, домашней птицы и растительного масла, здесь появились новые ценные продукты: земляной орех, который африканцы особенно охотно едят в пути, молоко, сливочное масло и даже мед! Это был настоящий праздник после стольких дней полуголодного существования.

Приветливые и добродушные васагара долины Румумы — приземистые безбородые люди с черной кожей — зачесывали волосы назад и заплетали их в тоненькие косички, свисающие бахромой на затылке. Ушные мочки как у женщин, так и у мужчин, проколотые в раннем возрасте шипом акации, были растянуты, чтобы в них можно было носить украшения из меди и слоновой кости или пучки листьев бетеля. Что касается одежды, то большинство удовлетворялось козьей шкурой, которая свисала спереди в виде фартука и была переброшена одним концом через плечо. Такая скромность в одежде была тем более достойной удивления, что климат в западной Усагаре достаточно суров. Правда, здесь никогда не бывало туманов и сырости, но термометр падал ночами ниже 48° по Фаренгейту[10]. Зато дни стояли теплые и ясные, постоянные южные ветры не давали накапливаться облакам, и небо сияло голубизной прекраснее, чем в Греции или в Италии…

Отдохнув за двухдневную стоянку, караван перешел вброд реку Румума и стал взбираться на террасы речной долины. Среди колючего кустарника попадались баобаб и мимоза, касторовый куст и дикий баклажан. На ветвях густолистых деревьев висели пчелиные улья — выдолбленные бревна с овальным отверстием посередине, заделанные с обоих концов травой и глиной. Огурцы, арбузы и тыквы росли здесь, по-видимому, без всякого участия людей…

Чем дальше на запад, тем суровее становилась картина. Было начало сентября — разгар сухого сезона. Трава в эту пору выгорает до белизны, стерня на убранных полях становится жесткой, как зубья бороны, и тень на сожженную землю отбрасывают лишь изредка проносящиеся облака, ибо и деревья, за исключением тех, что растут по берегам ручьев, стоят иссушенные и оголенные. Звери бродят тощие, как скелеты, и только мухи да муравьи вовсю наслаждаются жизнью, пируя над останками павших животных…

А впереди темнела громада западного, самого высокого хребта Усагары. Чем ближе подходили путники, тем круче и неприступнее казался этот барьер. Напрасно Спик искал наметанным глазом пологие ущелья, по которым можно было бы подняться наверх: хребет возвышался сплошным валом, рассеченный лишь узкими пропастями, дно которых было загромождено каменными глыбами да спутанными зарослями колючих и ядовитых кустарников. Только одна едва заметная седловина виднелась на ровной линии кряжистого гребня; к ней и вела караванная тропа.

Не успели путешественники расположиться на последний перед восхождением привал, как черное облако дыма поднялось в небо на востоке. Спик, совсем обессилевший от жестоких приступов малярии, лишь вздохнул при виде этого вестника какой-то новой беды, но Бертон, на этот раз еще не сломленный болезнью, взобрался по откосу и с высоты увидел картину, которая заставила его содрогнуться. Деревня, где они несколько часов назад пользовались радушным гостеприимством васагара, была объята пламенем. В полевой бинокль были различимы фигурки мечущихся людей. Наверное, кочевники вахума, занимающиеся захватом пленников по поручению работорговцев, выждав, когда уйдет хорошо вооруженный караван, напали на беззащитную деревню… А может быть, они преследуют экспедицию?

Бертон решил начинать штурм горной преграды немедленно. Дрожа от слабости, шатаясь от головокружения, больные путешественники взбирались по крутому склону Тропа поднималась прямо, без всяких зигзагов. Корни колючих кустарников опутывали поверхность, усеянную грубыми осколками камня. Спик был настолько слаб, что мог подниматься лишь с поддержкой двоих-троих молодцов из охраны, да и Бертону приходилось прибегать к посторонней помощи. Через каждые несколько ярдов англичане опускались на землю, мучимые припадками кашля, и снова шли вперед, цепляясь за своих провожатых…

Носильщики напрягали последние силы. Дважды тропа упиралась в отвесные скалы, которые приходилось огибать по каменным осыпям, где тяжело нагруженные ваньямвези в кровь разбивали свои босые ноги. И хотя у подножия этих скал росла трава и струились небольшие роднички, никто не мог побороть усталость, чтобы сводить на водопой изнуренных ослов. Преодолев участок склона, поросший колючими джунглями, путники вышли на кручу из белого песка и осыпающихся камней, по которой носильщики больше карабкались на четвереньках, чем шли, а ослы оступались и скользили на каждом шагу.

После шести часов сверхчеловеческого напряжения Бертон и Спик, наконец, достигли вершины перевала. Неширокое плоскогорье было покрыто пестрым ковром травы и цветов — очевидно, здесь по ночам выпадало сколько-то влаги. Опустившись на землю, Бертон оглянулся на пройденный путь… Под только что взятым барьером гигантских скал и валунов, в прогалине косматой поросли, одевающей подступы к перевалу, виднелась огромная бурая котловина, с темнеющими заплатами леса на склонах холмов и узкими лесными полосками по долинам, изборожденная прожилками нежной зелени вдоль ручьев, пестреющая движущимися пятнами тени от проносящихся облаков и неподвижными черными пятнами на месте недавних пожогов травы или пожарищ… Клонящееся к горизонту солнце золотило покров густого дыма, повисший над ближайшей долиной.

Вот и осталась позади Усагара с ее резкими контрастами— богатством возделанных полей в долинах и скудостью сухих междуречий, здоровым климатом нагорий и гнилостью сырых безветренных низин, радушием коренных жителей и жестокостью охотников за рабами… Только сейчас Бертон понял, какая огромная преодолена преграда. Сколь дальним ни будет оставшийся путь, какие трудности ни ждут впереди, все же теперь, когда между экспедицией и побережьем легла Усагара, о возвращении нечего и думать.

— А по другую сторону узкого плоскогорья, за невысоким хребтом, открылось взору уходящее за горизонт волнистое плато, поросшее высокой травой и редко разбросанными деревьями. Этот ландшафт был уже знаком путешественникам: когда идешь по такой саванне, все время кажется, что впереди густой тенистый лес, но сколько ни продвигаешься вперед, лес расступается, и вокруг все та же трава и тот же редкостой… По бескрайней саванне Угого идти им теперь долгие недели, а может быть, месяцы! Где-то далеко впереди, там, куда опускается сейчас ослепительный диск дневного светила, ждет их огромное озеро, а может быть, несколько озер, из которых, как полагают, берет начало великая африканская река Нил.

ГЛАВА III

Аптекарь Трост всю жизнь был недоволен своей внешностью, и не без основания. Голова у него была круглая, лицо мясистое, с припухлостями на скулах, которые при ходьбе содрогались, как желе; прямой, но приплюснутый нос нависал, словно капля, над широким ртом с тонкими губами. На выдающемся подбородке росла худосочная щетина цвета лежалой соломы, хотя волосы на голове у Троста были темные — впрочем, осталось их теперь не так уж много. Не украшали лицо и маленькие серые глазки, глубоко спрятанные под низким, вечно наморщенным лбом. Такое лицо сошло бы еще при коротком полном туловище. Трост же как на грех был долговяз, с торчащими плечами и выпирающими суставами; его ботинки удивляли всех своими размерами, а костлявые, веснушчатые волосатые руки далеко высовывались из всегда коротких рукавов. Мудрено ли, что, обладая такой глупейшей внешностью, Трост не любил бывать в обществе, да и общество, в частности занзибарское, естественно, не было на него за это в обиде.

Не любил аптекарь Трост и кабаков. В кабаках бывало безалаберно и шумно, там собиралось много всяких невоспитанных субъектов, которые, напившись до зеленых чертей, затевали драки, а случалось и поднимали стрельбу… Трост предпочитал удовольствия тихие, без излишеств, будучи приверженцем благопристойности, умеренности и порядка. В определенный день недели он посещал небольшой белый дом на восточной окраине города, где жил со своими семью женами дородный смуглый господин неопределенной национальности, содержа во флигеле, не видном с улицы за высокой каменной стеной, небольшое увеселительное заведение для европейцев.

Покойный Хамертон, знавший о привычках своего лейб-медика, нередко подтрунивал над его посещениями «Домика во дворе», как называли в Занзибаре помянутое заведение, но, будучи человеком снисходительным, глубже в это дело не вникал. И, надо сказать, напрасно, ибо в тот самый день недели, когда «Домик во дворе» посещал аптекарь Трост, там появлялся обычно и секретарь французского консулата мсье Гримо, который, впрочем, захаживал сюда и в другие дни. Мсье Гримо был юн, вертляв и общителен, а его благорасположение к Тросту заходило так далеко, что он регулярно оплачивал их совместные развлечения — правда, из консульских средств…

В один из июльских вечеров, недели через полторы после кончины подполковника Хамертона, аптекарь Трост вышел из британского консульства и направился к восточной окраине города. Был его обычный день и час для подобных экскурсий, однако па сей раз поведение благонравного аптекаря отличалось некоторыми особенностями. Трост следовал необычным маршрутом, выбирая глухие улочки, где редко появлялся кто-либо из европейцев; он то и дело ощупывал внутренний карман своего сильно поношенного и выгоревшего сюртука, а заслышав позади себя шаги, беспокойно оглядывался.

Пройдя несколько десятков ярдов по парадной набережной, застроенной белоснежными мечетями и особняками богатых купцов, Трост свернул в боковую улицу, настолько узкую, что по ней не смог бы проехать никакой экипаж. Вот ремесленный квартал, где в часы вечерней прохлады с удвоенной скоростью стучат молотки жестянщиков, вертятся круги горшечников, снуют челноки ткачей; вот базар, где продавцы, толстые и ленивые, очнувшись после полуденной оцепенелости, словообильно расхваливают свой товар и весело переругиваются друг с другом… Трост миновал еще несколько жилых кварталов, застроенных примитивными каменными и глинобитными домишками, в которых ютился мелкий ремесленный люд и городская беднота, и вышел к широкой треугольной грязной площади, окруженной ветхими хижинами, крытыми Листом шоколадного дерева.

В этот час площадь была пуста, но по утрам здесь собиралось множество людей. Одни приходили сюда по своей воле — кто по делу, кто без дела, других же пригоняли насильно, чтобы продать как скотину первому, кто пожелает за свои деньги приобрести их в собственность. Это был широко известный по всему побережью Индийского океана Невольничий рынок, место купли-продажи рабов, которая по занзибарским законам признавалась таким же благим занятием, как торговля скотом и неживым товаром. Трост не раз приходил сюда поглазеть на ряды снизанных веревкой темнокожих мужчин, женщин и детей, печальных, подавленных, молчаливых, опасливо сжимающихся в комок при звуке непонятной речи, поминутно ожидающих побоев и унижений и жаждущих уйти отсюда пусть хоть к самому жестокому хозяину, лишь бы кончился поскорей этот позорный торг, в котором они выступали как безответная тварь…

Пройдя краем Невольничьего рынка, Трост повернул налево, потом еще раз налево и вошел в нужный переулок не с той стороны, откуда обычно приходят посетители, а с противоположной. Пробежав рысцой оставшееся расстояние, Трост торопливо постучал в дверь и, едва она приоткрылась, прошмыгнул в нее с такой прытью, что чуть не сбил с ног отворившую ему толстуху — старшую жену хозяина дома.

— Господин Гримо еще не приходил? — спросил аптекарь.

— Он ждет вас в салоне, господин доктор, — последовал ответ.

— О! — воскликнул Трост, подняв указательный палец, перевел дух, приосанился и неторопливым шагом направился во флигель.

* * *

Трост сидел, небрежно развалясь в плетеном кресле, в «салоне» Домика во дворе, а напротив него, опершись локтями на стол и с веселым любопытством разглядывая аптекаря блестящими карими глазками в красных веках, сидел секретарь французского консулата мсье Гримо. Салоном называлась здесь квадратная прихожая с побеленными известью стенами и единственным маленьким окошком, расположенным высоко под потолком, как принято повсюду на жарком Востоке. Убранство «салона» было предельно скромным. Вокруг стола, покрытого ветхой, залитой ромом скатертью, стояли четыре плетеных кресла. У одной стены стояла засиженная кушетка с выпирающими пружинами, а у другой — покосившийся буфет, в котором хранился ром в больших квадратных бутылках и грязные стаканы. Входная дверь, которая отворялась прямо во двор, была завешана засаленной портьерой, давно утратившей свой первоначальный цвет.

…Секретарь Гримо не узнавал своего приятеля. Что это случилось с ним сегодня?

— К делу, к делу, милый Трост, — сказал секретарь, — довольно предисловий.

— Когда ты доказывал мне, что я ничего не знаю, кроме общеизвестных сплетен, я тебя слушал? А теперь, когда у меня есть документ, — это слово Трост выговорил по-французски, — ты хочешь, чтобы я выдал его тебе, как рецепт на касторку.

Секретарь Гримо, резиново улыбаясь подвижными ярко-красными губами, подлил рому в стакан аптекаря. Выпрямившись в кресле, Трост достал из кармана большой белый конверт.

— Кому? — воскликнул Гримо, потянувшись к конверту, Трост отстранил руку приятеля и молча показал адрес.

— «Сэру Родерику Мерчисону, Королевское географическое общество, Лондон», — прочитал секретарь Гримо. — Боже мой, из-за такой чепухи ты морочишь мне голову!

— Чепухи? — Трост даже растерялся от обиды, а потом решительно сунул письмо обратно в карман.

— Положим, ты мог бы дать мне это прочесть, — заметил Гримо. — От кого?

— От кого? Зачем тебе знать, от кого оно, — это же чепуха!

— Ну ладно, ладно, посмотрим. Расскажи.

— Это письмо капитана Бертона, — произнес Трост с расстановкой. — Того самого Бертона, которым ты так интересовался, и касается той самой экспедиции… Впрочем, что тебе об этом говорить — это же чепуха…

— Откуда оно у тебя?

— Бертон собственноручно отдал его мне.

— Для отправки по адресу?

— Нет, для передачи тебе, — съязвил Трост и расхохотался. Однако смех получился неестественным до тошноты. Видно, в каком-то уголке души аптекаря теплилось сознание неприличия его действий. А впрочем, этот Бертой — его стоило проучить! Да и черт с ним, в конце концов, — у Троста есть свои цели, собственная жизнь…

Гримо нехотя подхихикнул — ему было не до смеха. Письмо могло оказаться чрезвычайно важным, и заполучить его было необходимо; но не следовало обнаруживать большой заинтересованности перед Тростом, а то как бы этот идиот не заломил втридорога…

Однако Трост был не так глуп, как полагал мьсе Гримо и как казалось всякому, кто судил о нем по наружности. Правда, аптекарь не совсем ясно понимал, почему так велик интерес французов ко всему тому, что предпринимается англичанами в Восточной Африке. Но не зря же Гримо еще во время пребывания Бертона в Занзибаре так настойчиво расспрашивал аптекаря о целях и маршруте экспедиции, ее силах и материальных средствах, о сроках ее работы и всяких других обстоятельствах?.. Так что напрасно этот рыжий французик делает безразличный вид! Трост знает настоящую цену вещам. Может быть, завладев этим письмом, он стал господином всей своей дальнейшей судьбы… Многие годы ждал он случая и теперь не упустит его!

Некоторое время они молчали.

Трост сидел неподвижно, склонив голову набок, и громко сопел. Гримо сменил тактику:

— А, я понял — ты пошутил! Ни черта там нет, в этом письме, ведь это пустой конверт, да? О, парень, разве можно так шутить! Я думал, ты в самом деле… Ну черт с ним, давай выпьем еще немного рому и пойдем по домам…

— Какие шутки, — всполошился Трост. — Письмо очень важное.

— Ах, ты его читал? — подхватил Гримо. — Ты вскрывал конверт? Тогда твое письмо ничего не стоит. Ты мог вложить туда какую угодно фальшивку! Ха-ха! Можешь нести его обратно— фальшивок мне не надо!

Трост забеспокоился.

— Что за глупости, Пьер! Разве ты первый день меня знаешь?

Он вздохнул и снова полез в карман за письмом, но передумал и, глядя исподлобья на собеседника, заговорил сбивчиво и нервно:

— Пьер, ты знаешь меня — я всегда готов для друга на любую жертву. Но ты знаешь также, что человек не должен забывать о себе. Я думаю, что и ты сам не забываешь о себе, Пьер. Вот и я не хочу забывать о себе, хотя раньше я часто думал только о других и оказывал людям услуги во вред себе самому и потом страдал из-за своей же собственной доброты. Могу сказать, что и в Занзибаре я оказался из-за своей доброты, потому что я помог одной бедной девушке выйти из очень трудного положения, и вот… ну ладно, не будем об этом. Одним словом, ты понимаешь, что я должен подумать о себе…

— Думай, конечно думай, милый Трост, — перебил его Гримо, — только, может быть, мы сначала все же почитаем письмо?

— Погоди, Пьер, дай мне закончить, раз уж я начал. Так вот, я всегда делал для людей все что мог, и для тебя в том числе — скажи, что это неправда? Вот видишь! Теперь, чего же я хочу? Как я тебе уже сказал, я попал сюда, в этот проклятый Занзибар, из-за того, что помогал людям, а они за мое добро отплатили мне… Ну, да это я уже говорил. — Трост вытер лоб рукой в желтых веснушках. — Так вот, я хотел бы теперь, чтобы за мое добро и мне отплатили… Одним словом, я хотел бы выбраться отсюда, Пьер. Ты понимаешь меня? Вот если бы, скажем, — французский паспорт!

Выговорив, наконец, то, что мучило его все это время, Трост даже икнул от волнения и молча уставился на секретаря французского консулата…

— Э-э, брат… — озадаченно протянул Гримо.

— Пьер, письмо этого стоит, уверяю тебя! — заторопился Трост. — Поверь мне, это очень важное письмо!.. Тебя золотом осыплют…

— Держи карман шире! — огрызнулся Гримо.

— Слушай, — нетерпеливо продолжал аптекарь, — у меня есть немного денег. Мне они нужны на жизнь в Европе, но если тебе потребуется сколько-нибудь — немного, конечно, — я мог бы… Сделай это, Пьер, сделай это для меня, ты понимаешь, мне осточертел этот Занзибар, эта жара, эти арабы, негры, вся эта раскаленная земля, я хочу в Европу, где мужчины носят сюртуки, а женщины шляпки, где есть зеленая трава и аптеки…

Гримо ухмылялся. Теперь он чувствовал себя сильнее.

— Давай письмо, — сказал он, протянув руку.

Трост полез было в карман, но тут же спохватился.

— Нет, — возразил он, — сначала давай договоримся.

— Странный человек! — возмутился Гримо. — Я должен обещать ему французский паспорт за какую-то бумажку, на которой неизвестно что написано. Если хочешь серьезно разговаривать, читай письмо.

Трост посмотрел на Гримо. Тому не удавалось скрыть своего нетерпения. «Согласится! — подумал Трост с ликованием. — Он ведь сам когда-то намекал».

— Хорошо, — сказал аптекарь срывающимся от волнения голосом. — Я прочту тебе некоторые выдержки.

Трост достал конверт и вынул письмо. Бумага прыгала в трясущихся руках. Подумать только: он на пороге осуществления своей давней мечты! Конечно же, они дадут ему паспорт, за такое дело не могут не дать. Он поедет в Европу! Сначала во Францию, а потом… Хорошо, пусть не в Австрию, туда путь для него заказан, но ведь можно поехать, например, в Баварию, там тоже Альпы, там говорят почти совершенно так же, как у него па родине, там в деревушках под черепичными крышами живут добродушные и доверчивые крестьяне, там растут липы и бродят коровы с бубенчиками… Там он снова откроет аптеку; он женится на богатой крестьянке, у него будут дети… Ах, как прекрасна будет жизнь!

Сморгнув слезу, Трост развернул письмо.

— Читать? Ну вот, слушай… — аптекарь поискал глазами такое место, чтобы оно и не очень разочаровало Гримо своей безобидностью, и не содержало бы особенно важных сведений. — Вот, например, хочешь послушать, что он пишет о Занзибаре? «Европейское общество Занзибара, состоящее по преимуществу из лиц с сомнительным прошлым, погрязло в пьянстве и разврате. Почти каждый европеец, именующий себя негоциантом, замешан в торговле «черной слоновой костью», как здесь называют невольников-негров, и держит по нескольку рабов и рабынь у себя дома… Даже некоторые официальные представители европейских правительств не составляют исключения…» Ну, как?

— Это чепуха, — махнул рукой Гримо.

— Как сказать! — раздался вдруг голос из-за портьеры, прикрывающей входную дверь. — Добрый вечер, сеньоры.

В салоне появился смуглый детина могучего сложения, известный в Занзибаре под одним только именем — Рибейро, отъявленный работорговец, один из тех, кого больше всех касались только что прочитанные строки из письма Бертона.

— С одной стороны, это действительно чистейший вздор, — продолжал пришелец. — Но, с другой стороны, не в наших с вами интересах, сеньоры, чтобы дурная слава о нас распространялась по свету. Знаете, всегда найдутся какие-нибудь моралисты, станут горланить в парламентах, начнут создавать комиссии… Не люблю, когда хорошо воспитанные господа обращают на нас внимание и суют свой нос в дела, в которых они не смыслят. За ваше здоровье, сеньоры, — заключил свою речь Рибейро и, подойдя к буфету, опорожнил стакан рому.

«Черт его принес», — подумал Трост и спрятал письмо. Рибейро из-под густых бровей наблюдал за каждым его движением.

— Кстати, сеньоры, французский консул по всему городу разыскивает своего секретаря.

Это было похоже на правду: Гримо задержался сегодня дольше обычного. Продолжать разговор в присутствии третьего лица было невозможно. Гримо поднялся и сказал Тросту на немецком языке, которого Рибейро не понимал:

— Придется уйти. Я подожду тебя у поворота на Невольничий рынок. Сейчас темно, поговорим на улице. Не задерживайся и постарайся не вызвать у него подозрений. До свидания, джентльмены, — добавил он по-английски. — Желаю приятного времяпровождения.

Едва француз скрылся за дверью, Рибейро подошел к Тросту вплотную, посмотрел на аптекаря сверху вниз и сказал внятно:

— Давай-ка сюда эту писанину, ты, медицинская пиявка.

— Как вы сказали? — пробормотал Трост и попытался подняться, но Рибейро тяжелой ладонью придавил его к креслу, после чего без лишних церемоний полез к Тросту в карман сюртука.

— Погодите, что вы делаете! — хрипло взвизгнул перепуганный Трост и обхватил впалую грудь обеими руками, защищая свое сокровище.

Тогда Рибейро огромным кулаком стукнул Троста сверху вниз по круглой голове; голова мгновенно поникла, как у спящего, а руки повисли вдоль тела. Рибейро вытащил конверт, выпил еще стакан рому и вышел.

* * *

Всю ночь аптекарь Трост разыскивал Рибейро по притонам Занзибара, но нигде не мой найти. Лишь к вечеру следующего дня он застал негоцианта на квартире.

— Какое письмо? Да ты в своем уме? — ответил португалец. — Нет у меня никакого письма. Не веришь — иди, жалуйся.

В том-то и беда, что жаловаться Трост не мог. День за днем он приходил к дому Рибейро и, если тот удостаивал его аудиенции, слезно умолял вернуть письмо. Но португалец только забавлялся его мольбами: послушав, он прогонял аптекаря с угрозой донести на него английским властям. Наконец, когда посещения Троста ему окончательно надоели, Рибейро сказал:

— Вот что, парень: бумажку эту я давно сжег. Ступай себе и не приставай больше.

И когда ошеломленный известием Трост пошел прочь — с поникшими плечами, безжизненно повисшими руками, опущенной на грудь круглой головой, похожий как никогда на огородное пугало, даже в черством сердце Рибейро шевельнулся червячок жалости, и он крикнул вдогонку аптекарю:

— Никто ничего не знает! Я буду молчать, можешь не беспокоиться!

Но Трост уже не слышал. Да если бы и слышал?..

Крушение всех надежд подействовало на Троста катастрофически. Он прекратил посещения «Домика во дворе», совсем перестал брить подбородок, ходил в нечищеном платье. Как все слабые духом, он стал искать забвения в алкоголе, и жители Занзибара, удивлявшиеся поначалу, со временем привыкли к тому, что бывший лейб-медик английского консула с утра до вечера хлещет ром, приписав это безутешной скорби Троста по своему благодетелю.

Так шли дни за днями, пока, наконец, не прибыл из Калькутты новый британский консул капитан Регби. Это был молодой еще офицер, воспитанный в более современном духе, чем его предшественник. На те области консульской деятельности, от которых Хамертон брезгливо отстранялся, он в первую очередь и обратил внимание. Неделю спустя по приезде консул вызвал к себе аптекаря Троста.

Трост вычистил сюртук, сбрил отросшую бороденку, надел чистую рубашку и отправился на прием в несколько приподнятом настроении. Что ж, не удалось вырваться в Европу — значит, не судьба! Значит, надо здесь устраивать жизнь, как это делал он до сих пор, а по возможности и лучше. Вот понадобился он и новому консулу. Не завести ли сразу разговор о прибавке жалованья? Как-никак, он двенадцать лет…

Войдя в консульский кабинет, Трост не узнал его. Письменный стол, уюгно стоявший при Хамертоне в дальнем углу, был переставлен к окну и повернут к свету левой стороной по требованиям новой гигиены; книжный шкаф был передвинут к дальней стене, а на его прежнем месте красовался огромный, тяжелый и безобразный сейф из толстого железа. Подполковник Хамертон всегда здоровался с аптекарем за руку; новый консул — стройный худощавый мужчина в военной форме — при его появлении поднял подбородок, произнес вопросительно «Трост?» и велел вошедшему следом секретарю оставить их наедине. Не пригласив Троста сесть, консул подошел к несгораемому шкафу, не спеша отпер его, достал несколько бумаг, запер железный шкаф, подошел к письменному столу, положил перед собой извлеченные из сейфа бумаги и только тогда обратился к Тросту:

— Надеюсь, вы сами понимаете, что ваши э-э… медицинские услуги мне не понадобятся. Я не собираюсь болеть, а кроме того, мною выписан настоящий врач, имеющий соответствующее образование…

Трост, еще не поняв до конца смысла сказанных слов, сразу почувствовал себя бесконечно несчастным.

— Надеюсь, это ясно? — продолжал консул. — Вот так. Теперь — собственно к предмету нашего разговора. Мне известно, — консул поправил одну за другой разложенные перед ним бумаги и выразительно посмотрел на Троста, — что вы, злоупотребив доверием покойного подполковника Хамертона, стали тайным агентом французов. — Заранее подготовленная фраза была увесистой и чеканной. Трост даже не охнул, а только уронил на грудь свою круглую голову, как от удара кулаком. — Вы встречались в условленном месте с представителем французского консулата в Занзибаре, выполняющим разведывательную функцию, и передавали ему секретные сведения.

Трост почувствовал слабость в коленях и беспомощно оглянулся, ища опоры. Консул безжалостно продолжал:

— Мне известно также ваше прошлое, которое вы скрыли от моего предшественника. На основании имеющихся у меня данных я мог бы уже теперь отправить вас в тюрьму…

Трост тихо плакал. Слезы бежали из его маленьких, глубоко посаженных глаз, скатывались по одутловатым щекам, повисали на свежевыбритом подбородке и падали на чистую рубашку.

— Прекратите это, — брезгливо поморщился консул. — Сядьте. Вон туда, — он кивнул на ряд стульев, стоявших вдоль стены.

Трост, пошатываясь, добрался до стульев и бессильно опустился на один из них, сломавшись, как штатив, во всех своих узловатых суставах. Собравшись с силами, он заговорил:

— Господин консул… Господин консул… Я не знал, что так получится… Я не говорил ему ничего важного, поверьте мне! Это были общеизвестные сплетни. Консул Хамертон был мне как родной отец. Не губите меня, господин консул! — Трост нещадно путал английские и немецкие слова. — Я еще не стар, господин консул, мне нет еще и сорока лет. Я всегда делал людям одно добро. Старая ведьма все наврала — ее дочь умерла от другой причины… Господин консул, пожалейте меня! Боже, боже, отчего я такой несчастный! Господин консул… Господин консул…

Трост не мог больше говорить и только всхлипывал беззвучно.

— Послушайте, возьмите себя в руки! — прикрикнул консул. Трост выпрямился и поднял голову. — Вы старая баба! Черт с вами, я не стану сажать вас в тюрьму. Мы посмотрим, на что вы еще годитесь. Но из Занзибара придется вас отправить. Хотите уехать отсюда?

Проблеск надежды мелькнул на лице аптекаря.

— Да, господин консул! — с благодарностью в голосе ответил он. — О, да!

— Идите, — сказал консул. — Нет, погодите. Подойдите сюда. Подпишите вот это. Так. Теперь идите.

Когда дверь за Тростом затворилась, консул довольно ухмыльнулся. Он и не предполагал, что удастся так быстро выполнить просьбу своего лондонского приятеля из Скоттланд-Ярда. Приятелю требовался человек, пригодный для любых поручений. Правда, Трост был глуповат и слишком уж труслив — даже не попробовал отпираться. А ведь ничего определенного консул о нем по существу и не знал — так, подозрения… Но трусость не беда — будет безотказнее работать…

Вскоре аптекарь Трост исчез из Занзибара. Никто не знал, куда он делся: много судов отплывало в те дни из занзибарского порта — и в Индию, и в Европу, и в Америку. После ходили слухи, что кто-то видел Троста в Марселе, где он будто бы подносит багаж прибывшим пассажирам, другие сообщали, будто Трост объявился в Лондоне, одет как джентльмен и промышляет скупкой морских инструментов, заложенных по кабакам спившимися шкиперами. Так или иначе, во всяком случае с занзибарского горизонта аптекарь Трост исчез навсегда.

ГЛАВА IV

С давних пор оманские арабы торговали на восточных берегах Африки. Наиболее предприимчивые из них, не довольствуясь теми прибылями, что приносили им сделки с понаторелыми в торговле посредниками, сами пускались в дальние странствия — туда, где невежественные туземцы за пригоршню фаянсовых бус готовы были отдать пару слоновых бивней. Сколько попыток проникнуть внутрь экваториальной Африки оканчивалось неудачей, сколько лихих негоциантов сложило головы в борьбе со стихиями и с враждебным населением, не без основания предубежденным против чужеземцев, — останется тайной африканских дебрей. Но со временем походы торговых караванов в глубь континента прочно вошли в быт восточно-экваториальной Африки. А к середине XIX века арабы, не удовлетворяясь уж кратковременными походами, стали оседать во внутренних районах страны. Они образовывали торговые колонии со складами товаров и обзаводились хозяйством, в котором работали тут же приобретенные рабы…

Далеко от морских берегов, за горами Усагара, за широким засушливым плоскогорьем Угого, в окружении огромных озер и невысоких лесистых горных цепей лежит Уньямвези — Страна Луны. Живописен ее ландшафт: холмистые равнины поросли высокими травами и редкими лесами, обширные плоские котловины орошаются лениво текущими речками и ручейками, вдоль которых по низким берегам тянутся влажные луга и болота, а по высоким — густые лесистые заросли. В одной из таких котловин расположилась центральная область «Лунной страны» — цветущая Уньянъембе, известная во всей Восточной Африке не только своими плодородными полями, тучными стадами, обилием всевозможной дичи, но и тем, что в ней пересекаются торговые пути. Отсюда караванные тропы, проторенные босыми ногами носильщиков, ведут на восток — к Мриме и Занзибару, на запад — в Уджиджи, на север — в царства Карагуэ, Буганда и Уньоро, и на юг — в земли племен варори и вабена, васанга и вахенге.

Центральное положение Уньянъембе наложило сильный отпечаток на жизненный уклад населяющих ее племен. Именно отсюда в первую очередь вербовались носильщики для купеческих караванов, принадлежащих арабам и васуахили. В засушливое время года, когда на полях делать было нечего, все мужское население разбредалось на караванный промысел, нанимаясь с таким расчетом, чтобы вернуться к родному очагу с началом муссонных дождей, подающих сигнал к посевным работам. И именно здесь в первую очередь селились арабские купцы, которые теперь уже не скитались по стране, рискуя жизнью и имуществом, а рассылали во все концы своих агентов, сами же только управляли их деятельностью, оберегали свои запасы да подсчитывали барыши.

Деревни в Уньянъембе, окруженные полями и пастбищами, образовывали большие очаги плотного заселения. Деревни «тембе» были обнесены сплошной прямоугольной оградой из столбов, переплетенных гибкими ветвями. Эта ограда, обмазанная серой или желтой глиной, служила заодно наружной стеной жилищам, располагавшимся вдоль нее под общей, слегка покатой крышей, сделанной из прутьев и соломы, а сверху засыпанной землей[11]. На крыше сушили грибы, тыквенные сосуды и глиняные горшки, а в сезон дождей на ней появлялась молодая травка, отчего деревня издали казалась зеленеющим холмом. В наружной стене имелось несколько проемов, закрываемых на ночь сколоченными из толстых досок дверьми, которые, однако, не висели на петлях, а отнимались напрочь. Пользуясь этими входами, можно было через чье-нибудь жилище проникнуть на внутреннюю площадь деревни; но таким путем могли пользоваться только свои люди, а для чужаков имелся особый, снабженный крепкими воротами главный вход, к которому снаружи вел длинный коридор из частокола, иногда перекрытого сводчатой решеткой из прутьев. Такое устройство селений возникло из потребностей обороны, и хотя в сильной Уньянъембе давно уже царили мир и спокойствие, строительные навыки передавались по традиции, и облик деревень оставался неизменным.

В одной из таких деревень, называвшейся Ититения, жил правитель Уньянъембе по имени Фундикира, самый могущественный из племенных вождей всей Уньямвези, а в соседней большой деревне, носящей название Казе, обитали арабы, более двух десятков семей, со своими приказчиками, рабами и прочей челядью. Дома у арабов строились по тому же образцу, что и жилища ваньямвези, но удобств в них было больше: комнаты разделялись перегородками не в полроста, а на всю высоту; полы, хоть и тоже земляные, были гладко утрамбованы и соблюдались в чистоте; фасад образовывал уступ, в котором помещалась обширная терраса.

Вокруг Казе, расположенного в самом центре котловины, группировались другие деревни, жители которых наряду с земледелием, скотоводством и охотой занимались еще кое-каким кустарным промыслом. Здесь ткали несколько сортов ткани из неотбеленного хлопка, плели циновки и корзины, лепили горшки и глиняные курительные трубки, вырезывали из дерева большие кувшины для молока, тачали грузовые седла, сумки и прочую сбрую для вьючных ослов, ковали различные изделия из железа и меди и, разумеется, изготовляли оружие.

Мудрено ли, что жизнь в Уньянъембе была разнообразной и веселой и по всей Уньямвези шла молва о шумных празднествах в «столице» — с пением, плясками и обильным распитием помбе, или браги. Такими празднествами отмечались разные события: наступление дождей, рождение сына у вождя, сбор урожая, посвящение в мужчины очередной партии юношей, а также и прибытие с востока богатого каравана, всегда означавшее возвращение множества мужчин, приносивших с собой награду за труды — по нескольку кусков материи да десятка по три связок фаянсовых бус.

Вступление каравана в пределы густонаселенного района Уньянъембе всегда обставлялось с надлежащей торжественностью. Носильщики, проделав весь шестисотмильный путь от побережья в одной набедренной повязке, надевали теперь самые красивые одежды и украшались самыми яркими бусами, чтобы блеснуть перед земляками своим завидным заработком. Из всего огнестрельного оружия, имеющегося в караване, при подходе к селениям полагалось палить не менее чем троекратно, а также надлежало производить как можно больше шума всеми иными для этой цели пригодными средствами.

День 7 ноября 1857 года начался у жителей Казе и окрестных селений как обычно. Мужчины, которые не ушли с караванами или уже вернулись домой, сидя группами на земле, занимались своими делами: одни возились с оружием — луками, стрелами и копьями, другие готовили семена, приводили в порядок инвентарь для обработки земли — заостренные палки и железные мотыги — в середине ноября наступал сезон дождей, продолжавшийся до самого апреля. Женщины мололи зерно, вращая круглый камень на другом плоском камне, врытом в земляной пол под небольшим наклоном (такая мельница была в каждой хижине), толкли рис каменным пестом в большой деревянной ступе, чинили одежду, готовили пищу. Дети забавлялись своими играми: девочки сажали себе на спину щенков и носили их, как матери носят младенцев, а мальчики поднимали на плечо посильную ношу и ходили друг за другом, мечтая о том времени, когда они станут взрослыми и смогут с настоящим грузом пойти в далекие края, чтобы вернуться оттуда красиво одетыми и богатыми. Ну, а старики и старухи — те грелись на солнышке, курили табак из глиняных трубок и досаждали молодым своими нравоучениями.

Вдруг спокойствие было нарушено отчаянной стрельбой, послышавшейся на востоке. Все с готовностью побросали свои занятия, вставили в уши украшения, надели у кого что было — бусы, медные браслеты, цветные пояса — и высыпали на главную дорогу, предвкушая завидное развлечение. Их ожидания не были обмануты.

Появившись из-за серебристо-зеленых зарослей молочаевого кустарника, с пологого холма спускался большой караван. Впереди, неся на плечах тяжелые мушкеты, выступали весьма нестройно босоногие солдаты, одетые в красные штаны и синие мундиры с кожаными поясами, на которых висели кривые ножи и большие патронные сумки; предводительствовал отрядом худой человек с орлиным носом на смуглом лице и единственным глазом. Время от времени Одноглазый подавал команды, и тогда все пятнадцать воителей, вскинув ружья, оглушительно палили в небо, что вовсе не способствовало порядку продвижения, ибо если одним удавалось выстрелить сразу, то другим приходилось заново взводить курок кремневого мушкета, третьи же после неоднократных осечек вынуждены были приостановиться и потом догоняли ушедших вперед собратьев, чтобы пальнуть спустя несколько минут после залпа.

За этим воинским отрядом следовал другой, обмундированный менее пышно, зато стрелявший более ладно, а за ним длинной вереницей двигались носильщики. Несмотря на тяжелую ношу, шли они весело, выражая свою радость по поводу возвращения в родные края всякими способами: кто размахивал алым флажком, служившим эмблемой каравана, кто напевал и приплясывал, кто колотил в высокий фигурный барабан, похожий на песочные часы, а кто, широко надув щеки, с ожесточением дудел в рог. осе носильщики были облачены — на зависть домоседам, на погибель девичьим сердцам — в новенькие шукка из ярко-голубой глянцевитой ткани, на шеях сверкали ожерелья из пестрых фарфоровых и коралловых бус, и каждый нес за плечами по котомке, на которую то и дело указывал выразительными жестами — дескать, в ней могут найтись сокровища и поценнее…

Но все это меркло перед тем необычайным зрелищем, которым шествие замыкалось. В конце каравана погонщики вели ослов — их было немного, всего пять отощавших животных. На трех ослах, как и полагается, лежали тюки какого-то груза; но вот на двух остальных!.. На спинах у этих ослов вместо поклажи помещались человеческие существа невиданной породы! У них были руки и ноги, туловища и головы совсем как у обычных людей, но кожа у них была не черная и не коричневая, а белая, как молоко. Они, понятно, стеснялись цвета своей кожи и поэтому сплошь укрылись одеждами, сшитыми по форме тела — открытыми оставались только руки и лицо. Правда, их ноги издали казались черными, но если рассмотреть их поближе, то оказывалось, что это были не ноги, а кожаные чехлы, не такие, как носят арабы, а большие и, видно, очень тяжелые. У этих людей росли огромные густые бороды — у одного совсем черная, а у другого цвета поджаренного зерна.

Так вот они какие, эти вазунгу, белые люди, слух о которых давно, уже бродил по Уньямвези!

— Смотрите, смотрите, это вазунгу! — кричали в толпе.

— Смотрите, смотрите, у них белая кожа!

— Говорят, у них такое все тело!

— Не может этого быть! Они натирают руки и лицо белой мазью.

— Смотрите, они сидят на ослах! Почему ослы их не сбросят?

— Они заколдовали своих ослов.

— Правильно, все вазунгу колдуны!

И еще много всякого было говорено по адресу легендарных вазунгу, пришедших из своей неведомой страны, расположенной, как говорят сведущие люди, за широким-прешироким морем, по которому плавают лодки величиной больше дома, построенного самым богатым арабом Сиай бин Амиром…

И всем младенцам, рождавшимся в эти дни в селениях Уньянъембе, давали имя Музунгу.

* * *

— Ну, что вы, дорогой шейх, беспокойство ваших коллег совершенно напрасно! — рассмеялся Бертон, когда Снай бин Амир, старшина арабской общины, в осторожных выражениях намекнул ему на некоторые опасения местных купцов. — Наша экспедиция преследует исключительно научные цели. А потом, как мне кажется, ваши позиции в здешней торговле настолько прочны, что вас не должна бы страшить никакая конкуренция.

— Люди привыкли во всем искать тайный умысел… — промолвил шейх Амир и отвел глаза. — Лично для меня вы самые желанные гости.

Иначе и не могло быть. Привезенное Бертоном рекомендательное письмо занзибарского султана, подданными которого являлись живущие в Уньямвези арабы, было составлено в самых убедительных выражениях. Молодой султан спешил доказать свою преданность британскому покровителю.

— Мы тронуты вашим радушием, — ответил Бертон, — только я боюсь, что мы злоупотребляем гостеприимством: уже третью неделю живем в вашем доме…

— Такое злоупотребление мне только приятно, — возразил Снай бин Амир.

«Светский разговор!» — отметил про себя Ричард Бертон иронически, но с удовольствием.

Собственно, он никогда в жизни не вращался в настоящем, или «высшем», свете. Даже пребывая в Оксфордском колледже вместе с отпрысками виднейших аристократических семей Англии, он редко посещал светские салоны, а проводил время большей частью в фехтовальном зале и на манеже. Бертон и не преклонялся перед высшим светом, скорее даже презирал его: он прекрасно знал, что там под внешним лоском почти всегда скрывается невежество, ограниченность, мелкие интересы и душевная пустота. И тем не менее его влекло блестящее общество, влекло, буть может, именно потому, что для него, неимущего и незнатного офицера колониальной армии, доступ туда был закрыт… Теперь он уже перестал мечтать о светской карьере — смешно было бы на исходе четвертого десятка предаваться наивным мечтам — и знал только, что если когда-нибудь перед ним распахнутся двери аристократических гостиных, то он войдет не допущенным из милости застенчивым новичком, а явится с высоко поднятой головой, глядя поверх напыщенных манекенов во фраках, внимая завистливому шепоту…

— Простите, я не расслышал…

— Я говорю, — повторил шейх Амир своим приветливым, всегда ровным голосом, — лишняя неделя отдыха вам не повредит после тягот пути.

— Надеюсь, вы не исходите из этого соображения при поисках носильщиков для нас?

Шейх рассмеялся:

— О, можете не сомневаться в моей добросовестности. Я очень рад, что мне представился случай оказать услугу представителям английской нации.

— Вы не пожалеете об этом, дорогой шейх. Англичане всегда были друзьями арабов.

Шейх сложил руки на груди и с благодарностью во взоре несколько раз неторопливо наклонил голову. Это был высокий, худой человек, наружностью напоминавший Дон Кихота, с умными живыми глазами, со спокойной манерой разговора, свойственной бывалым и знающим людям. Шейх Амир был не только опытен в практических делах, он был еще и основательно начитан. В его доме Бертон нашел много арабских книг духовного и светского содержания. Беседы с ним были не только интересны, но и во многих отношениях поучительны, особенно же ценны были сообщаемые шейхом сведения по географии и истории края.

Согласно местным преданиям, некогда Уньямвези представляла собой могущественное государство, объединенное под властью одного правителя. Он принадлежал к племени вакалаганза, которое до сих пор живет в западном районе страны Угагози. Последний правитель умер, вероятно, около ста пятидесяти лет назад: туземцы, не знающие летосчисления, говорят «во времена дедов наших дедов». Сыновья и приближенные поделили между собой его владения, затем последовали новые разделы, и в конце концов древняя империя распалась на мелкие, часто враждующие между собой племена, управляемые недальновидными, эгостичными вождями…

— Раньше мы жили в местности Усукума, — говорил Снай бин Амир, возобновив свой рассказ о судьбах арабской колонии. — Это к северу отсюда, на расстоянии хорошего дневного перехода… Лет десять жили мы там, занимаясь своим делом и ни с кем не ссорясь. Но потом старшины племени мпагамо уговорили нас помочь им в борьбе против соседнего племени мсимбиро. Племена здесь называются по имени своих вождей, равно как и деревни, в которых они живут. Мы поддержали мпагамо своими силами — у каждого приличного купца есть какие-то военные силы — но Мсимбира поколотил наших союзников и забрал себе их земли. Случай помог нам уйти невредимыми, и вот уже пять лет, как мы перебрались в Казе. Надо сказать, что устроились мы здесь не хуже, а, пожалуй, получше, чем в Усукума. Но, когда мы пришли сюда, здесь было дикое, безлюдное место. Мы вырыли колодцы, построили дома, завели огороды, и вот поглядите теперь…

С террасы, где происходила беседа, открывался вид на просторно застроенный поселок, утопающий в зелени садов. К каждому дому примыкал обширный, обнесенный сплошной оградой двор, а внутри дворов виднелись хозяйственные постройки, хижины рабов. Это были по сути дела небольшие «тембе», где хозяин-араб являлся как бы вождем своего «племени».

— У нас есть люди, обученные всяким ремеслам, — ткачи, портные, кузнецы, столяры, медники… Они могут даже чинить огнестрельное оружие — вам не требуется?

Снай бин Амир хитро прищурился и улыбнулся в реденькую бороду: он тоже присутствовал при вступлении каравана в Казе и наблюдал сцену стрельбы… Два прислужника внесли на террасу огромное блюдо бананов и медный поднос, на котором стоял большой деревянный кувшин и серебряные бокалы с замысловатой чеканкой. Бананов и тамариндового сока в Уньянъембе в это время года не было — шейх добыл их для гостей далеко на северо-западе, послав своих людей за несколько дневных переходов.

— Вот это, — Снай бин Амир взял в руку бокал, — тоже сделано одним из моих рабов.

Бертон переглянулся со Спиком. Последний не принимал активного участия в разговоре, так как еще очень плохо говорил по-арабски, а только слушал, впрочем не всегда улавливая смысл.

— Я знаю, что англичане против рабства, — заметил их внимательный собеседник. — Но заниматься коммерцией в Африке, оставаясь непричастным к работорговле, при всем желании невозможно: некоторые племена просто не продают слоновую кость иначе как в обмен на рабов. А, кроме того, рабство в здешних местах не таково, как на заморских плантациях европейцев. Многие африканцы имеют рабов — таких же негров, как они сами. Здесь нет другого способа заставить человека работать в своем хозяйстве, кроме как взяв его в рабство. У вас в Европе бедняки понимают, что для того чтобы жить, им надо на кого-то работать, но в Африке никто не станет трудиться за другого человека, если его к этому не принудят. Каждый туземец сам может оказаться рабом. Ваньямвези, например, продают своих соплеменников в наказание за преступления, но есть и другие пути в рабство. Постигнет страну засуха, и многие родители продают своих детей за несколько корзин зерна: по их убеждению, это лучше, чем вместе с детьми умереть с голоду. Проиграет племя войну — победители заберут себе всех сильных мужчин, красивых женщин и здоровых детей. Рабы будут работать на их полях. но они будут жить вместе с ними в таких же хижинах, есть ту же пищу и даже принимать участие в общих развлечениях.

Бертон снисходительно улыбнулся.

— Люди всегда находят оправдание тому, к чему они привыкли и без чего не мыслят свое существование… Впрочем, я не могу с вами спорить — вам лучше знать. Нам и самим пришлось воспользоваться услугами рабов. Но в обращении мы не делали никакой разницы между ними и свободными людьми.

Шейх Амир согласно кивнул. Что правда, то правда; только каково-то ваше обращение со свободными людьми иного, чем у вас, цвета кожи! Шейх вспомнил, что рассказывал ему Бертон о своих носильщиках ваньямвези. На другой же день после прибытия в Казе носильщики пришли за расчетом: идти дальше Уньянъембе они отказывались. Получив условленную плату в тканях и меди, они повернулись и ушли, не сказав ни слова привета, даже не кивнув на прощанье. Бертон приписал это их дикарству, однако шейх Амир знал, что эти «дикари» умеют не только быть приветливыми от души, но и блюсти определенный этикет. Получая от своих многочисленных агентов подробную информацию обо всем, что говорят в народе, шейх впоследствии выяснил истинную причину холодности ваньямвези: они были в большой обиде на своих нанимателей.

Дело было вовсе не в том, что вазунгу ни разу никому не дали попробовать ни румяных пирожков из белого теста, начиненных рубленым мясом, ни ароматных горячих напитков, что готовили повара гоанцы на походных печурках, — пусть бы давали вдоволь привычной каши из грубого проса да почаще разрешали забить козу или телка, и то хорошо; но почему они велели своим прихлебателям гнать африканцев, когда те приходили посмотреть на их диковинную еду? Жалко им было запаха? Почему за все четыре с лишним месяца пути вазунгу не сказали никому из носильщиков не единого доброго слова, никого из них не назвали по имени? Почему не приходили на привалах посмотреть на пляски ваньямвези, почему не подсаживались к их костру послушать песни, почему, даже когда носильщики пели про их же собственный караван, они не обмолвились ни одним, хотя бы даже неодобрительным замечанием? А ведь песня была неплохая:

Музунгу мбая[12] идет от берега моря,

Давай, нажимай!..

Мы все пойдем за музунгу мбая,

Давай, нажимай!..

Пока он будет давать нам пищу,

Давай, нажимай!..

Мы перейдем через реки и горы,

Давай, нажимай!..

С караваном этого большого мундева[13].

Давай, нажимай!..

И еще было много в ней правильных слов, и напев был очень красивый. Они называли бвану Бертона «злым музунгу» не затем, чтобы его обидеть, а с тайным умыслом: может быть, он хоть на эту маленькую дерзость обратит свое высокое внимание, может, скажет им какое-нибудь слово на их простом языке, может быть, хоть выругает их, и тогда они объяснят ему, что это шутки ради они называют его «мбая», потому что у него всегда такой сердитый и озабоченный вид… Но нет, ничего не сказал им музунгу мбая, ничего не услышали они от белых людей за всю дорогу, кроме резких команд: «бери груз!», «пошел!», «быстрей!». Так они и расстались, не обменявшись ни единым добрым словом. Считали их вазунгу вообще людьми? Или они были для них все равно что вьючные ослы?..

Все это знал шейх Снай бин Амир, но говорить об этом, разумеется, не стал: когда ведешь светский разговор, надо стремиться прежде всего быть приятным собеседнику.

Спик, присутствуя при разговорах, половины не понимал, слушал рассеянно и мобилизовывал свое внимание, только когда речь заходила о географии или об охоте. Иногда он и сам пытался вставить замечание или задать вопрос.

— Скажите, шейх Амир, — воспользовался Спик минутным замешательством, — верно ли, что имеется не одно озеро, а два или даже больше?

— Совершенно верно, — подтвердил шейх. — Когда мое здоровье было получше, я сам много путешествовал по стране и лично ознакомился с двумя большими озерами, которые мы здесь называем морями. Одно из них — это море Уджиджи, или Танганьика. Оно лежит прямо на запад отсюда. Другое море — это Укереве, или просто «Ньянца», то есть «вода». Оно расположено на север отсюда, приблизительно на таком же расстоянии, как море Уджиджи. И третье большое озеро — это Ньясса, лежащая от нас на юго-запад; но до Ньяссы очень далеко, и там я никогда не бывал…

— Скажите, шейх Амир, какое из этих озер самое большое? — продолжал допытываться Спик.

— По Танганьике я плавал много раз, — отвечал Снай бин Амир, стараясь говорить медленно и в простых выражениях. — Это очень длинное озеро, но в ширину его можно переплыть за два дня и одну ночь. Ньянца гораздо больше. Я плавал по ней из Карагуэ в Буганду, но никогда не видел противоположного берега. Я только видел вдалеке большие корабли под парусами, какие плавают по настоящему морю. Спик с напряженным вниманием слушал рассказ араба. Увлеченный и взволнованный услышанным, он уже не мог собрать мысли, чтобы задать следующий вопрос по-арабски, и обратился к Бертону:

— Дик, спроси у него, откуда попадают в то озеро такие большие корабли и не вытекает ли из северной его оконечности какая-нибудь большая река?

Бертон перевел купцу вопросы своего компаньона. Подумав, шейх отвечал:

— Я слышал о том, что на севере из этого озера вытекает река, но сам никогда там не был. Говорили и о том, что по этой реке в Ньянцу приходят большие корабли, но ручаться за это не могу.

— Вот видишь, Дик! — взволнованно заговорил Спик по-английски, забыв о присутствии шейха Амира. — Нам надо идти на озеро Ньянца, или Укереве, или как там еще оно называется! Я уверен, что эта река и есть Нил!

— Не будем торопиться с решением, Джек, — остановил его Бертон. — Пока еще мы не можем идти ни туда, ни в другое место. Наш выбор будет зависеть от многих условий.

«Ну, разумеется! — с досадой подумал Спик. — Путь на север считается опасным, а это среди «многих условий» будет для тебя самым главным». Но вслух он ничего не сказал, а только безнадежно вздохнул и отвернулся.

Бертон же извинился перед Снай бин Амиром за отвлечение и продолжал с ним светский разговор, в котором оба собеседника говорили друг другу приятные вещи, хотя про себя думали порой нечто совсем противоположное…

* * *

Когда двое живут бок о бок, то даже при большом несходстве они неизбежно делают попытки сблизиться, особенно если вокруг нет никого другого, перед кем можно было бы раскрыть душу. Бертон и Спик были давно знакомы, проделали совместно долгий путь, многое пережили вместе; они много слышали друг о друге. Но между собой на интимные темы они не разговаривали никогда.

«В сущности, странно… — думал об этом Бертон, сидя на раскладном стуле у берега ручья с альбомом на коленях — он зарисовывал тембе шейха Амира. — Мы называем друг друга уменьшительными именами, а между тем мне даже не известно, где его дом. Случись какое несчастье, я не буду знать, куда и кому адресовать соболезнование…»

— Слушай, Джек, а откуда ты родом?

Спик лежал в тени смоковницы на мягкой траве с книгой Чарлза Вида, где описывались экспедиции вверх по Нилу, снаряженные египетским хедивом Мухаммедом Али. Все три экспедиции потерпели неудачу в своей попытке добраться до истоков Нила из-за порогов и плавучих островов, преграждавших русло таинственной реки в широтах между 5 и 10° севернее экватора. Спик отложил книгу, перевернулся на живот и ответил, глядя на гигантскую стрекозу, резвившуюся над зарослями рогоза:

— Южная Англия, Соммерсет. Там возле Илминстера у моего отца небольшое имение… Недалеко от Блэкдаун-хиллс — слышал про такие горы?

— Твой отец помещик?

— Нет, он священник, — возразил Спик и почему-то улыбнулся. — Он и меня хотел сделать священником, но из этого ничего не вышло. Спокойная жизнь не для меня. Я еще школьником, когда убегал с уроков, уверял родителей, что от сидячей жизни у меня болит голова… Не помню уж, правда это было или я сочинял…

Спику было приятно здесь, за тысячи миль от родного дома, в африканской глуши окунуться в воспоминания детства… Он говорил как бы для себя, совсем не думая о собеседнике.

— Больше всего я любил бродить по лесам и по вересковым пустошам на наших холмах. А потом, когда стал постарше, — охота… Прилежным учеником я никогда не был… А ты, Дик?

Бертон улыбнулся и, оторвав на мгновение глаза от работы, бросил в сторону Спика ясный дружелюбный взгляд:

— А ты как думаешь? Конечно же, и я был порядочным лодырем. Только я не охотился — я дрался с французами. Я ведь сначала учился в Туре…

— Да-да, я слышал: ты рос во Франции… Мне с детства страшно хотелось в дикие страны. Мать понимала меня лучше, чем отец. А может, она была просто более снисходительна, как все матери… Она была очень добра ко мне…

— Моя матушка тоже не больно смыслила в воспитании, — вставил Бертон, — Она водила нас — нас было трое, два брата и сестра — смотреть витрины на главной улице Тура. Бывало, подведет к витрине кондитерского магазина, наглядимся мы на всякие торты, бисквиты и шоколадные замки, а потом она нам объявляет: «Ничего этого не просите, надо сдерживать свои страсти». Однажды мы после такого осмотра на глазах у маменьки разбили витрину и стали пожирать все, что попадало под руку. Был дикий скандал.

Спик простодушно смеялся. Но Бертон уже пожалел, что рассказал об этом случае: из него Спик мог легко заключить, что их семья жила бедно, а бедность не прибавляет чести офицеру британских войск… Однако Спик продолжал держаться нити своего рассказа.

— Вот мать-то и устроила меня в Индийскую армию — через герцога Веллингтонского, своего дядю. Мне было тогда семнадцать лет…

«У них герцоги в роду, скажите пожалуйста!» — подумал Бертон. Но эта ревнивая мысль промелькнула и унеслась, а в голове продолжали бродить разбуженные воспоминания.

— В детстве я много дрался, — Бертон мечтательно сощурился. — Дрался я беспощадно. Помню раз, когда мы уже переехали в Англию, я сцепился с одним мальчишкой, который обозвал меня лгуном. Я повалил его на спину, сел ему на грудь, схватил за уши и стал бить головой об пол… Впрочем, дрался я не только в детстве. В Оксфорде я был одним из самых заядлых боксеров… У меня было много врагов, но задирать меня боялись…

— А меня везде любили. В полку у меня все были друзьями. Даже солдаты-индусы привязались ко мне — представляешь, когда я уходил из полка, некоторые даже плакали…

— Эти индусы, как бабы, у них глаза на мокром месте.

«Ему уже не нравится, что меня все любят; его-то не особенно!»— подумал Спик. Однако настроение было мирным. Тихо журчал ручей, бесшумно царила в неподвижном воздухе синеватая стрекоза длиной больше указательного пальца…

— А ты знаешь, Джек, — продолжал Бертон, который понял свою бестактность и желал ее замять, — в детстве я был совершенно рыж — невероятно, правда? Мой дед хотел даже сделать меня своим наследником, как исключительное явление в бертоновском роду…

Этот дед был единственным богатым человеком из всей родни. Его наследство не досталось Ричарду, который, почернев, перестал в глазах деда представлять собой исключительное явление. Поделенное между несколькими сыновьями, наследство мало повлияло на имущественное состояние майора Бертона, отца Ричарда… Дальнейшие размышления об этом могли только испортить настроение, поэтому Бертон опять переключился на новую тему:

— А еще я был ужасный лгунишка, как, впрочем, все дети с большим воображением. Мысль о том, что лгать бесчестно, была мне смешна. Когда меня о чем-нибудь спрашивали и требовали правдивого ответа, я считал это наглостью и оскорблением. Я не мог понять, какое моральное преступление заключено во лжи, если, конечно, она не влечет за собой никакого вреда для других лиц…

«А теперь как?» — хотелось спросить Спику, но он удержался. Сегодня был такой хороший день…

— В Туре мы, дети из английской колонии, наводили ужас на весь город. Особенно нас ненавидели богомольные старухи. Мы их дразнили, а они кричали нам, что мы кончим на гильотине… — Бертон умолк на минуту, прищурился, стараясь уловить игру света на холмах, поднимавшихся вдали за домом шейха Амира, и затем продолжал: — Кстати о гильотине. Учитель повел нас однажды посмотреть, как она действует. Казнили бедную женщину, которая отравила свою семью. Старый болван взял с нас обещание, что в момент падения ножа мы все отвернемся. В действительности случилось, разумеется, как раз наоборот: мы изо всех сил вытягивали шеи… После этого вся школа целую неделю играла в гильотину.

Обо всем этом Бертон рассказывал с усмешкой и как бы между прочим, как будто речь шла о самых невинных вещах. Еще в колледже он слыл циником и нигилистом. В душе он едва ли действительно был таким. Но, презирая окружавшую его буржуазную среду с ее лицемерием и ханжеством, он находил высшее удовольствие в том, чтобы бросать вызов «их» мнениям и «их» морали.

Спик уже свыкся с манерами своего компаньона, однако на этот раз его покоробило. Неужели и в собственном детстве, самой невинной и светлой поре, для Бертона не было ничего святого? Ничего более созвучного этому мирному дню, этому журчанию ручья, этому стрекоту кузнечиков в молодой траве, этой синеве безоблачного неба?.. И вместе с тем было какое то неотразимое обаяние в способности Бертона играть понятиями по своему капризу, нисколько не считаясь с тем, что значат они для других людей, в его умении выражать свою мысль с холодным и блистательным эффектом. Спик знал, что этого умения ему никогда не достичь. Осуждая нигилизм Бертона, Спик сознавал свою патриархальную отсталость и держался за нее.

Прекраснодушие исчезло… Захотелось сказать Бертону что-нибудь неприятное.

— Слушай, Дик, а у тебя где дом? — спросил Спик с невинным выражением.

— У меня? Дом? — Бертон криво усмехнулся. — У меня нет дома, Джек.

— Ну как же так? А куда же ты поедешь, когда мы вернемся из Африки?

— Куда? — Бертон пожал плечами. — Поеду в новое путешествие. Или вернусь в войска…

Сказал и нахмурился: последнего ему хотелось меньше всего. Другие в его возрасте были уже подполковниками и занимали хорошие должности… А какую должность получил бы он, неугомонный и неукротимый, вечно куда-то рвущийся авантюрист, ненавидящий армейскую субординацию и не способный подчиняться никому, кроме тех, чей авторитет подкреплен для него знаниями и реальными заслугами?

— А ты бы женился, Дик, на какой-нибудь богатой наследнице?..

Бертон насторожился: что он хочет этим сказать? Что это, благонамеренная непосредственность туповатого от рождения англосакса или рассчитанный укол кичливого святоши-буржуа?

В офицерских кругах роман Бертона с младшей дочерью из старинной аристократической семьи Эранделл был секретом полишинеля… Кое-кто придерживался мнения, что его привлекают не столько чары юной Изабеллы, сколько деньги и общественное положение ее родителей. Поговаривали даже, что, задавшись целью привязать к себе молодую аристократку, Ричард Бертон не остановился перед тем, чтобы использовать свою гипнотическую способность, которую ему приписывали, не зная, впрочем, обладал ли он ею в действительности. Высказать такие подозрения ему в глаза даже полунамеками никто, разумеется, не решался, но Бертон догадывался, что ведутся какие-то пересуды… Участвовал ли в них его компаньон?

А Спик лежал с невозмутимым видом и грыз стебелек травы…

«Сказать ему, что у меня есть невеста и что не женюсь я именно потому, что она богата и знатна, а я нищ и горд?.. Не сказать ему ничего? Или отделаться банальной шуткой?..»

Но шутки не шли на ум Ричарду Бертону, когда дело касалось его отношений с Изабеллой, которые он даже в мыслях старался охранить от всякой пошлости, как свою единственную святыню. А может быть, не такую уж святыню? Может быть, потому-то и был он так нетерпим ко всякому покушению на святость этих отношений, что была она не так уж неуязвима?..

— Жениться мне еще рано.

Бертон с наигранной интонацией повторил свою дежурную остроту, которую всегда держал наготове для ответов армейскому начальству, когда тому угодно было подтрунивать над его семейным положением… И вдруг ему стало мучительно горько от того, что так нелепо складывается его бесприютная жизнь, так надолго оттягивается осуществление честолюбивых мечтаний, которыми он тешил себя в юные годы. И сразу стал смертельно ненавистен его беззаботный компаньон. Еще несколько минут назад Спик казался ему в сущности славным, хотя и немного простоватым парнем. Теперь он не мог простить этому голубоглазому, белокурому, добродушному с виду детине, что он молод, полон сил, в то время как сам он истощен болезнью, ему уже тридцать семь лет, и пока его едят москиты в дебрях экваториальной Африки, какой-нибудь великосветский хлыщ, может быть, соблазняет его невесту изысканными манерами, а ее родителей — отцовским капиталом!

Изабелла была единственным звеном, связывавшим его с тем кругом, к которому он стремился всю жизнь. И только она одна на всем белом свете была способна полюбить его — нищего, беспокойного, озлобленного, презиравшего тех, кому он завидовал, и превосходящего их во всем, кроме одного — богатства!

Черт бы побрал их всех! И Спика вместе с ними! Испортил хороший день. Рисунок не получался. Всего охотнее Бертон порвал бы его, но не хотелось делать это при Спике.

Нет, интимные беседы не сближали их!.. Наоборот, чем больше они узнавали друг о друге, тем непреодолимее становилось их взаимное отчуждение. Бертон презирал узость взглядов Спика, но завидовал его положительности, обеспечивающей ему прочное место в мире. Спик презирал в Бертоне то, что считал рисовкой, сознательным стремлением казаться не таким, как все, но завидовал блеску его ума и свободомыслию… Лишь одним они походили друг на друга: стремлением к славе, основанным на убежденности в своем превосходстве над окружающими. Но это единственное сходство более всего и делало их противниками, ибо судьба свела их вместе и дала одну славу на двоих, а делиться ею с другим ни один не намеревался…

Небо на юго-западе подернулось облаками… Ветерок заколебал верхушку смоковницы и ветки кустарника. Синяя стрекоза улетела. Надвигалась послеполуденная гроза.

— Да-а, такие-то дела, — неопределенно протянул Спик.

— Надо идти, — сказал Бертон и сложил альбом. — У кого мы сегодня обедаем?

* * *

Нанять носильщиков в начале дождливого сезона оказалось делом нелегким, и пребывание экспедиции в Казе затягивалось. Шейх Саид бин Салим в качестве официального представителя султана Занзибара непрерывно вел переговоры с окрестными вождями. Но эти переговоры обычно приводили почему-то не к набору носильщиков, а к заключению договора о братстве с непременным обменом подарками, причем шейх в этом обмене никогда не оказывался пострадавшей стороной…

Бертон не особенно огорчался задержкой. Ему и Спику не мешало основательно отдохнуть и поправить здоровье. Кроме того, следовало подождать, не придут ли из Занзибара с попутным караваном дополнительные припасы — ткани и бусы для обмена на продовольствие и оплату услуг, а самое главное — медикаменты. Об их присылке он убедительно просил в своем письме, посланном в Королевское географическое общество еще в июле через аптекаря Троста…

Спик проявлял больше нетерпения. Теперь, когда цель была уже близка, когда они стояли, как он полагал, накануне важных открытий, каждый день задержки был для него мучителен. Однако и Спик, не перестававший страдать от малярии, должен был признать благотворность длительного отдыха для своего здоровья. К тому же он старался не терять времени даром: Уньянъембе кишела всевозможным зверьем, и он мог заняться пополнением зоологической коллекции, пока еще очень скудной.

Ранним утром, еще до восхода солнца, Спик вышел из дому в сопровождении Мухаммеда, старшего сына шейха Амира, и нескольких рабов, взятых, чтобы нести добычу. Впереди резво бежал небольшой поджарый пес, похожий на европейскую дворняжку — охотничья собака Мухаммеда.

У гигантского баобаба, стоящего в самом центре селения, Спика должен был ожидать его верный оруженосец Бомбей. Баобаб этот был, пожалуй, главной достопримечательностью Казе. Арабы утверждали, что дереву несколько тысяч лет. Непомерной толщины ствол, составленный из нескольких сросшихся воедино стволов, весь в продолговатых шрамах от срезов коры, опирался на неуклюжий каркас толстых, уродливо извивающихся корней, обнажившихся из-за размыва почвы бурными дождями. Когда по вечерам мужчины собирались под баобабом, чтобы почесать языки, на этих корнях усаживалось несколько десятков человек. Корявые сучья, каждый со ствол большого дерева, ветвясь все дальше и дальше, заканчивались побегами толщиной в мизинец. Тяжелые ветви клонились к земле, образуя вокруг ствола широкий свод. Во время дождей, когда дерево густо покрыто грубыми мясистыми листьями, напоминающими листья конского каштана, под этим сводом даже днем бывало сумрачно и прохладно. Плоды баобаба, длинные тыквины с сочной кисловатой мякотью, созревают к началу сухого сезона, когда дерево сбрасывает листву, и висят потом на оголенных ветвях как елочные игрушки, пока их не оборвут люди или обезьяны. Сейчас плодов не было, зато дерево украшали нежнейшие девственно белые цветки, распустившиеся только что на рассвете, чтобы опасть сегодня же до наступления темноты…

Заглянув под свод ветвей баобаба, Спик увидел своего оруженосца мирно спящим в углублении между выступающими корнями.

— Бомбей! Ты что, дома не выспался?

Сиди вскочил на ноги и оторопело уставился на своего господина. Разглядев на лице Спика снисходительную улыбку, он тоже заулыбался, поспешно взял у хозяина тяжелое крупнокалиберное ружье, предназначенное для стрельбы по слонам, бегемотам и крупным хищникам, и дробовик. Третье ружье — легкий многозарядный карабин — Спик оставил себе. Мухаммед был вооружен луком и стрелами. Сказав по-английски «доброе утро, сэр», Бомбей занял свое место в цепочке позади Спика.

— Так в чем дело, Бомбей? Слишком долго гулял с местными красотками вчера вечером? — допытывался Спик.

— О, не смейтесь надо мной, сахиб, — отвечал Бомбей на смеси английского и хиндустани, на которой он и Спик обычно объяснялись между собой. — Я не могу спать в этом ужасном доме!

Бомбей, как все темнокожие члены экспедиции, был определен на квартиру в одну из больших хижин ваньянъембе, в которых жили молодые неженатые мужчины.

— Что ж такое там тебе мешает? — продолжал посмеиваться Спик. — Клопы тебя едят? К ним ты должен был давно привыкнуть. Или, может быть, тебе там не нравится воздух?

Бомбей улыбнулся во всю свою широкую добродушную физиономию: приятно, когда музунгу-бвана в хорошем настроении и шутит с тобой как с товарищем. Однако пережитый страх, заставивший Бомбея среди ночи сбежать из теплой хижины, согнал улыбку с его лица.

— Ну расскажи же, чем тебя так напугали.

— Сахиб, это страшный дом. Там живут змеи!

— Змеи? — удивился Спик. — Я думал, там живут люди…

Бомбей счастливо и громко рассмеялся.

— Ха-ха-ха, конечно, сахиб, там живут люди! Но в углах… — смех замер на губах Бомбея. — В углах целые клубки больших темно-серых змей с серебристыми брюшками. — Он содрогнулся всем телом. — Когда я в первый раз увидел там змею, я закричал, побежал, а хозяева стали смеяться и сказали, что я глупый человек, потому что у них змеи живут в доме для того, чтобы ловить крыс и мышей.

Мухаммед подтвердил, что действительно в хижинах туземцев змеи выполняют ту же обязанность, что кошки в домах европейцев.

— Я видел сам, — продолжал Бомбей, — как змея проглотила крысу и раздулась, как тыква. Но я не могу, когда змеи возятся под моим топчаном, мне страшно и противно… Они говорят, что их змеи никогда не жалят людей, но мне все равно не нравится жить со змеями…

Разговаривая так, охотники вышли из селения, пересекли по земляному валу залитое водой рисовое поле и по едва заметной тропе вступили в чащу кустарника. Двадцатипятилетний Мухаммед, родившийся в Африке, чувствовал себя в своей стихии. Он показывал дорогу, ловко пробираясь среди сплетающихся колючих ветвей. Постепенно заросли стали редеть, и охотники очутились в настоящем тропическом лесу, среди стройных стволов с высокой кроной, окруженных негустым подлеском, одетых причудливым сплетением лиан и ползучих растений, которые были украшены яркими цветами— то голубыми, то нежно-фиолетовыми, то ярко-красными.

Восходящее солнце золотило верхушки деревьев, но внизу, под тесно сомкнутыми кронами, еще царил прозрачный полумрак. Позади, в кустарнике, сотни птичьих голосов, среди которых, впрочем, приятных было мало, оглашали рассветный час приветственным щебетом. Маленький зеленый попугай с желтыми плечиками пронзительно стрекотал, как китайская трещотка; большие пестрые удоды зычно ахали, как будто икали; похожая на жаворонка маленькая птичка с блестящей черной головкой и желтым тельцем рассыпала высокие трели; дрофы, козодои, голуби, ястребы, вороны, перепелки и множество прочих пернатых вылетали из своих гнезд, чтобы принять участие в утреннем концерте, и вездесущий доктор-дятел уже начал выстукивать клювом древесные стволы.

Пока двигались лесом, Спику удалось убить двух интересных представителей пернатого царства, но лес скоро кончился, и охотники вышли к берегу прозрачного неглубокого ручья. Мухаммед наклонился над прибрежным песком, изучая следы.

— Приходили слоны, — сказал он, указывая на широкие плоские вмятины, частично смытые и затоптанные другими следами, — но уже давно. Они ушли туда, — он показал на сломанное деревце и помятый кустарник. Сейчас в саванне хорошая трава. Слоны пошли в саванну.

Мухаммед еще некоторое время приглядывался к путанице отпечатков на песке.

— Сегодня ночью здесь был леопард, — сказал он, наконец. — А вот след носорога. Он живет где-нибудь здесь недалеко. Он прячется в густом лесу от яркого света. Носорог не любит яркого света… Пойдем в саванну — там мы увидим зебру и целые стада антилоп…

По растительности Уньямвези заметно отличалась от только что пройденной путешественниками Угого — сильно засушливой саванны с пучковатой травой, где часто попадались колючие мясистые кактусы и гигантские, до тридцати-сорока футов высотой древовидные молочаи. Однако животный мир от самой Усагары почти не изменился. Львы здесь водились не особенно крупные, и добычей их становились обычно лишь старые и слабые животные; на человека лев почти никогда не нападал. Встречался здесь еще один опасный зверь — «мбого», или каффрский бык; изгнаный людьми из своих излюбленных мест — травянистых низин по берегам ручьев, он, как и жирафа, любил бродить по редколесью и в кустарнике…

Теперь охотники шли через саванну с обычными для нее зонтичными акациями и баобабами. Из-под ног то и дело вспархивали цесарки, но Спик не стрелял, чтобы не спугнуть более ценную добычу. Вдруг вдали замелькали над травой маленькие серые головки на высокой шее; их было так много, что издалека они казались волнующейся порослью какой-то странной травы.

— Страусы, — сказал Мухаммед. — Тебе надо?

Но Спик уже был так захвачен охотничьим азартом, что не отвечал на вопрос. Зная по прошлому опыту, что эта птица здесь не пуглива, так как ваньямвези ее почти никогда не убивают, он быстро шел к стаду, высматривая хорошие экземпляры. Страусы, по-видимому, не подозревали об опасности. Взрослые птицы шагали неторопливо, подминая траву мускулистыми лапами с широкой ступней и плавно, как лодку, неся свое крупное тело; молодежь резво бегала вокруг, путаясь под ногами у старших и получая время от времени увесистые пинки. Пышные перья, украшающие бока и хвост, искрились на солнце, как хлопья свежего снега…

Спик выбрал рослую, красивую птицу, точно прицелился под левое крыло и выстрелил. Страус вздрогнул, сделал несколько шагов, упал на грудь, попытался подняться, прополз несколько шагов, низко вытянув шею и растопырив короткие крылья, как гусь, нападающий на врага, и вдруг свалился бессильным комом, упал набок, вытянул длинные ноги, дернул ими и затих… Стадо не побежало; изумленные птицы постояли в растерянности, некоторые направились к своему упавшему товарищу. Спику стало не по себе. Он поспешно выстрелил наугад, ранил еще какого-то страуса, тот закричал тревожно и побежал прочь. Стадо загалдело, пустилось вслед за ним, и через несколько мгновений саванна опустела, лишь слышалось где-то попискивание затерявшихся малышей да мертвая птица одиноко лежала в высокой траве.

— Вазунгу едят мясо страуса? — спросил подошедший Мухаммед.

— Нет, — отвечал Спик. — Я сделаю из него чучело и отправлю в Англию. Он будет украшать мой дом, так же как у вас головы убитых животных украшают ограды тембе.

«Эти вазунгу не так уж отличаются от нас», — подумал Мухаммед, который хоть и был сыном араба, чувствовал свою принадлежность к ваньямвези…

Несколько часов бродил Спик по саванне, двигаясь на северо-восток. Он убил карликовую антилопу ростом чуть побольше европейского зайца с буро-красной шерстью и миниатюрными рожками, винторогую антилопу и несколько птиц, еще не известных в Европе.

Когда солнце перевалило за полдень, охотники вступили в скудный лесок, очень похожий на те колючие заросли, к которым путешественники привыкли в засушливой Угого.

Судя по сухости почвы, здесь пока еще выпало очень мало дождей. Голые ветви баобабов, отполированные солнцем, ветром и дождем, были то багрово-красными, то глянцево-черными; погибшие от недостатка влаги деревья пугали мертвенной белизной своих стволов; колючие кустарники тускнели матовой зеленью, напоминавшей налет на нечищеной бронзе; камедное дерево, похожее на австралийский эвкалипт, выделялось небесно-голубыми пятнами своей коры, обнажившимися там, где верхняя кожица слезла под действием палящих солнечных лучей. Стволы многих крупных деревьев были до высоты человеческого роста украшены двумя вертикальными красными полосами: это муравьи ползли по ним двумя колоннами, одна вверх, другая вниз.

Хотя сквозь чащу тянулась тропа, идти было трудно и неприятно, ибо на ветвях кустарника густо сидели колючки: одни жесткие, отполированные и прямые, в палец длиной — местным жителям такие колючки заменяют иглы, другие завитые наподобие штопора, третьи изогнутые, как петушиная шпора, четвертые спаренные, расположенные по обеим сторонам ветки, пятые — небольшие круто загнутые шипы с острым кончиком и массивным основанием. Весь этот набор разнообразнейших колючек и шипов был способен изорвать в клочья самую прочную одежду и в кровь исцарапать тело.

— Зачем ты завел меня сюда, Мухаммед, — возроптал Спик. — Я достаточно насмотрелся на эту благодать в Угого…

— Сейчас, сейчас, — успокоил его сын шейха Амира. — Это только немножко, сейчас будет хорошо…

Действительно, царство колючек лишь узкой полосой тянулось вдоль водораздельного гребня, от которого на юг и юго-запад полого спускалась широкая саванна, а на север и северо-восток шел крутой спуск к зеленой ложбине, где протекала довольно крупная для здешних мест река. Сбежав с обрыва, охотники вскоре оказались посреди зеленеющего луга, окаймленного с одной стороны зеленым кустарником, а с другой — густыми зарослями тростника.

Уклон долины был очень мал, и река текла медленно, петляя среди низких болотистых берегов. Кое-где русло расширялось, образуя тихие омуты. Мелководье между ними, густо заросшее осокой, рогозом и камышами, местами превратилось в тряское болото, прорезанное лишь узкими протоками. Местность кишела всевозможной водоплавающей птицей. Спик узнавал европейских знакомых, уже прибывших сюда на зимовку: диких гусей различных пород, уток, чирков, бекасов, кроншнепов, не говоря уже о журавлях и цаплях. Не удержавшись, Спик несколько раз выстрелил с ходу, но не заботился о том, чтобы достать добычу, так как день клонился к вечеру, а Мухаммед обещал еще показать место, где живут бегемоты.

Идти в густой траве было утомительно, кое-где почва колебалась под ногами. Сапоги у Спика промокли, и он уже был готов раскаяться в том, что пошел смотреть на бегемотов. Но вот Мухаммед по едва заметной тропинке свернул направо, к реке. Высокая, до пояса, жесткая осока била по рукам, под ногами заходила трясина. Но вскоре тропинка вывела охотников на старую, местами подгнившую гать, которая тянулась к протоку между двумя широкими плесами. Через проток шириной всего около пятнадцати ярдов были перекинуты две жерди, опиравшиеся посередине на вбитые в дно рогатины. Вода была иссиня-черной, и возле тростников, окаймлявших низкий берег, из глубины поднимались и лопались рыжеватые пузыри…

Долгое время в воде не было заметно никаких признаков присутствия бегемотов. Спик спросил приглушенным голосом:

— Может быть, они сейчас спят?

— Можно говорить громко, — ответил Мухаммед. — Они не пугаются шума, наоборот, они очень любопытны.

Наконец, невдалеке послышался гулкий храп, похожий на хрюканье свиньи, и на поверхности воды, возле прибрежных тростников, показалась плоская голова: два маленьких черных глаза и две большие ноздри. Бегемот плыл по направлению к гати, на которой стояли охотники. Спик взял из рук Бомбея тяжелый винчестер и стал целиться. Бегемот почему-то повернул направо и поплыл, хрюкая и виляя из стороны в сторону, к берегу, в заливчик, закрытый от глаз охотников выступом тростника. Боясь упустить зверя из виду, Спик пошел по мосткам через проток, балансируя на шатких жердинах. Дойдя до середины, он приложился и выстрелил. Голова бегемота скрылась под водой. Но при выстреле Спик потерял равновесие и, чтобы не свалиться в воду, был вынужден выпустить из рук тяжелое ружье.

Это был превосходный крупнокалиберный винчестер с магазином — единственное оружие экспедиции, с которым можно было выходить на самых опасных хищников и самого толстокожего зверя. Спик растерянно смотрел в глубину, поглотившую драгоценное ружье… Но не успел он произнести ни слова, как Бомбей, положив на гать два других ружья, выбежал на мостки и бросился вниз головой в темную воду.

— Эй, постой-ка, здесь крокодилы! — крикнул вдогонку ему Мухаммед.

Действительно, в камыше что-то зашелестело, и Спик увидел толстую серую спину и длинный извивающийся хвост. Безоружный, Спик мог только беспомощно наблюдать, как крокодил полз на брюхе, раздвигая камыши.

— Не бойся крокодила, который на берегу: крокодил труслив и старается убежать, когда заслышит шум, — сказал Мухаммед. — Бойся крокодила, который в воде!

Но в воде, темной и неподвижной, ничего не было видно, а Бомбей все еще не появлялся. В заливчике за тростниками снова послышался храп бегемотов…

Наконец из воды показалась черная голова, а вслед за нею черная рука, протягивающая злополучный винчестер, весь опутанный клочьями бурой тины. Спик, схватив ружье, помог Бомбею выбраться на мостик.

— Он совсем ушел в тину. Дно очень вязкое. Я долго искал его… — говорил как бы извиняясь Бомбей, очищая свое тело от водорослей и пиявок.

О бегемоте больше не вспоминали. Если он и был убит, то, чтобы добыть тушу, надо было ждать, пока она распухнет от газов и поднимется со дна. Африканцы не охотятся на бегемота в воде. Они подстерегают его перед рассветом на суше, когда он возвращается с полей или из леса, где находит себе пищу. Охотники окружают его и выпускают одновременно десятки стрел. Раненое животное, не зная, на кого нападать; мечется из стороны в сторону, всюду натыкаясь на жалящие стрелы, и, наконец, падает в изнеможении, а охотники добивают его дубинками. Толстая шкура бегемота идет на щиты и многие поделки, а его мясо и сало, подобные мясу и салу обычной свиньи, употребляются в пищу.

Описав полукруг по долине, Спик и его спутники снова вышли к лесу, который раскинулся на много квадратных миль в треугольнике, образованном слиянием двух рек. Лес выглядел теперь совершенно иначе, чем на заре. Хотя лучи солнца не достигали почвы, земля нагрелась и дышала влажными испарениями. Мириады насекомых, летучих и ползучих, наполняли пространство несмолкаемым шорохом, стрекотом и жужжанием. Птиц не было слышно, зато без умолку раздавались пронзительные выкрики обезьян. Стадо бабуинов, обезьян с собачьими мордами и ростом с хорошую гончую, не выказало при виде людей ни малейшего испуга; наоборот, самцы угрожающе рычали и провожали охотников настороженными взглядами.

— Не стреляй! — сказал Мухаммед, видя, что Спик перезаряжает карабин. — Лучше их не трогать, они очень опасны.

Пробираясь вслед за Мухаммедом в частом подлеске, Спик заметил на дереве в нескольких десятках ярдов занятную и очень красивую обезьянку. У нее была черная лоснящаяся шерстка, а с головы от самой макушки спускалась на спину пушистая снежно-белая грива. Обезьянка выглядела чрезвычайно чистенькой и опрятной, и даже сейчас она занималась тем, что, сидя на ветке, вылизывала розовым язычком свою нарядную шкурку. Несколько других таких же зверьков резвилось на ветвях. Спик остановил Мухаммеда и указал ему на обезьянку.

— Это мбега, — тихо сказал проводник. — У нее очень ценная шкурка.

Животное тревожно оглянулось, но, не заметив никакой опасности, сорвало длинной рукой несколько листков с ветки, сунуло их себе в рот и принялось быстро жевать… Спик поднял ружье, но Мухаммед жестом предупредил его.

— Не надо, — шепнул он. — Выстрел испугает всех и они убегут далеко-далеко. Надо так…

Он поднял лук, натянул тетиву, и в тот же миг обезьянка, испуганно вскрикнув, упала с дерева…

Между тем в лесу вдруг сгустились сумерки, хотя до захода солнца было еще далеко. Не успел Спик сообразить, отчего вдруг так потемнело, как вспышка желтого света озарила все вокруг, за ней последовала другая, потом третья, раздался гром — то дальние глухие раскаты, то близкий оглушительный треск, и все новые и новые вспышки разноцветных молний — то желтых, то розово-маревых, то ослепительно белых — вырывали из мрака и устрашающе приближали окрестные предметы, окрашивая их в резкие контрастные тона, обнаруживая малейшие оттенки. Однако ветра пока еще не было, и в промежутках между грозовыми разрядами лес погружался в странную мертвенную тишину, казавшуюся особенно жуткой оттого, что ослепленные молнией глаза ничего не видели перед собой, кроме густого мрака. Но вдруг верхушки деревьев резко склонились, зашумели, налетел сильнейший шквал, послышался скрип гнущихся стволов, где-то упало сломанное дерево, и в ту же минуту с невероятным шумом сверху обрушился поток воды, как будто небо разверзлось над головой. В мгновение ока одежда стала совершенно мокрой и лишь немного смягчала удары прерывистых тяжелых струй, низвергающихся сквозь колеблемую ветром кровлю листвы. Через несколько минут удары стали настолько чувствительными, что Спик невольно поежился от охватившего его жуткого чувства: ему показалось, что этот дождь может убить человека. Спик глубже забился в гущу подлеска, но нежная листва не защищала от ударов.

— Каменный дождь, — сказал Мухаммед.

— Что? Какой еще «каменный дождь»? — изумился Спик, и тут только понял, что ливень сменился градом. Присев, он ощупал землю и обнаружил, что она покрыта уже сплошным слоем градин величиной с голубиное яйцо. Стали мерзнуть ноги. А грозовые разряды не прекращались. То близкие, то дальние, иногда они раздавались с разных сторон по нескольку в одно и то же мгновение, и громовые раскаты сливались дьявольскими аккордами в сплошной грохот и гул.

Сколько времени продолжался этот кромешный ад, Спик не имел ни малейшего представления. Ему казалось, что настал конец его грешной жизни, что он уже в аду, и что теперь до скончания века будет продолжаться это непрерывное истязание звуком, светом, побоями и холодом.

Но конец все же настал. Град перешел в дождь, сила которого постепенно ослабевала, и вот уже снова над головой сквозь кроны притихшей листвы показалось голубое прозрачное небо. А дождь все еще лил, и было непонятно, то ли это деревья сбрасывают с себя дождевые капли, то ли в самом деле чистое небо сыплет запоздалым дождем…

До деревни оставалось полчаса ходьбы, но одежда за это время спереди высохла под ярким солнцем, клонящимся к закату, сзади же оставалась совершенно мокрой. Одновременное ощущение жары и холода вызывало электрическую дрожь. Спик подумал, что теперь не избежать нового приступа болезни. Но даже эта тревожная мысль не разрушила очарования великолепной картины заката. Перед ним в окаймлении мерцающей зелени молочайного кустарника с его хрупкими, словно коралловыми ветвями, чернело широкое ровное поле, кое-где уже покрытое изумрудными ростками. В стороне расстилались роскошные луга, на которых паслись стада серых, красных, черных, пестрых коров и быков, овец и коз.

Огромный желтый диск близился к горизонту, и на землю опустилась глубокая тишина. Ни единый листок не колыхался на придорожных кустах. Молочная дымка, которая в полдень затягивала небосвод, исчезла, и прощальные отблески уходящего дня облекали отдаленные контуры холмов в нежный багрянец… И вот уже солнце касается горизонта, быстро тонет за краем земли, над местом его погружения загорается золотисто-оранжевый костер, его сияние постепенными переливами через все более мягкие тона — шафранный, желтый, нежно-зеленый, прозрачно-лазурный — переходит в темно-голубую бесконечность небесного пространства…

Под гигантским баобабом посреди деревни как обычно сидели ваньямвези. Зачарованные игрой красок, они наблюдали величественное явление природы в благоговейном молчании…

«Чувствуют красоту! — подумал Спик. — В сущности, так ли уж они отличаются от нас, эти африканцы?»,

* * *

Носильщиков не хватало, но благодаря предупредительности шейха Амира, предложившего оставить у него на складах те грузы, которые не потребуются на пути к озеру Танганьика, экспедиция могла продолжать движение. С обратными караванами в Занзибар были отосланы письма и отчеты, карты и ботанические коллекции, а также несколько чучел, приготовленных Спиком за время вынужденной стоянки. Покидали Казе далеко не так торжественно, как вступали в него. Несмотря на продолжительный отдых, здоровье англичан в сырой низине Уньянъембе поправилось мало, и то один, то другой валился с ног от очередного приступа малярии. Белуджи как всегда на что-нибудь роптали и грозили покинуть караван. Охранники-рабы, оказавшись в такой дали от дома, тоже стали вести себя неспокойно, и после нескольких бурных объяснений Бертон решил отправить их восвояси, благо сократившийся караван не нуждался уже в такой сильной охране.

Снова потянулись дни за днями привычным размеренным ходом, который нарушался только мелкими дорожными происшествиями. В четыре часа, на рассвете, лагерь оглашался сигнальным «кукареку»: у новых носильщиков, так же как и у прежних, был свой будильник — красавец петух, которого они несли на шесте. Собравшись наскоро, без завтрака трогались в путь, чтобы как можно полнее использовать прохладное время суток. Пищу варили на большом дневном привале, который старались устраивать там, где есть вода и побольше тени; здесь, на пути к Танганьике, такие места попадались часто, не то что в выжженной Угого.

Послеобеденный переход теперь, как правило, отпадал, потому что во второй половине дня шли дожди, и лишь когда они бывали не особенно сильными, удавалось пройти еще несколько миль. К вечеру занимали какой-нибудь крааль и во второй раз варили пищу.

Растительность становилась все более пышной и богатой, саванна все чаще перемежалась с обширными массивами лесов; на склонах холмов попадались виноградные лозы, в низинах росли дикие бананы. Реки и ручьи становились многоводнее, и переправляться через них было все труднее.

Англичане продолжали болеть. Бертону в течение нескольких дней не повиновались ни руки, ни ноги, и он уже отдал все необходимые распоряжения на тот случай, если Спику придется заканчивать путешествие одному. Последний тоже временами едва держался на ногах и передвигался в брезентовом гамаке, который несли на плечах носильщики. У Спика к тому же стало что-то неладное твориться с глазами: временами он мог видеть не дальше нескольких шагов, и все предметы были для него как бы окутаны матовой дымкой.

Бертон и Спик преодолевали водные преграды не раздеваясь, своим собственным, изобретенным в ходе путешествия способом: руками они опирались на плечи одного носильщика, а ноги держал другой. Но вот экспедиция вышла к реке, которую перейти вброд было невозможно. Это была Малагарази, главная река, впадающая в озеро Танганьика. За сорок кусков ткани, шесть медных браслетов и сто связок бус путешественники получили разрешение местного вождя на переправу. Перевозчик в свою очередь потребовал немалой мзды. На узких и длинных, неустойчивых долбленых челнах за несколько рейсов караван перебрался на правый берег.

По сравнению с пройденным расстоянием Танганьика была уже совсем близко, однако однообразие и утомительность пути притупили ощущения, и англичане не чувствовали той торжественной приподнятости, какую обычно испытывают люди, приближающиеся к давней и трудной цели.

13 февраля 1858 года, возобновив поутру свое продвижение, караван пробирался в густой и высокой траве, постепенно редевшей по мере того, как тропа поднималась в гору, и уступавшей место тощему лесочку. Когда после часового перехода путешественники вышли на открытую саванну, Бертон увидел, как один из носильщиков свернул с дороги и стал быстро взбираться по крутому каменистому склону, направляясь к резко обозначенному гребню возвышенности. «Наверное малый знает короткий путь», — подумал Бертон и повернул своего осла вслед за носильщиком. За Бертоном последовали слуги и оруженосцы, Спик тоже погнал своего отощавшего осла вверх по щебнистому бездорожью, сошли с тропы некоторые носильщики, и вскоре весь караван пришел в замешательство. И вдруг Бертон, достигнув гребня, увидел под ногами крутой обрыв, а под обрывом, за широким откосом из каменных осыпей и мохнатым покрывалом густого леса, блеснула из-за листвы ближнего кустарника полоска воды.

— Что это за вода? — безразлично спросил Бертон, недовольный тем, что караван отклонился с дороги.

— По-моему, — ответил оказавшийся рядом Бомбей, — это и есть то озеро…

Бертон недоверчиво вскинул брови:

— Что, вот эта лужица там внизу?

— Это озеро Танганьика, бвана Бертон, — подтвердил Бомбей. — Все носильщики говорили, что сегодня мы увидим Танганьику.

Бертон побагровел от разочарования и злости. За ширмой кустарника под косыми лучами солнца ему были видны лишь какие-то ослепительные блики, неясно оконтуренные в просветах листвы, и он уже мысленно проклинал себя за доверчивость, за то, что легкомысленно положился на россказни арабов, которые — ему следовало бы об этом помнить — всегда склонны к преувеличениям. И вот извольте — вместо «огромного озера», «моря Уджиджи», лужа размером с пруд Серпентайн в лондонском Гайдпарке… За этим-то он тащился из Казе с такими трудностями две с лишним сотни миль! Прав был Спик: надо было идти на север к Укереве, или Ньянце.

Охваченный этими горькими мыслями, Бертон уже был готов отдать приказ к немедленному возвращению, как вдруг Бомбей потянул его за рукав:

— Сахиб, иди сюда, отсюда лучше видно.

Бертон сделал несколько шагов, глянул вниз, и лицо его озарилось изумлением и восторгом. Внизу, за узким предгорьем неровного, исковерканного трещинами холма, тянулась полоса изумрудной зелени, сказочно пышной, нигде не тронутой увяданием, за ней простиралась лента искрящегося песка, то окаймленная камышовыми зарослями, то четко срезанная подвижной линией набегающих воли, и отсюда далеко, на ширину тридцати-сорока миль, расстилалась водная гладь невиданно светлой и мягкой голубизны, по которой свежий восточный ветерок гнал маленькие полумесяцы снежно-белой пены… Вдали возвышалась неровная стена обрывистых гор, темнеющих стальными тонами, здесь украшенная чепцами жемчужно-белого тумана, там резко очерченная на фоне лазурного неба; ее глубокие ущелья, оттененные темным сгущением красок, ниспадали к пологим холмам, которые волнистой линией тянулись возле самой воды… На юге, напротив длинного низменного выступа, за которым река Малагарази выносит в озеро потоки красной глины, размешанной в ее бурлящих водах, виднелись кряжистые утесы и скалистые мысы, которые дальше, насколько различал глаз, нисходили к горстке оторвавшихся от суши островков, мерцающих еле заметными пятнышками на водном горизонте. Живописные деревни, возделанные поля, челны рыбаков на озере, игра прозрачных волн, набегающих на отлогий берег, придавали этому ландшафту такую прелесть и разнообразие, что не хватало разве только дворцов и вилл, садов и парков, чтобы он мог затмить наиболее славные своей красотой уголки земного шара.

Сразу отодвинулись куда-то вдаль все пережитые тяготы, опасности, рассеялись грустные мысли о проблематичности благополучного возвращения; все существо Бертона наполнилось светлой кипучей радостью, смешными и мелкими стали все недоразумения, обиды и огорчения. Весь караван был охвачен чувством победного ликования. Носильщики что-то кричали, громко смеялись, хлопали друг друга по спине. Белуджи палили из ружей. Как необходим был в эту минуту кто-то близкий, с кем можно было бы разделить радость открытия и вместе насладиться великолепным зрелищем. «Где ты, друг сердечный Изабелла! Как хотел бы я, чтобы ты была сейчас рядом со мной!..» Но Изабелла была далеко. И, повернувшись к своему мужественному спутнику, Бертон горячо и порывисто схватил его руку.

— Посмотри, Джек! — воскликнул он с небывалой сердечностью. — Наше озеро!

Но рука Спика, холодная и безжизненная, как плеть, не ответила на пожатие. Стоя лицом к Танганьике, Спик двигал выгоревшими бровями и растерянно оглядывался, будто шарил взглядом вокруг себя.

— Я ничего не вижу, — сказал он, наконец. — Туман какой-то перед глазами.

ГЛАВА V

В большой гостиной было пусто и тихо. Рояль был накрыт парусиновым чехлом, в таких же чехлах стояли диваны, кресла и мягкие стулья с фигурными спинками; голландские пейзажи и натюрморты в светлых рамках смотрели с драпированных стен уныло и вопрошающе, словно забытые здесь по недоразумению. За высокими окнами было серо и сыро, каштаны и липы в небольшом парке, окружающем двухэтажный особняк, стояли оголенные и безжизненные, и с кончиков набухших ветвей падали холодные капли.

Изабелла Эранделл, одетая в простое серое платье из шотландской шерсти, сидела в низком кресле у окна и задумчиво глядела в пространство. У нее на коленях лежали только что просмотренные газеты. Про Африку опять ничего…

С тех пор как Ричард отправился в Африку, у нее сложилась привычка каждое утро уединяться в этой гостиной, которая всегда пустовала и наполнялась людьми только в те вечера, когда Эранделлы принимали гостей. Здесь она просматривала газеты в поисках известий об экспедиции к центральноафриканским озерам, здесь отдавалась воспоминаниям и мечтала о будущем…

Домашние замечали развившуюся у нее любовь к уединению, но никто не заговаривал с ней об этом: Эранделлы были слишком воспитанны, чтобы касаться интимных сторон жизни друг друга. В остальном же Изабелла ничем не выдавала своего душевного состояния. Вечерами она без видимой неохоты появлялась в свете, доставляя своим родителям законную гордость умением вести себя в любом обществе: она была почтительна с престарелыми родственницами, безропотно выслушивая от них старомодные поучения и прошлогодние сплетни; пожилых джентльменов она очаровывала, кокетничая с ними так, будто они были молодыми людьми; молодые же люди, с которыми она не кокетничала, относились к ней серьезно, с уважением и даже с некоторой робостью, побаиваясь ее ума. Только сверстницы Изабеллы, барышни на выданье, не особенно жаловали ее своим расположением, считали, что в танцах она тяжеловата, и поговаривали о том, что она засиделась в девицах: в эту зиму ей шел двадцать четвертый год. Леди Эранделл, мать Изабеллы, была сильно обеспокоена этим обстоятельством, но поделать ничего не могла: Изабелла отшучивалась от всяких разговоров о подходящей партии и, как было очевидно, держала что-то свое на уме; впрочем, леди Эранделл даже знала, что именно…

Впервые Изабелла Эранделл встретилась с Ричардом Бертоном летом 1850 года во французском городке Булони, где она, как многие дети аристократических семей Англии, воспитывалась во французском пансионе. Тогда родители не взяли ее в Англию на каникулы, а сами приехали на летний отдых в веселый городок на берегу Ламанша, который становился в курортный сезон маленькой Англией, так много сюда наезжало англичан, для которых Брайтон и Гастингс были слишком банальны, а Италия и Греция слишком дороги. В Булони жила и семья Бертонов. Отец Ричарда, старый армейский служака без родства и знакомств, дотянув свою лямку до чина майора, вышел в отставку и поселился с женой и дочерью здесь, на севере Франции, где можно было жить скромно, по средствам, не возбуждая толков, вдали от презрительного соболезнования более удачливых товарищей по оружию.

Изабелла часто слышала в семье разговоры о Бертонах и особенно об «этом ужасном Бертоне-младшем», который тогда служил где-то в Индии. Говорилось, что он похож на цыгана, хотя отец его был родом из Ирландии; что он учился в Оксфорде, но вынужден был уйти оттуда из-за своего строптивого и дерзкого нрава, а может быть, просто по недостатку средств; что он, сын ничтожного армейского офицеришки, держал себя среди оксфордских однокашников высокомерно и пытался доказывать, что в его жилах течет королевская кровь: видите ли, его пра-пра- и еще бог знает сколько «пра-» бабушка была (при малолетней Изабелле какое-то слово произносилось на ухо собеседнику)… французского короля Людовика XIV, а потом была выдана замуж за первого подвернувшегося придворного… Этот Бертон-младший еще мальчишкой, когда отец возил его с собой по Европе — Франции, Швейцарии, Италии, вел самый беспутный образ жизни. Едва ли что-нибудь получится из него на военном поприще — такие люди не делают карьеры… Но всего ужаснее в Бертоне-младшем было следующее: он во всеуслышание заявлял, что не исповедует никакой религии!

И вот этот ужасный Бертон появился в Булони. Соотечественники с любопытством рассматривали его на улицах и должны были согласиться, что Ричард Бертон, хотя и не отличался скромностью, все же выглядел вполне приличным офицером. К тому же стало известно, что в Индии он приобрел известность своими блестящими успехами в изучении восточных языков, что он много путешествовал и что в Лондоне и в Бомбее уже вышли его первые книги — лингвистические исследования и путевые очерки, которые получили у читающей публики весьма благосклонный отзыв. Тем не менее для Эранделлов он по-прежнему оставался «ужасным Бертоном», человеком темным и опасным, — слава богу, что он не принадлежал к их кругу…

А в воображении юной Изабеллы он уже был благородным героем, таинственным и печальным гением, не понятым людьми, но смело идущим к своему торжеству… И единственное, что действительно пугало в нем (и за него!) Изабеллу, которая, как и все Эранделлы, была ревностной католичкой, — эго его безбожие.

Однажды, когда Изабелла вместе со своими двумя сестрами совершала обычную прогулку вдоль городской стены, она увидела незнакомого человека, идущего навстречу. Он был высок — около шести футов, широк в плечах — настолько широк, что издали казался ниже ростом, мускулист и худощав. У него были очень темные волосы, черные, четко очерченные брови, смуглая загорелая кожа, прямые, арабского типа черты лица, решительный подбородок и сурово сжатый рот, почти полностью скрытый огромными черными усами.

— Посмотри на этого человека, — шепнула старшая сестра. — У него брови ангела и челюсть сатаны!

Но Изабелла и так уж не сводила с незнакомца завороженного взгляда. Во всей его наружности больше всего ее поразили большие сверкающие глаза под длинными ресницами, которые пронизывали взглядом… У него было суровое, гордое, мрачное выражение лица, и он смотрел вокруг себя с нетерпеливым презрением. Даже когда он улыбался — это она заметила впоследствии — казалось, будто улыбка причиняет ему боль.

Незнакомец взглянул на Изабеллу и сразу, как ей показалось, прочел все, что было у нее на душе. Он остановил на ней пристальный взгляд. Изабелла почувствовала себя под властью странного гипноза и через несколько мгновений шепнула сестре как невольное признание:

— Этот человек возьмет меня замуж.

На следующий день мрачный незнакомец в тот же час встретился сестрам на том же месте; разминувшись с ними, он' повернул им вслед, а затем подошел к стене, взял откуда-то мел и написал:

«Могу ли я говорить с вами?»

Когда сестры шли назад, Изабелла приблизилась к стене и увидела, что кусочек мела был оставлен на выступающем камне. Она взяла мел и вывела чуть пониже его надписи:

«Нет, мама будет сердиться».

Ей было тогда пятнадцать лет.

А мама действительно увидела надпись, узнала почерк дочери и была очень разгневана. Сестер Эранделл стали держать еще строже, охраняя от общения с людьми «не их круга».

Прошло несколько дней. В Булонь приехала дальняя родственница Эранделлов с молоденькой дочерью. На счастье последней, они принадлежали только к благовоспитанному, а не к высшему обществу, и поэтому хорошенькая кузина Изабеллы могла свободно гулять по городу и посещать общественные места. Через некоторое время сестры Эранделл вновь получили разрешение выходить за ворота виллы, однако лишь в сопровождении своих родственниц. В одну из первых же прогулок Изабелла увидела того человека. Но каково же было ее изумление, когда кузина окликнула его как старого знакомого и, представив сестрам Эранделл, назвала его имя: Ричард Бертон!

Изабелла была потрясена этим совпадением. Смешанные чувства изумления и восторга, надежды и страха, решимости и покорности судьбе нахлынули на нее и лишили самообладания. Какой же неуклюжей девчонкой, должно быть, она выглядела тогда! Но всего страшней было другое: оказалось, что Ричард Бертон и ее кузина уже хорошо знакомы и — о, горе! — он с нескрываемым увлечением ухаживал за ней! На несчастную Изабеллу он теперь почти не обращал внимания, разве только иногда улыбался ей снисходительно, намекая взглядом на их стенную переписку и ту нелепую фразу, которую она не могла себе простить: «Мама будет сердиться».

Вскоре у Эранделлов должен был состояться большой бал. Было сочтено возможным пригласить и лейтенанта Бертона — кузина юных сестер Эранделл выступила его горячим адвокатом. Ричард танцевал почти все время с этой очаровательной кузиной, но один раз он пригласил на вальс Изабеллу. Она не помнила себя от счастья, танец казался ей полетом на могучих крыльях куда-то в далекий и прекрасный мир, где только он и она и сладкая, пьянящая музыка… Изабелла была в светлом платье с красивым сафьяновым поясом цветного тиснения; этот пояс, которого касалась рука обнимавшего ее за талию Ричарда, она никогда больше не надевала, а хранила в укромном месте как священную реликвию…

Изабелла не стремилась привлечь его внимание. Но всякий раз, когда он попадался ей навстречу во время обычной прогулки, она находила какой-нибудь предлог, чтобы вернуться и еще раз встретиться с ним или понаблюдать за ним, если он не обращал внимания. Звук его низкого грудного голоса, казавшийся ей таким нежным и мелодичным, действовал на нее так же, как цыганская музыка, которую она слышала, когда возле их поместья разбивали свой табор цыгане: очаровывал и приводил в трепет. При одной мысли о Бертоне ее бросало в жар и холод, она краснела и бледнела, с ней случалось головокружение, ей становилось дурно и она дрожала от слабости… Мать пригласила доктора, и бедной девочке пришлось подтвердить, что у нее не в порядке пищеварение. Доктор прописал пилюли, которые она бросила в камин. А между тем Бертон снова исчез из Булони.

Она не видела его несколько лет, и только из газетных сообщений и по слухам узнавала, что он опять был в Индии, совершил смелый поход в Мекку под видом паломника-мусульманина, затем предпринял неудачное путешествие на полуостров Сомали, едва не стоившее ему жизни, и, наконец, направился в Турцию, к войскам, которые предназначались для участия в Крымской кампании…

Летом 1856 года Эранделлы никуда не уезжали из Лондона. Жарким августовским днем Изабелла гуляла с подругой в Ботаническом саду, и вдруг увидела Бертона вместе с той самой красавицей кузиной из Булони, которая теперь была уже замужем. Встретились как старые знакомые, принялись забрасывать друг друга вопросами о том, как прошли эти годы… Всколыхнулись воспоминания, и все прежние чувства, дремавшие, но не исчезнувшие, ожили с новой силой. Он спросил, часто ли она бывает в Ботаническом саду.

— О да, — отвечала она. — Мы всегда приходим сюда между одиннадцатью и часом почитать и позаниматься науками: здесь гораздо приятней при такой жаркой погоде, чем дома, в душных комнатах…

— Вы совершенно правы, — подтвердил он. — А чем же вы интересуетесь?

Изабелла показала ему книгу, которую держала под мышкой. Это был «Танкред» Дизраэли. Беллетрист, историк и государственный муж, беспринципный политикан, недавно еще либерал, а ныне вождь консервативной земельной аристократии, Дизраэли в этой книге, проникнутый восточномистическим духом, полной туманных намеков и недоговорок, излагал свои взгляды на исторические судьбы народов… Бертон удивился: «азиатская трилогия» Дизраэли наделала много шума, взбудоражила и озадачила читающую публику, но в литературных кругах она была принята с холодностью и даже осуждением; между тем Бертон находил в ней много такого, что совпадало с его собственными мыслями. Заинтригованный неожиданной духовной общностью, Бертон разговорился с Изабеллой, развивая идеи, которые им обоим пришлись так по душе: об избранной гениальной личности, о таинственных предначертаниях судьбы. Изабелле пора было возвращаться домой, и когда она, распрощавшись, повернула со своей подругой в другую аллею, она услышала, как Бертон сказал своей спутнице:

— А вы знаете, ваша кузина меня поразила… Никогда бы не подумал, что из той маленькой булонской школьницы получится такое очаровательное существо…

Что может быть слаще для слуха влюбленной девушки, чем слова похвалы ее красоте, произнесенные любимым? Особенно если он говорил не для нее, а в невольном порыве восхищения, не зная, что она может услышать, — Изабелле и в голову не приходило, что в данном случае могло быть иначе… Придя домой, она долго стояла перед зеркалом, разглядывая свою тонкую в талии фигуру, широкие покатые плечи, высокую белую шею, продолговатое лицо с узким, чуть взгорбленным носом, большими темно-серыми глазами, тонкими черными бровями и крупным, немного выпуклым лбом. Длинные, светлые, словно льняные, волосы, разделенные пробором и спускающиеся почти до плеч, а затем снова поднятые до темени и сплетенные там небольшой, уложенной поперек косой, превосходно гармонировали со здоровым юным румянцем, игравшим сегодня на ее щеках особенно ярко… Сегодня она все находила в себе приятным, и даже тонкие, плотно сжатые губы, порой придававшие лицу недоброе выражение, и излишне тяжелая челюсть с высоким выпуклым подбородком, округлявшая нижнюю часть лица, не портили, как ей сегодня казалось, ее девичьей красоты…

На другой день, когда Изабелла пришла с подругой в Ботанический сад, Бертон уже был там. Он сидел один, просматривая свои стихи, которые должен был показать Монктону Майлсу, известному литератору и покровителю поэтических талантов. Заметив юных леди, Бертон пошел к ним навстречу и сказал Изабелле с улыбкой:

— Теперь вы не станете писать мелом «мама будет сердиться»?

Они ходили по парку и разговаривали. Так продолжалось день за днем. Подруга, почувствовав себя лишней, прощалась с Изабеллой уже при входе в парк. Ричард много рассказывал о дальних странах, о нравах живущих там народов. Говоря о себе, он был беспощадно правдив. «Я хочу, чтобы вы знали меня таким, каков я есть. А кроме вас, этого никто не знает и никогда не будет знать…» С каждым днем в ней укреплялось сознание, что Ричард Бертон — человек необыкновенный.

Прошло две недели. Однажды они как обычно гуляли по Ботаническому саду, но Бертон стал вдруг задумчив и неразговорчив. Потом он остановился в дальнем конце уединенной аллеи, повернулся лицом к Изабелле, взял ее руку и сказал нетвердым от волнения голосом:

— Могли бы вы когда-нибудь решиться на такое безрассудство, как отказ от благ цивилизации? Могли бы вы, если мне удастся получить место консула в Дамаске, поехать со мной, чтобы украсить мою жизнь?

Изабелла вспыхнула, потупила голову и не смогла произнести ни слова.

— Не отвечайте мне сейчас, — сказал он. — Это очень серьезный шаг: он означал бы для вас отречение от вашего круга, разрыв с родными и отказ от всего, к чему вы привыкли с детства. Я знаю, вы способны на подвиг, но вы должны подумать.

Изабелла все еще молчала. Волнение душило ее. Происходившее было для нее таким же чудом, как если бы месяц спрыгнул с неба и сказал бы ей: вот, ты звала меня, и я пришел!

Бертон по-своему понял ее молчание.

— Простите меня, — сказал он совсем тихо. — Я сказал вам слишком много.

Наконец, она обрела дар речи.

— Я не хочу думать! — почти крикнула она, хотя голос ее звучал совсем слабо. — Я думала об этом все годы, с тех пор как впервые увидела вас в Булони у городской стены! Я молилась за вас каждый день, утром и вечером! Я следила за каждым вашим шагом. Я прочла каждое ваше слово, появившееся в печати. Разделить р вами убогую хижину и черствую корку для меня желаннее, чем стать королевой всего мира. Согласна ли я? Да, да, да!

Что произошло в следующие мгновения, Изабелла едва ли помнила в подробностях. Это были минуты неземного блаженства, которого она ждала, не веря в его возможность… Наконец, отпустив ее из своих железных объятий, он сказал:

— Твои родители не отдадут мне тебя.

— Я это знаю, — ответила она. — Но я принадлежу самой себе, и я себя отдаю!

После этого Ричард Бертон нанес несколько визитов Эранделлам на правах знакомого из Булони. Он приятно поразил, заинтриговал и, наконец, очаровал леди Эранделл, а отец Изабеллы был совершенно околдован им, так же как все братья и сестры. Старый лорд говаривал, когда речь заходила о необычайном госте:

«Не пойму, что кроется в этом человеке! Он положительно не идет у меня из головы: снится мне каждую ночь!»

С дядей Изабеллы кардиналом Уайзменом Бертон был издавна дружен: их сближал общий интерес к лингвистике. Теперь же кардинал проникся к Ричарду таким доверием и симпатией, что выдал ему специальный мандат, рекомендующий его католическим миссиям во всех диких местах Земного шара как уполномоченного католической церкви.

Однако же это всеобщее расположение, каким бы оно ни было горячим, ничего не меняло в основном: Бертон был человеком не их круга, он мог посещать их дом как знаменитость ученого мира, но о том, чтобы породниться с ним, не могло быть и речи.

Наступил октябрь. В один из тихих осенних дней Ричард и Изабелла долго сидели вдвоем в большой гостиной. Они разговаривали о новом путешествии в Африку, которое предстояло Бертону в близком будущем… Ричард набросал на листке бумаги небольшую схему африканского материка, изобразив на ней, как он себе представляет район озер, и сказал, что оставляет чертеж ей на память. Она подарила ему медальон с образом пресвятой девы, который католики называют чудодейственным. Он обещал, что будет носить его во время всего путешествия, а по возвращении предъявит ей. Изабелла хотела дать ему с медальоном золотую цепочку, но Ричард возразил, усмехнувшись:

— Из-за нее там перережут мне глотку.

Тогда она заменила золотую цепочку стальной и сама надела медальон ему на шею. Прощаясь, он обещал, что навестит ее на следующий день в четыре часа пополудни.

В этот вечер Изабелла легла в постель счастливой, но никак не могла уснуть. Пролежав до глубокой ночи с открытыми глазами, она вдруг увидела, как дверь ее комнаты тихо отворилась и вошел Ричард. Она ощутила у постели дуновение теплого, словно из Африки, ветерка.

— Прощай, бедное дитя, — сказал Ричард. — Мое время истекло, и я ушел. Но не надо печалиться. Пройдет меньше трех лет, и я вернусь к тебе, потому что я — твоя судьба. Прощай!

В руке у него было письмо. Он посмотрел на нее долгим взглядом своих цыганских глаз и медленно вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь…

Изабелла вскочила с постели, выбежала в коридор — там никого не было. Она бросилась в комнату одного из своих братьев, упала на ковер перед его постелью и зарыдала, как девочка. Брат проснулся, встал с кровати, дал ей воды, принялся утешать…

— Да что с тобой случилось, чего ты вдруг так испугалась?

— Ричард уехал в Африку, — отвечала она сквозь рыдания. — Я не увижу его три года…

— Боже мой, какая чепуха! Тебе просто привиделся дурной сон. Ты сама говорила вечером, что он придет к нам завтра в четыре часа.

— Говорила, но теперь я видела его, и он сказал мне… Ах, письмо!.. Подожди, придет почта, и ты увидишь, что это правда.

Всю ночь Изабелла просидела в кресле у брата, а в восемь часов утра, когда пришел почтальон, она нашла среди различной корреспонденции конверт, подписанный почерком Ричарда и адресованный ее замужней сестре.

«Прощание было бы для нас слишком горьким, — писал он, — и я подумал, что нам будет стоить меньших страданий, если я уеду внезапно для нее… Прошу Вас, преподнесите ей эту новость как можно мягче и передайте ей эту записку…»

В записке к Изабелле он уверял ее, что через три года они соединятся навеки…

* * *

Изабелла сидела у окна в большой гостиной и смотрела в пространство… Шел уже третий год. За все это время она не получила ни одного письма: Ричард знал, что ей не разрешат переписываться с ним, а пользоваться посредничеством сестры означало бы писать только то, что можно читать другим, а этого он, очевидно, не хотел. Единственным, что оставалось от него у Изабеллы, были набросок Африки с ее таинственными озерами да его последнее стихотворение:

Твой образ, что зову я дорогим,

В глубинах сердца я ношу давно…

Пусть сотни благ достанутся другим —

Мне лишь одно:

В твоих очах увидеть отблеск дня,

Прижаться головой к твоей груди

И этой жизни, мучившей меня,

Сказать: «Уйди!»

…Но вот волшебная рука

Мне с плеч снимает груз земли,

И слышу я издалека:

«Судьба, внемли!

И если в память о себе

Ты большего не сможешь дать —

Будь тверд и мужествен в борьбе,

Умей дерзать!

Отныне в дальнюю страну,

Где смерть кругом, где мрак и жуть,

Где души в дьявольском плену, —

Лежит твой путь!»

И я иду на этот зов,

В ночную тьму из света дня…

Мой друг, не сетуй: я таков,

Как создал бог меня.

Холодные капли, как слезы, падали с уныло повисших ветвей каштанов и лип за окном. Но глаза Изабеллы Эранделл не роняли слез. Ей верилось, что Ричард вернется.

ГЛАВА VI

Великое возбуждение царило среди ваджиджи, живущих на восточном берегу «моря Уджиджи» или озера, называемого Танганьика, что означает «Место встречи». Неподалеку от деревни Кавеле в заброшенной тембе, выстроенной когда-то одним арабским купцом, поселились необыкновенные люди — люди с белой кожей, сказочные вазунгу! Здесь таких не то что не видывали, большинство и не слыхало о них никогда.

Пришли эти люди с востока, откуда приходят арабские купцы, и привели с собой немалый караван со всякими товарами, но, странное дело, они не торгуют, не скупают слоновые бивни и отказываются даже от рабов, несмотря на сезонную дешевизну — по пяти кусков «меркани», американской бельевой хлопчатки, за взрослого мужчину. На базар они, впрочем, приходят, но только затем, чтобы закупить себе еды. Вазунгу покупают рыбу, кур, пальмовое масло, маниок и сладкий картофель, бобы и фасоль, артишоки, бананы… Сами они только выбирают, что им нравится, расплачиваются же бусами, которых у них очень много, — их рабы, почти такие же светлокожие, как они сами, и одетые в такие же дивные одежды, покрывающие все тело, а уносят купленное другие рабы, чернокожие, но тоже одетые гораздо богаче, чем любой вождь племени на берегах Танганьики.

Вот тут-то, когда вазунгу приходят на базар, самое удобное время рассмотреть их как следует. Правда, собирается слишком большая толпа, которая сопровождает белых людей неотступно шаг за шагом. Более смелые, конечно, прорываются вперед, а робким приходится довольствоваться тем, что удастся увидеть из-за спин передних. Хорошо еще, что передние рассказывают тем, кому не видно, как выглядят вазунгу и что они делают. Но рассказчиков слишком много и, увлекаясь зрелищем, говорят они слишком громко, а другие переиначивают их слова по-своему, так что иной раз ничего невозможно разобрать, зато в общем получается очень весело и смех в толпе вокруг вазунгу не смолкает ни на минуту. Странно, что самим вазунгу это как будто не нравится, они хмурятся, иногда кричат свои непонятные слова и жестами приказывают разойтись. Но удальцы, которые впереди, и не думают слушаться их и только пуще смеются и передразнивают глупых вазунгу, а те еще больше сердятся и спешат уйти к себе домой. Когда они уйдут, остается только рассесться возле их тембе и ждать; можно еще заглядывать в дверь и в щели, которых немало в старой, ветхой тембе, но это уже не так весело, как на базаре. Зато тут можно подсмотреть много интересного: вазунгу проводят время совсем не так, как все люди, у них много вещей, о которых никто не знает; ни как они называются, ни для чего предназначены; скорее всего, для колдовства.

Следовательно, вазунгу не только смешные, но еще и опасные люди. И если они не торгуют, то зачем же они через своих рабов стараются выведать у бывалых людей, опасно ли плавать по Танганьике, какие племена живут на ее берегах, какие реки впадают в нее или же из нее вытекают? Зачем ищут большие лодки для плавания по озеру, если они не торгуют? Здесь что-нибудь не чисто… Не к добру принесло вазунгу в наши края!

Вот какие дела творились в стране племени ваджиджи, самого многочисленного, сильного и умудренного из живущих на берегах Танганьики…

* * *

Вождь одной из общин ваджиджи по имени Каннина, с которым велись переговоры о плавании по озеру, был подозрителен и несговорчив. Каннина, собственно, не был наследным главой общины: раб покойного вождя, он был приставлен к малолетнему наследнику в качестве опекуна. При первом своем визите к англичанам он надел шелковый тюрбан и тогу из дорогой ткани. Первым долгом он обратился к Бертону с вопросом: «Видел ли ты меня издалека?», что означало, слышал ли ты еще задолго до прихода сюда молву обо мне? Бертон, разумеется, ответил утвердительно, рассчитывая этим заложить основу благоприятного развития отношений. Однако когда Каннина явился во второй раз, на нем была обычная «мбугу» — материя из луба тутовых деревьев, какую носили все местные жители. Не узнав вождя, Бертон приказал выставить его за дверь. Англичане попытались уладить инцидент при помощи дополнительного подарка. Каннина принял подарок, однако его наметившееся было расположение к вазунгу исчезло.

Переговоры затягивались, к немалому ущербу для англичан: припасы были на исходе, и чем дальше откладывалось соглашение, тем упорнее приходилось торговаться о цене за прокат судна и наем команды. А на Танганьике бушевали штормы, как на настоящем море. Бертон и Спик все определеннее убеждались, что в это время года невозможно исследовать озеро, располагая лишь обычными челнами. Местные жители не отплывали на них далеко от берегов, чтобы с приближением ненастья успеть высадиться на сушу. Пересекали озеро только в двух наиболее узких местах — у северной оконечности и посредине. Некоторые берега были населены племенами, сильно потерпевшими от разбоя рабопромышленников и потому враждебными чужеземцам.

И все же счастье улыбнулось путешественникам. У арабского купца шейха Хамеда бин Сулейима, жившего на острове Казенге у западного берега, было большое парусно-гребное судно, подобное нильской дахабии. На этом корабле можно было плавать по Танганьике в любую погоду и на любом удалении от берега. Дошел слух, что шейх Хамед, узнавший о нужде англичан, готов предоставить дахабию в их распоряжение. Воодушевленный известием, Бертон покорил Каннину любезным обращением и щедростью своих предложений, и вскоре была снаряжена большая лодка с командой в двадцать гребцов, чтобы доставить посланца экспедиции к противоположному берегу. Предполагалось отрядить в это плавание шейха Саида бин Салима, однако премудрый шейх под всякими предлогами увиливал от почетного поручения, и капитан Спик, здоровье которого несколько поправилось и зрение почти восстановилось, вызвался ехать сам.

Ясным и тихим мартовским утром Спик в сопровождении сиди Бомбея, выступавшего па этот раз в роли переводчика, поваренка Гаэтано и двух солдат-белуджей прибыл к главной пристани Уджиджи — небольшой галечной отмели, окруженной тростниковыми зарослями, где его ожидала длинная лодка, выдолбленная из древесного ствола. Капитан и десять человек команды были уже здесь, остальные должны были присоединиться в следующей прибрежной деревне.

Матросы были совершенно голые: чтобы не замочить в воде свои одежды из козьих шкур или мбугу, они свернули их в котомки и положили под сиденья. Усесться в узком челне, как казалось Спику, было мудрено даже в этом составе — куда же поместятся остальные десять гребцов? Однако все разместились очень легко: Спику отвели середину, где он мог полулежать на разостланных циновках, рядом с ним примостились его спутники, капитан пробрался на нос, а гребцы сели по одному на тонкие брусья, положенные поперек челна.

С веселым гиканьем тронулись в путь. Парные весла с уключинами на Танганьике были неизвестны. Матросы были вооружены шестами с рогаткой внизу; оба конца рогатки расщеплялись в одной плоскости, и в щели укреплялась небольшая дощечка наподобие весла. Перевесившись всем корпусом за борт, гребцы как бы черпали воду этим орудием, брызги летели во все стороны, разумеется и в лодку; для голых матросов это не составляло никакого неудобства, чего нельзя было сказать о капитане Спике.

* * *

В назначенном месте лодка с разгону въехала на прибрежный песок. Отставших гребцов поблизости не оказалось. Для Спика это не было большой неожиданностью: африканцы и по суше-то не особенно охотно сопровождали европейца! Но теперь уже дело Каннины заставить своих людей повиноваться приказу… Матросы еще меньше расстраивались неаккуратностью своих товарищей. Оттащив лодку подальше от воды, они занялись своими делами: кто собирал хворост для костра, кто искал грибы — любимую пищу ваджиджи, кто строил шалаш, а кто ловил рыбу. Одни рыболовы закидывали удочки с короткой и толстой леской из волокон растений и грубым крючком, на который насаживались кусочки мяса или рыбы, другие же, забредя в заросли камыша, опускала в воду небольшую сетку, укрепленную на деревянном обод^, а свободной рукой при помощи палки пугали рыбу, загоняя ее в ловушку.

Гаэтано приступил к приготовлению обеда. Он прежде всего достал котелок и пошел зачерпнуть воды из озера. Но не успел он опустить котелок в воду, как к нему вихрем подлетел один из Гребцов, вырвал закопченный, вымазанный остатками пищи сосуд и зашвырнул его далеко от воды, а сам подбежал к Спику и, гневно жестикулируя, стал что-то кричать.

— Нельзя черпать воду тем сосудом, в котором готовится пища, — перевел Бомбей. — Крокодил почует запах съестного, подплывет и утащит человека в воду, а если не утащит, то выследит и увяжется за лодкой, когда мы отплывем. Он может опрокинуть лодку, и тогда нам всем конец.

Спик не вполне доверял россказням о крокодилах, многое относя за счет суеверного страха местных жителей перед ненавистными водяными хищниками. Ведь ограждают же вад-жиджи от крокодилов места для купания, втыкая в дно ветку дерева, которому приписываются магические свойства, и все уверены, что крокодил не посмеет нарушить обозначенную таким образом границу! Тем не менее Спик сделал строгое внушение Гаэтано и заодно приказал ему почистить котелок.

Предусмотрительность тех, кто заблаговременно занялся постройкой шалаша для ночлега, оказалась не напрасной: отставшие гребцы до вечера так и не появились. К наступлению темноты шалаши у всех были готовы. Они состояли из нескольких ветвей, воткнутых заостренным концом в землю и связанных верхушками; поверх были набросаны охапки травы. Те ваджиджи, которым постройка на этот раз особенно удалась, шутливо похвалялись своим достижением: «Вот, видали? Вот как надо строить!» А нерадивых строителей все дружно поднимали на смех.

Спик приказал поставить свою палатку и улегся, едва спустилась тьма. Однако спать в эту ночь никому не пришлось. Вскоре после заката подул юго-западный ветер, небо покрылось низкими тучами и хлынул дождь. Такого ливня Спик не помнил за все путешествие. Палатка защищала его от бичующих холодных струй, гребцы же в своих дырявых шалашах чувствовали себя едва ли лучше, чем под открытым небом. По лощине, в которой расположился лагерь, устремился к озеру мелкий, но широкий поток; вода снесла шалаши, залила постель Спика и грозила смыть палатку. Собрав людей, Спик приказал им держать палатку за полы. Так продолжалось несколько часов. Даже гиппопотамы, гуляющие в свой обычный час по окрестным полям, были, судя по их раздраженному храпу и реву, рассержены необычайным разгулом стихии.

Утро принесло мало облегчения. Ливень кончился, но буря не унималась. Из деревни вернулся капитан, который привел с собой нескольких гребцов, но, поглядев на бушующие воды, он только покачал головой и не решился подавать команду к отплытию. Послали гонцов в Кавеле принести какой-нибудь провизии и сухих дров из запаса, потому что хворост, собранный здесь, был пропитан влагой и наотрез отказывался гореть. Тем временем подошли последние отставшие гребцы. После полудня ветер утих и лодку опустили на воду. Теперь матросы сидели попарно, едва помещаясь на узких сиденьях, и вода лишь на несколько дюймов не доставала до края бортов, зато от резких ударов двадцати весел лодка лихо неслась по присмиревшим волнам…

Держались близко к суше, и Спику был хорошо виден восточный берег Танганьики. Он был заметно ниже западного, где крутые, как стена, утесы подступали, казалось, к самой воде. Тем не менее озеро выглядело очень глубоким уже у самого берега, и лишь там, где речки и ручьи вынесли много гальки и песка, встречались неширокие отмели, густо поросшие тростником, рогозом, осокой и другими водяными растениями. Заводи и бухты, окаймленные такими зарослями, служили приютом множеству крокодилов и гиппопотамов. Крокодилы редко попадались на глаза: коварный и трусливый зверь предпочитает прятаться в зарослях или лежать притаившись на дне, чтобы в первый же подходящий момент напасть на неосторожную жертву. Но бегемоты, эти беспечные с виду гигантские водяные свиньи, простодушно глазели на проплывающих людей и лишь временами всхрапывали сердито, как бы выражая свое недовольство вторжением незваных гостей.

Пологие холмы как вблизи, так и в отдалении были сплошь покрыты густыми лесами. Несмотря на всю пышность растительности, зрелище было весьма однообразным и скорее утомляло, чем ласкало взор. Даже речные долины выделялись лишь вмятинами на ровной линии гребня холмов, а устья рек были замаскированы густыми тростниковыми зарослями. Где-то в лесах, возможно, ютились деревни, но их не было видно в гуще зелени, и поля тоже были скрыты за стеной леса. А впрочем, мало, очень мало было здесь деревень, и берег казался совершенно безлюдным. Роскошь дикой растительности позволяла безошибочно судить о благоприятном климате и плодородии почвы. Почему же так мало людей живет в этом благодатном краю? Спик находил этому лишь одно объяснение: вероятно, берега Танганьики в недавнем прошлом подвергались набегам отрядов работорговцев, которые разрушали селения, похищали скот и уводили людей на морское побережье, чтобы продать в дальние страны…

Спик пытался расспрашивать капитана и матросов о местах, мимо которых они проезжали, но те либо совсем не отвечали, как будто не слышали вопросов, либо очень невежливо просили его замолчать. По-видимому, местные суеверия, а может быть, и более здравые соображения запрещали им рассказывать чужеземцу о своей стране. Не разрешали ему также ни определять при помощи инструментов местоположение мысов и видимых горных вершин, ни измерять глубину озера.

На второй день плавания прошли место впадения Малагарази, самой крупной реки, питающей озеро. Однако и здесь все было скрыто от глаз высоким тростником, и только широкий залив да пологая долина позади него позволяли угадывать большое речное устье.

На четвертый день прибыли в маленькую деревушку, откуда обычно начиналось плавание к противоположному берегу. Было уже за полдень, но море было так спокойно, что капитан решил немедленно взять курс на остров Кивира у западного берега Танганьики.

Ясная тихая погода продержалась до темноты. Было уже за полночь, когда из мрака, слегка растворенного ярким сиянием звездного неба, стали вырисовываться очертания островов. неясные и обманчивые. Усталые матросы гребли молча, лишь изредка обмениваясь односложными замечаниями. Вдруг послышался всплеск чужих весел, и где-то впереди на блеснувшей под звездами волне показался быстрый челн, потом он снова исчез и тут же возник совсем рядом, так что стали видны силуэты людей, вооруженных длинными копьями.

— Эй, остановись! Кто такие?

Спик не понял слов, но громкий хриплый голос, гулко раскатившийся над водой, не предвещал ничего доброго.

Гребцы затормозили пирогу, и капитан стал что-то говорить. С челна изредка откликались короткими требовательными фразами.

— Что такое, Бомбей? — встревоженно осведомился Спик.

— Сторожевая лодка здешнего вождя. Спрашивают, кто мы и зачем плывем. Капитан отвечает, что мы мирные ваджиджи, везем музунгу, большого мундева, в гости к большому мундева шейху Хамиду на остров Казенге…

На сторожевом челне, по-видимому, удовлетворились полученными сведениями. Вопросы прекратились, послышались веселые, приветливые возгласы, переговаривались уже не один начальник караула с капитаном, а все гребцы обеих лодок, и челн приблизился к самому борту лодки.

Гребцы обнимались, хлопали друг друга по плечу, обменивались похвалами; стали рассказывать друг другу о последних происшествиях в своих краях, и все закурили трубки, без которых не обходится ни одна дружеская беседа. Расстались добрыми друзьями, и каждое судно направилось по своему назначению: лодка Спика к резиденции вождя на острове Кивира, самом большом из прибрежной группы островов, а сторожевой челн в свой водяной грот на маленьком островке, самом удаленном от берега.

Приняв в своей палатке местного вождя и обменявшись с ним традиционными подарками, Спик посвятил остаток дня ознакомлению с островом: разыгравшаяся непогода не позволяла продолжать плавание. Остров Кивира, кряжистый холм пяти миль в длину и двух в ширину, был отделен от материка узким проливом, по другую сторону которого находился скалистый мыс, южная оконечность горной цепи Угухха, тянущейся вдоль западного берега Танганьики. Пролив был настолько узок, что, если смотреть на Кивиру с озера, ее можно было легко принять за полуостров. Склоны холма, густо поросшие лесом, местами были превращены в террасы, по всей видимости искусственные; на них росли кукуруза, гигантское просо, бобовые растения, маниок, сладкий картофель и различные овощи.

В деревушках, встречавшихся на каждом шагу, вокруг грибовидных хижин бродило множество коз и домашней птицы. Одеждой жителям служили подвязанные на поясе шкурки черных обезьян, кошек или мелких полевых грызунов. Черных обезьянок, как узнал Спик, ловили на полях, когда созревала кукуруза, их любимая пища. Ловцы украдкой расставляли сети, а затем с гиканьем и свистом, швыряясь камнями и размахивая палками, шли шеренгой через поле… Островитяне были миролюбивы и добродушны, лишь немногие из них носили при себе копья или луки со стрелами, и единственное, чем они вызывали неудовольствие Спика, было их неутолимое любопытство.

До вечера море так и не успокоилось. Пришлось заночевать на Кивире. Прежде чем лечь спать, Спик зажег свечу, чтобы привести в порядок разбросанные вещи. Мгновенно палатка наполнилась несметным количеством маленьких черных жучков, облепивших стены и все предметы. Напрасно Спик смахивал насекомых со своей одежды и постели: на место согнанных немедленно наползали десятки других. Погасив свечу, Спик лег в постель и постарался заснуть, а назойливые твари забирались ему в рукава, в бороду, ползали по ногам и по животу… Уснув на короткое время, он был разбужен — увы, слишком поздно — насекомым, которое лезло ему в ухо.

Пытаясь извлечь жучка, Спик лишь загнал его дальше внутрь. Напуганное насекомое продолжало пробираться по узкому проходу, пока не натолкнулось на препятствие. Рассердившись, жук принялся с ожесточением атаковать барабанную перепонку. Голова наполнилась страшным грохотом, дикая боль буравила мозг. При всем ужасе своего положения Спик не терял чувства юмора: ему пришел на память случай, когда принадлежавшие экспедиции ослы, пасясь в кустарнике, потревожили семейство диких пчел. Пчелы жужжали над ними, жалили их в морды и в глаза, а несчастные животные носились не разбирая дороги, скребли головы передними ногами, кидались в кусты, в колючки, на стены хижин крааля… Спик тоже был готов скакать, брыкаться и биться головой о стену.

«По убеждению впечатлительных юнцов, — думал он, — читающих про нас в воскресном выпуске «Таймса», мы только и делаем, что сражаемся с полчищами дикарей и душим львов голыми руками. А между тем в наших приключениях больше смешного, чем героического, и вообще все эти путешествия полны романтики только для тех, кто знает о них издалека, а для тех, кто их совершает, это попросту дьявольски трудная и изнурительная штука…»

С этой мыслью Спик, объятый жаждой мести проклятому зверьку, принялся совать себе в ухо лезвие перочинного ножа, стремясь поразить злодея. В конце концов это ему удалось, и после нескольких тычков в спину жук прекратил свою возню. Но и ухо, как Спик только теперь заметил, жестоко пострадало. На другой день вокруг ушной раковины образовалась огромная опухоль и шея покрылась нарывами, которые потом мучили Спика еще несколько месяцев. Однако Спик и тут находил, что нет худа без добра: раздражение нервной системы помогло ему, как он утверждал, избавиться от воспаления глаз, ибо с этой ночи он снова стал нормально видеть.

Касенге, расположенный в двух часах плавания к юго-западу от Кивиры, издалека казался совсем маленьким комочком суши, случайно оторвавшимся от материка. Леса на нем не было, лишь несколько пальм росло вокруг небольшой деревушки, и по всему невысокому островку, похожему на выступающую из воды спину бегемота, зеленели хорошо возделанные поля.

Шейх Хамед бин Сулейим, празднично приодетый, с шелковистой, старательно расчесанной бородой, почти такой же широкой, как у самого Спика, только черной, а не каштановой, стоял на пологом песчаном берегу в окружении своей челяди и большой толпы местных жителей. Он сердечно приветствовал прибывших, взял Спика под руку и повел его к своему дому, по пути расспрашивая о здоровье членов экспедиции и ее делах. Понимая с пятого на десятое, Спик отвечал односложно знакомыми ему арабскими словами.

Дом шейха Хамеда был таким же, как дома арабов в Уньямвези: обмазанный глиной, в несколько комнат, с просторной террасой, на которой хозяин принимал посетителей — преимущественно вождей и их посланцев, часами обсуждая с ними местные сенсации или договариваясь о торговых сделках.

— Здесь все в вашем распоряжении! — шейх указал широким жестом на свои хоромы и поклонился. — К несчастью, меня поздно предупредили о вашем приезде, и я не успел приготовить мой второй дом, где бы вас ничто не стесняло. Но этот дом будет готов для вас через день или два.

Спику не терпелось поскорее приступить к деловым переговорам, но предупредительный хозяин первый заговорил о своей дахабии, Сейчас судно находится на восточном берегу, но скоро оно должно вернуться, и тогда Спик сможет им воспользоваться. Правда, добавил шейх, возможны трудности в наборе команды: туземцы не обучены плаванию под парусами, а его собственные люди нужны ему до последнего человека, так как он должен отправиться в дальний поход на запад: вождь племени варува приготовил для него большую партию слоновых бивней. Но если Спик проявит терпение, то ему, может быть, удастся завербовать кое-кого из матросов, состоящих у шейха на временной службе: они хотя и торопятся домой, на озеро Укереве, но за хорошую плату, пожалуй, согласились бы задержаться.

При упоминании об Укереве, огромном озере, лежащем к северу от Уньямвези, у Спика снова шевельнулось сожаление, что экспедиция не направилась к нему. Но теперь Укереве было далеко, и задача состояла в том, чтобы как можно подробнее изучить Танганьику.

Шейх Хамед охотно рассказывал Спику об озере. По его словам, ему приходилось плавать по всему озеру вдоль и поперек. Южный конец дальше отсюда и значительно шире, чем северный. Озеро очень глубоко: посередине нет ни одного острова, ни единой мели. Но вблизи берега встречается немало островов, и все они отделены от суши лишь узкими проливами. На юге в озеро впадает большая река, на севере же — этот пункт представлял для Спика наибольший интерес — на севере, сказал шейх Хамед, он видел большую реку, которая называется Рузизи. Эта река больше самой Малагарази и не впадает в озеро, а вытекает из него. Шейх не осмелился войти в русло, потому что жители берегов Рузизи настроены против чужеземцев; однако он подплывал настолько близко, что мог явственно ощущать течение воды из озера в реку…

Это сообщение взволновало Спика. Оно совпадало с тем, что говорил Каннина: из озера Танганьика на север течет большая река. Возможно, это и есть таинственный исток Нила, о котором географы на протяжении веков строили множество догадок. Еще ни один представитель цивилизованного мира не решился проникнуть в самое сердце Африки, чтобы раз и навсегда установить истину. Быть может, они, он и Бертон, стоят на пороге великого открытия!

Но какой-то неясный протест в сознании Спика затормаживал развитие мысли. Что это было? Интуиция географа, не допускающая, чтобы озеро, лежащее во впадине и со всех сторон окруженное горами, имело сток куда-то наружу? Или, может быть, не научный резон, а вовсе иные инстинкты сковывали воображение Спика?

Он и Бертон… Нет, даже Бертон и он, потому что Бертон глава экспедиции, он же всего лишь его помощник! Во всяком случае так считалось официально. А в действительности?.. Сколько раз, когда Бертон терялся перед трудностями, как барышня из благородного пансиона… или когда он валялся в припадках малярии, Спику приходилось самому принимать решения, сколько раз он спасал экспедицию, ликвидируя конфликты с носильщиками, охранниками, местными вождями… Вся топографическая работа лежала на нем: если бы не он, этот белоручка Бертон не сумел бы, наверное, даже нанести на карту маршрут экспедиции… Что он знает, что умеет вообще, этот хмурый гордец, кичащийся своей ученостью? Чему он, собственно, учен? Мнит себя этнографом и лингвистом!.. Положим, арабский язык он знает, но ни с одним африканцем, точно так же как и Спик, он не может объясниться без переводчика! В Африке нужна не ученость, а железное здоровье и твердая рука. А его непрерывные болезни, вечная осторожность, очень похожая на трусость, его нераспорядительность стоили экспедиции уже стольких потерянных дней и понапрасну растраченных усилий…

В глубине души Спик сознавал, что все это было не совсем так, что болел не один Бертон, но и он сам, что образованностью Бертон действительно далеко превосходил его, а впрочем, особенно не выставлял этого напоказ, что промахи в руководстве экспедицией иногда были лишь кажущимися, а иногда могли бы быть предотвращены, если бы он, Спик, не ждал, пока Бертон их совершит, а вместе с ним искал бы другое решение…

Но эти непрошеные, хотя и справедливые доводы только обостряли недоброе, муторное волнение, из которого рождалась, кристаллизуясь, неотвязная мысль: он не хочет ни с кем делить честь открытия, а уж подавно с Бертоном! Нет, открыть истоки Нила, разрешить эту вековую загадку, занимавшую умы ученых со времен Птолемея, назначено ему, Спику, и никому другому!..

Бомбей продолжал разговаривать с шейхом Хамедом о том и о сем, а Спика ничто уже больше не интересовало. Он ушел в свою комнату, раскрыл альбом и стал чертить карту Танганьики.

От Уджиджи до южной оконечности озера, как говорил шейх Хамед, надо плыть пятнадцать дней… Спик рассчитал расстояние и отложил его на градусной сетке. Этот конец широкий — Спик оконтурил его просторным полукругом. Нанес линию восточного берега по засечкам местоположения мысов и населенных пунктов, которые он сделал с острова Кивиры. Ширина озера двадцать шесть миль — это он рассчитал по продолжительности плавания: они пересекли озеро за четырнадцать часов, включая два часа стоянки для отдыха, двигаясь со скоростью двух с небольшим узлов. Вот нанесены линии обоих берегов. Теперь северная оконечность. Плыть туда восемь дней… Северный конец узкий — Спик свел линии восточного и западного берегов в острый угол. А дальше — река. Спик повел сплошную, чуть извилистую линию и оборвал ее на некотором расстоянии к северу от оконечности озера…

Подумал немного. Страшно хотелось надписать: «Нил»! Поколебался и отвел карандаш: не следует опережать события. По сторонам реки Спик нарисовал горные цепи, тянущиеся, как и самая река, в долготном направлении и, так же как она, обрывающиеся в неизвестность…

* * *

В комнате — если можно назвать комнатой убогую клетушку в обмазанной глиной тембе с облупившимися стенами — было совершенно темно. Бертон лежал на спине с открытыми глазами. Пахло сыростью. Звонко шлепнулся о земляной пол еще один комок размякшей обмазки стены… Проклятая сырость!.. Земляная крыша, хотя и была засыпана новым слоем глины поверх выросшей травы, в сильный дождь текла как решето, и на полу образовывались лужи. Книги набухли и расклеились, чернила расплывались на бумаге, ремни становились скользкими, а металлические предметы покрывались ржавчиной. Ценнейшая ботаническая коллекция, оставленная в неотопляемом помещении, стала жертвой плесени и гнили. Эта потеря была тем более печальной, что возвращаться экспедиции предстояло в сухой сезон, когда в лесах нет ни цветов, ни плодов, ни даже листьев…

Бертон вглядывался во мрак, ожидая, когда на черном фоне чуть заметными серыми полосками обозначатся дверные щели. Сквозь эти щели станут проползать первые лучи, сначала тусклые и расплывчатые, потом все более ясные и жесткие. Закаркают вороны, заголосят деревенские петухи, польются веселые краски восхода, и начнется новый день… Что-то нового он принесет?

Четвертая неделя была на исходе с отъезда Спика. За это время можно было бы, наверное, обойти кругом все озеро… Впрочем, Бертон не слишком огорчался длительным отсутствием своего компаньона. Досуг ему был необходим, в первую очередь для того, чтобы поправить здоровье. Он ел, пил, понемногу читал, писал, составлял словари африканских языков, а больше всего лежал на кровати и курил, то предаваясь воспоминаниям, то уносясь мыслью в будущее, рисовавшееся в зависимости от самочувствия то в светлых, то в мрачных красках. А может случиться, что и не будет никакого будущего… Достаточно схватить какую-нибудь новую болезнь, и ослабленный организм не выдержит; достаточно разгневать какого-нибудь своенравного вождя, вроде этого Каннины, и расстанешься с головой…

Солнечный луч бьет уже с некоторой высоты, протиснувшись сквозь щель над дверью, он чертит золотистую, ослепительно яркую полосу на стене, сползает на изголовье кровати, падает Бертону на исхудалое желтое лицо, на черную спутанную бороду… За стеной Валентин гремит котелками.

— Валентин!

— Сейчас, сэр, — доносится гнусавый тенорок. — Через пять минут будет готово!

Проходит полчаса, и появляется неряшливо одетый, нечесаный Валентин. Нерасторопными, неохотными движениями он ставит на табурет перед кроватью Бертона «суджи», сваренную на воде кашу из грубо помолотого риса, и кружку холодного молока. Запасы кофе и чая давно иссякли, сахара путешественники не видели со времени переправы через Малагарази…

Входит Мухабанья — раб, приставленный вождем Канниной для уборки жилища гостей, сутулый, неуклюжий, с короткой шеей и огромной головой. Он привезен сюда еще мальчишкой, откуда — он сам не знает. В неурожайный год мать продала его заезжему купцу, чтобы накормить остальных детей. С тех пор его много раз перепродавали. Мухабанья боится, что его опять продадут кому-нибудь из ваньямвези, пришедших с караваном. Он знает, что нетрудно будет сбежать от них и вернуться к прежнему хозяину, но все же лучше обойтись без лишнего беспокойства. Поэтому он с великим старанием подметает пол густой веткой тутового дерева, кряхтя и шумно дыша для большей убедительности, и этой же веткой бесстрашно атакует усеявших стены огромных ос, невесть почему избравших комнату Бертона местом своего ночлега. Расправившись с осами, он растапливает железную печку, некоторое время держит свои корявые руки над дымком, поднимающимся из дверцы, спохватывается под испытующим взглядом Бертона, снова хлещет по стенам своей веткой, озираясь на грозного музунгу, дабы удостовериться, что тот оценил его усердие, после чего, втянув голову в плечи, на цыпочках выходит вон…

Следуют визиты шейха Саида и джемадара. Они сидят, справляются о здоровье, глазеют по углам, надеясь приметить хоть какой-нибудь признак близкого отправления из этого осточертевшего им малолюдного места, но ничего нового не замечают и уходят так скоро, как позволяет приличие. Бертон садится за книги и дневники, то и дело прерывая свои занятия, чтобы выкурить трубку. Валентин чистит ружья и пистолеты, протирает и смазывает патроны, штопает одежду и готовит второй завтрак — ту же рисовую кашу на воде, сопровождая все это жалостными вздохами и недовольным ворчанием.

В жаркий полдень слуги спят, а Бертон снова лежит на койке и курит, курит, курит… От Спика никаких известий… Один местный торговец давно уже привез от шейха Хамеда письмо, в котором тот подтверждает свою готовность предоставить дахабию англичанам. Чем же там занимается Спик?

На обед Валентин жарит рыбу. Здесь все время или рыба или птица — мясо в Уджиджи редкость. Рыба в Танганьике па европейский вкус плохая, то слишком грубая и жирная, то водянистая и безвкусная, и только угри да маленькие креветки напоминают о прелестях европейской гастрономии. Самое лакомое во всем обеде — растительные гарниры, которые Валентин недурно готовит из местных помидоров, артишоков, ямса, сладкого картофеля и всевозможных бобов, среди которых белая фасоль, приготовленная в виде пюре, не раз заставляла Бертона подумать, что жизнь все-таки прекрасна.

Из фруктов в это время года были одни бананы, а что касается вина, то, кроме воды, пить было нечего, так как местный тодди[14] в лучшем случае напоминал суррогат столового уксуса…

Приближался вечер. Бертон вышел посидеть под широким навесом тембе, насладиться зрелищем первозданной природы, которое всегда волновало его чувства: возникали смутные мечтания, приходили на память любимые стихи — Шекспира, Байрона, Шелли… Вид Танганьики в лучах клонящегося к закату солнца напоминал Бертону Средиземноморье, которое с юных лет полюбилось ему больше всего на свете. Про себя он давно уже решил, что когда начнет стареть и станет негодным для путешествий, он выхлопочет себе в Форейн Оффис назначение куда-нибудь в Триполи или в Триест и поселится на берегу моря, чтобы до конца своих дней любоваться прозрачными, набегающими друг на друга слоями темно-голубой воды, как будто получившими свою окраску от виноградников, украшающих берега… И здесь, на Танганьике, такая же загадочная голубизна вод, такие же тихие вечера, такие же лучезарные закаты… И так же недолговечна здесь краса ласковых сумерек, и так же холодны потоки прозрачного лунного сияния, заливающего, когда ночь окутает землю, мохнатые вершины и волнистые склоны белизной девственного снега…

Едва Бертон занял свое место под навесом, с берега озера послышался треск мушкетных выстрелов. Неужели?!. Бертон вскочил на ноги и заспешил навстречу. Послышались возбужденные голоса, и на тропе, ведущей от пристани, показались Бомбей, Гаэтано, двое белуджей и несколько ваджиджи с веслами. Их уже сопровождала шумливая толпа местных жителей. Но где же Джек?

Спик шел позади всех. Вид у него был плачевный: в истрепанной, давно не просыхавшей одежде, он и сам казался промокшим до костей, а землистый цвет его лица и нарывы на шее производили такое впечатление, словно он был покрыт плесенью. Достаточно было взглянуть на Спика, чтобы понять, что его миссия окончилась провалом.

Бертон терпеливо выслушал историю его злоключений. По словам Спика, шейх Хамед оказался корыстным и хитрым, как лиса. К каким только уловкам он ни прибегал, чтобы не дать свое судно англичанам! Не помогли никакие ответные ухищрения Спика…

Неубедительно звучал рассказ! Создавалось впечатление, что Спик действовал по меньшей мере неразумно. Ведь шейх сам предлагал свой корабль, и вдруг — отказ. Поистине надо было приложить усилия, чтобы достичь такого результата! Но не поворачивался язык упрекать этого измученного человека, и без того, как видно, подавленного своей неудачей…

— А что говорит шейх о реке на севере?

— Ах да… — спохватился Спик. — Он говорит, что та река течет как будто из озера. Но на его информацию полагаться рискованно…

— Придется пробовать на лодках, — сказал Бертон после раздумья.

— Ничего другого не остается, — подтвердил Спик. — Но это опасное и очень изнурительное плавание… Может быть, я поплыву один, Дик? Твое здоровье…

— Ах, Джек, что такое ты говоришь! — возразил Бертон, а про себя подумал: «Понимает ли он, что значит открыть исток Нила? Ради этого можно рискнуть и здоровьем, и самой жизнью!» — Если ты рискуешь своим здоровьем, — добавил он, — почему я должен беречь свое?

Спик промолчал.

* * *

Село Увира, столица небольшой страны, населенной племенем вавира, лежит у северной оконечности озера Танганьика, в трех с лишним градусах к югу от экватора и почти точно на 29° восточной долготы. Оно отстоит на несколько сот ярдов от западного берега озера, а на самом берегу по кромке широкого песчаного пляжа расставлено несколько навесов, где ведется торговля с теми, кто прибывает в Увиру по воде.

На пляже с утра толпился народ. Еще бы: вазунгу, необыкновенные белые люди, которые плывут из Уджиджи в сопровождении вождя Каннины, вчера заночевали в Мурикамбе, а от нее до Увиры рукой подать. Оживленная толпа — мужчины и женщины в мбугу и шкурах и дети без таковых — волновалась и гудела, то шарахалась к воде, обманутая криком какого-нибудь озорника «едут, едут!», то откатывалась назад и, расколовшись на группы, усаживалась на песке, чтобы обсудить предстоящее событие.

Но вот около полудня со склона высокого холма, спускающегося в озеро острым мысочком, примчалась с долгожданным сообщением ватага ребятишек, дежуривших на вершине, и вскоре из-за мыса показались две лодки — одна очень большая, на сорок гребцов, другая вполовину меньше. Гребцы, завидев толпу, поднатужились, чтобы не ударить в грязь лицом, обе лодки под гик команд и подзадоривающие выкрики стоящих на берегу понеслись наперегонки и со всего разгона врезались в песок. Приветствия встречающих смешались с ответными возгласами прибывших, музыканты заиграли в рожки, дудки и барабаны, хор запел приветственный гимн «Добро пожаловать». Капитаны обеих лодок, поднявшись на застланные циновками сиденья, исполняли церемониальный танец. Гребцы, сверкая белыми зубами, обнаженными в счастливой улыбке, постукивали веслами по борту в знак приветствия, а вавира отвечали им подобным же знаком, ударяя себя локтями по бокам… Трое рослых юношей отделились от толпы и направились к Бертону, а затем к Спику. Это были сыновья местного вождя Маруты. Вождь приглашал путешественников посетить его резиденцию…

Вид вазунгу разочаровал население Увиры. Необыкновенные люди должны быть великанами, а эти ниже сыновей султана. Убор их тоже совсем не красив: ни ярких материй, ни медных браслетов, ни коралловых бус, ни ушных украшений из слоновой кости. Нет, по всему видно, что вазунгу вовсе не так богаты, как рассказывали про них всякие болтуны. К тому же люди они угрюмые, не смеются, не поют и не пляшут, Если они не рады своему приезду, зачем же они ехали сюда?.. Настроение падало, веселье закончилось гораздо быстрее, чем предполагалось, и толпа расходилась с очевидным неудовольствием.

Неудовольствие было взаимным. Усталым путешественникам было не до торжественных встреч. На редкой стоянке за двухнедельное плавание обходилось без музыки, песен и плясок. В них была своя прелесть и грация, инструменты были порой остроумны по конструкции и довольно благозвучны даже для взыскательного уха, некоторые из них походили на европейские кларнеты и флейты, а что касается барабанов и звонких металлических ударных инструментов, то их было множество разнообразных видов. Но изнуренному, больному Бертону было ненавистно все, что причиняло лишнее беспокойство…

Спик меньше раздражался забавами жителей берегов Танганьики. И сейчас, направляясь вместе с Бертоном выбирать место для лагеря, он даже подмигнул одобрительно одному веселому мвира, который под дробь барабанов и собственное пение лихо отплясывал свой импровизированный танец.

— Может быть, ты пойдешь, примешь участие? — саркастически заметил Бертон.

— Это было бы не хуже, чем смотреть на них лютым зверем.

— Что ж, если тебя привлекает это общество…

— Привлекает или нет, но я считаю, что нам следовало бы больше вникать в жизнь туземцев. Что мы знаем об их образе жизни, их обычаях?

— На первый раз мы узнали больше чем достаточно.

— Ну да, для тебя они все неряхи, лентяи и пьяницы.

Собственно, Спик относился к африканцам едва ли намного иначе, чем Бертон, по уж коль скоро разговор принял такой оборот, Спик должен был и дальше выступать обвинителем, ибо находить у Бертона недостатки и говорить о них всегда доставляло ему какое-то странное нервное удовлетворение. Он продолжал:

— У тебя на все готово высокомерное осуждение. А вот интересно, ты не стал бы отлынивать от работы, если бы получал цепочку бросовых бус за долгий день тяжелого труда?

Бертон только пожал плечами: Спик всегда порицал его за излишнюю щедрость.

— Все в них тебя только раздражает, — не унимался Спик. — Ты возмущаешься тем, что гребцы напевают в такт, когда работают веслами: видите ли, их пение оскорбляет твой музыкальный слух. Ты негодуешь, когда команды соревнуются в скорости, потому что на тебя летят брызги… Где же твое хладнокровие исследователя?

— Ну, знаешь ли, ежедневный холодный душ не входит в мою программу исследований, а мое хладнокровие достаточно испытывают мои сотрудники…

Спик замолчал. Да, спорить с Бертоном трудно, он может одной фразой обезоружить противника. Но все же по существу Спик прав — нет у Бертона объективного отношения, нет даже любопытства к этим людям, к их быту, к их традициям— любопытства, без которого как будто бы немыслима работа разведчика чужих земель… А впрочем, может быть, все это лишь следствие его болезненного состояния, утомления и слабости?.. Так думал Спик, шагая по песку рядом со своим начальником и соперником.

— Смотри, Дик, — сказал он вдруг, — вот здесь, недалеко от воды, хороший грунт и есть большие деревья для укрытия.

Слуги приступили к разбивке лагеря.

Вечером в камышах зеленые лягушки открыли свой концерт, продолжавшийся почти до самого рассвета. Вот уж как будто совсем утихнет разноголосый хор болотных музыкантов, лишь изредка раздаются приглушенные полусонные трели, как вдруг где-то потревоженная невесть чем лягушачья семья всполошится, заголосит на высоких нотах, ей завторят соседи, и снова все болото оглашается звонким заливистым гомоном. Лягушки здесь рослые, могучие, сравниться с ними в дородстве и голосистости не могли бы даже жительницы болот Уньянъембе, которые в свое время тоже немало досаждали Бертону и Спику ночными песнопениями…

Тростники маскируют всю северную оконечность озера. Где-то за ними берет начало река Рузизи. Удастся ли проплыть по ней или хотя бы увидеть ее? По западным берегам этой реки живут племена, враждующие со своими соседями и тем более со всеми, кто приходит издалека.

По восточную сторону Рузизи и южнее, вдоль северной части восточного берега озера, лежит страна Урунди. Варунди, хорошие земледельцы и отважные воины, постоянно ссорятся с ваджиджи, и тем, кто приезжает к ним из Уджиджи, трудно рассчитывать на хороший прием. Таким образом, дальше Увиры двигаться некуда. Остается только, избрав Увиру своей базой, поплавать на лодке, стараясь проникнуть возможно дальше на север. Что-то скажет местный вождь?..

Наутро сыновья вождя Маруты нанесли путешественникам визит. Это были превосходно сложенные стройные парни с правильными чертами и приятным выражением лица. Густочерный с матовым блеском цвет их мускулистых рук и ног, атлетических плечей и спин выгодно сочетался с карминной в темную полоску окраской новеньких мбугу, закрывающих бедра и переброшенных через плечо. Молочные белки больших глаз и жемчужные зубы сверкали на черном лице, как звезды в южном небе. Бертону все трое казались чрезвычайно похожими друг на друга, несмотря на то, что различие в чертах лица было очевидным. У каждого на руках было по нескольку браслетов из снежно-белой слоновой кости, а на шее висели ожерелья из конусообразных, напоминающих миниатюрные известковые сталактиты, зубов гиппопотама.

Вскоре же после обмена приветствиями разговор коснулся наиболее волнующей англичан темы: Бертон спросил через Бомбея, не могут ли молодые люди организовать плавание по реке Рузизи, которая, как ему известно, вытекает из северной оконечности озера.

Сыновья вождя странно заулыбались, с недоумением поглядев на англичан, заговорили все сразу, и затем старший из них обратился к переводчику. Бомбей перевел:

— Они говорят, что бывали на той реке, что согласны сопровождать вас туда, но что эта река не вытекает из озера, а впадает в него…

— Простите глупого негра, — сказал Бомбей, когда юноши ушли, пообещав англичанам завтра же провести их лодки к реке Рузизи, — но, насколько мне помнится, шейх Хамед бин Сулейим тоже говорил, что эта река впадает в озеро…

Спик, понемногу осваивавший арабский язык, иногда пытался обходиться без переводчика; та памятная беседа происходила без участия Бомбея, хотя и в его присутствии.

— Что ты плетешь, неуч, — обрезал Спик своего оруженосца. — Настолько-то уж я владею арабским языком!..

— Простите меня, сахиб, — Бомбей покорно отошел в сторонку.

Итак, шейх обманул англичан. Каннина отрекся от своих слов, признавшись, что никогда не заплывал на север дальше Увиры. Сомнения быть не могло. И тем не менее необходимо было обследовать северную оконечность озера, чтобы убедиться во всем собственными глазами.

Однако когда Каппипе сообщили об этом намерении, он только фыркнул возмущенно и выбежал из палатки. Капитаны и команды судов были на стороне своего вождя, ибо, по рассказам вавира, на берегах Рузизи царил голод и ожесточенные разбоями жители нападали на всякого, кто посмеет приблизиться к их землям.

Вести дальнейшие переговоры Бертону помешало одно досадное обстоятельство: у него от неизвестной причины сильно распух кончик языка. Эта болезненная опухоль совершенно лишила его способности внятно произносить слова.

«Такова Африка! — думал Бертон, с тоской глядя на высокую ширму тростника, ревниво оберегавшую тайну северной оконечности озера. — Здесь ты можешь пройти сотни миль, побороть тысячи препятствий, а когда до цели останется несколько шагов, какой-нибудь пустяк встанет на твоем пути непреодолимой стеной…»

После бесплодно потраченной недели было решено возвращаться в Уджиджи. Накануне отплытия Спик поднялся на вершину горы и осмотрел с ее высоты горные цепи, видневшиеся на севере и северо-востоке. Возвратившись в свою палатку, он достал альбом, нашел карту, начерченную им на острове Касенге, и, подтерев северное продолжение горного хребта, нанесенного параллельно западному берегу Танганьики дальше на север, повернул его через широкое закругление на восток, почти соединив с продолжением более низких гор Урунди, которые тянулись с восточной стороны озера. В образовавшейся таким образом глубокой подкове оказалась наглухо заключенной извилистая линия реки. Пририсовав к ней по бокам несколько притоков, сбегающихся к центральной ложбине с общим направлением к югу, подчеркивая течение реки с севера на юг, он надписал: «Рузизи». Теперь ему пришла на память давняя, никем не доказанная, но никем и не опровергнутая версия о существовании в центре Африки больших гор под названием «Лунные». «Лунные горы, Лунные горы, таинственные, легендарные, манящие и недоступные — ведь это они и есть! Вот он, широкий полумесяц, замыкающий бассейн Рузизи с западной стороны! Конечно же, это они!» С радостным трепетом, нетвердой от волнения рукой Спик вывел над только что начерченным широким полукругом: «Лунные горы»[15].

* * *

Фортуна и раньше не баловала отважных путешественников, теперь же, когда экспедиция, достигнув самого дальнего пункта, повернула в обратный путь, счастье, казалось, окончательно отвернулось от них. Наступил май, период затухания и смены направления муссона. По пути в Увиру можно было в первой половине дня плыть, не опасаясь попасть под дождь, а во второй половине следовало высаживаться на берег и разбивать палатки; теперь же дождь шел когда попало. Матросов, которые плавали голыми, это не особенно беспокоило, но промокшие англичане, находясь в нескольких сотнях миль от экватора, постоянно дрожали от холода.

Переправа через озеро всегда предпринималась в ночные часы, так как ночью вода бывает спокойна, днем же можно ожидать бури. Так предполагалось сделать и на этот раз. Однако когда путешественники отдыхали у деревни Мзиму на северной оконечности острова Убвари[16], дожидаясь вечера, чтобы отплыть к восточному берегу, появились признаки надвигающейся непогоды. Небо потускнело и заволоклось дымкой, ветер улегся, а солнце, как обычно перед дождем, палило нещадно, нагнетая тяжкий и душный зной. Над чернеющим вдали барьером северо-восточного берега, разрезанным по горизонтали узкой полосой тумана, и за темными лесистыми горами па западе время от времени вспыхивали белые молнии, и тревожные раскаты отдаленного грома будили мертвую тишину. Чайки, предчувствуя ненастье, с истошным криком поодиночке носились над водой. Бертон предложил переждать непогоду; но ваджиджи, спешившие домой, не хотели и слышать о задержке.

Покинув Мзиму перед закатом, лодки в продолжение двух часов плыли вдоль берега на юг. Был один из тех зловещих сверхъестественно тихих тропических вечеров, когда чем безжизненнее затишье, тем неистовее буря, что сменит его. Однако моряки отважно распрощались с берегом, и в сгущающихся сумерках темная стена западных гор быстро скрывалась из виду. Но не успели пловцы достигнуть середины озера, как налетел внезапный порыв холодного ветра — верный предвестник приближающегося шторма, сгустилась тьма под наползающим покрывалом низких густых облаков, сверкнули одна за другой несколько отвратительных белых молний, будто бы только затем, чтобы с невероятной резкостью показать, насколько жалки эти две узкие лодчонки с их перепуганными пассажирами, и после этих вспышек мрак стал таким густым и непроглядным, что, казалось, его черную стену можно пощупать рукой.

В этом кромешном мраке удары грома, то гулкие и раскатистые, как залпы орудийных батарей, то оглушительно трескучие, казались до нелепости неуместными и неправдоподобными и наполняли душу суеверным ужасом. Составленные пучком боевые копья с железными наконечниками, казалось, так и зазывали электрический заряд грянуть по злополучным челнам.

Пошел дождь. Ветер крепчал, поднялась высокая крутая волна. Нагруженные мотыгами, кинжалами, топориками и другими железными изделиями (в Увире, на месте их производства, они стоили вдвое дешевле, чем в Уджиджи), лодки сидели низко, волна захлестывала через борт, черпальщики не успевали вычерпывать воду.

Матросы молча с упорством отчаяния делали свое дело, стараясь держать челны носом к волне, и лишь изредка традиционный жалобный возглас «О, моя жена!» тоскливо проносился и замирал над бушующей бездной. Бомбей, большой вольнодумец в хорошую погоду, вспомнил теперь об Аллахе и обращался к нему с горячими мольбами, полными раскаяния и благонамеренных обещаний. Бертон, сидя на дне лодки, кутался в свой макинтош из прорезиненной ткани, последнюю новинку европейской швейной промышленности, и с горечью думал о том, насколько теперь маловажно остаться сухим.

На счастье, дождь усилился и сбил волну. Однако борьба со стихией все еще требовала от матросов напряжения всех сил. Когда на рассвете пловцы достигли восточного берега, людям даже было не до того, чтобы подобающим образом выразить радость спасения. Матросы, едва вытащив лодки на берег, упали возле них на голый песок и так проспали до самого полудня.

Не успели путники оправиться от перенесенных невзгод и страхов, как случилось новое печальное происшествие. Во время стоянки в деревне Вафанья, самом южном пункте Урунди у границы с Уджиджи, один захмелевший варунди, вооружившись дубинкой, стал нападать на ваджиджи. Каннина призвал людей к оружию. Перепуганный Валентин схватил револьвер Бертона и выстрелил в толпу, ранив одного из своих же людей. Пуля крупного калибра вошла в грудь на два дюйма ниже правого соска и вышла около позвоночника. Только то, что пострадавший был рабом, спасло Валентина, а вместе с ним и всех членов экспедиции, от кровной мести.

После всех этих мрачных событий тем более нелепой казалась торжественная встреча в Кавеле со стрельбой, музыкой и плясками…

Итак, продолжавшееся почти месяц плавание не принесло никаких положительных результатов. По возвращении в Кавеле путешественники обнаружили, что количество бус и тканей, оставленных на попечении шейха Саида бин Салима, катастрофически сократилось; теперь их едва хватало, чтобы нанять носильщиков на обратный путь до Уньянъембе. Там у купца Амира хранились еще кое-какие запасы, недостаточные, однако, для того, чтобы добраться до побережья. На прокормление в пути средства вовсе отсутствовали. Но хуже всего было то, что кончились все лекарства и любая болезнь становилась во много раз опасней. Оставалась единственная надежда на приход каравана, о снаряжении которого Бертон договаривался с занзибарскими купцами. С этим караваном должны были, наконец, прибыть продовольственные посылки и медикаменты из Англии, о которых Бертон в своем письме просил Королевское географическое общество…

И вот — о радость! — пришло известие, что караван, направляющийся к большому мундева, вазунгу Бертону, преодолел реку Малагарази и через несколько дней будет в Уджиджи. Бертон и Спик, воспрянув духом, планировали исследовательскую работу на обратном пути, поговаривали о том, чтобы завернуть из Уньянъембе на озеро Укереве, и даже неудача с исследованием Танганьики не казалась им больше такой непоправимой. И, наконец, с обычным шумом и торжеством в Кавеле вступил долгожданный караван.

Радость была кратковременной: кофе, сахара и других желаннейших продуктов среди грузов оказалось очень мало, медикаментов не было совсем. Прибыло несметное количество дешевых бус да самые непопулярные у туземцев ткани. Купцы в Занзибаре были люди деловые: согласившись снабдить малоимущего англичанина под расписку, заверенную британскими консульскими властями, они постарались избавиться от всей завали, которая не находила сбыта.

Кое-как набрав необходимое число носильщиков, 26 мая 1858 года, бросив прощальный взгляд на сверкающее волшебной красотой озеро Танганьика, путешественники с тяжелым сердцем выступили в обратный путь. Только шейх Саид бин Салим не имел причины для дурного расположения духа: заключив договоры братства с Канниной и еще одним местным вождем, он па прощание получил от них в подарок двух малолетних рабов.

* * *

Малагарази было не узнать. Хотя дожди уже прекратились, напоенная муссоном земля еще продолжала отдавать избыточную влагу. Когда путешественники видели Малагарази в первый раз, это была не очень широкая река, смиренно несущая свои воды между зеленеющими берегами; теперь же это был могучий поток, затопивший всю долину не менее чем на милю в ширину. Посреди спокойной водной глади, из которой здесь и там поднимались островки суши и верхушки затопленных кустов, выделялось быстрым течением, бурлило высокой мутной волной и жуткими каруселями водоворотов основное русло. Переправа на утлых челнах становилась опасным делом; но не столько опасность смущала путешественников, сколько то прозаическое обстоятельство, что мутваре, «Владыка переправы», счел необходимым увеличить плату за перевоз во столько же раз, во сколько расширилась река. Однако Торговаться было бесполезно, и, уплатив разорительную пошлину со множеством дополнительных поборов, путники благополучно оказались по левую сторону реки, в пределах Уньямвези.

К исходу месяца пути Бертон и Спик без особых происшествий прибыли в Казе. Арабская колония во главе с гостеприимным шейхом Снай бин Амиром радушно приветствовала англичан. Последовала недельная череда приглашений и ответных визитов с обильными угощениями, расспросами о приключениях экспедиции и рассказами о местных происшествиях.

Бертон получал от всего этого мало удовольствия; переход утомил его, а нездоровая погода начала сухого сезона, когда в подсыхающих водоемах плодятся микробы всевозможных болезней, тяжело отразилась на его здоровье. Он страдал от лихорадки, руки и ноги у него распухли и немели, а временами отказывались повиноваться. Его единственной заботой теперь было поскорее подготовить экспедицию к обратному переходу на побережье. Зато Спик охотно наносил визиты и принимал гостей, в частности потому, что в беседах с арабами он черпал новые и все более интригующие сведения о том большом озере, которое лежало в пятнадцати дневных переходах к северу от Уньянъембе.

Мысль о том, что это озеро должно оказаться резервуаром, питающим Нил, снова завладела его умом. То, что рассказывали местные купцы, лишь подтверждало эту догадку. Все были единодушны в том, что озеро Укереве, или Ньянца, намного превосходит своими размерами Танганьику, или море Уджиджи. Снай бин Амир как всегда оказался самым осведомленным. Он сам целых три года путешествовал по землям, расположенным к северу от Уньянъембе, когда ходил с визитом к царю Уганды, ныне покойному Сунне, в его столицу Кибугу.

Но особенно интересно рассказывал об озере Укереве купец из Индии Муса Мзури. Беседы с этим купцом были для Спика вдвойне приятны, оттого что он мог на языке хиндустани говорить с ним без переводчика и без риска что-нибудь неправильно понять. Муса подтвердил все сведения, полученные от арабов: переход от Казе до южной оконечности озера занимает пятнадцать-шестнадцать дней; пройти по западному берегу с юга на север можно за сорок дней; в Кибуге, если задобрить правителя Мтезу щедрыми подарками, можно получить разрешение на постройку или покупку судов, чтобы плавать по морю Укереве. На этом море видны большие корабли с несколькими мачтами и множеством парусов, такие самые, какие плавают по Красному морю и даже по Индийскому океану; но откуда попадают туда эти корабли, никому здесь не известно. Дальше на север Муса не заходил, но от одного невольника, который бывал в странах, лежащих севернее озера, он слышал, что там есть большая река, широкая, с сильным течением, и течет она — это больше всего заинтересовало Спика — не в озеро, а из него.

Захваченный мыслью, что это и есть исток Нила, Спик находил своей гипотезе все новые и новые подтверждения. Шейх Абдулла Назиб, купец-васувахили, рассказал, что по реке, вытекающей из озера, плывут огромные острова, на которых растет трава и целые деревья, а на берегах реки живут племена под названием «бари». Бари, бари… Спик что-то слышал об этом народе… Перебирая в памяти прочитанные книги, он вспомнил, что в отчете Фердинанда Верна, участника одной из франко-египетских экспедиций вверх по Нилу, упоминается народ бари, населяющий нильские берега!

Догадка перешла в уверенность. Туда, на озеро Ньянца, чего бы это ни стоило! Бертон измучен болезнью, он занят подготовкой к обратному маршу, не стоит отрывать его от дела и тащить в новый трудный поход. Да и средств на двоих не хватит. Спик сходит один. К тому же ходят слухи, что дорога к Ньяице опасна: племена, непрерывно воюющие между собой, рассматривают всякого, кто появляется на их территории, как вражеского лазутчика. А у самого озера, говорят, живет один вождь, который имеет обыкновение захватывать путников в плен и потом требовать за их освобождение непомерного выкупа…

«Так складываются обстоятельства, — думал Спик. — Никто не может упрекнуть меня в том, что я так подстроил: сама судьба хочет, чтобы я, я один открыл исток Нила!»

Только что ушли гости, Валентин убирал со стола. Бертон лежал в полутемном углу на кровати и курил свою неизменную трубку. Спик подошел к маленькому круглому окошку, и в комнате стало еще темнее. Бертон закашлялся, Спик отошел от окна.

— Да, Дик, ты основательно расшатал свое здоровье, — сочувственно сказал он.

Пустяки, это от табака.

— Тебе надо как следует отдохнуть, благо здесь у нас хорошее питание и вдобавок довольно приятное, почти цивилизованное общество. Теперь, когда основная задача выполнена, нам незачем лезть вон из кожи.

— Мы этого и не делаем.

— Вот именно. Однако пока ты будешь поправляться и понемногу готовить экспедицию к обратному маршу, я мог бы, пожалуй, что-нибудь предпринять… Расширить район наших наблюдений… — Бертон не прерывал. — Вот мы с тобой не раз говорили, что интересно бы посмотреть на озеро Укереве, о котором арабы рассказывают столько небылиц…

— Почему небылиц? Вполне возможно, что это очень большое озеро.

— Пожалуй, ты прав. Но тогда тем более… Как ты смотришь, если бы я туда действительно сходил?

— Ты все еще не расстался с мечтой открыть исток Нила?

— Ну, что ты, не в этом дело… Просто мне кажется, поскольку нам не удалось обследовать Танганьику полностью, пусть знакомство с этим новым озером хоть немного вознаградит нас… Ты тем временем поправишься, наберешься сил… Понемногу будешь заниматься нашими делами, в которых я тебе все равно плохой помощник. Тут надо быть дипломатом, а мне это не дано…

— Н-да… — неопределенно протянул Бертон. — Надо подумать. Кто мог бы пойти с тобой? И во что обошлась бы эта экскурсия?

— О, не беспокойся, Дик, я это все продумал…

— Вот даже как… — Бертон помолчал. — Взглянуть на Укереве, уточнить его размеры и географическое положение… Конечно, все это имело бы смысл. Но только где у нас для этого средства?

— Что об этом говорить, я обойдусь минимальными затратами. Мне хватит десятка носильщиков и нескольких белуджей для охраны…

— Даже это стоит денег, но с таким количеством ты ничего не сделаешь, а только попадешь в лапы дикарей и угодишь на вертел.

— Наши белуджи и тут проедают немало. Уж лучше пусть они приносят какую-нибудь пользу.

— Хорошо, если будет польза…

Разговор затянулся до позднего вечера. Спик вышел от своего начальника радостно возбужденным, а Бертон долго еще ворочался на кровати, курил и во мраке притихшей тембе смутные, тревожные видения являлись ему в полусне…

9 июня 1858 года капитан Спик в сопровождении сиди Бомбея, Гаэтано, десяти белуджей, проводника и двадцати носильщиков вышел из Казе на север.

ГЛАВА VII

Топни Крофт, молодой человек из хорошей семьи, спускался по широкой лестнице со львами, которая украшала здание Королевского географического общества на площади Уайтхолл. С каждой ступенькой шаг его все замедлялся, и, наконец, не дойдя до тротуара, где торопливо сновали занятые своими делами лондонцы, Тонки в нерешительности остановился. Он не знал, куда ему идти.

Никакого определенного дела у Тонни Крофта не было. Окончив Оксфорд за девять лет вместо четырех (то он чувствовал себя не совсем здоровым, то нужно было сопровождать тетушку в кругосветное путешествие, то любовное увлечение выбивало его из колеи, да мало ли какие еще причины могут отвлечь от занятий науками) — окончив его тем не менее, он мог бы теперь посвятить себя какой-нибудь карьере, но… какой? К государственной службе влечения он не испытывал, да и представить себе Тонни в роли государственного чиновника никто без улыбки не мог. Коммерческая деятельность, хотя в роду Крофтов ею не гнушались, была Тонни и не по душе, и не по разуму, ибо у него, как выражался его отец, пока еще ветер гулял в голове. Науки его слишком утомляли; спорт, по убеждению его матушки и всей женской родни, не чаявшей в нем души, был непосилен для его хрупкого организма. При н< ем том способности Тонни Крофта требовали приложения, а никакого достойного поприща не находилось. Все же Тонни не сидел сложа руки, и, даже напротив, дни его были до предела заполнены всевозможной деятельностью.

Тонни больше всего любил заниматься чужими делами, свои же, когда они у него появлялись, охотно препоручал другим. Тонни был превосходно осведомлен о курсах на Нью-Йоркской бирже, о предстоящих назначениях в военном министерстве, о новых кометах, об интригах при дворе египетского наместника и о подагре у престарелых членов королевской фамилии. Свои познания он с чрезвычайной готовностью делал достоянием широкого круга знакомых. Одетый всегда по последней моде, тонкий, гибкий, белокурый, розовощекий, хорошенький как девица, с изящными манерами, вечно куда-то спешащий и никуда не поспевающий вовремя, приятнейший собеседник, готовый без устали говорить и слушать, удивлять и удивляться, смешить и смеяться, — Тонни Крофт был любимцем светских салонов.

К Географическому обществу Тонни Крофт имел не большее отношение, чем к Рокфеллеру или к хедиву Саиду-паше, однако бывал здесь часто, особенно в последнее время, когда сенсационные и противоречивые сведения об Африканской экспедиции то и дело будоражили лондонскую публику. За последний год в газетах было напечатано уже три сообщения о гибели Бертона и Спика; два сообщения были впоследствии опровергнуты, последнее же, появившееся совсем недавно, еще сохраняло свою силу.

Заглянув сегодня в Географическое общество в надежде что-нибудь узнать, Тонни при виде матовой лысины скучающего секретаря сразу понял, что здесь поживиться нечем. Правда, накануне ночью прибыл пароход из Александрии, может быть с ним поступила почта из Занзибара, а пока… М да, что же делать? День начинался нескладно. Как-то даже неловко явиться куда-нибудь, не принеся никаких новостей.

Весеннее солнце слепило глаза. Тонни небрежным жестом сдвинул на лоб светло-коричневый котелок, несколько раз покрутил в воздухе бамбуковую трость, потом вспомнил, что крутить трость признак дурного тона, и перестал; еще раз поправил шляпу, одернул серый в мелкую клеточку короткий пиджачок с круглыми фалдами, снял пушинку с узеньких, дудочкой, брюк и хотел было уже пойти просто так, куда глаза глядят, чтобы не стоять на месте, как вдруг заметил среди прохожих необычного вида человека.

Это был высокий плечистый джентльмен, одетый в военную куртку цвета хаки и такие же брюки, с непокрытой головой в густой белокурой шевелюре и загорелым лицом, которое было больше чем наполовину скрыто огромной пышной бородой каштанового цвета. Походка у этого человека тоже была необычная: он шел не как городские жители, мелкой торопливой рысцой, а вышагивал огромными шагами, легко выбрасывая свои длинные ноги, обутые в тяжелые армейские ботинки, словно шел он не по лондонскому тротуару, а по лесной тропе… И рядом с ним, только чуть позади, таким же шагом мерял тротуарные плиты черный как сажа негр, почти такого же роста, с круглой курчавой головой, неловко неся на своем мускулистом теле новенький дешевый костюм, который он, как видно, надел первый раз в жизни…

Тонни Крофт даже присвистнул, хотя и знал, что это неприлично.

Необычная пара приближалась. Дойдя до лестницы, на которой стоял Тонни, бородатый джентльмен остановился, прочел вывеску Королевского географического общества с такой улыбкой, какой встречают старого знакомого, кивнул своему провожатому и стал подниматься по ступенькам.

Тонни Крофт остолбенел. Кто же это мог быть? Бертона он знает в лицо… Неужели Спик?

Тонни поколебался мгновение, затем решительно взмахнул тростью, повернулся кругом и бросился вверх по лестнице вдогонку бородачу, который между тем уже приблизился к высокой, окованной медью дубовой двери…

— Простите, сэр…

Незнакомец остановился. Его чернокожий спутник с нескрываемым изумлением разглядывал лондонского щеголя.

— Осмелюсь… Антони Крофт, из Королевского географического общества…

— Очень приятно. Джон Спик, капитан.

— О, как вы поживаете, капитан Спик? — воскликнул, ликуя, Тонни. — Я сразу вас узнал! Вы представляете: вижу, идет человек — лицо, плечи, борода, походка!.. Нет, думаю, не может быть — ведь не было никаких известий! Потом думаю: нет, конечно, это он! Кто же может быть еще? Я очень рад, слишком рад, невыразимо рад!

Тонни Крофт открыл дверь, пропустил Спика вперед и проследовал за ним, крепко столкнувшись с Бомбеем, который не был обучен светским приличиям, а знал только, что ему надо неотступно следовать за своим господином.

Секретарь общества бессменный доктор Шоу уже спешил навстречу.

— Сердечно рад вашему благополучному возвращению, капитан Спик, — сказал он, поздоровавшись с пришельцем. — Я немедленно пошлю к президенту сообщить о вашем прибытии.

Сник остановился в просторном полуовальном вестибюле, освещенном четырьмя узкими окнами. В широком простенке между двумя дверями, ведущими в служебные помещения и в музей, еще висела огромная карта восточной части экваториальной Африки, которую он видел здесь до своего отъезда. На этой карте, составленной австрийскими миссионерами Ребманном и Эрхартом, было изображено огромное внутреннее море, вытянувшееся в форме гигантской пиявки с севера на юг на добрую тысячу миль.

Тонни Крофт тоже посмотрел на эту карту.

— Занятная картинка, не правда ли? А скажите, капитан Спик, действительно там есть такое огромное озеро, как здесь нарисовано?

Спик снисходительно улыбнулся:

— Нет, сэр, такого озера не существует. Вот здесь, — Спик провел на карте линию, перерезавшую голубую пиявку посередине, — мы прошли посуху шестьсот девяносто миль, пока добрались до озера…

— О, значит, озеро все-таки существует?

— И не одно, а целых три.

— Ах, как это интересно! Значит, миссионеры все придумали! Скажите, какие хвастуны, а еще духовенство.

— Не следует слишком бранить миссионеров, — с улыбкой возразил Спик. — Они составляли свою карту со слов других людей, а это всегда ведет к ошибкам…

Спик говорил спокойно и веско, с благодушной снисходительностью человека, который знает еще очень много такого, что гораздо важнее уже сказанного им.

— Нет, действительно? Вы должны рассказать мне об этом, капитан, вы должны мне все рассказать!..

Спик не переставал улыбаться в густую бороду: наивное и непосредственное любопытство этого молодого лондонца нравилось ему…

— Видите ли, — сказал он лекторским тоном, — миссионеры жили на побережье, а сведения о внутренних частях страны они собирали у арабских купцов, которые ходили со своими караванами на запад, на северо-запад и на юго-восток. В каждом из этих направлений есть по большому озеру здесь, — он указал на южную часть пиявки миссионеров, — озеро Ньясса, посередине, но только дальше на запад, озеро Танганьика, а тут на севере еще одно озеро… о котором я пока что хотел бы умолчать.

При этих словах Тонни Крофт, не в силах подавить волнения, охнул, достал шелковый платок и стал вытирать лоб, покрывшийся испариной, а Спик между тем продолжал:

— Ребманн и Эрхардт слышали от всех купцов, что куда бы те ни направились, они приходили к огромному озеру. Мудрено ли, что в воображении миссионеров возникло такое вот море, которое вы видите здесь… Но их карта сослужила свою службу: ведь именно на розыски этого огромного внутреннего моря и была послана наша экспедиция.

Тонни был наверху блаженства: он первым встретил Спика и первым услышал от него такие важные и интересные вещи! Вот уж когда будет чем блеснуть! Но оставалось еще столько неясного.

— Скажите, дорогой Спик, вот вы говорите, что там три озера… И на всех трех вы побывали?

— Нет, мы с капитаном Бертоном были на одном и, кроме того… Впрочем, кое о чем я не хотел бы пока говорить.

Тонни был заинтригован до крайности: ко всему прочему есть какая-то тайна. Вот повезло!

— Скажите, а где же капитан Бертон? Он не прибыл. Он убит!? — допытывался Тонни с надеждой на еще большую сенсацию.

— Нет, капитан Бертон жив, хотя и не совсем здоров. Он остался в Занзибаре ликвидировать дела экспедиции… Кое-какие расчеты, долги и так далее…

— А-а, понимаю! — воскликнул счастливый Тонни. — А вас он послал, чтобы быстрее доложить о результатах экспедиции!

— Не совсем так, — ответил Спик. — Скорее напротив.

Тонни был вне себя от яростного любопытства, разжигаемого ответами Спика все больше и больше.

— Как? Вы говорите «напротив»?!

Мальчик-посыльный прошмыгнул мимо, не сводя глаз с бородатого путешественника и его чернокожего спутника. Секретарь вышел к гостям и пригласил Спика в свой кабинет.

— Сию минуту, мистер Шоу. Мы немедленно войдем, — поспешно ответил Тонни, удерживая Спика за рукав, и секретарь скрылся за дверью. — Дорогой Спик, не губите меня! Я не переживу, если вы не расскажете мне всего что было!

Спик не мог удержаться от смеха. Нет, ему положительно правился этот веселый разговорчивый малый с его непосредственным, как в Африке, любопытством.

— Любезный мистер э…

— Крофт. Антони Крофт. Зовите меня просто Тонни;

— …я охотно удовлетворил бы ваше любопытство, но я связан обещанием.

— Как! Обещанием? Это потрясающе! Что же вы обещали?

— Я обещал моему партнеру капитану Бертону ничего не докладывать о результатах экспедиции до его возвращения.

— Да? Он взял с вас такое обещание? Потрясающе!.. Нет, это невозможно! Почему же он взял с вас такое обещание?

— Ответить вам на этот вопрос — значит почти уже нарушить обещание.

— Боже мой, вы же не докладываете ни о чем, это же частная беседа между друзьями, милый Спик, мне-то вы можете сказать! Неужели вы считаете, что мне нельзя доверить ничего важного? Нет, вы меня просто обижаете!

Все это говорилось не с той фальшивой серьезностью, какую напустили бы на себя в подобных обстоятельствах тупоумные лицемеры, а в изысканном игриво-безответственном тоне, который в этот золотой век уже начал распространяться в лондонском светском обществе. На Спика после двухлетнего общения с суровым язвительным Бертоном, чинными предупредительными арабами и наивными неграмотными африканцами этот тон подействовал также, как ласковая морская волна действует на человека, истомленного жарой. Почему бы в самом деле не рассказать кое-что этому симпатичному малому?..

— Дело в том, что…

— Вы поссорились с Бертоном? — подсказал Тонни.

— Не совсем так, но в этом роде. Дело в том, что я совершил одно открытие, — Тонни при этих словах даже отступил на шаг и оперся рукой о стену, — в оценке которого капитан Бертон со мной не согласен…

— Вы открыли исток Нила? — спросил Тонни срывающимся голосом.

— Полагаю, что да, — ответил Спик. — Но это сугубо между нами, — спохватился он. — Я обещал моему компаньону, что не буду сообщать об этом, пока он не приедет и не изложит перед Географическим обществом свою версию.

— Вот оно что! И вы дали такое обещание?

— Пришлось, — ответил Спик. — Он очень настаивал.

Тонни задумался. В ответе Спика ему послышались какие-то скрытые нотки.

— Слушайте, Спик, — заговорил он с неожиданной серьезностью, в которой, впрочем, было нечто такое же легкое, как и в его веселости, — а уверены ли вы, что вам удастся сдержать свое слово? Полагаете ли вы на самом деле, что сэр Родерик позволит вам держать в тайне вещи, которые представляют столь большой интерес для науки и, может быть, не только для науки?

Спик пожал плечами:

— Таково было желание капитана Бертона. Он все же являлся— во всяком случае считался — главой экспедиции…

Тонни все понял. Так вот оно что!.. Он стал совсем серьезным: такая находка! Такие новости! Ах, что новости — такое дело! Да, именно дело! Теперь у него, Антони Крофта, будет настоящее дело! И он-то уж знает, с какого конца его начать!

— Благодарите бога, Спик, что в Лондоне вы встретили меня первым. Вы остаетесь? Ну, а мне нужно бежать! Извините, — Тонни снова повеселел. — Понимаете, это просто немыслимо: все время приходится спешить, всегда дела, дела, дела! Лондон — это ужасно. Африка! Ах, Африка — вот где мое место. Дорогой Спик, в следующий раз я отправлюсь в Африку вместе с вами. Нам будет очень весело вдвоем. А теперь позвольте мне вас оставить. Вот моя карточка — я и мои родители, все мы будем очень, очень рады видеть вас в нашем доме. Прощайте, Джек, я надеюсь вскоре встретить вас снова.

И, скрывшись за дубовой дверью, Тонни Крофт поспешил к своей кузине, которая приходилась свояченицей сэру Родерику Мерчисону, президенту Королевского географического общества.

* * *

Зал заседаний в доме на площади Уайтхолл был заполнен до отказа. У стола президиума толпился народ. Среди заслуженных путешественников и ученых, украшенных орденскими звездами и золотыми медалями Королевского географического общества, обращала на себя внимание внушительная фигура пожилого джентльмена с красивым мужественным лицом в седеющих бакенбардах; вокруг него группировались все остальные, как вокруг естественного центра. Это был сэр Родерик Мерчисон.

В молодости известный всей Англии спортсмен-охотник, затем неутомимый путешественник, исследователь геологии России и Урала, Альп и Средиземноморья, Уэллса и Корнуолла, в зрелом возрасте крупный теоретик, один из основоположников исторической геологии с ее делением на эпохи и периоды, открывший и описавший силурийскую, девонскую и пермскую системы, глава английской геологической школы и руководитель географических исследований, проводимых англичанами на всех материках и океанах, дальновидный политик, умеющий направлять эти исследования именно туда, куда обращены или обратятся в недалеком будущем имперские интересы, человек, близкий к Форейн Оффис и личный друг премьер-министра лорда Пальмерстона — таков был сэр Родерик, президент Королевского географического общества. Джон Спик, отважный следопыт, покоритель африканских дебрей, стоя перед Мерчисоном в парадной форме капитана индийской армии, чувствовал себя перед ним мальчишкой-школьником.

Положив на эполет Спика свою холеную, но еще не утратившую твердости ладонь, сэр Родерик говорил:

— …и отбросьте все ваши наивные угрызения по поводу юго обещания, к которому вас вынудил капитан Бертон. Я как президент Королевского географического общества, на службе которого вы состоите, — не так ли? — требую от вас полного отчета, этого вам достаточно? А кроме того, вы должны понимать, насколько важно сейчас для успеха нашей политики в районе северо-восточной Африки привлечь внимание публики к вопросу об истоках Нила. Кое-что я вам об этом уже говорил, остальное вы, как я надеюсь, услышите на сегодняшнем заседании. Итак, джентльмены, — заключил Мерчисон, обращаясь к окружившим его и Спика светилам британской географии, — время начинать! Прошу усаживаться.

Светила расположились в первом ряду, Мерчисон и секретарь Общества заняли свои места за столом президиума, ('пик присел нерешительно с краю стола, и президент открыл заседание…

Спик впервые пробовал свои силы в ораторском искусстве и поначалу робел. Голос у него был густой и звучный, но южный соммерсетский акцент, от которого он никак не мог избавиться, хотя и давно покинул родные места, выдавал в нем провинциала, и это смущало его. Однако весомость сообщений, которые ему предстояло сделать от своего собственного имени как первооткрывателю важных географических истин, наполняла его особым чувством торжества: вот он, недавно еще никому неведомый офицер из Соммерсетшира, стоит на кафедре перед собранием столичных ученых и посвящает их в тайны, которые до него никто не сумел им открыть…

Спик говорил с увлечением, зал отвечал ему напряженным вниманием, и с каждой фразой его речь становилась все более стройной, выразительной, плавной. Он очень кратко доложил о походе к озеру Танганьика — об этом в свое время сможет дать более полный отчет капитан Бертон — и затем перешел к описанию своего рейда к озеру Укереве, или Ньянца. Он охарактеризовал страну между Уньямвези и озером Ньянца, отметив богатство ресурсов, плодородие земель, обилие скота и невиданную нигде ранее густоту населения. Имея в своем распоряжении строго ограниченное время, Спик нещадно подгонял носильщиков. И ему удалось пройти свой путь втрое быстрее, чем двигался караван под командой Бертона.

— Третьего августа, — продолжал Спик, — мой караван ранним утром покинул очередную стоянку и стал подниматься извилистой тропой по пологому холму, который за отсутствием для него местного наименования я позволю себе назвать «Соммерсет». — Послышался негромкий гул одобрения. — И когда я достиг вершины, вдруг перед моими глазами засверкал широкий простор бледно-голубых вод озера Ньянца. Стоя лицом на северо-запад, я увидел в прозрачном и спокойном утреннем воздухе четко очерченную линию водного горизонта. Слова арабов полностью подтвердились: озеро оказалось огромным, противоположного берега не было видно.

Слева от моего наблюдательного пункта я увидел на расстоянии нескольких миль архипелаг островов, поднимающихся из воды на двести-триста футов. Впереди справа тянулся западный отрог большого острова Укереве, скрывавший продолжение озера на северо-восток. А у подножия продолговатого гребня высот, на котором я стоял, между берегом и островом Укереве простирался широкий залив, уходящий далеко на восток, где я заметил смутные очертания пологих холмов. Подо мной, совсем близко, в озеро впадал с юга узкий лиман, вдоль берега которого лежал мой путь в последние три дня. Это был вид, который и в знакомой, хорошо изученной стране привлек бы внимание путника своей красотой. Острова, одетые зеленым лесом, усеянные угловатыми глыбами гранита, отражались в зеркале неподвижных вод, на которых там и здесь мой взор различал маленькие черные точки — утлые челны рыбаков. А в долине, расстилавшейся у подножия холма, на котором я стоял, над темно-зелеными рощами, где притаились села и деревушки, поднимались сизые дымки, и тростниковые крыши пестрели как бурые крапинки на изумрудной зелени молочаевого кустарника, разросшегося вокруг опрятных хижин, и аллеи живых изгородей расчерчивали границы полей и селений не менее живописно, чем любой садовый кустарник в нашей милой Англии. Но наслаждение от самого вида не шло ни в какое сравнение с теми более сильными и волнующими чувствами, что поднимались во мне при мысли о географическом значении района, простиравшегося подо мной.

Спик сделал небольшую паузу, оглядел высокий зал с портретами путешественников на стенах и самими путешественниками в креслах, набрал воздуха в легкие и с приподнятой интонацией произнес:

— …ибо я больше не сомневался, что озеро, лежавшее у моих ног, питает своими водами ту загадочную реку, истоки которой были предметом стольких умозрительных построений и целью поисков стольких исследователей.

Спик даже вздрогнул от неожиданности — буря аплодисментов разразилась в зале. Налетев откуда-то сзади, где сидели скромные молодые люди с военной выправкой, она с быстротой шквала охватила середину, затем вторглась в передние ряды, и вот уже весь зал рукоплескал сотнями ладоней, захлопали корифеи первого ряда, и сам президент Мерчисон, повернувшись лицом к оратору, одобрительно и величественно кивая головой, беззвучно, но выразительно соединял и разъединял белые кисти в белоснежных крахмальных манжетах…

А Спик стоял на трибуне, охваченный странным волнением. Вот он бросил им долгожданную весть, он принес Англии честь открытия истоков Нила, и они своими рукоплесканиями вознесли его на вершину славы… Сегодня же эту весть подхватят газеты, телеграф разнесет ее но свету… А между тем — между тем это только догадка! Пусть основанная на веских, по его мнению, доводах, но пока все же не больше чем догадка. У Спика на мгновение потемнело в глазах… Но буря аплодисментов стихла, в зале воцарилось спокойствие. Они ждали от него чего-то большего… Поздно теперь отступать! Теперь надо доказывать свою правоту. И эти люди, так горячо принявшие его первое смелое сообщение, должны стать его союзниками, его, а не Бертона!.. Они будут очень нужны, потому что ему, быть может, нелегко будет защитить свою точку зрения. Да, они будут на его стороне! Внезапная мысль, отчаянно смелая, блеснула в его возбужденном уме. Спик поднял голову и в воцарившемся молчании торжественно провозгласил:

— Этот величественный водный резервуар я взял на себя смелость наименовать — в честь нашей августейшей государыни— озером Виктория!

Яростный взрыв всеобщего патриотического восторга покрыл эти слова. Не ограничиваясь уже аплодисментами, люди поднимались со своих мест, кто-то пытался запеть «Боже, храни королеву», но сорвался на высокой ноте, молодые люди из задних рядов вскакивали на сиденья, что-то кричали своему любимцу, пожилые джентльмены доставали из карманов аршинные носовые платки, дамы посылали Спику воздушные поцелуи, и растроганный сэр Родерик, поднявшись из председательского кресла, с растопыренными руками направился к трибуне, из-за которой навстречу ему нетвердым от волнения шагом вышел Спик, и на глазах у всего Королевского географического общества прославленный ветеран и молодой герой заключили друг друга в прочувствованное объятие. Зал гудел и вопил в неудержимом ликовании. И лишь кое-где виднелись одинокие фигуры, спокойно сидевшие на своих стульях.

Спик занял место рядом с Мерчисоном за столом президиума, а на трибуну один за другим поднимались ораторы. Как сквозь радужный туман видел упоенный счастьем Спик отглаженные лацканы и крахмальные манишки, слышал будто издалека восторженные похвалы своему подвигу и скороспелые соображения о том, как использовать его открытие в интересах имперской торговли и стратегии. Проборы и лысины, бакенбарды и усы, эполеты и сюртуки сменяли друг друга, восхищенно и торжественно, заносчиво и успокой тельно звучали голоса от визгливых тенорков до гудящих как колокол профундо.

— Мы все глубоко признательны нашему дорогому коллеге бесстрашному капитану Спику, — говорил бритый изможденный господин с отвислой челюстью, — за то, что он, несмотря на опасности и трудности своего смелого путешествия, с таким вниманием пронаблюдал за теми особенностями посещенной им страны, которые важны в коммерческом смысле. Его сведения о неистощимых запасах слоновой кости и зубов гиппопотама, столь ценимых и столь охотно приобретаемых нашими дантистами для выделки искусственных зубов взамен тех, которые все мы, леди и джентльмены, повседневно теряем вследствие нашей неразумной приверженности к острым приправам и сладостям, ибо именно эти излишества — да-да, леди и джентльмены, я совершенно ответственно употребляю слово «излишества» — имеют столь печальные последствия для нашего пищеварения и в конечном счете для будущего нации…

Другие ораторы говорили о значении для будущего нации шкур и рогов, могущих быть полученными от тучных стад, пасущихся на берегах озера, названного именем императрицы; третьи обращали внимание на продукты африканского земледелия — кофе, хлопок и другие волокнистые культуры, которые растут там в изобилии и могут выращиваться в еще больших размерах. Невысокий упитанный джентльмен, о котором Мерчисон шепнул Спику, что это один из издателей влиятельной газеты и владелец географического журнала, говорил под непрерывные хлопки и возгласы одобрения:

— Капитан Спик видел страну, которая, находясь в жарких широтах и изобилуя источниками пресной воды, дает приют густому населению, кормит бесчисленные стада скота и приносит сказочные урожаи всевозможных плодов. Когда взору цивилизованного человека представляются эти многообещающие ресурсы, как может он не поразиться невольно такой нелепой расточительностью природы: ибо жалкие дикари, живущие на тех благословенных берегах, — способны ли они, я спрашиваю вас, использовать ее щедрые дары?! Но если бы этот край находился не в руках его теперешних хозяев— невежественных и суеверных вождей, а был бы управляем несколькими десятками предприимчивых британцев, какие блистательные превращения могли бы там произойти в течение немногих лет! Обширный рынок для сбыта товаров открылся бы промышленному миру, бесстыдная нагота чернокожих получила бы достойное человеческого облика прикрытие — в ваших одобрительных возгласах мне слышится пришитое пение фабричных гудков Манчестера, — и широкий торговый обмен открыл бы туземцам пути к цивилизации и просвещению!

В зале кричали «браво».

Огромного роста майор королевской гвардии с пышными усами туманно и грозно распространялся о каких-то недружественных затеях каких-то соседних держав, о подкопах под здание британской империи и о вероломстве фальшивых друзей. При слове «подкоп» в зале поднималось волнение и слышалось «канал! канал!», а когда речь заходила о фальшивых друзьях, из зала требовали: «яснее! яснее!». Но бдительный сэр Родерик предостерегающе поднимал широкую белую ладонь и укоризненно покачивал головой с высоким лысеющим лбом, как снисходительный наставник, сокрушающийся неуместной резвостью своих учеников.

— Не обо всем можно говорить вслух на широких публичных собраниях, дорогой Спик, — сказал он вполголоса своему соседу.

Не было забыто и «о борьбе с работорговлей», в каковой связи неизменно подчеркивалось, что для успеха этой борьбы Англия должна иметь на берегах и в центральных районах африканского континента военные силы. Словом, говорилось все то, что Спик и сам мог бы сказать не хуже других. Как вдруг среди всех этих напыщенных патриотических излияний и лицемерных призывов к служению цивилизации, плохо маскирующих торгашеский зуд, прозвучали слова, сразу вырвавшие Спика из состояния блаженной полудремоты, в котором он слушал все предыдущие речи. На трибуне стоял невысокий черноволосый господин средних лет, ничем особенно не примечательный, кроме разве довольно жесткого шотландского акцента. Мерчисон, предоставляя ему слово, назвал его так: «Мистер Мак-Куин, действительный член Королевского географического общества».

— Мы заслуженно воздаем хвалу, — говорил Мак-Куин, — нашему уважаемому коллеге капитану Спику, который по поручению Общества совершил смелое путешествие и принес новые знания о землях, важных для нас во многих отношениях. Однако с нашей стороны было бы непростительной поспешностью, если бы мы без дальнейших рассуждений приняли на веру те научные выводы, которые отважный исследователь со свойственным молодости увлечением нам только что преподнес. — По залу пронесся настороженный ропот, а Мак-Куин продолжал: — Было бы очень отрадно, если бы открытое Спиком озеро действительно оказалось резервуаром, питающим Нил, так как это избавило бы нас от дальнейших поисков и размышлений над этой вековой загадкой. Но, к сожалению, имеются некоторые географические факты, которые противоречат утверждению уважаемого капитана Спика. Факты эти таковы. Во-первых, как известно из описаний, оставленных нам арабскими путешественниками прошлых столетий, существует сухопутная дорога, проходящая от Момбасы на северо-запад неподалеку от снеговых гор, — которые, как мы теперь знаем благодаря трудам миссионеров Ребманна, Эрхардта и Крапфа, носят название Кения и Килиманджаро, — а затем на широте около 2° южнее экватора поворачивает на запад и достигает страны Буганда, которая, как нам подтвердил капитан Спик, находится к западу от виденного им большого озера. Следовательно, это озеро не может простираться на север далее 2° южной широты.

Ропот замешательства пробежал по залу. Спик сидел спокойно, старался улыбаться и неторопливо перелистывал свои дневники. Мак-Куин между тем продолжал:

— Далее, нам известно из многочисленных древних и более поздних источников, что где-то возле экватора, возможно на один градус южнее его, простирается высокий горный хребет, издавна именуемый Лунными горами. Существование такого хребта и приблизительно такое его местоположение подтверждает нам и капитан Бертон в своих записях, присланных им в Королевское географическое общество и основанных на информации, полученной им во время последней экспедиции от арабов и местного населения. Мы с сожалением отмечаем отсутствие на этом собрании нашего уважаемого коллеги капитана Бертона, так как следует полагать, что его сведения помогли бы нам достигнуть большей ясности в интересующем нас предмете. Но, поскольку капитан Бертон отсутствует, а мы так спешим с обсуждением вопроса, в котором его мнение было бы для нас не бесполезным, нам следует по крайней мере принять во внимание ту информацию, которой он успел нас снабдить. Итак, тот хребет Лунных гор, о котором я говорил выше, проходит, как мы видим, между озером, открытым капитаном Спиком, и верховьями реки Нил. Трудно предположить, чтобы река могла прорвать такую преграду. Но и это еще не все. Как нам известно из сообщений, присланных капитаном Бертоном, сезон дождей в области южнее экватора продолжается с октября до мая, что подтверждает и капитан Спик; приблизительно в эти же сроки происходят там разливы рек и, как я полагаю, переполнение озер. На Ниле же мы наблюдаем разлив в летние месяцы, то есть как раз в то время, когда в Экваториальной Африке сухой сезон. Было бы это возможно, если бы Нил питался водами озера, открытого капитаном Спиком? Нам следует, я полагаю, подвергнуть сомнению версию Спика об истоке Нила до тех пор, пока не будут выяснены поставленные мной вопросы.

Мак-Куин сошел с трибуны без аплодисментов, но его аргументация произвела на слушателей немалое впечатление. Зал шумел. Спик почувствовал, что надо немедленно отвечать, и поднялся было из-за стола, но Мерчисон остановил его неторопливым жестом:

— Мы не сомневаемся, — сказал он своим негромким бархатным голосом, и зал немедленно затих, — что у капитана Спика есть, кроме изложенных им соображений, еще какие-то доказательства, о которых он нам не говорил, не желая перегружать свой доклад излишними подробностями. Но мы поступим разумно, если освободим его и после выступления нашего уважаемого коллеги Мак-Куина от изложения научной аргументации, ибо капитан Спик и сам не утверждает, что его открытие целиком доказано. По-видимому, каждому из нас ясно, что потребуется новая экспедиция, более крупная и лучше подготовленная, которая, пройдя по следам Бертона и Спика, продолжила бы свой маршрут вдоль берегов озера Виктория и убедилась бы непосредственно, вытекает или не вытекает из его северной оконечности какая-либо река, и если да, то является ли эта река Нилом.

В зале раздался одобрительный гул. Спик снова поднялся, и Мерчисон уже не удерживал его.

— Мне было исключительно отрадно услышать эти слова нашего высокочтимого президента, — сказал Спик, — тем более что высказанная им мысль как нельзя более соответствует моим собственным скромным соображениям. И если экспедиция, о которой говорил сэр Родерик Мерчисон, будет послана, я сочту за величайшую честь быть ее участником.

С этими словами Спик поклонился под громкие аплодисменты всех присутствующих, и сэр Родерик отечески потрепал его по плечу.

* * *

Прямо с заседания сэр Родерик увез Спика к себе. До обеда оставалось еще не менее часа, и Мерчисон провел гостя в свой кабинет. Солнце уже садилось. Золотисто-пурпурные лучи оседали печальными бликами на дубовых полках, уставленных книгами, на стеллажах с образцами горных пород, на бедре динозавра, которое тяжело и внушительно стояло в углу, укрепленное подпорками, на торчащих со стен рогах всевозможных форм и размеров и на потешном чучеле дикобраза, присланном хозяину дома каким-то членом Королевского географического общества из Австралии… В камине чуть теплился огонь. Сэр Родерик ногой отодвинул заслонку поддувала, камин зашумел, взметнулись оранжевые искры, и над грудой угля поднялось невысокое пламя с синеватой каймой.

— Садитесь, дорогой Спик, — сказал Мерчисон, указывая гостю на кресло возле камина и сам усаживаясь в другое. — Нам есть о чем поговорить.

Тишина и необычайная обстановка огромного полутемного кабинета после шумной и приподнятой суеты публичного собрания наполнила Спика какой-то смутной тревогой. Когда он опускался в глубокое кресло, ощущая сквозь тонкое сукно мундира холодок полированной кожи, ему вдруг показалось, будто он погружается в какую-то новую для него стихию, прощаясь в этот момент со своей беспечной молодостью, где главным содержанием жизни был он сам — его могучее здоровое тело, требующее сильных ощущений и высоких нагрузок, его неугомонный дух, жаждущий впечатлений, его неутомимое стремление к отличию, к славе… Все это исчезает сейчас, отрывается от него, как опадает листва с африканского баобаба, когда проходит пора дождей… Теперь перед ним раскрывается новый неведомый мир, мир несравненно более важных интересов, мир огромный и неумолимый, который поглотит его, как это глубокое кресло, и не оставит ему ничего из тех полудетских увлечений, которыми он жил до сих пор, и он уже не будет принадлежать себе, а станет послушным орудием какой-то высшей воли…

— Как вам понравилась словоохотливость наших ученых мужей? — с улыбкой спросил Мерчисон, давая понять, что они оба имеют основания относиться к этим мужам свысока. — Что поделаешь, люди любят разглагольствовать, это у них в крови. Что вы можете сказать об этой склонности у африканцев, Спик?

— Насколько я заметил, сэр, африканцы любят поговорить, особенно женщины.

— О, наши дамы определенно превосходят их в этом. Не знаю, как в прочих областях… — Мерчисон игриво прищурился, и Спик смиренно потупил взор.

Шутка удалась, настроение повышалось. Еще немножко светской болтовни, чтобы гость почувствовал себя совсем непринужденно, и можно приступать к деловой беседе…

— А между прочим, вы помните, — спросил сэр Родерик, — того воинственного мужчину с усами, который говорил о «происках» и «подкопах»? Что вы думаете на этот счет?

Спик замялся:

— Я помню, разумеется… Но, сэр, я должен признаться, что — не совсем понял, о чем идет речь…

Мерчисон помолчал, прикидывая, очевидно, с чего бы начать.

— Что вы думаете о Наполеоне? — спросил он вдруг.

— О Наполеоне? Французском императоре? — Спик растерянно умолк.

— Вот именно, французском императоре. Вы удивляетесь? Африка — и Наполеон! Кажется, что может быть общего, не так ли? А между тем связь существует, и очень, очень серьезная. Хотите сигару?

Мерчисон вынул из пучка, стоявшего в каминной нише, длинную лучину, сунул ее в камин, взял сигару и поднес вспыхнувший огонек к ее концу. Спик последовал его примеру.

— Дело в том, — продолжал Мерчисон, — что Наполеон Бонапарт, будучи еще не императором и даже не консулом, а всего лишь молодым генералом на службе у Директории, предпринял, как вы помните, поход в Африку, а точнее — в Египет. Поход в конечном счете провалился. Египет завоеван не был, а впрочем, и силами для таких завоеваний Франция не располагала. Но в этой кампании Наполеон продемонстрировал незаурядный географический кругозор. Он послал своих офицеров исследовать поверхность Суэцкого перешейка, чтобы выяснить, нельзя ли прорыть через него канал, который соединил бы Красное море со Средиземным. Офицеры не блистали в топографии, по их измерениям разность уровней между Суэцом и Порт-Саидом оказалась равной чуть ли не тремстам футов, тогда как в действительности поверхность обоих морей, являющихся частью Мирового океана, лежит приблизительно на одном и том же уровне. Наполеон вскоре бежал из Египта, и идея прорытия канала была оставлена французами. Кстати, идея принадлежала не Наполеону — она существовала еще со времен фараонов, Вам не скучно слушать эту старую историю?

— Я слушаю с величайшим интересом, сэр, — ответил Спик совершенно искренне, ибо, хотя взаимосвязи еще не стали ему очевидны, он уже начал догадываться о их существовании.

— Наполеон, как вы знаете, был злейшим врагом Англии, — продолжал Мерчисон. — Но злейший — еще не значит опаснейший. А дорой бывает и так, что те, кто называются вашими друзьями и выступают перед всем миром как ваши союзники, в действительности готовы в первый же благоприятный момент вонзить вам нож в спину… Как в Африке, не правда ли?

— Сэр, справедливости ради я должен сказать, что за время нашего путешествия я не был свидетелем ни одного случая вероломства или предательства со стороны африканских туземцев.

— Даже так! — засмеялся Мерчисон. — Вот видите, оказывается цивилизованная Европа и в этом идет впереди… Ну, так вернемся к нашим баранам, как говорят те же французы. То, что знал уже Наполеон, еще лучше усвоили те, кто сейчас наследует его империю. Французы строят канал. Со времени Наполеона они ни на минуту не оставляли Египет в покое; вокруг хедива непрерывно увиваются французские советники и агенты, и вот теперь Лессепс выудил, наконец, концессию у Саида-паши. Вы думаете, им очень нужен этот канал? Поверьте мне, если бы Индия принадлежала не нам, а французам, они и не подумали бы о канале, а превосходно плавали бы вокруг мыса Доброй Надежды, как это делаем мы. Суэцкий канал — это французский нож в спину Британской империи.

Мерчисон говорил все это бесстрастным тоном ученого, дающего деловую справку о явлениях в его области исследований; но тем более впечатляющими были его слова для молодого Спика, только что взлетевшего над миром на крыльях славы и теперь с высоты своего полета увидевшего, какие бездны скрывались от его близорукого взора, когда он ходил по земле. Мерчисон продолжал:

— Расчет французов прост: либо они, пользуясь более дешевым провозом по короткому пути через Суэц, вытеснят нас из Индии, достигнув коммерческим путем того, чего им не удалось достигнуть войнами на Индийском океане в восемнадцатом веке, либо вынудят нас прийти к ним на поклон, платить им за право пользования каналом и делить с ними те выгоды, которые дает нам индийская торговля. Кроме того, владеющий каналом может возить коротким путем не только коммерческие грузы, но и войска… Но не пугайтесь, мой молодой друг: французы пока только хотят этого; мы же надеемся им помешать. В области коммерческой наши усилия будут направлены и уже направляются на то, чтобы через международные связи наших фирм завладеть какой-то частью акций Суэцкого канала, а потом — кто знает! — может быть, и достигнуть перевеса нашего капитала в Суэцкой компании над французским. Но это путь медленный, хотя и нельзя сказать, что ненадежный. Есть еще один путь.

Солнце давно опустилось за горизонт, и в кабинете воцарился густой полумрак, разрежаемый только красноватым сиянием камина.

— Этот путь лежит через Нил. Да, дорогой Спик, Нил! Вы знаете, что Нил — основа существования Египта. Египет — это огромная пустыня с узкой населенной полоской посередине. По берегам реки сосредоточены все жизненные ресурсы страны. В своем течении через Египет и выше, от самой Ат-бары, Нил не принимает ни одного притока. Все его воды проходят из Абиссинии по Голубому Нилу и Атбаре и из Экваториальной Африки по Белому Нилу, верховья которого еще не исследованы. Представьте себе, что кто-то завладел этими верховьями. Двигаясь вниз по Нилу, этот кто-то, если он достаточно силен, мог бы оказывать на страну, зависящую от реки, очень серьезное влияние, не так ли? Но дело не только в этом.

Мерчисон помолчал некоторое время, как бы собираясь с мыслями.

— В древнем Египте, — продолжал он, — в те дни, когда строились пирамиды и только начинали прокладываться примитивные оросительные каналы, наполняемые паводковыми водами, существовало предание о том, что будто бы некий бог, у египтян их было немало, — разгневавшись на фараона, преградил горой верховья Нила, и поля феллахов выгорели без воды, а в стране распространился голодный мор… Фантазия, конечно, хотя в ее основе могло лежать какое-то истинное событие, например, исключительно маловодный год в связи с катастрофическим сокращением количества осадков в районе нильских верховий. Однако в наше время, когда инженерное искусство быстро движется вперед, такая фантазия становится очень близкой к реальности. Недалеко то время, когда мы будем в состоянии перекрывать плотинами довольно крупные реки и отводить их воды по своему усмотрению в то или иное искусственное русло… О нет, вы не думайте, мой молодой друг, что мы вознамеримся послать на египтян такую же кару, как тот разгневанный бог, — мы не столь бесчеловечны… Но самая возможность такого способа влиять на страну — эта возможность не будет оставлена без внимания правителями этой страны. — Мерчисон выразительно пожал плечами, как бы говоря: «нравится вам или нет, но такова объективная суть». — Вы поняли теперь, дорогой Спик? Когда мы укрепим свое влияние в Египте, Суэцкий канал, если он будет к тому времени прорыт, станет для нас не бедствием, а благом.

Мерчисон смотрел на своего молодого собеседника испытующим взглядом, словно желая спросить: «Ну-с, что вы мне на это скажете?» Но что мог сказать Джон Спик, тридцатидвухлетний офицер индийской армии, вся сознательная жизнь которого до сего времени складывалась из выполнения приказов, направленных к расширению и укреплению Британской империи, и путешествий по диким странам, служащих той же благой цели? Из всего сказанного Мерчисоном больше всего Спика поразило то, что французы, недавние союзники Англии в войне против России, замышляют подрыв британского могущества.

— Я чрезвычайно благодарен вам, сэр, — заговорил Спик, — за те чрезвычайно ценные и поучительные сведения, которые вы были так добры мне сообщить. Я никогда бы не подумал, что между нами и Францией, которая совсем не давно сражалась с нами плечом к плечу против общего врага, — сложатся отношения, э… так мало отвечающие духу…

— О, мне знакомы эти сомнения, — прервал собеседника Мерчисон, не совсем правильно поняв его мысль. — Молодые люди, не искушенные в политике, часто сомневаются в том что у наших э… партнеров, чтобы не сказать противников, имеются тайные планы… Но вот послушайте, дорогой Спик. Вчера в Форейн Оффис меня ознакомили с одним документом. Ваш знакомый, капитан Регби, консул в Занзибаре, сообщает о том, что принц Сувени, тоже известный вам, брат занзибарского султана и правитель Маската, собрал эскадру парусных судов, посадил на нее все войско, которое он сумел навербовать на побережье от Адена до Макрана, и двинулся на Занзибар с намерением свергнуть своего брата и воссоединить занзибарско-маскатский султанат под своей властью. На счастье, паровой крейсер «Пенджаб» ее величества королевского флота перехватил эскадру близ Сокотра и убедил — вы понимаете: убедил — сайда Сувени повернуть обратно.

— Да, я слышал об этой истории, — подтвердил Спик. — Туземные князья вечно ссорятся между собой…

— Не правда ли? — поддержал его Мерчисон. — Теперь скажите мне, пожалуйста, вы знаете французского консула в Занзибаре мсье Коше?

— Как же, — ответил Спик, — я встречал его несколько раз… Такой приятный пожилой джентльмен…

— Так вот знайте, что вся затея принца Сувени, который, кстати, никогда не отличался большой воинственностью, — дело рук вашего приятного пожилого джентльмена.

— Господина Коше?!

— Это подтверждено показаниями нескольких верных нам людей из окружения сайда Сувени. Я скажу вам больше, — добавил Мерчисон. — Во время вашего похода в Африку не приходилось ли вам получать анонимных писем, в которых вам советовали отступиться от своего замысла и вернуться, а в противном случае угрожали убийством?

— Капитан Бертон получил несколько таких писем, доставленных караванами из Занзибара.

— Они писались во французском консулате, — хладнокровно заключил Мерчисон.

— Неужели это возможно? — воскликнул Спик.

— Да, это так, — неумолимо подтвердил Мерчисон, — Но оставим эти неприятные темы. Я рассказал вам об этом, чтобы вы понимали, насколько важны наши африканские исследования для интересов нации. Поговорим теперь о вашей будущей экспедиции. Да, я почти не сомневаюсь, что нам удастся подготовить ее в самом недалеком будущем. Ваш сегодняшний доклад возбудит общественное мнение, а это поможет нам провести подписку и собрать необходимые средства. Кроме того, я уверен, что Форейн Оффис и военное министерство окажут нам гораздо более щедрую поддержку, чем это было сделано по отношению к только что закончившейся экспедиции: дело в том, что сейчас даже министры начинают понимать, насколько важны для нас истоки Нила. Вы же, капитан Спик, подготовьте ваши соображения о маршруте экспедиции, ее составе и припасах. Надеюсь, что ваше назначение ее начальником можно считать решенным.

— Я не нахожу слов для благодарности, сэр… — пробормотал Спик.

— Полно, полно, вы заслужили это, — успокоительно заверил Мерчисон. — Подумайте о том, какую военную силу следовало бы придать вашей экспедиции, чтобы обеспечить ее безопасность и произвести впечатление на местных владык. Конечно, задачи завоевания перед вами не ставятся и, будем надеяться, не возникнут вообще. Но вы должны будете приложить усилия к тому, чтобы тем, кто пойдет по вашим следам, легче было достигать своих целей. А пойдут не только купцы, хотя, разумеется, торговля — двигатель прогресса. Пойдут агенты Форейн Оффис, которые заключат с местными князьями договоры о британском протекторате над их территориями, а уж если им не удастся договориться, на помощь двинется военная сила. Что поделаешь, дорогой Спик, в наше время сила — самый убедительный аргумент! Все признают, что именно Англия является носителем мирового прогресса — недаром мы первыми в мире совершили и промышленную и демократическую революцию. Однако некоторые молодые слабонервные люди приходят в ужас, когда нам для достижения своих целей приходится применять силу. На ваше счастье, сипайский мятеж в Индии произошел в ваше отсутствие, а то и вам пришлось бы проливать кровь несчастных индусов… Гуманистически настроенное юношество было потрясено тем, что они называют «жестокостью» и «бесчеловечностью» с нашей стороны. Но они не понимают, что мы несем на своих штыках знамя прогресса и цивилизации. Уйти из Индии значило бы снова отдать ее во власть средневековья. Англия должна закреплять и расширять свои позиции, она должна стать самой могущественной мировой державой. И вот тогда, опираясь на свою силу, мы понесем всем народам идеи гуманности и прогресса, которые так дороги сердцу британца. Если же мы возьмемся с другого конца, нас сомнут, и все пойдет прахом… Так устроен мир. Вы согласны со мной?

— Вполне, сэр, — покорно ответил Спик.

— Я рад этому. Итак, будем готовить экспедицию. Подумайте о своем помощнике. Надо, чтобы он был вам по душе.

— Я уже имею в виду одного человека… Капитан Грант — мы служили с ним в одном полку.

— Напишите мне о нем. Надеюсь, что командование армии нам не откажет… Итак, дорогой Спик, будем считать, что мы обо всем договорились?

Сэр Родерик умел заканчивать разговор в точно отведенное время: едва он произнес последние слова, как дверь кабинета бесшумно отворилась и прямой как палка лакей, ступив несколько шагов по мягкому ковру, доложил, что леди Мерчисон приглашает джентльменов к столу.

* * *

С утра до ночи у подъезда отеля «Континенталь» дежурила толпа. Здесь были не только вихрастые юнцы и бледнолицые клерки из Сити с протертыми на локтях рукавами; почтенные отцы семейств вместе со своими домочадцами нередко останавливались как бы невзначай на противоположном тротуаре и, продолжив после некоторого промедления свой путь, вскоре возвращались снова и останавливались будто бы ни для чего, на самом же деле не сводили глаз с окна в третьем этаже, где жил легендарный следопыт, первооткрыватель огромного озера в дикой Африке, капитан Джон Спик со своим африканским слугой чернокожим Бомбеем. Стоило Спику появиться, как толпа увеличивалась вдвое и вчетверо, начинала шумно его приветствовать, девицы бросали ему цветочки, прячась за спины своих подруг, а если Спик шел куда-нибудь пешком, то толпа, лишь понемногу редея, сопровождала его добрых полдюжины кварталов…

С Бомбеем обращение было, разумеется, более фамильярным: его окликали, отпускали всякие шутки, одобрительно хлопали по плечу, а когда он появлялся один, то загораживали ему дорогу, бесцеремонно разглядывали и пытались завести с ним разговор, однако без успеха, потому что по-английски Бомбей понимал пока еще очень плохо. На все эти признаки внимания Бомбей неизменно отвечал своей добродушной и широчайшей улыбкой; Спик же старался быть серьезным, но держал себя просто, иногда кланялся с выражением сдержанной благодарности, а садясь в экипаж, всегда на прощание приветственно помахивал рукой.

В эти дни Спик получал много приглашений. В сопровождении Тонни Крофта он побывал в нескольких аристократических салонах, посетил вечер офицеров Соммерсетского полка, прочел лекцию в Коммерческом училище, был принят помощником военного министра, не считая множества других визитов и встреч. Все остальное время он был занят перепиской и переговорами, касающимися новой экспедиции. Поглощенный важными делами, находясь под впечатлением памятной беседы с президентом Королевского географического общества, посвятившего его в тайны имперской политики, польщенный выражениями общественной симпатии, Спик ощущал небывалый духовный подъем и говорил себе со смешанным чувством радости и тревоги: «Ну, держись, Джон: ты становишься фигурой в государстве».

В один из дней, заполненных обычной суетой, среди множества приглашений, на которые Спик не всегда успевал даже ответить любезным отказом, он обнаружил следующее письмо:

«Дорогой сэр,

будучи не совсем посторонним к работам по изучению Нильского бассейна, хотя теперь и лишенный возможности ввиду возраста, здоровья и некоторых иных обстоятельств принимать в них непосредственное участие, я хотел бы все же обменяться с Вами некоторыми соображениями. Не ручаясь за их ценность для Ваших дальнейших исследований, я тем не менее готов заверить Вас, что руководствуюсь желанием быть полезным Вам и отечественной географической науке, надежду которой вы составляете. Почту за честь принять Вас в своем доме или же готов встретиться с Вами в ином указанном Вами месте в любой день и час.

Свидетельствуя высокое уважение, Ваш покорный слуга

Чарлз Вид».

К письму была приложена карточка:

«ДОКТОР ЧАРЛЗ ДОНАЛЬД ВИД

Действительный член Королевского географического общества.

Ричмонд-стрит 128,

Лондон — Истэнд».

Чарлз Вид! Его книгу о верховьях Голубого Нила с соображениями о вероятном районе истоков Белого Нила^1 Бертон и Спик не только читали, но и носили с собой на протяжении всей экспедиции. Спик слышал, что в последнее время старик Вид отошел от активного участия в трудах Географического общества, а после индийских событий 1857 года будто бы даже находился в опале, но все же это был ученый с мировым именем, крупнейший исследователь северо-восточной Африки и западной Индии с их великими реками Нилом и Индом. Этот-то человек, имя которого было для Спика символом научной славы, приглашает его к себе в самых скромных выражениях, словно признавая за ним превосходство. Польщенный и взволнованный, Спик в этот же вечер направился на Ричмонд-стрит.

Под номером 128 значился длинный и неуклюжий двухэтажный дом с несколькими одинаково невзрачными подъездами. Эго было одно из тысяч подобных домовладений, сдаваемых поквартирно семьям банковских клерков, коммивояжеров, коммерсантов из провинции, еще не успевших сколотить средства для постройки собственного дома, и всем тем, кто, либо поднимаясь вверх, либо катясь вниз по общественной лестнице, застрял на промежуточной ступени. Снявший здесь квартиру мог оказаться соседом процветающего торговца из арабов, индусов или китайцев, что для англичанина, принадлежащего хоть к какому-нибудь «обществу», было состоянием совершенно нетерпимым. Спик даже усомнился, не ошибся ли он адресом, но, подойдя вплотную к парадному, заметил над крючком, на котором висел молоток, бронзовую табличку: «Чарлз Д. Бид, Ф.Р.Г.С.»[17]

Дверь открыл не швейцар и даже не лакей, а пожилая служанка, выполнявшая, судя по ее фартуку, и обязанности кухарки. Спик прошел вслед за ней в небольшую переднюю. Одна из дверей приоткрылась и из-за нее выглянула кудрявая головка мальчика лет четырех; блестящие любопытные глазенки уставились на пришельца, но в ту же минуту откуда-то из глубины раздался звучный женский голос: «Бид, не смей!», мальчик скрылся и дверь затворилась. Служанка тем временем куда-то исчезла, и Спик, оставшись один, стал осматриваться.

Стены, лишенные окон, были отделаны высокой панелью из темного дерева и украшены несколькими бра из литой потемневшей бронзы, поддерживающими теперь не свечи, а газовые рожки. У левой стены стоял большой кожаный диван, перед ним овальный столик с тяжелой пепельницей — полированное углубление в грубом угловатом камне, а над диваном висел портрет старика в вольтеровском кресле. Ближе к входной двери стояла вешалка с крюками для шляп, изогнутыми наподобие венских стульев, и ограждением для зонтиков и тростей. На правой стене висела потемневшая от времени картина — невозможно было различить, что на ней изображено, а по обе стороны от нее располагались две одинаковые двери, окрашенные темным потускневшим от времени лаком. Далее вдоль правой стены поднималась лестница с перилами такой же, как двери, окраски; достаточно было взглянуть на ее деревянные ступени, покрытые ковровой дорожкой, чтобы представить себе их негромкое старческое поскрипывание. Пол был покрыт сплошным ковром, но даже при скудном свете единственного горящего рожка было видно, что он, как и дорожка на лестнице, был изрядно вытоптан.

Спику подумалось, что здесь умышленно зажигали только один рожок, ибо при более ярком освещении все убранство приняло бы совсем убогий вид.

Стена, противоположная входной двери, ограниченная с одной стороны лестницей, а с другой низкой одностворчатой дверью, ведущей, по-видимому, во двор или в хозяйственные помещения, не была ничем украшена, но возле нее, как раз под светящимся рожком, на деревянных подставках в форме многогранных колонн стояли два рельефных макета каких-то горных стран. Подойдя поближе, Спик узнал в одном макете Абиссинию, а в другом, более продолговатом, Гималайский хребет.

Но едва он углубился в рассматривание знакомых ему по собственным походам гималайских долин и пиков, как послышалось шлепанье домашних туфель, ступени заскрипели, и на лестнице показался полный и довольно высокий, но как бы примятый старческой сутулостью человек в стеганой коричневой пижаме и бархатной шапочке, из-под которой выбивались шелковистые седые локоны. На продолговатом бритом лице старика с широким добродушным ртом и прямым, чуть утолщенным на конце крупным носом, отражались радость и беспокойство. На переносице сидели очки в овальной золотой оправе, за которыми серые глаза, уменьшенные стеклами, казались непропорционально маленькими.

Спик полагал, что увидит Чарлза Бида впервые, однако он узнал в нем одного из тех хладнокровных джентльменов и зале на площади Уайтхолл, которые не вскакивали с мест, не кричали и даже не всегда аплодировали его докладу и речам, которые за ним последовали. Только там, одетый в черную сюртучную пару, он как будто был выше ростом и казался неприступно холодным и строгим, а здесь…

— Очень рад, что вы пришли, дорогой Спик, — сказал доктор Бид просто и приветливо. — Извините, что я выхожу к вам в таком костюме. Мне несколько нездоровится — не редкость в моем возрасте, и если вы разрешите, я не стану переодеваться.

Спик ответил «разумеется, сэр», и хозяин, взяв его под руку, открыл одну из дверей — не ту, из-за которой выглядывал мальчик, а соседнюю. Они оказались в комнате, все стены которой сверху донизу были заложены книгами. Книги стояли на полках и за нехваткой места просто лежали грудами на полу; даже в узком пространстве между двумя окнами и под самыми окнами находились книги — Спик никогда в жизни не видывал, чтобы у одного человека было столько книг. «Неужели все это география?» — подумал Спик, но туг же заметил несколько знакомых по переплету изданий Шекспира, Бена Джонсона, Свифта, увидел огромные фолианты французских энциклопедических словарей, пухлые тома древних рукописей, закорючки арабского шрифта и замысловатые знаки санскрита. Подле письменного стола, загроможденного книгами и рукописями, стоял на полу большой рельефный глобус в медных обручах экватора и меридиана, с большим белым пятном в центре Африки.

За окнами было еще светло. Там, в небольшом садике, среди кустов жимолости, шиповника и смородины, виднелась оплетенная лозами дикого винограда шестигранная беседка в чешуйках потускневшей желто-розовой краски, из-под которой проглядывали голубые пятна. «Совсем как африканские акации», — подумал Спик и невольно улыбнулся. В этот самый момент во дворе появился кудрявый мальчик, который резво побежал к беседке, а за ним, прихлопывая в ладоши и притоптывая ногами, будто намереваясь его догонять, шла молодая женщина в светлом платье с такими же каштановыми вьющимися волосами. Лица ее Спик не видел, лишь раз вполоборота мелькнул приятно очерченный профиль, но почему-то Спику показалось, что она необычайно красива.

Заметив улыбку гостя, старый Бид сказал:

— Это моя невестка и мой маленький внук. Они живут теперь со мной: мой единственный сын погиб в Индии в пятьдесят седьмом. Он был, так же как и вы, капитаном…

— Я вам сердечно сочувствую, сэр, — пробормотал Спик.

— Да… Из всех англичан, которые были там, он, наверное, был меньше всех виноват перед индийцами. Месть слепа… Однако, что ж это я, — спохватился Бид. — Я пригласил вас вовсе не за тем… Садитесь. Я очень рад, что вы пришли. Мне хотелось многое вам сказать… — старик вдруг умолк, и стал внимательно рассматривать Спика.

— У вас так много книг, сэр… — заметил Спик, пряча неловкость.

— Да, тут многое осталось еще от моего отца. Я унаследовал от него этот дом. Он сдавал его жильцам. Они и сейчас живут в своих квартирах и даже приносят мне иногда какие-то деньги. Но мне кажется — это между нами, что они мне ужасно задолжали! — старик улыбнулся и хитро посмотрел на Спика, склонив голову набок. — Вам удобно здесь? — спросил он затем, видя, как Спик ерзает в узком жестком кресле с высокой спинкой, украшенной сверху рельефом виноградных гроздей. Хотите пройдем в гостиную?..

Но Спик уже понял, что обстановка, гостиной, очевидно, окажется еще более убогой. И хотя Бид, по-видимому, нисколько не стеснялся своей бедности, даже будто не замечал ее, Спик решил не испытывать лишний раз его самолюбие и поэтому сказал:

— Нет, что вы, сэр, мне вполне удобно.

— Ну и превосходно. Поговорим о делах, а потом Энн — это моя невестка — угостит нас чаем. Мы, видите ли, отвыкли от светского порядка: мы пьем чай вечером. А обедаем днем, как простые крестьяне! — Бид даже засмеялся тихим довольным смехом. — В последние годы, с тех пор как умерла моя жена, у нас редко кто-нибудь бывает, — добавил он.

После первых же фраз мнение Спика о Чарлзе Биде совершенно переменилось. Раньше ему казалось, что крупный ученый в любой обстановке должен выглядеть величественно и внушать людям благоговейную робость, а этот добрый старик вызывал лишь чувство невольного сострадания к его нынешнему очевидному упадку.

«Неужели его ученые труды не принесли ему никакого состояния?» — подумал Спик. До сих пор в его представлении научный успех как-то автоматически связывался с успехом материальным. «Зачем он позвал меня? — продолжал раздумывать Спик. — Судя по всему, едва ли у него есть какие-нибудь новые научные идеи, могущие пригодиться при современном уровне знаний. Может быть, он просто хочет развлечься мною, чтобы скрасить однообразные часы своего одиночества?» Спик уже готов был пожалеть о том, что пришел, и только мысль об обещанном чаепитии почему-то поддерживала в нем интерес к этому дому.

— С чего же мне начать? — произнес между тем Бид как бы про себя, но без замешательства. Так уверенный в себе профессор произносит перед настороженной аудиторией пустые, но необходимые «вводные» слова. — Пожалуй, я выскажу вам сначала те мысли, которые могут быть вам скорее всего и непосредственно полезны… Вы не удивляетесь моему интересу к вам? — отвлекся вдруг доктор Бид. — Я люблю молодежь. И люблю науку. Следовательно, я вдвойне люблю молодежь, которая приходит в науку и представляет, таким образом, ее будущее. — Голос у Бида был несильный, со старческой хрипотцой, и говорил он как-то очень мягко, почти ласково. — Да… видите ли, я наблюдал за вами там, в зале, во время обсуждения вашего доклада. Доклад был очень интересен, но в нем были уязвимые места. На одном из таких мест Мак-Куин вас и поймал. Я видел, что вы растерялись— и я сочувствовал вам. Конечно, Мак-Куин неправ, хотя он, может быть, и верит в свою аргументацию. Но вы-то, чем можете вы эту аргументацию разбить?

— Признаться, сэр, у меня еще недостаточно фактических данных, чтобы спорить по научным проблемам, касающимся Нила, — ответил Спик, едва скрыв раздражение: кем бы ни был этот старик в прошлом, но теперь ему ли поучать его, Спика?

— Хорошо, что вы понимаете это. Однако кое-что вы могли бы возразить Мак-Куину уже сейчас. Собственно, то, что он говорил о Лунных горах и дороге в Буганду, можно оставить без внимания: все это точно так же не подтверждено, как и ваша догадка, которая мне лично кажется более близкой к истине. Но против сделанного им сопоставления периодов разлива Нила и выпадения дождей над экватором надо возразить. Подайте-ка сюда, пожалуйста, эту штуку…

Бид указал на глобус. Спик с усилием поднял тяжелый прибор, поставил его между собой и стариком и приготовился вытерпеть скучную лекцию о давно известных вещах.

— Вот смотрите, — продолжал доктор Бид, повернув глобус так, что вся Северо-Восточная Африка от экватора и до устья Нила оказалась у них перед глазами. — Здесь, у экватора, в районе предполагаемого истока Белого Нила с октября по май идут дожди. Реки и озера наполняются, очевидно, в ноябре, и остаются переполненными декабрь, — январь, февраль и, может быть, еще март, не так ли? Затем интенсивность дождей ослабевает. От этого района до Египта, где разливы реки наблюдаются летом, расстояние, как мы видим, около трех тысяч миль, а если принять во внимание излучины реки, то, вероятно, и больше.

Знаете ли вы, с какой скоростью движется нильская вода? Нет, вы не знаете этого, как не знает и Мак-Куин, потому что никто пока еще не измерял скорости течения на различных отрезках Нила. Но я пытался измерить скорость течения на реке, которая с Нилом очень схожа — на Инде. После меня эту работу проводил мой сын — к несчастью, все его записи погибли во время индийского восстания. Хотя и без достаточной уверенности, я могу предположить, что Нил в своих верховьях во время половодья течет со скоростью около 60 ярдов в минуту, а в среднем течении приблизительно 30 ярдов. Следовательно, в день вода проходит путь в верховьях около 40 миль, а где-нибудь в северном Судане миль около двадцати. Расчет по скорости течения, увы, слишком несовершенен: сечение русла непрерывно меняется. Нам следовало бы знать, какую массу воды несет река на таком-то отрезке в единицу времени, но этих данных у нас пока нет. Тем не менее мы можем приблизительно рассчитать, что если паводок в экваториальной области начинается в ноябре или декабре, то в Египте он должен был бы начаться, по-видимому, на два-три месяца позже.

— По-видимому так, сэр, — подтвердил Спик, — но ведь паводок в Египте происходит не ранней и даже не поздней весной, а во второй половине лета!

— Совершенно верно, — продолжал старый географ. — Вот здесь я и хочу обратить ваше внимание на отчеты экспедиций, посылавшихся египетским хедивом Мухаммедом-Али вверх по Белому Нилу в 1839–1842 годах. В этих экспедициях участвовали египтяне и французы, но наиболее удачный отчет написал единственный замешавшийся между ними немец Фердинанд Верне — вы с его книгой, конечно, знакомы. — Спик утвердительно кивнул головой. — Так вот припомните описание тех огромных болотистых пространств, южнее Малакаля, среди которых оказалась экспедиция 1840 года. Там, на совершенно плоской болотистой равнине площадью в несколько тысяч квадратных миль в определенное время года Нил выходит из берегов, и вся местность превращается в огромное по площади, хотя, разумеется, очень мелкое озеро, а по основному руслу реки, которое лишь местами обозначено выступающими из воды береговыми валами, плывут вниз по течению знаменитые «плавучие острова», причинившие столько неприятностей путешественникам. Вот эти-то разливы наблюдались, как вы помните, в зимние месяцы — между декабрем и мартом. Наш расчет, который мы сделали выше, подскажет нам теперь, что полая вода могла шипи сюда от экватора за две-три недели, то есть начало паводка там должно быть именно в ноябре. Это вполне согласуется с вашими наблюдениями. Скажу вам больше: эти плавучие острова, достигающие порой полумили в поперечнике, могли образоваться только у берегов озера, где прогревающаяся на береговых мелях вода благоприятствует бурному развитию водной растительности. Когда проходят дожди и уровень озера повышается, скопления растительности, или острова», всплывают, отрываются от берегов и устремляются к естественному выходу из озера, и вода несет их с собой вниз по этому оттоку… Вот почему вашу версию о том, что Нил вытекает из озера, а не берет начало, как пола-I или раньше, где-то в горах, я считаю наиболее правильной.

Доводы доктора Бида были настолько убедительны, что ' пик воспринимал их без всяких сомнений. И все же он не чувствовал при этом удовлетворения, а скорее, напротив, испытывал смутное недовольство собой за то, что он сам раньше не додумался до этих простых вещей, и даже недовольство Бидом за то, что тот опередил его, не дав ему самому обосновать свое открытие такими вескими доказательствами. Может быть, поэтому Спику захотелось непременно что-нибудь возразить.

— Все это весьма интересно и важно, сэр, — сказал он, — и я вам чрезвычайно обязан за то, что вы посвятили меня в эти соображения. Но позвольте спросить, а как же быть с паводками в Египте? Каково же их происхождение?

— Я очень доволен, что вы поставили этот вопрос, — охотно отозвался старый ученый. — В том-то и дело, что паводки па среднем и нижнем Ниле не следует связывать с вопросом о нильских истоках, точнее — с Белым Нилом. Еще в шестнадцатом веке было замечено, что паводки на Ниле близко совпадают с дождями, выпадающими в Абиссинии. Во время моего пребывания в Абиссинии я пронаблюдал, что дожди, весьма обильные, выпадают в абиссинских горах в летние месяцы — май, июнь, июль, август, сентябрь. По множеству горных речек и ручьев, питающих Голубой Нил и Ат-бару, в эти две реки собирается вся влага с Абиссинского нагорья: оно, как вы видите здесь на глобусе, накренено к западу, а на восток, к Красному морю, обрывается крутым эскарпом. Всегда считалось и считается до сих пор, что Голубой Нил и Атбара — лишь второстепенные притоки, а главным поставщиком воды в Египет является Белый Нил. Я же утверждаю, что воды Белого Нила в огромной массе уходят и почву и испаряются в районе болот, откуда идет лишь сравнительно небольшой постоянный ток воды, тот самый, который мы наблюдаем, когда река, получая с Абиссинского нагорья очень мало влаги, находится в своей низшей стадии; весь же паводок, которым пользуются феллахи для орошения своих полей, ведет свое происхождение из Абиссинии.

— Позвольте, — возразил озадаченный Спик, — значит, вы полагаете, сэр, что вода Белого Нила не имеет для Египта никакого значения? Тогда, может быть, нам незачем так стремиться к открытию его истоков?

— Конечно, — ответил доктор Бид с мягкой улыбкой, — Белый Нил поставляет Египту какое-то количество воды и, вероятно, немалое, но какое именно— на это мы получим ответ, когда на реке будет создано несколько постов для научного наблюдения. Но почему это должно быть связано с нашим интересом к открытию истоков Белого Нила?

Спик инстинктивно почувствовал, что не следовало говорить этому постаревшему, оторвавшемуся от жизни в ее современном направлении, академически мыслящему человеку о тех взаимосвязях, которые так откровенно раскрыл перед ним сэр Родерик Мерчисон. Однако надо же было что-то ответить, и Спик произнес неуверенно:

— Просто я хотел сказать, что этот вопрос имел бы в таком случае меньше практического интереса…

Бид склонил голову набок, как делал всегда, выражая недоумение или сомнение.

— А в чем вы, собственно, видите практический интерес?

Спик пожал плечами.

— Теперь принято считать, — продолжал Бид, — что наука призвана служить возвышению британской нации, как, впрочем, кажется, и все остальное в мире теперь должно быть направлено к этой единственно достойной цели…

Явный сарказм, с которым были произнесены эти слова, пришелся не по вкусу капитану Спику. Однако ответить в резком тоне не позволяло ему положение младшего, и поэтому он возразил по возможности мягко:

— Может быть, моя позиция покажется вам наивной, сэр, но я не вижу причин, почему бы мне не служить своими исследованиями интересам моей нации.

— Разумеется, мой друг, вы можете и должны к этому стремиться, вопрос только в том, как вы понимаете эти интересы. Если вы будете отделять их от общих интересов человечества, могут возникнуть досадные противоречия.

— Почему же? — недоуменно воскликнул Спик. — Разве мы не идем во главе мирового прогресса?..

— Да потому, что научная истина не всегда согласуется с теми интересами, которые угодно будет поставить перед собой британской нации в тот или иной исторический момент. Предположим, британской нации было бы выгодно, чтобы притоком Нила оказалось открытое вами озеро, а Природе ныло угодно поместить его совсем в другое место, на чью сторону вы встали бы в таком случае?

— Я не думаю, что госпожа Природа окажется к нам столь немилостивой, — отшутился Спик.

— Предположим, на этот раз она угодит британцам. Но бывает и по-иному, тем более что наряду с Природой существует еще и История. Хотите, чтобы я привел вам пример? Извольте. Как вы, может быть, знаете, я много лет занимался исследованиями в Индии. Копаясь в грунтах, слагающих долину Инда, я нашел однажды небольшой черепок. Это был квадрат со стороной в три дюйма, на одной плоскости которого была изображена голова животного с большими ветвистыми рогами, похожая на оленью, но несколько фантастической формы. Вы знаете, что в древней Ассирии, да и в Египте подобными черепками пользовались как печатями, принадлежавшими тому или иному роду. Отколов маленький уголок чрезвычайно прочной глины, я установил, что моей находке не менее четырех тысяч лет, а может быть и больше. Печать не была похожа на ассирийские, вавилонские или египетские печати, и это дало мне основание предположить, что она принадлежала народам, населявшим некогда долину Инда, и что в этой долине существовала в древности своя цивилизация, не уступавшая, очевидно, недавно открытым и изученным цивилизациям Ассирии и Вавилона. И вот с этим моим открытием я обратился в наше почтенное Географическое общество и в Британскую ассоциацию содействия развитию наук.

Старик заметно оживился, голос его окреп.

— Я предложил организовать специальную экспедицию для раскопок в долине Инда и просил для этого средств. Что же, вы думаете, мне ответили? Сначала все очень заинтересовались, поздравляли меня с важным открытием, которое позволит восстановить историю Индии; потом стали сдержаннее в поздравлениях и перестали говорить об истории Индии; потом усомнились в подлинности моей находки. Черепок пошел по рукам ученых-археологов и исчез где-то в глубинах более недоступных, чем те, которые хранили его четыре тысячи лет. Я не понимал что происходит и долго обивал пороги, стараясь защитить интересы науки. Наконец, один из директоров Ост-Индской компании, к которому я обратился за поддержкой, открыл мне глаза. «Удивляюсь вашей наивности, — сказал он мне, — кто же станет помогать вам подрубать сук, на котором мы сидим? Индусы и так слишком много ропщут на то, что ими управляет нация, стоящая, по их убеждению, на более низкой ступени культуры. А вы хотите доказать, что в Индии существовала цивилизация во времена, когда на Британских островах еще гуляли медведи. Доказывайте-ка лучше, что индусы до нашего прихода были дикарями, — тогда мы вас поддержим».

Пожилая служанка внесла зажженную лампу, поставила ее на стол, опустила шторы на окнах и вышла, потихоньку прикрыв за собой дверь. Доктор Бид молчал, видимо ожидая ответа Спика. Но Спик не находил что сказать, и Бид, посмотрев на него своим пристальным, изучающим взглядом, вдруг заговорил опять своим ласковым, почти что просительным тоном:

— Мой дорогой друг, вы молоды. Я сам когда-то был молод.

— Я об этом догадывался, сэр, — сказал Спик учтиво.

— Вы еще и шутник! — улыбнулся Бид. — Я тоже в молодости был веселым человеком — об этом вы, пожалуй, не подозревали. Так позвольте мне, старику, задать вам такой вопрос: что влечет вас к научному подвигу? Не удивляйтесь моему вопросу: я слушал вас тогда на заседании, и у меня было светло на душе от вашей убежденности, меня тронуло ваше стремление — так мне показалось — бескорыстно служить истине… Но после вас говорили эти господа, и мне стало страшно за вас: не совлекут ли вас их бессовестные разглагольствования с прямого пути. Так вот чему же будете вы служить, мой юный друг? Что привлекает вас — интересы науки или выгоды манчестерских фабрикантов? Чего вы ищете для себя: сознания исполненного долга перед наукой и людьми или шумной славы и богатства?

Спику стало скучно и неловко: он еще в школе терпеть не мог хрестоматийных моралей, которые все очень любят преподносить другим, но никто не применяет к себе.

— Мне кажется, сэр, — ответил он сдержанно, — стремление к богатству было всегда одним из двигателей прогресса. Многие земли, может быть, до сих пор не были бы открыты, если бы венецианских, португальских, да и наших купцов не воодушевляла жажда умножения своего богатства.

— Все это так, но для приобретения богатства совсем не обязательно заниматься наукой: гораздо проще приобрести его торговлей, а еще проще грабежом или подлогом. Кстати, в наше время для способного человека опасности последнего пути не больше, чем те, которым подвергают себя люди, занявшиеся выяснением некоторых истин.

— Вы берете крайности, сэр…

— Все в мире состоит из крайностей и того, что расположено между ними. Мы всегда выбираем себе точку, которая ближе или к одной или к другой крайности, и только самые хитрые из нас стараются держаться середины… Но не будем увлекаться абстракциями. Лучше я расскажу вам еще об одном историческом примере. Эратосфен поставил перед собой задачу определить размер Земли. Александрийские правители не дали ему средств на точный промер дуги между Александрией и Ассуаном. Эратосфену пришлось удовлетвориться оценкой расстояния, принятой на основе времени, затрачиваемого караванами. Определить длину дуги в градусах в те времена, в третьем веке до рождества Христова, было еще труднее. Вычисленная Эратосфеном длина окружности Земли оказалась на одну седьмую больше истинной. А он потратил на это лучшие годы своей жизни. Клавдий Птолемей пошел по другому пути. Он ничего не открывал, он только собрал в тринадцать объемистых томов то, что было известно до него, создав астрономию и географию, которые позволили бездушным догматикам, состоявшим на содержании у земельной и духовной знати, на тринадцать веков остановить развитие знания! Птолемей был знаменит и богат; Эратосфен умер в нищете. Но кому из них поклонитесь вы, вступающий на научное поприще?

Спик промолчал.

— Я не осуждаю стремления к научной славе, — продолжал Вид, — только надо знать, в чем истинная слава заключается и чем она заслуживается. Одно из наивнейших человеческих заблуждений состоит в том, что люди приписывают научные открытия одиночкам, с именем которых та или иная истина связывается в истории науки. Возможно ли, чтобы один лишь Коперник, наблюдая небесные тела из монастырской кельи, сумел проникнуть в тайну вращения Земли, а тысячам путешественников, бороздившим моря и континенты и наблюдавшим обращение светил из разных точек земной поверхности, она оставалась неведомой? Конечно, о вращении Земли многие люди знали задолго до великих мужей науки, Коперника, Галилея и Джордано Бруно. Ни один из прославленных мудрецов не является единственным автором тех истин, с которыми связано его имя. Так в чем же их заслуга?

Бид, чуть склонив голову набок, бросил на собеседника свой хитрый вопросительный взгляд.

— Героем становится не тот, — продолжал Бид, — чей ум родил идею; да чаще всего это и не один ум, а умы настолько многие в числе, что в этом обстоятельстве мы имеем готовый ответ на вопрос, почему они остались в безвестности. Героем становится тот, кто посмел решительно и с готовностью пожертвовать собой, стать на сторону идеи, еще не признанной за истину*. На протяжении веков в каждом поколении, наверное, было немало людей, которые знали, что Земля вертится. Но когда эти люди заседали в ученых советах, выступали в соборах и академиях, поучали юношество, — они послушно твердили о том, во что не верили сами, но что было удобно людям, заинтересованным в незыблемости всего сущего, ибо эта незыблемость означала для них безопасность, почет и доходы. Да, они не только соглашались замалчивать известную им правду, они соглашались проповедовать то, что, как было им хорошо известно, прямо противоречило этой правде. Сам великий Галилей, будучи в душе сторонником учения Коперника, в своих лекциях продолжал держаться системы Птолемея. Вы скажете, нельзя забывать про костры инквизиции. Согласен с вами; но ведь были люди, которые добровольно усердствовали в том, чтобы преподнести свою заведомую неправду как можно более убедительно, мало того, они соперничали друг с другом из-за привилегии быть глашатаями этой неправды — одни потому, что за это хорошо платили, другие для удовлетворения своего честолюбия.

— Я не думаю, сэр, — сказал Спик довольно холодно, — чтобы вопрос об истоках Нила занял такое место в концепциях мировоззрения, как в свое время вопрос о вращении Земли.

— Дело не в вопросе, а в подходе к его решению. А кроме того, в ваших исследованиях вы встречаетесь с проблемами не только географическими. Путешественник изучает страну, ее природу, ее обитателей. Затем он высказывает свои соображения о том, как его нация могла бы повлиять на дальнейшие судьбы этой страны. Вот здесь-то и важно, руководствуется ли он собственной выгодой и выгодой тех, кто берет на себя смелость говорить от имени нации, или же высшими интересами справедливости и гуманности. В последнем случае его идеи не убедят нынешних политиков, но они могут запасть в умы тех молодых людей, которые через десяток-другой лет начнут приходить им на смену. Если вы станете проповедником тех принципов, которыми мы руководствуемся в Индии, можете смело рассчитывать, что будете обласканы и щедро вознаграждены. Если же вы пожелаете быть непредвзятым, вдумчивым ученым, одинаково желающим блага для белых и черных, христиан и язычников, — тогда вас ждут одни тернии и шипы. Как видите, я соблазняю вас не особенно заманчивой перспективой… — улыбнулся старик Бид.

— Я понимаю нашу роль в дальних странах как роль носителей цивилизации, — ответил Спик. — Станете ли вы отрицать, сэр, что цивилизация благо?

— Благо — это все то, что соответствует действительным нуждам человека. Мы же начинаем с того, что продаем африканцам жалкие стекляшки для украшения, над которыми сами же смеемся, и огнестрельное оружие, которым они смогут истреблять друг друга вдесятеро быстрее, чем своими стрелами и копьями. Мы развращаем подачками их вождей, поощряя дикарскую тягу к роскоши, которая совершенно не вяжется с общим уровнем жизни.

— И все же бесспорно, что общение народов, стоящих на разных уровнях цивилизации, способствует прогрессу тех, которые находятся на более низкой ступени развития, — заметил Спик.

— Это было бы так, если бы в этом общении сильный не стремился использовать свое преимущество против слабого, если бы он руководствовался не жаждой наживы, а действительным стремлением к всеобщему прогрессу. Когда же двигателем является выгода, мы несем в покоренные страны не прогресс, а разрушение, упадок и одичание. Еще недавно превосходные изделия индийской текстильной промышленности сбывались в Лондоне с огромным успехом, а теперь индийские ткани обложены неслыханной пошлиной, и в самой Индии рынок наводнен дрянными ситцами Манчестера.

Спик хотел что-то возразить, но тут в дверь тихонько постучали, и на пороге появилась молодая женщина, которую Спик видел часом ранее в саду.

* * *

— Добрый вечер, джентльмены, — сказала она чуть нараспев, довольно низким, но звучным голосом. — Не пройдете ли вы в гостиную — я приготовила чай…

При появлении дамы Спик поднялся с места. Старый Бид сказал:

— Позволь тебе представить, милая Энн, капитана Спика.

Спик подошел к Энн, она сделала несколько шагов навстречу и протянула ему руку.

— Мне очень приятно, — сказала она. — Мой сын хотел посмотреть на вас, но теперь он уже в постели.

— Я буду рад показаться ему в любое время, если это доставит ему удовольствие, — нашелся Спик, несмотря на некоторое смущение, надеясь, что эти слова послужат поводом для нового приглашения.

— Правда? — подхватила Энн. — Тогда пойдемте, пока он еще не уснул. Ты разрешаешь, отец?

Старый Бид с шутливым сокрушением махнул рукой:

— Ты неисправима, Энн! Идите уж, только не слишком будоражьте мальчонку.

Энн без дальнейших церемоний взяла Спика за руку и повела за собой по узкой скрипучей лестнице. Одетая теперь в темное шелковое платье, она быстро бежала по ступеням, оставляя едва уловимый аромат каких-то необыкновенных духов, напоминавших индийские благовонные курения. Наверху она подошла к одной из дверей и подняла указательный палец. Спик послушно остановился и затаил дыхание. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула в детскую. Несколько мгновений все было тихо, и вдруг звонкий голосок радостно защебетал:

— Мама, мама, мама! А я не сплю, а я не сплю!

— Ах ты шалун! — Энн вошла в комнату. — Бид, я тебя накажу!

Послышалась возня, заливистый смех ребенка и низкий, будто поднимающийся из глубины счастливый смех матери… О Спике, по-видимому, забыли; он переминался с ноги на ногу, не зная, что ему делать.

— Ой, где же вы… идите сюда, — позвал вдруг голос Энн. Но тут же последовало новое распоряжение:

— Хотя нет, погодите!

Спик послушно замер у двери.

— Ты почему не спишь, маленький разбойник, ты почему не спишь? — доносилось из детской. — За то, что ты такой непослушный, тебя следовало бы наказать, и я тебя накажу: я не покажу тебе того дядю, который путешествует по Африке и всех дикарей пугает своей бородой…

— Ой, покажи, покажи мне страшного дядю с бородой! — взмолился малыш.

— А ты обещаешь мне, что после этого ты сразу будешь спать?

— Обещаю, обещаю!

— И ни разу не проснешься?

— Обещаю, обещаю!

— И будешь видеть хорошие сны?

— Обещаю, обещаю!

— Ну смотри!.. А теперь закрой глаза… Совсем, совсем закрой! Вот так. Ну… — и другим, «страшным» голосом она произнесла: — Спик, явитесь!

Довольный своим участием в этой игре, Спик вошел и, неслышно ступая, подошел к самой кроватке, на которой сидел кудрявый мальчик, изо всех сил зажимая ладошками глаза. В комнате, едва озаренной небольшим светильником, стоял прозрачный золотистый полумрак. Мягко, как в сказке, поблескивала низкая, светло окрашенная полка с игрушками, три маленьких стула, низенький стол, таинственно мерцали вышитые коврики на стенах… Стараясь говорить негромко, по как можно более низким басом, Спик произнес:

— Я здесь, повелительница!

Подражая сказочному стилю, он в то же время опять постарался найти такое выражение, в котором содержался бы галантный намек. Но то ли Энн действительно не улавливала сокровенного смысла его слов, то ли хорошо умела владеть собой, она ничем не выдала, что понимает его. А Спик этим и не огорчался: все здесь было так непринужденно и просто, так не похоже на чопорность и театральность «хороших домов», что никакие знаки внимания, никакое кокетство не могли бы усилить обаяние этой чудесной обстановки.

— Ну смотри же, Бид! — сказала мать.

Но мальчик, оробев, продолжал зажимать глаза.

— Смотри же, глупенький. Не бойся, дядя не злой.

— Я добрый, — подтвердил Спик обычным голосом, стараясь теперь говорить как можно мягче.

Мальчик нерешительно отнял одну руку и тотчас снова положил ее на прежнее место.

— Ну что ты, Бид! — укоризненно сказала Энн.

— Неужели я такой страшный! — укоризненно сказал Спик.

Мальчик снова отнял одну руку и опять прижал ее к глазу; отнял другую руку и ее возвратил на место. Отнял обе руки сразу и закрылся снова… Так он делал до тех пор, пока не рассмеялся. Колокольчиком звенел смех мальчугана, мягким неторопливым грудным смехом смеялась Энн, сдержанно, почти беззвучно смеялся Джон Спик, и всем троим было необычайно приятно и весело.

— Дядя, а вы правда настоящий герой? — спросил вдруг маленький Бид.

— Вот уж не знаю, малыш, — ответил Спик. — Спроси свою маму.

Энн опять не обратила внимания на скрытый вызов и ответила мальчику с веселой серьезностью:

— Ну конечно же, милый, мистер Спик настоящий герой: он обошел всю Африку, ездил верхом на жирафе, пил чай с дикарями, дрался с тиграми и даже выворачивал их наизнанку.

— Тигров в Африке нет, сударыня, — осторожно поправил Спик.

— Ах, так? Ну все равно, значит он проделывал это со львами…

Чай пили в небольшой гостиной с опрятной мебелью, обитой зеленоватым узорчатым штофом. Старый Бид в черном полуфраке снова был похож на того хладнокровного джентльмена, который в зале на площади Уайтхолл не аплодировал докладу Спика. Энн сама разливала чай, и Спик украдкой разглядывал ее. У нее были тонкие кисти с длинными пальцами, розовыми ладонями и чуть припухлыми подушечками на тыльной стороне. Движения ее были плавны и спокойны, словно ничто не смущало ее, ничто не могло поколебать ее уверенности в том, что она занята нужным делом и делает его правильно. Ее лицо едва ли отвечало общепринятым представлениям о красоте: гладкий белый лоб был, пожалуй, слишком высок, прямой нос, напротив, несколько коротковат, глаза, при вечернем освещении серые, могли бы быть несколько побольше, причем разрез их был чуть-чуть неодинаков; едва заметная асимметрия различалась и в мягких линиях небольшого рта; на матово-бледной, чуть бархатистой коже были редко раскиданы неяркие точечки веснушек. Но именно в этих маленьких изъянах — этих чуть нарушенных пропорциях, этой асимметрии и этих веснушках — была неповторимая прелесть, которая заставила бы заметить это лицо среди тысяч совершенных красавиц.

Спику хотелось заговорить с ней — безразлично о чем, просто чтобы послушать ее удивительно глубокий, он сказал бы гулкий голос. Но старого Бида, видимо, еще не перестал беспокоить предмет прерванного разговора.

— Мы, кажется, так и не поняли друг друга, — сказал он с виноватой улыбкой. — Во всяком случае я не уяснил, что вы думаете о задачах и долге исследователя.

— Меня с детства учили, — откровенно и просто, так ему хотелось говорить в присутствии Энн, признался Спик, — что долг каждого британца — будь то ученый, купец или военный— заботиться прежде всего о том, чтобы Англия была сильной, чтобы она стала самой могущественной державой. А затем, опираясь на свою силу, она сможет осуществлять идеи гуманности и распространять цивилизацию. Если же она не выполнит этого своего назначения, другие захватят упущенные ею позиции.

Старик покачал головой:

— И вы искренне верите, что этот путь приведет нас к торжеству гуманистических идей? Неужели вы не видите, что борьба за укрепление позиций и тому подобное выдвигает во главу нации людей жестоких, ограниченных и своекорыстных? Они уже не первое десятилетие создают наше могущество, а когда они его создадут, думаете ли вы, что они пожелают отказаться от плодов своей победы, смиренно отойдут в сторону и скажут: мы сделали свое дело, теперь распространяйте цивилизацию? Там, где они уже добились господства, они действуют как хищники — взгляните на Индию, неужели это вас ничему не учит? Нельзя уповать на будущее, не принимая в расчет силы, которые исторический процесс рождает в настоящем. Будущее возникает не из наших благих пожеланий, а из реальности настоящего. Самое большее, что мы можем делать для будущего, — это добиваться торжества идей гуманности и справедливости в настоящем.

— Если стоять на вашей точке зрения, — возразил Спик, — то можно ли вообще в наше время заниматься какой-нибудь деятельностью? Ведь любое открытие в науке, не говоря о достижениях в промышленности и прочих отраслях, может быть использовано в интересах, как вы говорите, манчестерских фабрикантов? Может быть, мне следует отказаться от второй экспедиции в Африку, потому что средства на нее дают Форейн Оффис и военное министерство? А впрочем, откажусь я — пойдет Бертон или кто-нибудь другой.

— Пользуйтесь возможностями, которые предоставляют вам заинтересованные в ваших открытиях сильные мира сего, но служите не им, а науке, истине. Людям необходимо знать истину, ибо только тогда они смогут правильно и разумно строить свою жизнь.

Если же их головы забиты химерами, то каждый их шаг, даже совершенный, с наилучшими намерениями, будет приносить лишь новые бедствия. Нет ничего дороже истины. Это знали подвижники науки, чьи имена навеки вошли в историю. Многим из них истина стоила жизни — что ж, если уж за что-нибудь платить такой ценой… Положить свою жизнь на алтарь истины — это ли не высшее назначение мыслящего человека?..

Но Спика не трогали взволнованные слова старика. Слишком занят был его молодой горячий ум мечтами об успехе, о славе… Разве успех — это не путь к счастью? И почему-то мысль о счастье облекалась в образ женщины, будто бы давным-давно знакомой — удивительной, непостижимой, той, что находилась так близко и была так бесконечно далека… А Энн время от времени бросала на Спика смелые открытые взгляды, в которых ничего нельзя было прочесть, кроме невероятной, почти пугающей глубины…

Было уже поздно, и Спик стал прощаться. Проводив его, старик Бид вернулся в гостиную и сказал грустно:

— Боюсь, Энн, что я ничего не достиг. Неужели и этот будет таким, как они все?

— Нет, отец, я не думаю, — сказала она нараспев. — Он добрый…

* * *

Тонни Крофт считал своим естественным долгом информировать Джона Спика обо всем, что касалось Изабеллы Эранделл. На другой же день после доклада Спика в Королевском географическом обществе Тонни явился к нему в гостиницу еще до второго завтрака и с порога возвестил:

— Что-то невероятное! Если бы ты ее видел!

— Кого? — удивился Спик.

— Он еще спрашивает! Изабеллу, конечно! Если бы ты видел, Джек, что с ней происходит!

— А что, собственно, такое с ней происходит? — все еще не мог взять в толк африканский следопыт.

— Как, ты не понимаешь? Ведь она обручена с Бертоном — тайно, разумеется. Успех Бертона для нее вопрос жизни и смерти. А тут являешься ты и докладываешь первым, выхватываешь у Ричарда из-под носа все, что принесла ваша экспедиция: открытие озера Виктория и право возглавлять экспедицию к нильскому истоку! Она рвет и мечет. Ее считали образцом самообладания, а теперь она стала сущей тигрицей. Слышал бы ты, как она тебя называла. «Бессовестный интриган» — это еще было самое невинное выражение! Если бы ты попался ей на глаза, она бы тебя растерзала. Она считает, что приоритет открытия Виктории-Ньянцы должен принадлежать Бертону, потому что он был начальником экспедиции.

— В этом она будет едина со своим женихом, — заметил Спик с недоброй улыбкой…

В последующие дни Спик получал от Тонни Крофта подробную информацию о том, как Изабелла через всех своих родных и знакомых настраивает светское общество против «нелойяльного компаньона», который вместо благодарности «предал» своего начальника, «из милости» взявшего его с собой в Африку, где «от этого неуча» не было никакой пользы.

Однако отношение к Спику совета Королевского географического общества и всех правительственных инстанций оставалось неизменным, и вскоре он был официально назначен начальником экспедиции к истокам Нила. Ее предполагалось снарядить самым спешным образом. Помощником Спика назначили капитана Джеймса Гранта из индийской армии, которому уже был послан вызов. По инициативе Мерчисона было решено, что в то время как экспедиция Спика будет пробираться к истоку Нила вокруг озера Виктория-Ньянца, навстречу ей, вверх по Нилу, будет послана другая экспедиция на кораблях, которую возглавит испытанный следопыт Джон Петрик. В Гондокоро, конечном пункте судоходства по Бахр-эль-Джебелю, он встретит Спика и передаст ему корабли, которые доставят экспедицию водным путем в Александрию.

День за днем все яснее рисовались в воображении Спика детали его будущей экспедиции; пора уже было подумать о практической подготовке. Надо было прочитать целую кучу литературы, подобрать, а частично самому сконструировать и заказать снаряжение… А между тем он еще не успел побывать на родине, в Соммерсетшире, где ему предстоял приятный труд: чучела убитых в Африке животных, пересланные с различными оказиями, ожидали своего размещения в комнатах родительского дома.

Наступило самое благоприятное время для поездки домой. Май одел холмы свежей зеленью, цвели сады, звенели в лазурном небе невидимые жаворонки, вернувшиеся, как и Джон Спик, из африканских саванн.

В эти дни в Лондоне оказался и Джон Петрик, приехавший за назначением на пост консула в Хартуме. Горный инженер Петрик, состоя на службе у египетского правительства, несколько лет исследовал недра земель, расположенных в бассейне Нила. Немногими открытиями сумел он порадовать своих нанимателей. Ни угля, ни меди, ни железа Петрик не нашел, не оправдались надежды и на золото, которым славились в старину долины Нубии и Эфиопии; небогатые золотые россыпи притоков Атбары и Голубого Нила давно уже были истощены. Зато Петрик в ходе своих изысканий натолкнулся на иной источник богатства, не менее щедрый, чем золотоносные пески. Это была скупка слоновой кости у племен шиллуков, нуэров и динка, населяющих Южный Судан.

Занявшись этой торговлей, инженер Петрик в погоне за более дешевым товаром продвигался все дальше на юг и вскоре, отклонившись к западу, попал в бассейн Бахр-эль-Газаля — реки Газелей, левого притока Белого Нила, куда ранее не ступала нога ни одного европейца. Здесь жили богатые трудолюбивые племена динка — скотоводов и рыболовов, азанде и джуров — земледельцев, искусных железоплавильщиков и кузнецов.

Описав бассейн Бахр-эль-Газаля, Петрик сразу занял место в ряду видных географов-исследователей и был не только принят в члены Королевского географического общества, но и удостоился его золотой медали. Правда, о нем поговаривали, что торговлю слоновой костью он недурно сочетал с невольничьим промыслом; утверждали, что его агенты в глубине бассейна реки Газелей предпринимают опустошительные набеги на мирные племена и захватывают пленных, которые потом на кораблях Петрика перевозятся в Хартум, где и сбываются на невольничьем рынке. Молодой немецкий зоолог Альфред Брэм, приезжавший в Африку, чтобы понаблюдать жизнь животных в естественной обстановке, высказывал о привычках диких зверей более лестное мнение, чем о нравах европейской колонии в Хартуме. В своих путевых заметках Брэм с возмущением писал, что некоторые европейцы занимаются бесчестным ремеслом работорговли, и персонально называл Петрика, с которым был близко знаком.

Однако в Англии подобные разоблачения не произвели особого впечатления; по официальной версии, это были «только слухи». Инженер Петрик сумел войти в доверие к египетскому хедиву и получить от него важное поручение — кандидатура такого человека на пост британского консула не вызывала в Форейн Оффис никаких возражений.

Петрик охотно принял предложение Мерчисона о взаимодействии с экспедицией Спика. Двух путешественников познакомили, и поскольку обоим к этому времени в Лондоне делать было уже нечего, Спик пригласил Петрика к себе в Илминстер, где они могли бы на досуге обсудить все детали предстоящей им в недалеком будущем встречи в Африке.

Бомбей уже упаковал багаж, когда в комнату Спика в отеле «Континенталь» влетел на всех парах неутомимый Тонни Крофт и плюхнулся с разбегу на диван, где лежали шелковые сорочки, крахмальные манишки и воротнички, приготовленные для упаковки в чемодан. Бомбей недолго думая схватил неосмотрительного щеголя за шиворот и сбросил его с дивана: Спику пока еще не удалось привить своему слуге цивилизованные привычки. Тонни попытался было разгневаться, но, видя, как рассмешило Спика это происшествие, сам не мог удержаться от смеха; что же касается Бомбея, то он смеялся громче всех.

— Ты смотри у меня! — кричал ему Тонни, безуспешно стараясь подавить смех. — Невежа!

— Да! Да! — с восторгом отвечал Бомбей. — Я смотри, ты тоже смотри! — и смеялся еще неудержимее.

Наконец, серьезность была восстановлена, и Тонни, усевшись в кресло, приступил к сообщению.

— Джек, он здесь! — сказал Тонни с видом, выражающим: «мы пропали»!

— Кто? — спросил Спик.

— Он еще спрашивает! — возмутился Тонни. — Ричард Бертон! Вчера прибыл пароходом из Александрии. Через неделю его доклад в Королевском географическом обществе!

— Ах, вот что, — равнодушным тоном произнес Джон Спик. — Жаль, что я не смогу присутствовать…

— Как, тебя не будет? — разочарованно воскликнул Тонни.

— К сожалению, я уже взял билет в Илминстер. Сегодня после полудня мы с Петриком уезжаем ко мне…

— Фью-ить! — присвистнул Тонни; в обществе холостых мужчин это дозволялось. — Вот оно что…

На минуту Тонни растерялся. Потом он задумался. Вдруг он вскочил на ноги и торопливо заговорил:

— Ну что же, Джек, желаю тебе счастливого пути, я постараюсь приехать на вокзал тебя проводить, а сейчас, извини, мне очень некогда, ужасно некогда, слишком некогда, я должен немедленно бежать!..

И, наскоро распрощавшись со Спиком, Тонни Крофт вылетел стрелой, спеша оповестить лондонское общество, что встреча между двумя соперничающими исследователями не состоится, так как один из них оставляет поле боя.

ГЛАВА VIII

Среди всевозможных слухов, распространявшихся в лондонских образованных кругах, один слух произвел на Изабеллу Эранделл особенно тяжелое впечатление. Говорили, что капитан Бертон потому задержался в Занзибаре, что намерен оттуда снестись со своим командованием в Бомбее и выхлопотать себе разрешение на новую экспедицию внутрь Африки, куда он мог бы отправиться, не возвращаясь в Англию и опередив таким образом любую возможную экспедицию, посылаемую из Лондона. Изабелла была на грани отчаяния и уже всерьез подумывала о том, чтобы удалиться в монастырь… Но прежде чем принять решение, она решила посоветоваться со своей близкой подругой Алисой Бэрд, сестрой известного в Лондоне врача.

Стояла солнечная, но не жаркая погода, которой так приятен Лондон во второй половине мая. Шел четвертый час после полудня, когда Изабелла, отпустив экипаж, вошла в дом Бэрдов неподалеку от Риджентс-парка. Алисы не оказалось дома, но к чаю она обещала вернуться. Изабелла прошла в гостиную. Дверь в вестибюль оставалась открытой.

Едва Изабелла села в кресло и с непонятной ей самой тревогой стала рассматривать давно знакомые ей картины на стенах, как из прихожей донеслись голоса: слуга объяснялся с каким-то новым посетителем. Изабелла увидела высокого, очень худого человека в сюртуке, висевшем на нем, как на вешалке. Его лицо в обрамлении длинных, расчесанных на прямой пробор черных волос походило на страшную маску: желто-коричневая кожа висела мешками на заострившихся скулах, бледные губы под длинными черными усами оттопырились, обнажая распухшие десны, и только в глазах, огромных черных глазах, выпирающих из впалых орбит, сверкала жизнь.

Изабелла медленно поднялась со своего кресла… Сделала несколько неуверенных шагов…

— Боже мой, Ричард, неужели это ты!

Она бросилась к нему и припала к его груди. Слуга бесшумно удалился.

— Что они с тобой сделали! А я, негодная, злая, мучилась моими мнимыми несчастьями!

— Двадцать один приступ малярии, частичный паралич и временная слепота — вот мои африканские трофеи, — сказал Бертон, гладя ее голову. — Как хорошо, что я встретил тебя здесь. Мой пароход прибыл в Саутгемптон сегодня ночью. Я пришел сюда узнать, где ты сейчас находишься…

Забыв об Алисе Бэрд, они вышли из дома. Когда спускались по лестнице, она поддерживала его за локоть — такой острый, что ей на мгновение показалось, будто под тонким сукном сюртука спрятан один лишь скелет. На улице он подозвал кэб и сказал вознице: «Поезжайте… куда-нибудь!»

Очутившись вдвоем с Ричардом, Изабелла почувствовала себя так, будто она приходила в себя после глубокого обморока. Сердце невыносимо щемило, дыхание было сковано и в горле стоял тяжелый ком. Чувства рвались наружу, но не было слов, мучительно хотелось разрыдаться, но не было слез. И все же она ощущала странное, наивысшее довольство: он пришел, и не было больше никаких желаний… «Наверное, так бывает, когда душа расстается с телом», — подумала она.

Наконец, к ней вернулся дар речи, и в этот же миг вся совокупность обстоятельств с небывалой ясностью предстала перед пей.

— Как я его ненавижу! — были ее первые слова. — Зачем ты отпустил его одного?

Бертон невольно вздохнул.

— У тебя оставались дела в Занзибаре? — спросила она.

— Какие там дела… Просто я был прикован к постели, а он не хотел ждать следующего парохода. Кстати, он оставил меня в Адене, из Занзибара мы выехали вместе…

— Ты уже знаешь все? Он нарушил свое слово! Ты ведь взял с него обещание?

— Никакого обещания в сущности я с него не брал, — ответил Бертон. — Когда мы прощались, я сказал ему: «Счастливый путь, Джек, я постараюсь прибыть, как только смогу», и он ответил: «До скорого свидания, старина; можешь быть уверен, что я не пойду в Географическое общество до твоего приезда, мы там появимся вместе. Можешь на этот счет быть совершенно спокоен…» Давай сейчас не говорить об этом, — добавил он. — Как ты здесь жила без меня?

— Я? Без тебя? — Изабелла сделала удивленное лицо. — Ты ошибаешься: вот он ты, ты всегда был со мной! — и она нашла в складках своего жакета небольшую кожаную обложку в золотой оправе, раскрыла ее, поднесла к окну, и на них глянул молодой красивый Бертон с гордо поднятым подбородком и победным блеском в глазах. — А я у тебя где? Ты не потерял?

Бертон достал из кармана медальон.

— Вот… Извини, цепочка дьявольски терла шею, — скачал он. — Но я всегда носил его при себе..»

* * *

Изабелла вновь, и теперь со всей решительностью заявила родителям о своем намерении выйти замуж за капитана Бертона. Отец издавна был на ее стороне, но леди Эранделл стала еще более неумолимой, чем прежде. Провал Бертона как начальника Африканской экспедиции сильно пошатнул его репутацию. Министерство иностранных дел и Королевское географическое общество третировали его как жалкого неудачника, командование индийской армии освободило его от должности, он остался почти без средств к существованию, и многие из тех, кто когда-то гордился его дружбой, теперь отвернулись от него. Он отправился в Африку, надеясь возвратиться богатым и прославленным, а вернулся еще более нищим и униженным. Как все могло быть иначе, если бы он, а не Спик явился в Лондон победителем!

Люди стареют сразу: год идет за годом, но человек, довольный жизнью и занятый любимой деятельностью, чувствует себя — и остается для окружающих — таким же молодым, как пять и десять лет назад. Но стоит ему оступиться, потерять инерцию, и сразу груз накопившихся лет наседает на плечи, и человек вдруг осознает: да ведь мне уже сорок!

Так было с Ричардом Бертоном: его молодость, сила, здоровье, бодрость духа, красота — все исчезло. Изабелла замечала перемену, но видела ее только глазами; внутренне все это ее ни в чем не убеждало. Для нее Ричард Бертон оставался земным богом, которому она по-прежнему — и даже, наперекор всему, с еще большей решительностью — готова была служить и поклоняться. И теперь ей особенно нестерпимо было такое состояние, когда она не могла все время оставаться подле него, чтобы ухаживать за его больным телом и врачевать его поколебленный дух…

Так прошло лето. А когда наступил октябрь с его холодными дождями и туманами, пришлось отказаться уже и от прогулок в Ботаническом саду, и предельно обнажилась вся нелепость положения двух взрослых любящих людей, лишенных возможности соединиться.

Изабелла давно обдумывала свое решительное объяснение с матерью. Она знала, о чем говорить и в каких словах. Она даже пыталась не раз начать разговор, но неудачно: мать попросту отказывалась слушать. Теперь леди Эранделл гостила в имении у родственников. Пользуясь преимуществом письменного обращения, Изабелла на пятнадцати мелко исписанных страницах высказала все.

Ее письмо не было похоже на сбивчивую исповедь неопытного девичьего сердца. Скорее это был обстоятельный документ, составленный трезво и логично. Она решила стать женой Бертона и не выйдет ни за кого другого. Пусть мать примет это как божью волю и не противится ей. Две трети письма Изабелла посвятила характеристике своего жениха, написанной с большой убедительностью. «Взгляните на его отважные путешествия, почитайте его сочинения, его поэзию, — писала Изабелла, — вспомните о его научных заслугах… После смерти Меццофанти[18] он как лингвист стоит на первом месте в Европе… Он не имеет себе равных как наездник, фехтовальщик и стрелок из пистолета, его называют Кричтоном наших дней[19]…» Она говорила о его манерах истинного джентльмена, о благородстве его помыслов и поступков…

В заключение Изабелла еще раз просила мать благословить ее брак с Бертоном. Впрочем, она не надеялась убедить леди Эранделл своим письмом. Это была лишь последняя дань дочернему долгу…

Через неделю Изабелла получила ответ. В заключение длинной проповеди леди Эранделл сообщала, что человек, который не знает бога и не имеет денег, не может составить счастья особы из высшего круга…

* * *

Между тем Бертон не сидел сложа руки. В ноябре он закончил большое сочинение о путешествии к озеру Танганьика и в начале 1860 года издательство Лонгмэна выпустило в свет два красивых объемистых, тома, иллюстированных зарисовками самого автора, под заглавием «Озерная область Центральной Африки». Превосходное описание страны, интересные сведения о жизни местного населения, живой и своеобразный повествовательный стиль, так выигрывавший от характерного, слегка иронического тона и рассыпанных в изобилии блесток авторского остроумия, — все эти достоинства книги в большой степени вернули Бертону симпатии просвещенной публики. Но леди Эранделл оставалась непоколебимой.

Наступила весна. Как-то в апреле, вернувшись домой с прогулки, Изабелла обнаружила конверт, надписанный хорошо знакомым мелким ровным почерком с длинными хвостиками двумерных букв. У нее подкосились колени, и она села, чтобы не упасть. Еще не вскрыв конверта, она поняла, что Бертон уехал.

Несколько недель Изабелла лежала в жару, временами впадая в бредовое состояние. Ее лечили от гриппа, ангины, свинки, малярии и прочих болезней, которых, по ее убеждению, у нее вовсе не было, ибо она знала, что если бы вместо доктора к ее постели подошел Ричард Бертон, она немедленно была бы исцелена. Но он писал, что вернется только к концу года, и тогда она должна будет сделать окончательный выбор между ним и своей матерью…

Оправившись после болезни, Изабелла поехала в деревню: доктора рекомендовали перемену воздуха. Но она не стала жить в имении, а поселилась у простых фермеров. Вместе с хозяйкой и ее дочерьми она выполняла черную работу — варила пищу, стирала белье, кормила скотину, прибирала в доме… Готовясь стать женой бедняка, она училась обходиться без слуг. «И если он возьмет меня с собой в экспедицию, — мечтала она, — я смогу быть помощницей ему в любых обстоятельствах, даже если вся команда будет больна или взбунтуется против него…»

К осени Изабелла вернулась в Лондон. Когда она выходила из поезда, перед ее глазами мелькнула заглавная строка в газете, которую держал в руках какой-то незнакомый джентльмен: «Убийство капитана Бертона». Изабелла едва не лишилась чувств. Встречавший ее брат чуть не на руках отнес ее в почтовую контору на вокзале. Бестолковый чиновник никак не мог понять, что нужно молодым аристократам. Наконец, перебрав все газеты, он нашел в одной из них требуемый заголовок. Чиновник еще больше изумился, увидев, какой радостью вспыхнуло лицо молодой леди, когда она прочла сообщение. Действительно, речь шла о капитане Бертоне, но это был морской капитан, убитый своей командой. «А у него, наверное, тоже остался кто-нибудь, кому он дорог! — подумала Изабелла. — Ведь это тяжкий грех радоваться чужому несчастью!» И тем не менее она была счастлива.

А еще через несколько дней она прочла в воскресном выпуске «Таймса» следующий отчет о заседании Королевского географического общества:

«…Председательствующий предоставил слово секретарю д-ру Шоу для оглашения письма, полученного им от капитана Бертона из Америки. Вероятно, всем присутствующим будет приятно узнать, сказал председатель, что капитан Бертон пребывает в добром здоровье. Затем д-р Шоу зачитал следующее характерное письмо, которое было адресовано лично ему вышеупомянутым офицером:

«Солт-Лейк-Сити, территория Юта, 7 сентября.

Мой дорогой Шоу, о моем местонахождении расскажут вам штампы на конверте. Я добрался до этого пункта около недели тому назад и дышу теперь ароматом святости — надо признаться, достаточно сильным, — будучи окружен апостолами, пророками и т. п.[20]. Через неделю-полторы собираюсь двинуться дальше на запад — в долину Карсона и по ней в направлении Сан-Франциско. Дороги полны индейцев, но я подстриг свои волосы так коротко, что на мой скальп едва ли кто-нибудь польстится. Надеюсь быть в Сан-Франциско в октябре, а в Англию вернуться что-нибудь около ноября. Не могли бы вы поместить сообщение о моем местопребывании в какой-нибудь газете? Это избавило бы меня от необходимости писать всем моим друзьям. Не рассчитывайте на большую прибыль для географии от моих американских странствий: я путешествую для поправки здоровья, которое сильно пострадало в Африке, наслаждаюсь чистым воздухом прерий и надеюсь вернуться в состоянии полного обновления,

в ожидании чего остаюсь преданный вам

Р. Ф. Бертон».

Далее было зачитано письмо от капитана Спика, возглавляющего Восточно-Африканскую экспедицию, содержащее приятное известие о том, что благодаря любезной помощи сэра Джорджа Грея, губернатора территории мыса Доброй Надежды, отряд был пополнен двенадцатью солдатами-готтентотами за вознаграждение в 300 фунтов стерлингов. Адмирал Кеппел на ее величества Королевского флота паровом крейсере «Бриск» препроводил экспедицию в Занзибар.

Президент Королевского географического общества объявил, что в доме на площади Уайтхолл № 15 принимается подписка в помощь экспедиции консула Петрика, которая, взаимодействуя с экспедицией Спика и Гранта, будет двигаться через Хартум вверх по Нилу».

* * *

Рождество Изабелла проводила в йоркширском имении своих родственников — старинного аристократического рода Констэблей. Съехалось много молодежи, было очень весело. Вечером первого дня праздника все собрались в большом зале и стали петь рождественские песни. Вдруг в зал влетел на всех парах Тонни Крофт, тоже находившийся в числе гостей, и объявил, что прибыли праздничные выпуски газет. Затем Тонни подошел к Изабелле и вручил ей номер «Таймса». Едва она развернула газету, как в глаза ей бросилось: «Капитан Р. Ф. Бертон прибыл из Америки».

Изабелле стоило огромного усилия остаться на своем месте и принимать участие в общем веселье. При первой же возможности она удалилась, чтобы тайно отправить сестре условную депешу, и ранним утром из Лондона была получена телеграмма, срочно требующая Изабеллу домой. Вскоре она уже мчалась в теплом вагоне по заснеженной равнине на юг…

Встреча с Ричардом произошла в церемонной обстановке родительского дома. Но как только они остались вдвоем, он сразу заговорил о самом главном:

— Я ждал пять лет, — сказал Бертон, не глядя на нее. — Первые три года, ушедшие на путешествие в Африку, были неизбежны. В последовавших двух необходимости не было. Наши жизни уже достаточно испорчены несправедливостью и предрассудками твоей матери. Ты сама теперь должна решить, не достаточно ли ты выполнила свой дочерний долг, пожертвовав двумя лучшими годами своей жизни. Если ты теперь позволишь мне уйти, то больше я не вернусь никогда, ибо я буду знать, что у тебя нет той силы характера, которой должна обладать моя жена. Итак, выбирай между матерью и мной. Если ты выберешь меня, мы женимся и я остаюсь; если нет, я возвращаюсь в Индию. Готов ли у тебя ответ?

— Вполне, — ответила Изабелла. — Мы женимся через три недели.

В тот же день после обеда, который у Эранделлов, как во всех аристократических домах, подавался в восемь часов вечера, Изабелла пошла к родителям. Она застала отца в кабинете за сигарой.

— Конечно же, мое дитя, — ответил благодушный, располневший к старости добряк Эранделл, — я буду согласен всей душой, если только мать не возражает!

Но мать сказала: «Никогда!»

— Что ж, хорошо, — ответила Изабелла. — Вы ожидаете, что я пожертвую двумя нашими жизнями ради вашей прихоти? Мне придется вас разочаровать. Мы женимся, нравится вам это или нет!

И своенравная дочь вышла из комнаты, не слушая гневных восклицаний, которые летели ей вслед.

Братья и сестры, немало страдавшие от деспотизма своей родительницы, с восторгом поддержали Изабеллу. Они объявили, что им лестно принять в свою семью такого человека, как капитан Бертон. Семейный бунт грозил получить огласку, и мать капитулировала. Она объявила только, что не будет сама и запрещает дочерям присутствовать на свадьбе, а отец и сыновья могут решать по своему усмотрению. Это было слишком наглядной демонстрацией пренебрежения леди Эранделл к жениху; Изабелла не могла подвергнуть Ричарда такому оскорблению. Не зная, как поступить, она отправилась к кардиналу Уайзмену.

— Все ли вы продумали, мое дитя, — спросил глава католической церкви Англии, — и окончательно ли ваше решение?

— Да, — ответила Изабелла.

— Тогда предоставьте дело мне, — сказал кардинал и отпустил свою племянницу домой.

На другой день кардинал вызвал Ричарда Бертона и предложил ему подписать обязательство, состоящее из следующих трех пунктов: он не будет препятствовать своей жене следовать предписаниям ее религии; дети, рожденные в этом браке, будут воспитаны католиками; венчание состоится в католической церкви.

— «Следовать предписаниям ее религии?» — переспросил Бертон. — Разумеется же, кардинал! Я, пожалуй, даже позабочусь об этом. Мужчина без религии — это еще куда ни шло, но женщина без религии — это не для меня!

И Бертон с готовностью подписал бумагу.

Послав за Изабеллой, кардинал объявил ей, что церковь благословляет этот брак, поскольку в нем будут рождаться католики. Он пообещал исхлопотать для утешения леди Эранделл особое благословение папского престола из Рима и вызвался самолично исполнить венчальный обряд.

Изабелла сияла от счастья, но леди Эранделл была безутешна. С тех пор как произошел решающий разговор с дочерью, она не спала ни одной ночи. На нее было страшно смотреть: в бледной, изможденной старухе с трясущимися руками и воспаленными глазами никто не узнал бы величественную леди, которая еще так недавно на светских приемах озадачивала своим видом всех тех, кто знал ее истинный возраст. Доктора предупреждали, что ей грозит паралич.

Был созван семейный совет. Уговаривать Изабеллу пойти на попятный никто не решился, да ей и сочувствовали больше, чем матери. Но нанести матери удар, который мог стоить ей жизни, — чья рука поднялась бы на это? Напряжением лучших умов семейства Эранделл было выработано компромиссное решение; Бертон и Изабелла будут втайне готовить свою свадьбу. Накануне назначенного дня Изабелла уедет из дому якобы затем, чтобы навестить друзей в провинции. Никто из членов семьи не появится на церемонии, чтобы не выдать тайну и впоследствии не вступить в конфликт с матерью. Новость о замужестве Изабеллы будет ей преподнесена, когда представится удобный случай. Тот факт, что они знали о готовящемся бракосочетании, будет сохранен в секрете от матери до конца ее дней.

— Запомни, — сказал Изабелле отец в заключение совещания, — мы прожили с твоей матерью сорок лет в добром согласии… Ты не должна вносить разлад между нами или между ею и детьми.

Изабелла стояла перед ним с опущенной головой, не зная, радоваться ей или горевать…

— Иди же, — попробовал пошутить старик, — пока мы не передумали! — И тут же добавил сорвавшимся голосом: — Дай бог тебе счастья, дитя…

* * *

Морозным январским утром Изабелла увидела из окна своей девичьей комнаты, как ее карета с багажом, увязанным на крыше, подкатила к подъезду особняка. Пора! Отчаянно забилось сердце. Изабелла спустилась по лестнице и направилась в покои родителей, чтобы попрощаться с ними перед мнимым отъездом в провинцию. «Если они благословят меня на прощанье, значит я буду счастлива, — с трепетом думала она, — а если нет… О боже, вели им благословить меня на прощанье!» Не помня себя от волнения, она вошла и приблизилась к постели матери…

— Счастливого пути, мое дитя, — сказала мать. — Бог тебя благословит…

С ликующим сердцем Изабелла подошла к отцу и опустилась на колени у его постели.

— Бог благословит тебя, мое дитя, — прочувствованно произнес старый лорд, выпростал руку из-под одеяла и словно невзначай, косясь в сторону жены, положил ее на голову Изабелле.

Потрясенная и растроганная, Изабелла не смогла произнести ни слова. Несколько слезинок сбежало по ее щекам. Она вышла, усилием воли заставив себя не пошатнуться, и поцеловала снаружи дубовую дверь.

А через четверть часа она была уже у Бэрдов. Быстро сменив дорожный костюм на подвенечное платье, она вместе с друзьями в их экипаже выехала на Уорвик-стрит, где у входа в церковь ее ожидал жених.

Церковь была полна людей. Все взоры были устремлены на необычную пару: сорокалетний высокий мужчина демонической наружности с пышными, свисающими ниже подбородка усами и стройная молодая девушка с манерами высшего света… Многие узнали знаменитого путешественника и юную представительницу одной из знатнейших фамилий лондонского графства. У входа Бертон омочил пальцы в святой воде и осенил себя широким крестом. «Он специально выучил наши обряды», — подумала Изабелла, и благодарная улыбка на мгновение появилась на ее тонких губах. Служитель проводил молодых в ризницу, где их приветливо встретил главный викарий Хирн: кардинал внезапно заболел и поручил ему, своему первому заместителю, совершить обряд венчания…

Когда церемония была закончена, Ричард и Изабелла Бертон — как счастлива была она, что носила отныне его фамилию, — с небольшой группой друзей поехали к Бэрдам. За скромной свадебной трапезой было непринужденно и весело. Здесь не было чинных леди и джентльменов, здесь этикет соблюдался только в разумных пределах, здесь никто никому не угождал, ибо все были равны и независимы друг от друга. Бертон много шутил и охотно потешался над теми небылицами в передаче доктора Бэрда, которые рассказывались о нем за глаза в лондонских гостиных.

— А кстати, Бертон, скажите, как вы себя чувствуете, когда вам приходится убивать человека? — спросил вдруг Бэрд.

— Превосходно! — ответил Бертон. — А вы, доктор?

Все очень смеялись, а сам доктор Бэрд, отдавая должное находчивости Бертона, примирительно говорил:

— Я ничего не утверждаю, милый Бертон, я только повторяю то, что о вас говорят мои пациенты. Они уверены, что убить человека для вас пустяк… Не знаю, не знаю, но если вы оружием владеете так же, как словом, то я не хотел бы, будучи вашим противником, попасться вам где-нибудь в джунглях…

* * *

На несколько недель молодоженов приютила холостая квартира Бертона. Она состояла всего только из трех комнат, и в распоряжении счастливых супругов было лишь несколько фунтов наличных денег. Но тем не менее Изабелла была уверена, что ее блаженство далеко превосходило все земные радости, достававшиеся когда-либо самым облагодетельствованным влюбленным.

Бертонов навещали братья Изабеллы, принося известия из дома: там царило спокойствие, мать уверена, что Изабелла гостит у родных.

Хозяин и хозяйка дома явились с поздравлениями. Бертон, стеснявшийся своего положения, — что это за молодожен в сорок лет! — выслушал их терпеливо, но потом заметил, что женат уже несколько лет, только до последнего времени миссис Бертон жила за границей… Все было очень мило и забавно.

И вдруг случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Две престарелые тетушки Изабеллы где-то услышали ошеломляющую сплетню: младшую из девиц Эранделл кто-то видел входившей в квартиру холостого мужчины! Тетушки немедленно донесли о слышанном по принадлежности. В смертельном испуге леди Эранделл написала мужу, поехавшему посмотреть, что делается в фамильном поместье: «Ужасное несчастье обрушилось на семью: Изабеллу видели в Лондоне входящей в холостую квартиру! Она не в провинции! Где Изабелла?..»

Старик ответил телеграммой: «Изабелла, благодарение богу, обвенчана с Диком Бертоном». В письме, которое последовало, лорд Эранделл посоветовал жене послать за молодой четой и принять ее, как подобает доброй христианке. Он приложил также следующее письмо Ричарда Бертона, полученное им на другой день после бракосочетания:

«23 января 1861 года.

Мой дорогой отец,

я учинил злодейский разбой, женившись на Вашей дочери Изабелле в Уорвикской церкви и зарегистрировав наш брак у нотариуса…

Мне остается только добавить, что у меня не было прежде семейных уз или связей иного рода, что бракосочетание было юридически легально и «респектабельно». Я не претендую ни на какое денежное приданое: я могу трудиться в пределах моих способностей и этим содержать семью. Надеюсь, что будущее не принесет Вам ничего, достойного сожаления.

Остаюсь искренне преданный Вам

Ричард Ф. Бертон».

Давно уже Изабелла не ощущала такой радости, как в тот день, когда ей предстояло вернуться вместе с мужем под отчий кров. В экипаже она всю дорогу молчала и только время от времени пожимала руку Ричарда, лежавшую на ее руке.

Вся семья Эранделлов собралась в приемный зал. У всех был торжественный и несколько испуганный вид; не хватало только равнения по ранжиру для полного сходства с военным смотром.

Изабелла вошла твердым шагом, держась очень прямо. В ее осанке было что-то подлинно величественное, как у человека, которому внутренняя уверенность в своей правоте позволяет снести любое осуждение общества. Она подошла к матери без всяких признаков волнения и, не глядя ей в глаза, поцеловала ее. Ричард, остановившись в нескольких шагах от входа, сделал почтительный общий поклон. Затем Изабелла подошла к отцу и так поочередно расцеловала всех членов семьи… Все ждали, что будет дальше. Ричард не трогался с места.

Никто не мог знать, какая внутренняя борьба происходила в эти минуты в душе леди Эранделл: ее лицо и вся фигура выражали снисходительное спокойствие, ни один мускул не выдавал движений серди а. Даже когда она, подождав, пока Изабелла поздоровается со всеми, неспешно и величественно направилась к тому месту, где стоял ее новоиспеченный зять, никто еще не знал, что произойдет. И только когда Ричард Бертон, заметив какую-то искру в глазах старой леди, сделал невольный шаг ей навстречу, а Изабелла, забыв о чинном распорядке, бросилась к матери и горячо обняла ее, все поняли: она простила.

Леди Эранделл обняла своего зятя, поцеловала его, соединила его руку с рукой Изабеллы, благословила новобрачных и еще раз поцеловала обоих.

— Будьте счастливы, дети мои, — сказала она твердым голосом. — Простите меня за то, что я, не поняв божьей воли, противилась ей. Теперь я знаю, что такова была рука провидения…

В ее голосе Бертону послышались железные нотки, словно какая-то глубоко спрятанная угроза хотела прорваться наружу. Но всеобщее ликование тут же отвлекло его от дальнейших догадок. Смущенная и счастливая, Изабелла обнимала свою мать и в конце концов разрыдалась у нее на груди. Между тем братья и сестры окружили Ричарда, горячо приветствуя его включение в семью. Самые юные были настолько непосредственны в выражении своей радости, что глава семьи счел себя обязанным вмешаться:

— Перестаньте терзать Дика! Иначе он сбежит от нас в Африку.

* * *

Полгода Ричард и Изабелла наслаждались своим долгожданным счастьем. Они бывали на светских приемах, подолгу гостили в имениях многочисленной родни; в родительском доме их принимали с радушием и лаской. Известный в литературных кругах меценат и издатель лорд Хадтон, носивший до пожалования ему этого титула имя Монктон-Милнс, весьма симпатизировал Бертону и высоко ценил его поэтический дар. Лорд уговорил своего друга, престарелого лорда Пальмерстона, который к тому времени, несмотря на свой почтенный возраст, снова стал премьер-министром, устроить прием в честь молодой четы.

Едва Бертоны прибыли, лорд Пальмерстон, высокий худощавый старик с продолговатым носом и крупным выпуклым лбом, над которым некогда пышные вьющиеся волосы были заменены завитым париком, подал Изабелле руку и повел ее к гостям как вдохновительницу вечера; он же лично представлял Ричарда Бертона тем, с кем тот еще не был знаком.

Однако все это не меняло положения Бертона среди вельмож: во внимании премьер-министра был заметен не слиш ком тщательно скрываемый высокомерно-снисходительный оттенок. Представляя Бертона гостям с покровительственной улыбкой, он как бы говорил своим взглядом: «Вот полюбуйтесь: решил потешить молодых людей, все ради этой милой малютки Эранделл; но вы же понимаете…» При всей формальной выгоде для Бертона прием этот был его унижением. «Как все могло быть иначе, если бы успех Африканской экспедиции не был перехвачен Спиком!» — с горечью думала Изабелла, прекрасно понимавшая все, что происходило вокруг.

Чем дальше, тем более двусмысленным становилось положение супругов: нельзя же без конца разъезжать по гостям, а собственного дома у них не было, не было и средств для найма приличествующей их положению квартиры. При всем — истинном или кажущемся — благоволении родителей Изабеллы приданого за ней не дали и выдать ее долю наследства не намеревались.

Все же новое родство и новые светские знакомства принесли, наконец, первый плод. Но каков был этот плод! Только самое нетребовательное горло вконец изголодавшегося бедняги могло вынести его горечь и кислоту. Благодаря расположению к Эранделлам лорда Джона Росселя, министра иностранных дел, Бертон получил место консула — но не в Дамаске, как он просил, а в Фернандо-По, у болотистого побережья Гвинейского залива. В министерстве иностранных дел это побережье называли не иначе как «могилой британских консулов»: тот, кто не умирал там от малярии, возвращался неизлечимо больным человеком.

Должность приносила Бертону 700 фунтов стерлингов в год; однако, как только его назначение стало известно командованию индийской армии, он был уволен в отставку без выслужной пенсии, лишившись 300 фунтов, которые он получал, числясь в резерве. Между тем сынки родовитых фамилий годами числились на службе, ни разу не появившись в своем полку, и выходили в отставку с изрядной пенсией, а офицеры, назначенные консулами, без исключения оставались в своих военных чинах… Нет, привилегированное общество не распростерло объятий перед пришельцем! Те, кто стоял близко к государственной кормушке, неохотно размыкали свои ряды, чтобы пропустить «человека ниоткуда» и делить с ним привилегии, которые давали им громкое имя, банковский счет и заслуги далеких или близких предков.

Август был на исходе. Заканчивался сезон летнего отдыха и развлечений, пора было деловым людям приниматься за свои дела. Теплым погожим утром Изабелла и Ричард Бертон подъезжали к Ливерпулю. На душе у обоих было горько, и не радовали взор живописные пейзажи золотых полей, сочных лугов и кудрявых рощиц за окном вагона… В Ливерпуле погода переменилась: подул сильный морской ветер, дождь поливал как из ведра…

— Можно мне подняться с тобой на пароход? — спросила Изабелла.

— Да, если не будет слез, — ответил Ричард.

Он всегда трудно переносил момент разлуки и не любил прощальных сцен.

Она распаковала его вещи, уложила их в каюте, стараясь навести в ней какой-то уют и запомнить обстановку, в которой ему предстоит провести целый месяц.

— Обещай мне, что ты как можно скорей устроишь все так, чтобы я смогла приехать к тебе, — сказала Изабелла.

— Да, разумеется, — ответил он машинально. — Только ты не должна строить необоснованных надежд, — добавил он. — Ты знаешь, что я никогда не пожелаю подвергать опасности твою жизнь.

Прощание было коротким и для постороннего зрителя даже сухим. Изабелла спустилась по трапу на неуклюжий паровой катерок, доставивший пассажиров и теперь возвращавшийся к пристани. Ричард стоял высоко на борту океанского парохода, в стороне от толпы. Мелькнул белый платок, который он украдкой поднес к лицу…

Сойдя на пристань, Изабелла взяла экипаж и велела отвезти себя на северный мыс Ливерпульского залива, откуда был виден удаляющийся пароход. Она оставалась здесь до тех пор, пока корабль не превратился в едва заметную точку.

ГЛАВА IХ

В то самое время, как Ричард Бертон, новый английский консул в испанской колонии Фернандо-По, плыл по атлантическим волнам к месту своего назначения, на другой стороне континента его бывший помощник Джон Спик шаг за шагом упорно продвигался к цели своего второго африканского путешествия.

Когда-то Спик искренне считал и утверждал публично, что трудности и невзгоды первой экспедиции объяснялись одной лишь нераспорядительностью Бертона. Теперь ему пришлось разубедиться в этом. Правда, путь от восточного побережья до Уньямвези был пройден вдвое быстрее, чем в первое путешествие, однако здесь все местные носильщики разошлись по домам, и экспедиция надолго застряла в Казе.

Напрасно Спик рассылал во все стороны своих вербовщиков. Ни с чем возвратился сиди Бомбей, который был теперь уже не слугой и оруженосцем, а первым доверенным лицом англичан и ведал всем имуществом экспедиции. Никого не завербовал и разбитной сержант Барака, возглавлявший роту занзибарских стрелков, которые наряду со своими обязанностями по охране экспедиции за особую плату несли на себе поклажу. И уж, конечно, безрезультатными были хлопоты старого знакомца шейха Саида бин Салима, и на этот раз сопровождавшего англичан; успев по пути в Казе побрататься с несколькими вождями и получить от них щедрые подарки, он считал на этом свою миссию законченной.

Не помогали ни уговоры, ни обещание удвоенной платы, ни подарки вождям. Дело было не только в обычной предубежденности против европейцев. Обстановка в Уньямвези осложнилась. Некоторые племена вели междоусобную войну. Правда, она была не особенно кровопролитной — сражения заканчивались обычно бегством той или другой стороны после первых же потерь. Тем не менее война есть война, и даже в тех племенах, которые не вступили в нее, все мужское население считалось мобилизованным на случай нападения соседей. И, в довершение всех бед, в стране снова появились отряды рабопромышленников, которые, действуя силой и хитростью, внезапно нападали на деревни, грабили имущество, уводили скот, а жителей захватывали в плен. Удивительно ли, что желающих оказаться в составе богатого каравана не находилось, а если кто и прельщался хорошей платой, то ни один вождь не соглашался отпускать своих людей, когда каждый нужен был для обороны.

Два месяца Спик и его помощник капитан Грант пользовались щедрым гостеприимством старого приятеля Спика индийца Мусы. Шейх Снай бин Амир, принимавший два года назад в своем доме Бертона и Спика, вступив в борьбу на стороне одного из племенных вождей, находился теперь со своим отрядом в районе военных действий. Как ни приятен был отдых в гостях у Мусы, каждый день промедления подтачивал средства экспедиции, насчитывавшей даже после ухода ваньямвези около восьмидесяти человек. Поэтому, когда Спику удалось набрать десятка два носильщиков, он решил выступить с половиной отряда вперед, а Грант с остальной половиной должен был при первой возможности отправиться ему вдогонку.

Так и двигались они на север — через горы и долины, минуя плодородные поля, тучные пастбища, лесистые холмы, пересекая реки и ручьи, — Спик впереди, Грант за ним, то сближаясь, то снова расходясь на большое расстояние, и подолгу застревая на стоянках.

Капитан Грант, отставший от Спика миль на шестьдесят, был принужден остановиться в большой деревне Укуни, где под предводительством старого вождя Укулимы жили его одноплеменники— скотоводы ватуси и попавшие к ним в подчинение исконные обитатели этой местности земледельцы ваньямвези, или просто «вези». Укулима задержал Гранта для взыскания пошлины, однако «музунгу» вскоре настолько расположил к себе старика, что тот, казалось, вовсе забыл о своих доходах и удерживал гостя, лишь не желая отпускать его в дальнейший путь по опасной тропе.

Симпатия старого султана к Гранту была вполне объяснимой. Стройный, крепко сложенный, чуть повыше среднего роста, спокойный, неторопливый в движениях, молодой шотландец нравился людям с первого взгляда и чем дальше, тем больше очаровывал их. Он был со всеми приветлив и на каждого встречного смотрел как на своего друга. Грант никогда не сердился, ни на кого не повышал голоса, и если даже порой прописывал, как того требовал устав, порцию розог провинившемуся солдату, то объявлял ему о наказании с сожалением в голосе и укоризной в глазах.

Глаза эти — черные, ясные, в красивом разрезе то широко раскрытых, то слегка прищуренных век под тонкими подвижными бровями— были подлинным украшением лица капитана Гранта. Обычно обращенные куда-то вдаль с выражением задумчивого недоумения, они смотрели на окружающие предметы с веселым любопытством, а на людей с приветом и доброжелательством. Ровный пропорциональный лоб, прорезанный двумя продольными морщинками и увенчанный густыми, слегка волнистыми черными волосами, чуть выдающиеся скулы, прямой, но не узкий нос, приятно очерченные губы, небольшие усы, истинно шотландская бородка, растущая под нижней челюстью, не забираясь на чистые, немного впалые щеки, — таково было привлекательное лицо Гранта, как нельзя лучше отражавшее его духовный склад. Приятен был и его скромный, но красивый, всегда опрятный костюм: он носил клетчатую фланелевую рубашку с мягким шелковым галстуком, светло-серые штаны из чертовой кожи с напуском ниже колен и легкие черные полуботинки с серыми гетрами, а прохладными вечерами надевал еще простенький пиджак из грубого шотландского сукна.

При Гранте неотлучно находился его слуга по имени Фридж. Это был немолодой африканец, приметный широкими браслетами загрубелой кожи у лодыжек, свидетельствующими о многолетнем ношении цепей или колодок. Он был рабом всю свою жизнь, продолжавшуюся, вероятно, не менее сорока лет, — Фридж не знал ни своего возраста, ни откуда он родом.

Грант приметил его в караване одного купца, который гнал закупленных по дешевке невольников в Занзибар. Шотландца поразил взгляд этого человека; не безразличный и отсутствующий, каким он часто бывает у людей, низведенных до положения рабочего скота, сломленных своим несчастьем, отупевших и уже не помышляющих о какой-то иной, не рабьей доле; нет, это был угрюмый, но осмысленный взгляд человека, сознающего свое несчастье, горько сетующего на людскую несправедливость, понимающего, как прекрасна жизнь на свободе, и отчаявшегося когда-либо ее обрести… Грант купил Фриджа и, приказав сбить с него колодки, объявил ему, что отныне он свободен распоряжаться собой по собственному усмотрению, но если он ничего не имеет против, то может поступить к нему на службу.

От неожиданного счастья Фридж едва не лишился рассудка: он то плакал навзрыд, то истерически смеялся, бился в экстазе и целовал землю у ног своего освободителя. Когда же он, наконец, успокоился и приступил к своим обязанностям, Грант убедился, что более преданного, исполнительного и понятливого слуги нельзя себе даже представить. Только угрюмость его, глубоко укоренившаяся за долгие годы рабства, так и осталась при нем.

Спик посмеивался над филантропическими причудами Гранта. «Будь твоя воля, ты бы на все наши запасы выкупил тысячи две рабов, остался бы здесь без гроша и рабство», — говаривал он. Грант, добродушно улыбаясь, отвечал: «Может быть, это и было бы самое правильное…»

Гранту были понятны честолюбивые замыслы Спика, он в какой-то степени даже сочувствовал им, но ему был совершенно чужд тот азарт, с которым Спик стремился как можно скорее, опередив всех, разрешить загадку истоков Нила. Его больше увлекало изучение африканской природы и жизни африканцев с ее своеобразным укладом, обычаями, понятиями и суеверия ми. Поэтому Грант не особенно тяготился вынужденной задержкой в Укуни, где перед ним раскрывалось обширное поле для наблюдений.

Ранним утром, еще до восхода солнца, деревня оживала. Отворялись ворота высокого крепкого частокола «бома», окружавшего всю деревню, и вези входили на поля. Была пора уборки урожая. Женщины ножами срезали верхушки колосьев гигантского проса, складывали их в корзины из ивовых прутьев и на голове относили на тока. Там мужчины, вооруженные длинными гибкими битами с утолщением на конце, вымолачивали из колосьев зерно, напевая в такт своим движениям. Потом зерно провеивали на ветру и делили между семьями. После проса убирали кукурузу, затем сладкий картофель и земляной орех, а когда сбор урожая заканчивался, беднякам разрешалось подбирать случайные остатки.

Работы на полях велись почти круглый год. Дожди здесь, на северо-западе Уньямвези, выпадали без больших перерывов с сентября по май, усиливаясь после осеннего и весеннего равноденствий. Поэтому, едва заканчивалась уборка основного урожая, начиналась обработка почвы для второй очереди посевов. Вокруг хижин зеленели грядки овощей и табака. Стада коров и коз бродили под присмотром нескольких пастухов в широкой долине Укуни, поросшей густой сочной травой.

Когда вождь или кто-нибудь с его разрешения забивал корову, в этом событии участвовала вся деревня. Резать или закалывать коров разрешалось только в особых случаях, предусмотренных магией и культовыми обрядами, когда же в священнодействии необходимости не было, животное гоняли между хижинами и каждый старался попасть дубинкой между рогами; тот, кому удавалось нанести решающий удар, получал право на премиальную порцию мяса. Козу — «корову бедняков» — забивали тоже строго определенным способом: взяв животное за рога, ему свертывали шею.

В деревне было несколько кузнецов, но им не полагалось работать внутри бома — мастерские находились в лесу.

Разыскав одну из таких кузниц, Грант пронаблюдал процесс выплавки металла и его обработки. Комочки железной руды, которой было много в окрестных песчаниковых горах, вместе с древесным углем закладывали в каменный очаг, раздуваемый кожаными мехами. В поде очага имелось небольшое круглое отверстие, по которому расплавленный металл стекал в цилиндрические формы. Отливки расковывались каменным молотом на каменной наковальне и превращались в мотыги, тесаки, щипцы, серпы, ножи и наконечники для копий и стрел.

Чтобы изготовить тонкую спираль, нужную для браслетов, кузнец, одетый в козью шкуру, с голыми мускулистыми руками, черными не от копоти, а от природы, отковывал длинный кусок проволоки. Затем он разогревал ее и, привязав концы за два кола, клещами тянул нагретую проволоку до тех пор, пока она не превращалась в тонкую нить. Оставалось только, подогрев эту нить до гибкого состояния, завить ее толстыми, мозолистыми, обожженными пальцами вокруг нескольких волосков из коровьего хвоста или одного толстого волоса, позаимствованного у жирафы…

На ткацком станке работали только мужчины, они же сшивали куски ткани, когда в этом была необходимость. Женщины шитьем не занимались, да, впрочем, при здешних модах оно и не требовалось. Зато женщины знали другое тонкое ремесло: из травы и соломы они умели плести такие плотные сосуды — миски, кубки, чашки всевозможной формы, что в них можно было наливать любую жидкость. Сосуды для варки пищи изготовлялись из глины; они были шаровидной формы, отверстие же в них делалось не круглым, а продолговатым, как лоскут арбузной корки. Пищу варили с солью, которую выпаривали не из золы растений, как в некоторых соседних странах, а из почвы.

Грант особенно любил наблюдать за детьми в этой мирной деревне. Он с теплым чувством замечал, что игры детей здесь очень похожи на те, в которые и он играл в своей родной Шотландии. Вот мальчики прыгают через палку: кто выше! Вот они стреляют из маленьких самодельных луков, а вот мастерят игрушечные ружья из стеблей тростника, подражают выстрелу криком «бу!» и подбрасывают в воздух пригоршни пыли, более чем успешно заменяющей дымок…

Но и в поведении взрослых было много знакомого по Европе. Как-то среди дня на центральной площади бома заиграли барабаны и дудки, танцоры исполнили несколько танцев, а затем музыка утихла и на площади собрались старейшины села. Вождь и его сановники сидели на табуретках, остальные на голой земле. Перед Укулимой лежал большой слоновый бивень, символизирующий повестку дня собрания: о войне! Вокруг старейшин теснились рядовые жители деревни. Мужчины переговаривались вполголоса, шутили и посмеивались, женщины были необычно робки и внимательны.

Речь вождя заняла около часа. Временами он останавливался, чтобы подумать, и присутствующие хранили почтительное молчание. Иногда вождь шутил, собравшиеся встречали его остроумие дружным смехом.

Но вот Укулима закончил речь, и началось обсуждение. Военачальник говорил громким голосом с грозной интонацией, его выражения были резки, и после каждой отрывистой фразы раздавались громкие рукоплескания. Потом выступили, прямо с места, два представителя от рядовых жителей деревни, толпа поддерживала их горячими возгласами одобрения. Все были единодушны. Вождь объявил решение: наглым притязаниям соседей на земли Укуни будет дан отпор…

А через два дня снова собрался совет старейшин с участием всех поселян. Бивень слона лежал на старом месте. Но теперь на собрании присутствовал посол племени, затеявшего ссору. Устрашившись дружного отпора жителей Укупи, соседи отказывались от своих претензий. Посол поднял с земли слоновый бивень и подал его Укулиме. Толпа рукоплескала. Заиграла музыка, и лучшие плясуны деревни вышли в круг…

Так закончился военный конфликт. «А ведь наши государственные мужи могли бы кое-чему поучиться у этих вождей», — подумал капитан Грант.

Пляски ватуси были не похожи на обычные у африканцев ритмические танцы, исполняемые группами, порой в несколько десятков человек. В Укуни танцевали иначе. В круг, образованный зрителями, выходили один или двое. Под звуки барабанов, рожков и свирелей танцор несколько раз проходил по кругу фигурным шагом, потом выходил на середину и начинал выделывать различные колена — и вприпрыжку и вприсядку, и кружась на месте, а затем, вновь пройдясь по кругу, останавливался возле какой-нибудь красавицы и жестами вызывал ее в круг. Найдя себе смену, танцор становился в толпу зрителей. Девушка могла таким же способом вызвать в круг свою подругу или кого-нибудь из парней, и так продолжалось, пока была охота у танцоров плясать, у музыкантов играть, а у зрителей смотреть.

Каждое выдающееся событие требовало определенной церемонии, непременно включающей обрядовый танец, исполняемый, как и повсюду, группами мужчин и женщин. Если кому-нибудь удавалось убить льва (львы во всей окрестности считались собственностью вождя), тушу зверя на плечах приносили в бома и сбрасывали возле дома вождя. Укулима, его первая и вторая жены садились перед мертвым львом на круглых табуретках, зрители, стоя и сидя на корточках, образовывали широкий круг. Под барабанный бой, с театрально испуганными восклицаниями женщины исполняли вокруг львиной туши церемониальный танец. Снятием шкуры руководил сам вождь — она потом просушивалась на солнце, искусно распяленная на колышках, и поступала в его распоряжение как праздничное одеяние, а хвост и лапы вывешивались над дверями его дома как талисманы. Мясо льва, собственноручно нарезанное и сваренное вождем, несмотря на свой отвратительный вкус, съедалось им самим и его приближенными, а весь жир сохранялся как драгоценное магическое лечебное средство.

Такая же процедура, с еще большей торжественностью, производилась над убитой рысью. Этого страшного хищника, хотя размером он разве только немного превосходил европейскую лису, почитали еще больше, чем льва. Рысь способна, как уверены местные жители, расправляться с диким быком и победить самого льва. Этот ловкий, гибкий и чрезвычайно сильный зверь с красно-бурой в темную крапинку шерстью, с белыми подпалинами на животе и вокруг глаз, черными мохнатыми кисточками на кончиках ушей, с коротким, загнутым кверху хвостом и толстыми мускулистыми короткими лапами, притаившись на дереве, подстерегает свою добычу, бесшумно прыгает на нее и вонзает ей в затылок свои мощные клыки…

В дневнике Гранта появлялись все новые записи о животном мире этой интересной страны. Вот одна из них:

«Сегодня посчастливилось убить небольшую безрогую антилопу нового для меня вида. Поперек спины четыре белые полосы, бока пятнистые, хвост оканчивается пучком длинных волос. У ворот бома меня остановили: вождь не разрешает вносить в деревню это животное. Старик Укулима как раз шел навстречу. Увидав антилопу, он вдруг разразился страшной бранью, я еще не видел его таким разгневанным. Фридж перевел: вождь утверждает, что если я стану есть мясо этой антилопы, у меня отвалятся пальцы на руках и на ногах, все тело покроется струпьями; если животное плюнуло на меня, то на этом месте появится язва. Не разрешили даже снять шкуру, пришлось ограничиться зарисовкой. Эту антилопу считают ядовитой, приписывая ей роль разносчика страшной болезни. Судя по признакам, которые назвал Укулима, речь идет о проказе, довольно распространенной в здешних краях».

Проходила неделя за неделей, а носильщиков все не было, слухи о набегах рабопромышленников не утихали, и старый вождь Укулима по-прежнему не отпускал своего гостя. Грант становился своим человеком в Укуни. Он ходил вместе с селянами на поля и на охоту, врачевал их болезни, а вечерами, когда молодежь развлекалась танцами, в кругу зрителей частенько светлела его клетчатая рубашка. Случилось однажды, что какой-то веселый ватуси, отплясав свой черед, подлетел вприсядку к музунгу и стал выразительными жестами приглашать его в круг. Все поощрительно загалдели, захлопали в ладоши, соседи стали полегоньку подталкивать Гранта в спину, и добродушный шотландец, подбодренный ковшом выпитой только что помбе, вышел на середину и стал отплясывать как умел, подражая движениям местных танцоров… Одобрительные крики и смех заглушили музыку, в круг один за другим потянулись новые плясуны и плясуньи, захваченные порывом веселья, и скоро вся площадь превратилась в сплошной круговорот танцующих людей, которые парами, в одиночку и группами скакали, кружились, взмахивали руками, пели, смеялись, кричали.

Грант заметил в толпе младшую дочь вождя Вионгу. Девушка улыбалась ему, сверкая плотным рядом жемчужных зубов, ее глаза искрились и черная блестящая кожа, густо смазанная на груди и плечах коровьим маслом, поблескивала в лучах полной луны. Вионга потянулась ему навстречу, развеселившийся музунгу протянул ей руки, и они пошли отплясывать вдвоем, к неописуемому восторгу толпы… Теперь все вращалось вокруг этой невиданной пары — белого человека из далеких северных стран и чернокожей дочери вождя, которые, соединившись в веселом танце, олицетворяли собой общность всех людей, белых и черных, ученых и темных, одетых и полуголых, но одинаково знающих цену человеческой дружбе, миру, добру и веселью. Радостным крикам не было конца, и солдаты Гранта, охваченные порывом ликования, палили в небо из ружей.

С тех пор участие Гранта в плясках стало обязательным всякий раз, когда он появлялся в вечерний час на центральной площади бома. И почти всегда он встречал здесь юную Вионгу, которая уже не ожидала его приглашения, а сама брала его за руки, увлекала в круг, улыбалась ему, заглядывала в глаза, а когда они кончали танцевать, убегала из круга прочь, в сумрак лунной ночи, несмело оглядываясь на своего партнера… Но Грант не бежал вслед за ней, и через некоторое время она возвращалась разочарованная и посматривала на Гранта с укором. С каждым днем у Вионги убавлялось веселья, все больше становилось грусти и обиды… Прошла неделя-другая, и она перестала танцевать с музунгу, а только смотрела на него издалека печальным непонимающим взглядом. Грант перестал ходить на танцы.

Угрюмый Фридж сообщил как-то своему господину.

— Бвана, хочешь посмотреть, как будут изгонять беса? Завтра на восходе возле дома вождя…

Вождь сидел на пороге своей обширной соломенной хижины. Львиные лапы покачивались над его головой. Рядом сидела его главная жена. Напротив на высоком круглом табурете сидела женщина, облаченная в покрывало из грубой ткани с капюшоном, скрывавшим ее лицо. В стройных линиях высокой фигуры Гранту почудилось что-то знакомое.

— Кто это? — спросил он Фриджа.

Справившись у соседей, тот ответил:

— Это Вионга, дочь султана. Пхепо вселился в нее, злой дух. Она сохнет, плачет и отказывается от еды.

По сторонам Вионги стояли две женщины-ватуси, держа копья с железными наконечниками. Султан подал знак, и процедура началась. Вионга сняла капюшон. Большие темнокарие глаза были скрыты под опущенными веками, уголки небольшого рта, который Грант привык видеть смеющимся, были опущены книзу, щеки впали, между тонкими выщипанными бровями пролегла глубокая морщина. Короткие, мелко вьющиеся волосы шевелились, когда девушка от волнения двигала скулами.

Мганга, то есть колдун или знахарь, из большого деревянного сосуда разбрызгал вокруг помбе, чтобы брызги упали на головы всех, принимающих участие в церемонии. Двое мужчин привели корову, у которой морда была туго перевязана веревкой в несколько витков. Одна из стражниц с копьем взяла большой нож и сделала корове два небольших надреза между рогами. Вслед за ней то же самое проделала Вионга, а затем и вторая стражница. Мганга, взяв тот же самый резак, нанес корове сильный удар позади рогов. Животное рухнуло к ногам одержимой бесом, и кровь полилась в подставленный женой вождя широкий поднос. Наполнившийся сосуд поставили у ног Вионги, и мганга, макая в кровь кисточки рысиных ушей, стал пятнать ее лоб, шею, ладони и ступни…

Весь день Вионга ходила по деревне, закутанная в покрывало с опущенным капюшоном, а за ней следовало несколько женщин, которые трясли тыквенными погремушками и повторяли нараспев одни и те же причитания… После полудня навстречу процессии вышла старуха с метлой в руках. Дочь султана взялась за помело, и они долго боролись, пока, наконец, магический предмет не остался в руках Вионги. Тогда победительницу проводили в дом матери и сняли с нее покрывало, лицо же разрисовали в разные цвета. Теперь Вионга сидела на своем старом месте перед домом отца, держа метлу прутьями кверху, а к ней один за другим подходили родственники и доброжелатели, и каждый совершал посильное приношение — кто высыпал у ее ног горстку зерна, кто вешал на прутья метлы связку бус или проволочный браслет. После этого Вионга с метлой, увешанной подарками, снова пошла в обход села и женщины кричали ей «нгомбе» (корова) и другие смешные слова, стараясь вызвать у нее улыбку…

Два дня спустя, освободившись от злого духа, Вионга должна была опять появиться на людях с украшенной приношениями метлой, в знак своего полного исцеления. Но, на удивление всей деревне, Вионга не выходила из своей хижины. А спустя еще несколько дней старый Укулима призвал к себе Гранта.

— Ты был у меня желанным гостем, — сказал старик. — Но теперь ты должен уйти. Мганга говорит, что присутствие белого человека разрушает его чары и мешает изгнать злого духа из моей дочери Вионги. Я дам тебе носильщиков до границ страны Карагуэ…

В тот же день произошел обмен прощальными подарками, и наутро Грант со своим караваном выступил в путь.

* * *

Пока капитан Грант развлекался в гостях у старого Укулимы, его начальник Джон Спик, задержанный во владениях вождя Сувароры, не находил себе места от досады и нетерпения.

Дни проходили как во сне, все окружающее только раздражало беспокойного путешественника, и лишь одна мысль неотступно вертелась в голове: скорее, скорее вперед, на север, туда, где из озера Виктория-Ньянца вытекает большая река. Но путь был закрыт Суваророй, требовавшим разорительного выкупа.

Припасы таяли с каждым днем. Всегда деятельный, не страшащийся никаких трудностей Спик оставил свой лагерь на попечение Бомбея, а сам с небольшой группой верных людей сходил налегке за полтораста миль обратно в Казе, пополнил там у своего друга Мусы запасы дорогих бус и тканей, чтобы откупиться от Сувароры, и набрал еще два десятка носильщиков. Теперь остановка была за Грантом.

…Не успел Грант отойти двух переходов от Укуни, как на его пути вдруг возникла застава воинов, посланных ему наперерез Укулимой. Старик, видно, пожалел, что отпустил богатого музунгу без должного выкупа, и теперь требовал пошлины за проход каравана через его владения. Муторно стало на душе у Гранта. Много недель он прожил бок о бок со старым вождем. Это был не злой человек, пусть невежественный, но по-своему справедливый и честный. Они были друзьями…

«Как же могло случиться, — думал Грант, — что едва я скрылся с его глаз, он забыл о дружбе и вспомнил о своей выгоде? Впрочем, дружбу и верность не выставишь напоказ, а кусок красивой ткани можно повесить на бедра, можно напялить полдюжины медных браслетов на руки и ноги, бусы повесить на грудь, и все будут видеть, как богат великий вождь Укулима, и никто не посмеет сказать, что он ниже других вождей. Может быть в этой зависти к богатству, этой страсти к обладанию вещами, нужными только затем, чтобы блеснуть, в этом преклонении перед всем показным и заключена самая суть отсталости? Да, разумеется, это так, ибо именно эти качества вернее всего свидетельствуют о недостаточной развитости ума. Но тогда как же много еще дикарства и в нашей достославной цивилизованной Европе!»

Грант отказался платить. Оставив заслон впереди, воины рассыпались вдоль тропы, по которой растянулась вереница носильщиков. Послышались крики, раздалось несколько выстрелов. Грант с Фриджем и несколькими стрелками поспешил назад, но было уже поздно: большинство носильщиков разбежалось, побросав или унеся с собой свои тюки. Воины Укулимы скрылись. Сократившийся наполовину караван стал разбивать лагерь.

Возмущенный Грант послал к Укулиме гонцов с требованием разъяснений. Старый вождь ответил, что не давал приказа грабить караван. За такое самоуправство воинский начальник смещен со своего поста. Разграбленное добро будет возвращено, за исключением законной пошлины. На следующий день от Укулимы действительно прибыло несколько тюков, частично поврежденных. Ждать остального было некогда, Спик прислал гонца с требованием поторопиться, и Грант двинулся дальше, оставив Укулиме и его ревностным солдатам половину своего запаса тканей.

— Бедняга! — сказал Грант, рассказывая Спику об этом эпизоде, когда они вновь соединились. — Он казался мне таким славным стариком…

— Однако, Джим, ты чудак, — заметил Спик. — Жалеешь человека, который тебя ограбил!

— А чего же, как не жалости, достоин человек, который не знает более высоких ценностей, чем эти несчастные тряпки? — ответил капитан Грант.

* * *

В небольшой деревушке на границе государства Карагуэ — граница эта, к немалому удивлению англичан, была точно определена и охранялась сторожевым отрядом — путешественников встретил посланец правителя Руманики. Его господин, так доложил посланец, знает о приближении высоких гостей и с нетерпением ожидает их прибытия. Такой знак дипломатической вежливости тоже явился для Спика и Гранта приятной неожиданностью. Однако чем дальше они шли в сопровождении почетного эскорта по владениям Руманики, тем больше возрастало их удивление. В каждом селе, кроме наследного вождя племени, имелся еще правительственный чиновник — уполномоченный центральной власти. Вожди не взыскивали с каравана никакой пошлины: это было запрещено Руманикой. Не платили никаких податей и местные жители. В Угого, в Уньямвези — вожди получали один бивень с каждого убитого и найденного мертвым слона (полагалось отдавать вождю бивень из той щеки, которая лежала на земле); в Карагуэ такого закона не было. Впрочем, страна и не была крупным поставщиком слоновой кости, да и другими продуктами, ради которых арабские купцы шли во внутреннюю Африку, — медью, солью, кофе, сахарным тростником — она не была богата. Рабами жители Карагуэ не промышляли, не было видно закованных в цепи невольников и на их собственных полях.

Зато сюда из всех соседних стран приходили богатые караваны, встречаясь здесь с арабскими купцами, приносившими ткани, бусы, браслеты, а в последнее время также оружие и порох. Здесь совершался торг; но и с торговых сделок местные власти не взимали никакого налога. Доход страна получала от продажи продовольствия пришлым торговцам с их многочисленными караванами носильщиков. В обмен на скот, молоко, бананы, сладкий картофель, зерно, овощи и табак вожди и простонародье получали достаточно тканей и украшений, а правитель и его чиновники, кроме того, принимали богатые подношения от купцов, умеющих ценить столь выгодные для них порядки.

Но не одной разумностью порядков радовала Карагуэ путешественников. Природа страны тоже отличалась особой, невиданной красотой. Остался позади водораздел между притоками реки Малагарази, питающей озеро Танганьика, и реками, текущими в противоположном направлении, на северо-восток. Дорога потянулась через поперечные гряды холмов и долины, в которых весело журчали речки, направляющиеся в Викторию-Ньянцу. «Если действительно Нил вытекает из Ньянцы, то значит, я уже пересекаю истоки Нила», — думал Спик, с особой нежностью провожая глазами прозрачные воды ручейка… Но после нескольких переходов дорога пошла вдоль широкой долины, по которой на север лениво текла неширокая река Уриги, кое-где почти заросшая осокой и камышами.

Местность лежала на уровне около четырех с половиной тысяч футов над уровнем моря, как определил капитан Грант, который на стоянках кипятил воду, чтобы взять показания высотного термометра. Днем здесь было не особенно жарко, а по ночам англичане предпочитали укрываться несколькими одеялами. По сторонам долины поднимались пологие холмы, сплошь поросшие густой и высокой, волнующейся на ветру травой. На травяном ковре вдоль склонов через равномерные интервалы располагались ряды деревьев, будто бы специально высаженные почти геометрически ровными линиями. Эти древесные полосы, несомненно, совпадали со слоями рыхлых горных пород, быстрее разрушающихся и образующих более мощный почвенный покров.

Местами холмы вклинивались в долину и становились круче, и тогда путешественники могли видеть обрывистые обнажения, где перед пластами плотного железистого песчаника, перемежающимися с более мягкими слоями, громоздились неуклюжие обломки серых скальных пород. Вершины холмов были покрыты густыми зарослями акации — излюбленным обиталищем носорогов, и такой же густой кустарник сбегал со склонов по оврагам. В долине виднелись пятна пожогов, теперь зеленеющие молодой травой.

Спику этот ландшафт живо напомнил долину Инда в Тибете. На травяных просторах так же беспечно разгуливали стада быстроногих антилоп и мирно паслись стада коров, напоминавших домашнего тибетского яка.

В деревнях, опоясанных прочным бома, просторных и чистых, с аккуратными соломенными или тростниковыми хижинами копновидной формы, встречалось мало праздных людей, зато было много детей и… воробьев! Когда-то еще в Казе Спик слышал, что в Карагуэ на каждой ветке сидит по воробью; разумеется, он считал эти рассказы обычным для Африки вымыслом, однако они оказались весьма близкими к истине. Маленькие серые птички, такие же самые, как на улицах английских селений, обитали здесь в невероятном количестве. В бома, на полях, в лесу, на дороге — всюду раздавалось жизнерадостное чириканье несметных воробьиных стай. Засилье воробьев было настолько серьезным, что кое-где крестьяне сеяли горькие сорта проса, так как обычное зерно невозможно было уберечь от пернатых расхитителей. Впрочем, зерновых здесь сеяли вообще немного: поля были почти наполовину заняты посадками банана, основного продукта питания в Карагуэ. Бананы здесь ели в вареном виде, из них же приготовляли превосходное вино, весьма напоминавшее по цвету и по вкусу Рейнское белое.

К концу второй недели марша по Карагуэ путешественники заметили вдали большое водное зеркало.

— Мы приближаемся к Ньянце? — спросил обрадованный Спик.

— Нет, — разочаровал его посланник Руманики, — это лишь одно из небольших озер, которые остались нам в память о былых временах… Когда-то эту долину занимал широкий залив, и там, где мы сейчас идем, можно было проехать только на лодке, а эти холмы выступали вершинами из воды как маленькие острова. Так было при наших предках, но еще при жизни Дагары, отца нынешнего царя, долина Уриги была покрыта сплошным слоем воды. Теперь осталось только несколько мелких озер и болота. А до Ньянцы еще далеко: из озера, которое вы видите, река Уриги течет дальше в Катеру, отделяющую наши земли от Бутанды, а Катера впадает в Ньянцу.

Рассуждая о том, чем могло бы быть вызвано такое понижение уровня вод, путешественники приближались к озеру. Вот уже совсем ясно различались его отлогие берега, заросшие папирусом и другой болотной растительностью. Озеро было продолговатым и местами сужалось до ширины не более ста ярдов. Помещаясь в продольной долине посреди лесистых холмов, оно удивительно напоминало озеро Уиндермир на севере Англии, в Ланкашире. Дорога, спускаясь с холма, вела к самому берегу озера. Внезапно из-за каменистого отрога показалась густая зеленая роща, и к самому ее подножию подступал извилистый берег озера, свободный от зарослей камыша. Озеро было здесь совсем узким, и тихая синеватая вода, в неведомой глубине которой угадывалось коварное вязкое дно из черного ила, отражала со странным сгущением красок лесистый склон противоположного холма. Подойдя поближе к роще, путешественники увидели среди деревьев высокие и прямые, заостренные вверху, гладко отесанные колья бома.

Экспедиция находилась перед резиденцией Руманики. Спик остановил караван.

— Положить груз! — скомандовал он своим солдатам-носильщикам. — Заряжай!

И в честь правителя Карагуэ прогремел троекратный ружейный салют.

Едва Спик и Грант подошли к воротам, как им сообщили, что царь ожидает их немедленно. Оставив снаружи людей и имущество, англичане в сопровождении Бомбея, Бараки и нескольких солдат вступили на территорию царского поселения. Широкая, гладко утоптанная и чисто выметенная улица вела их мимо необычайно крупных хижин, просторно расположенных в тени деревьев. Выйдя на широкую площадь, англичане увидели высокий павильон с деревянными колоннами, поддерживающими односкатную крышу. Это было правительственное здание, специально выстроенное арабами по заказу Руманики для вершения всех важных государственных дел. По сравнению с обычными для Африки строениями оно, несомненно, заслуживало названия дворца.

Посреди большого зала, поджав по-турецки ноги, сидел на полу Руманика. Это был темнокожий человек средних лет, очень высокого роста, с продолговатой головой и правильными чертами лица — прямой нос с высокой переносицей, покатый лоб, круглый, чуть выдающийся подбородок, упрямо сложенные губы… Большие карие глаза с длинными ресницами смотрели умно и проницательно. На Руманике был черный арабский халат, ноги выше лодыжек были украшены несколькими рядами разноцветных бус, и на запястьях красовались медные браслеты тонкой работы. Рядом с царем сидел его брат — главный мганга, увешанный в знак своей должности различными талисманами. Огромные курительные трубки из черной глины лежали под рукой у обоих братьев. Позади, храня почтительное молчание, сидели на корточках семеро сыновей Руманики.

Спик и Грант молча отвесили поклоны, не зная, на каком языке обращаться к царю. Руманика, как и вся правящая верхушка Карагуэ, принадлежал к народности вахума, пришлых завоевателей, покоривших издавна обитавшие здесь племена земледельцев ваньямбо; но языка вахума не знали не только англичане, но и ни один из их переводчиков. Из затруднения их вывел сам Руманика, заговорив первым на чистом кисуа-хили, игравшем в Восточной Африке роль «лингва франка»[21], точно так же, как хиндустани в Индии.

— Я очень рад видеть в моей стране высоких принцев из могучей далекой страны Англии, — сказал властитель Карагуэ и протянул англичанам для пожатия руку совсем па европейский манер. Затем Руманика пригласил гостей сесть на пол против него и повел беседу.

— Как вам понравилась моя страна? — спросил он прежде всего.

— Страна вашего величества прекрасна, — ответил Спик. — Таких красивых гор мы не видели нигде.

Руманика улыбнулся.

— А что вы скажете об озере? Разве оно не восхитительно? — продолжал он.

Англичане похвалили озеро.

— Мне очень приятно, что таким высоким гостям нравится Карагуэ, — чистосердечно признался Руманика, не переставая улыбаться. — Но скажите, где находится ваша страна и как вы нашли дорогу ко мне через весь мир и что привело вас сюда?

— Наша страна лежит отсюда далеко на север. Для того чтобы прибыть во владения вашего величества, мы, прежде чем высадиться в Занзибаре, полгода плыли по морям на кораблях, настолько больших, что на них можно перевозить слонов…

Спик рассказал о материках, о распределении воды и суши на Земном шаре, об атмосфере и ветрах, о географических картах и о приборах, которыми можно определять местонахождение по солнцу и звездам. Руманика внимательно слушал.

— Но если ваша страна находится на севере, то почему вы пришли с юга? — спросил он вдруг.

— Нам нужно было навестить наших друзей — великого султана Занзибара и его подданных в Казе. Главная же цель нашего путешествия — повидать прославленных далеко за пределами Африки ее монархов — ваше королевское величество, а также государей Буганды и Уньоро…

Помня о политической стороне своей миссии, Спик всячески поддерживал заблуждение африканцев, принимавших его и Гранта за вельмож. Полагая, что африканские властители весьма чувствительны к лести, он при всяком удобном случае стремился сыграть на этой слабости. Однако Руманика, принимая благосклонно почтительные излияния белокожего принца, в восторг не впадал и продолжал держаться приветливо, но сдержанно и с достоинством.

— А кроме того, — продолжал Спик, — большая река, соединяющая большое море на севере с Ньянцой, перегружена порогами, через которые не могут пройти корабли.

— Может быть, это и так, — сказал Руманика, — но я слышал, что совсем недавно по этой реке в страну Уньоро пришли большие корабли, на которых находились вазунгу, такие же белые люди, как вы. Эти корабли, по дошедшему до меня слуху, так велики, что на них установлены пушки, которые своим снарядом валят большое дерево.

Вот так новость!

Не будь у музунгу окладистой бороды, Руманика мог бы заметить, как английский принц изменился в лице. Неужели его опередили? Неужели кому-то удалось пройти вверх по Нилу к берегам Виктории-Ньянцы? И кто это мог быть?

— Это очень интересное для нас известие, — сказал Спик с деланным спокойствием. — Не может ли кто-нибудь сообщить нам подробности?

— К сожалению, — ответил Руманика, — человек, который рассказал нам об этом событии, уже ушел дальше на юг…

Проклятье! Может быть, это только вздорный слух? Надо скорее идти в Буганду… Но начинать разговор об этом в первый же день пребывания у монарха, ради свидания с которым он полгода плыл по воде и столько же шагал по суше, английский принц резонно посчитал неподобающим даже по правилам африканского этикета.

— Однако я вижу, что вы устали с дороги, — заметил Руманика, по-своему истолковав замешательство гостя. — Не смею вас больше задерживать…

Хотя Руманика приглашал гостей остановиться в его резиденции, Спик предпочел разбить лагерь за пределами царского бома, «чтобы иметь возможность постоянно наслаждаться красотой вашего чудесного озера», как пояснил он Рум анике.

Для путешественников настало райское житье. По приказу царя не только англичанам, но и всем людям из их каравана крестьяне по первому требованию давали любые продукты, не принимая никакой платы. Англичане давно не получали молока — они пили его кипяченым, а у многих племен существовало поверье, что кипячение молока навлечет порчу на коров. Теперь молока было сколько угодно. В других местах коровье масло служило жителям только для смазывания кожи, а употребление его в пищу они расценивали не иначе как злонамеренный колдовской прием и посему отказывали в нем вазунгу; теперь и масло предоставлялось в неограниченном количестве. В окрестностях было много дичи, а озеро кишело крупной жирной рыбой… Но ничто уже не радовало Спика. Им завладела одна мысль: скорее в Буганду!

Обсудив известие о кораблях в Уньоро, англичане решили, что речь шла, вероятнее всего, об экспедиции Джона Петрика. По договоренности с Королевским географическим обществом Петрик должен был к осени 1861 года подняться на кораблях до Гондокоро и там ожидать Спика. Встреча в Гондокоро была назначена на 20 октября. Срок этот давно прошел, но в обусловленную программу Петрика не входило двигаться дальше на юг: его дело было ждать, и только!.. Но вдруг Петрик ввиду опоздания Спика решил сам продвигаться к истокам Нила и вырвать из-под носа у Спика честь открытия? Дошел ли он до Виктории-Ньянцы? А вдруг он уже прибыл в Буганду? Или, может быть, это французы втайне подготовили свою экспедицию?

Все эти вопросы не давали Спику ни минуты покоя. На третий день он уже завел речь о своем намерении продолжать путь в Буганду, предварительно вручив правителю традиционный подарок.

— Я принес вашему величеству образцы товаров, что изготовляются в моей стране, — сказал Спик и подал знак Бомбею, который во главе полудюжины солдат-готтентотов стоял у входа в павильон.

Солдаты внесли дары Британии: сундук из оцинкованной жести, шесть ярдов пурпурной плюшевой ткани, пальто только что вошедшего в моду покроя «реглан», два свитка медной проволоки, сотню крупных голубых бус, пять пачек разноцветных бус среднего размера и три пачки пестрого бисера. Из всех этих драгоценностей только реглан был привезен из Англии, остальное же закуплено в Занзибаре, а произведено во всех концах света, от Нью-Йорка до Калькутты, — но откуда было знать об этом Руманике?

— Ваша страна действительно очень богата, если она может производить такие прекрасные товары, — сказал Руманика, поблагодарив за подарки. — Но скажите, почему же вы тогда не сидите у себя дома и не наслаждаетесь спокойно обильными благами, которые есть у вас? Что толкает вас в дальние странствия?

— О, домашние удовольствия уже утратили для нас свою прелесть, — ответил Спик. — У нас довольно богатств, мы не ищем выгод и стоим выше торговли. Мы получаем наслаждение от того, что посещаем дальние страны и наблюдаем жизнь других народов.

Руманика подивился этим словам, а Спик между тем велел Бомбею подать тот особый подарок, который должен был окончательно покорить Руманику. Эго был револьвер с барабаном на шесть патронов.

— Это оружие самое совершенное в мире, — сказал Спик. — Оно предназначалось в дар государю Буганды. Но, зная вашу любовь ко всему редкому и необычайному, я решил преподнести его вашему величеству.

Действительно, любознательность Руманики и его интерес к диковинкам поразили англичан. В его коллекции наряду с чучелами птиц, зеркалом и часами-кукушкой была даже электрическая батарея, привезенная ему каким-то арабским купцом.

— Я надеюсь, — продолжал Спик, — что его величество государь Буганды не будет на меня за это в обиде, если я докажу ему свое почтение тем, что прибуду к нему как можно скорее.

— Обычай страны требует, — отвечал Руманика, — чтобы к моему соседу Мтезе был направлен посол с известием о вашем намерении его посетить. Этот посол передаст Мтезе мои отзывы о вас, которые будут, разумеется, самыми лучшими. Только после этого вы сможете войти в Буганду, в противном случае вас будут там задерживать на каждом шагу. А пока вы можете бывать повсюду в границах моей страны и видеть все, что пожелаете…

Ничего другого не оставалось! Перечить Руманике и выражать недовольство его решениями Спик не мог: хоть и африканский, а все-таки монарх!

Собственно, бродить с ружьем по неизведанной местности всегда было для Спика высшим наслаждением. Однако какое огромное различие приобретает одно и то же занятие в зависимости от того, предаемся ли мы ему по доброй воле или принуждены к нему властью обстоятельств! Но Спик умел покоряться необходимости, как бы она ни были горька, и, обладая деятельной натурой, был решительно не способен терять время даром. Каждое утро он уходил в сопровождении местного проводника и двух-трех оруженосцев то в одном, то в другом направлении, а возвращался к заходу солнца с трофеями— тушами антилоп, охапками дичи, образцами невиданных ранее животных. Часто в этих походах его сопровождал сын Руманики, юный принц Кукоко, красивый, бойкий, смышленый парень. Грант после нескольких экскурсий вынужден был оставаться дома: что-то случилось с его правой йогой— она стала краснеть, пухнуть и плохо повиновалась при ходьбе.

Но даже бродя по холмам и долинам несравненной красоты, с интереснейшим геологическим строением, растительностью и фауной, даже отдаваясь временами охотничьему азарту, Спик продолжал неотступно думать только об одном: как бы поскорее уйти из этого рая! В своих охотничьих под вигах он помышлял не столько о нуждах своей зоологической коллекции, сколько о том, чтобы произвести впечатление на Руманику, еще выше поднять в его глазах самого себя и престиж своего оружия, и таким образом заставить его больше считаться со своим желанием продолжать путь на север.

Леса вокруг озера Малый Уиндермир, как наименовал его Спик за отсутствием местного названия[22], кишели носорогами. Белый носорог, огромный зверь с толстой кожей, неуязвимый для стрел и копий африканцев, с огромным, более фута высотой острым рогом на безобразной тупой морде, внушал всем ваньямбо и вахума суеверный трепет. На нем-то и решил вазунгу продемонстрировать свой охотничий талант.

На рассвете Спик, его оруженосцы и четверо взрослых сыновей Руманики вышли за ворота бома и направились к южной оконечности Малого Уиндермира. Густые заросли кустарниковой акации сплошным покровом, напоминающим спутанную и клочковатую шерсть захудалой овцы, одевали здесь подножия и склоны холмов. Мужчины из окрестных деревень, мобилизованные на царскую охоту в роли загонщиков, уже были на месте. Опоясав колючую чащу неплотной шеренгой, вооруженные палками и трещотками, они ожидали сигнала, чтобы со стуком и гиканьем устремиться со всех сторон к центру урочища. Спик занял позицию на небольшом бугре под деревом, у лощинки, по которой, согласно мнению охотников, всего вероятнее было ожидать бегства вспугнутых животных. Прозвучал сигнальный рог, и чаща огласилась треском, стуком и криками.

Едва Спик успел проверить ружья, как из чащи показался крупный белый носорог-самец. Он бежал в сторону Спика, но вел себя неуверенно, вертел головой, как будто не знал, куда ему направиться. Пока он мешкал, Спик пробрался меж кустов ему навстречу и, улучив момент, когда зверь остановился в нерешительности, выстрелил в него из своего крупнокалиберного ружья. Носорог покачнулся, но не упал, а побрел заплетающимся шагом не разбирая дороги. Широкая полоса крови стелилась по его следам. Всего десятка на два ярдов смог он отойти от места своей встречи с пулей, а затем рухнул грузно в густую траву. Подоспевший охотник выстрелом в упор прекратил его агонию.

Молодые принцы прибежали на выстрел. Их изумление не знало пределов. Возможно ли: две пули, и громадный белый носорог лежит у ног охотника-музунгу! Сбежалось несколько крестьян ваньямбо. У одного из них вдоль бедра и на плече виднелись безобразные рубцы, следы заросших рваных ран.

— Вот что бывало с теми, кто осмеливался стрелять по носорогу, — сказал принц Кукоко. — Его счастье, что он еще остался жив. А вы так спокойно шли навстречу страшному зверю! Воистину вазунгу великие люди!

Пока принцы поздравляли Спика с успехом, прочувство ванно пожимая ему руку, послышались крики загонщиков, сообщавших, что ими поднят другой носорог, но он прячется в чаще. Спик поспешил в указанном направлении, взяв с со бой только двух оруженосцев с запасными винтовками. Кустарник был так густ, что продвигаться в нем можно было только по узким проходам, проложенным носорогами. Пригнувшись, стараясь производить поменьше шума, Спик пробирался через чащу. Вдруг прямо перед ним как из-под земли выросла самка белого носорога высотой чуть поменьше человеческого роста.

Она бежала, похрюкивая, прямо на охотника, а позади нее, любопытно поводя широкими ноздрями, поспевал детеныш ростом с обыкновенную взрослую свинью, с чуть наметившимся розоватым рожком на переносице. Носорожиха была настолько близко, что Спик инстинктивно отпрыгнул в сторону, жестоко ободравшись о длинные шипы акации. Но в тот же миг он вскинул ружье и с двух шагов выстрелил прямо в голову зверю. Раненое животное испуганно попятилось, нырнуло в кусты, а затем, пробороздив в кустарнике широкий след, выскочило на поляну.

Спик бросился в погоню. С каждым шагом движения но-сорожихи становились все более неверными: чуя погоню или, может быть, вспомнив о своем потерявшемся в чаще детеныше, она вдруг остановилась и повернула назад. В этот самый момент вторая пуля Спика впилась ей под лопатку. Но выносливое животное и тут не упало, а, нырнув в чащу, устремилось вверх по склону холма. Продолжая преследование, Спик сбежал вслед за своей жертвой в узкую лощинку и вдруг увидел в ее верховье сразу трех носорогов. Заметив охотника, звери с угрожающе опущенными головами направились прямо на него.

На счастье, оба оруженосца не отставали ни на шаг. Спик выстрелил из одного ружья, схватил другое, вовремя поданное оруженосцем, выстрелил в следующего зверя и, наконец, в третьего. Все три носорога получили тяжелые раны. Один свалился тут же, два других побежали прочь. Спик бросился преследовать того, который бежал быстрее, и добил его точным выстрелом; последнего с поврежденной ногой он оставил для ваньямбо. Однако разъяренный зверь нападал так остервенело, что никто не решался наступать на него. Спику пришлось угостить его еще одной пулей. Теперь носорог был беспомощен и почти не опасен; загонщики, торжествуя, накинулись на него, и каждый стремился вонзить в истекающего кровью огромного зверя свой дротик, копье или стрелу.

Согласно приказу Спика на другой день ко дворцу Руманики были доставлены головы убитых носорогов. Со всей торжественностью удачливый охотник передал восхищенному монарху свои трофеи.

Вскоре же после вручения трофеев, которым теперь предстояло украшать вход в резиденцию Руманики, состоялась церемония, посвященная празднику новолуния. Тридцать пять барабанщиков выстроились в шеренгу на дворцовой площади. Их инструменты, узкие цилиндрические барабаны высотой в полроста человека, стояли перед ними на земле. Принцы и высокие сановники проводили Спика и Гранта во дворец. Там уже сидел на полу в своей обычной позе Руманика. Голова его была украшена тиарой из разноцветного бисера, в центре которой торчал пучок красных перьев, а у подбородка была подвешена большая белая борода, вправленная в бисерную кайму. Приветливо улыбнувшись гостям, Руманика пригласил их сесть рядом со своим братом Нанаджи. Последний же, будучи начальником всех церемоний, подал знак, и тридцать пять музыкантов под управлением вышедшего вперед дирижера ударили в свои барабаны.

Под звуки гармонично настроенных барабанов к Руманике один за другим стали подходить высокие чиновники его правительства, окружные начальники и вожди всех подвластных племен, и каждый клал к его ногам какой-нибудь предмет оружия в знак своей верности.

На смену барабанщикам вышел оркестр, составленный из разных инструментов. Здесь были и похожие на небольшую арфу «мганга», настроенные по такой же, как и в Европе, семинотной гамме, и тростниковые дудки, напоминающие гобой, и рожки, и, разумеется, барабаны всевозможных форм и размеров. Этот оркестр очень стройно играл вполне мелодичные пьесы, и не как-нибудь, а в строго выдержанном ритме марша или вальса. Под звуки оркестра вооруженные пиками воины прошли перед дворцом пружинистым танцующим шагом, колеблясь и извиваясь всем телом в такт музыке…

Когда церемонии закончились, Руманика отпустил своих подданных, а англичан пригласил остаться.

— Раньше каждый вождь отмечал праздник новолуния в своей округе, — сказал Руманика гостям. — Я завел новый порядок. Теперь все вожди собираются на общее торжество. Так я проверяю, кто из них сохраняет мне верность.

Англичане удивились политической сметке правителя Карагуэ, а Руманика между тем продолжал:

— Это стало необходимо, потому что мой младший брат Рогеро после смерти отца заявил претензию на престол, привлек на свою сторону нескольких вождей и ушел с ними в горы. По нашему закону наследовать престол должен старший из сыновей царя, родившихся во время его царствования. Нанаджи старше меня, но он родился тогда, когда мой отец еще не вступил на престол, и поэтому не может оспаривать моих прав. А Рогеро младше, но он вообразил, что у него больше способностей, необходимых государю. Он изменил закону наших предков и памяти нашего достославного деда Рохинды VI. Раньше Карагуэ было великим государством, его границы простирались далеко на запад. Потом закон престолонаследия стали нарушать, и государство раздробилось. При моем деде Рохинде VI закон предков снова был восстановлен. Рохинда VI прожил очень много лет, и люди стали думать, что он никогда не умрет. Он и сам уверовал в это и стал очень огорчаться за своего старшего сына Дагару, боясь, что ему никогда не придется стать правителем. Чтобы так не случилось, мой дед Рохинда VI принял магические порошки, отчего и умер. Его останки были помещены в хижину, выстроенную на священной горе Мога-Намиронзи. Тело его разложилось, но из сердца вышел молодой лев; он стал охранять священную гору, и от него пошли все львы, которых сейчас так много на горе Мога-Намиронзи, в чем вы сами можете убедиться. Львы разбежались по всей стране. Они-то уже при Дагаре, моем отце, и сделали Карагуэ снова сильной державой, которую боятся и уважают все соседи, ибо эти львы повиновались власти Дагары, и когда кто-нибудь нам угрожал, ему не надо было созывать большую армию, а достаточно было пустить своих львов, и враги в ужасе разбегались.

Англичане слушали с непроницаемыми лицами. Они уже привыкли к тому, что у африканцев, даже у самых разумных, но безграмотных и лишенных знания законов природы, правильные представления и мудрые суждения уживались с самыми невероятными и наивнейшими поверьями. Эти поверья возникали не из опыта, а из потребности найти какое-то обоснование явлениям, истинную сущность которых люди либо не понимали, либо желали приукрасить. Одним такие бредни служили для доказательства святости и нерушимости существующего порядка вещей, другим — для обоснования их претензии на власть, третьим — для поддержания в неприкосновенности тех традиций и обычаев, от которых они получали какую-то выгоду…

— Когда умер мой отец Дагара, нас осталось три взрослых сына, и мне по закону следовало занять престол. Но поскольку Рогера был не согласен, великий маг Киенго, который и сейчас служит моей законной власти, — старый Киенго при этих словах кивнул головой, — устроил нам всем троим испытание. На площади был поставлен барабан, совсем маленький, но для всякого, кто не имеет законного права на престол, он становился таким тяжелым, что братья не смогли его оторвать от земли, и только я легко поднял его!

Спик давно уже понял, что Руманика, считая его и Гранта могущественными князьями, стремился заручиться их поддержкой.

— Мы убеждены, ваше величество, — сказал он, — что вы были единственным законным наследником престола вашей страны.

Однако старому Киенго этого показалось недостаточно, и он решил продолжить цепь доказательств.

— Но Рогеро не отказался от своих притязаний, — заговорил, запинаясь, древний старик своим скрипучим голосом, — и тогда было проведено новое испытание. Каждый из трех братьев поочередно вышел на гору Мога-Намиронзи, сел на ее вершине и сидел там от восхода до захода солнца. Нанаджи и Рогеро так и вернулись оттуда ни с чем, но когда на вершину сел Руманика, то вскоре земля под ним начала выпирать и он стал подниматься в небо на земляном столбе. И когда он поднялся до неба, то духи увидели, что он законный наследник престола, и осторожно опустили его на землю, а иначе могло бы случиться, что земляной столб подломился бы под ним и он упал бы на камни и расшибся…

— Вот какие испытания пришлось выдержать вашему величеству, — сочувственно заметил Спик, обращаясь к Руманике, который был, видимо, не совсем доволен поддержкой своего придворного мага. — Но скажите мне, ваше величество, когда вы поднимались на небо, становилось вам холодней или жарче?

— Холодней, — ответил Руманика.

Не удержавшись, Спик рассмеялся.

— Однако вы хорошо усвоили тот урок об устройстве Земли и ее атмосферы, который я вам преподал! — заметил он сквозь смех.

Умный Руманика смеялся с ним вместе, но его придворные, испугавшись, что их повелитель ответил невпопад, поторопились поправить дело.

— Нет, что вы! — возразил Киенго. — Чем ближе наш государь поднимался к солнцу, тем становилось жарче…

Спик, Грант и Руманика дружно смеялись, постепенно к ним присоединились все присутствующие. А когда веселье понемногу улеглось, Руманика отозвал Спика и Гранта в сторону и сказал им:

— Вазунгу, конечно, обладают многими магическими средствами, о которых они нам не говорят. Но вы убедились в моей дружбе к вам, и ради этой дружбы вы могли бы применить ваши средства, чтобы наслать смерть на моего недостойного брата Рогеро, который продолжает угрожать миру моей страны…

«Так вот куда он метил!»— подумал Спик.

— Вы ошибаетесь, ваше величество, — сказал он вслух, — мы не знаем никаких сверхъестественных средств и не владеем магией. Но мы знаем одно могучее средство, нужное для успешного правления, — это знание. Если вы хотите, чтобы оно пришло к вам на помощь, пошлите вашего юного сына Кукоко с нами в Англию. Он вернется к вам через несколько лет и привезет с собой книги и научит читать эти книги вас и ваших детей и всех, кого вы пожелаете допустить к сокровищнице знаний… Вместе со знанием он привезет вам весть об истинной религии, вы избавитесь от ложных суеверий и узнаете, что в мире царствует один бог, который создал Землю и человека.

Спик вкратце изложил Руманике историю сотворения мира. Языческий монарх внимательно слушал, подвижное его лицо попеременно выражало то почтительное внимание, то восхищение творческими способностями бога вазунгу, то легкое недоверие…

— А какое творение вашего бога вы считаете самым великим, — спросил он, когда Спик закончил свою лекцию, — человека, дерево или Землю? Ведь человек живет не более ста лет, дерево — много сотен лет, Земля же существует всегда.

— Но у человека есть душа, — ответил Спик, — которая бессмертна! Когда умирает праведный человек, его душа возносится в обитель творца и там продолжает жить в вечном блаженстве. В Англии ваш сын узнает и о том, какой путь ведет человека к вечному блаженству…

— Если так, то я согласен. Пусть мой сын поедет с вами в Англию, — заключил Руманика, однако в голосе его слышались нотки сомнения. Бог у вазунгу, что и говорить, отличный, только больно уж далеко до него добираться…

* * *

Прошло уже несколько дней с тех пор, как был отправлен посол к правителю Буганды Мтезе, чтобы возвестить о визите белых людей. По договоренности между Спиком и Руманикой послу было наказано сообщить, что путешествующие вазунгу — очень высокие вельможи и что совершают они свое путешествие с единственной целью завести знакомство с государями Африки, среди которых Мтезу они полагают наимогущественнейшим. Три куска пестрой хлопчатобумажной ткани должны были довершить впечатление монарха о величии и богатстве собирающихся к нему визитеров… Теперь следовало ждать известия о том, что посол благополучно достиг резиденции Мтезы и что последний отдал распоряжение пропустить путников через территорию своей страны.

Но Спик терзался этим ожиданием. Ежедневно он преподносил Руманике какой-нибудь новый подарок, чтобы сделать его податливее. Кунсткамера правителя Карагуэ обогатилась такими диковинками, как железный молоток, перочинный нож с тремя лезвиями, картонный позолоченный бювар с бумагой и конвертами, несколько перьев, ручка и множество других не менее драгоценных предметов. И, наконец, Спик пошел на последнюю жертву. Шестизарядное крупнокалиберное нарезное ружье с вращающимся барабаном было вручено Руманике со всей надлежащей торжественностью. Руманика не мог больше противостоять просьбам своего-гостя и был готов отпустить его, не ожидая известий о благополучном завершении миссии посла, тем более что люди, приходившие из Буганды, сообщали, что Мтеза давно уже прослышал о приближении высоких гостей и с нетерпением их ожидает. Но теперь новое препятствие удерживало Спика: болезнь Гранта обострилась, нога у него страшно распухла, он совершенно не мог передвигаться без посторонней помощи и уж который день лежал пластом в своем шалаше, и у его постели неотлучно дежурил верный Фридж. Даже если нести Гранта в гамаке, это могло бы сильно задержать продвижение, так как больной не выносил никаких толчков. Ждать, пока поправится Грант? А как же открытие? Предоставить Петрику стать героем Нила?

Было отпраздновано рождество и встречен Новый год. Шел январь 1862 года. Спик часами беседовал с Руманикой, подводя его окольными путями к тем решениям, которые были ему нужны. И, наконец, цель была достигнута. Руманика согласился отпустить Спика в Буганду, а Гранту предложил остаться до выздоровления.

— В Буганде строгие порядки, — сказал он англичанам, посетив их лагерь. — Туда не может войти ни один больной человек. — Почему-то смутившись, он добавил, обращаясь к Спику — Да, их порядки строги до бессмыслицы. Вашего осла они не пропустят, потому что он ходит без штанов, и вас самого могут задержать, потому что ваши панталоны им покажутся неприличными.

«Что он хочет этим сказать? — подумал озадаченный Спик. — Смеется надо мной, что ли?»

Так и не поняв, он на всякий случай подарил Руманике верхового осла, со штанами же расстаться не решился, так как в запасе оставалась единственная пара.

Наступил час прощания. Руманика казался растроганным.

— Мой отец мудрый Дагара завещал всегда оказывать уважение чужестранцам, ибо общение народов помогает устраивать жизнь. Расскажите о нас в Англии и передайте всем вазунгу, что мы хотим быть их друзьями. — Руманика крепко пожал руку Спику. — Я лишь жалею о том, — добавил он, — что вазунгу не желают ничего взять у меня в возмещение тех расходов, которые они понесли в своем далеком путешествии.

— О, не беспокойтесь, за этим дело не станет, — не сдержав озорства, выпалил Спик по-английски. Ему вспомнились речи с трибуны Королевского географического общества и поучения Мерчисона… Но тут же он добавил на кисуахили, как будто переводя свои слова — Не беспокойтесь, ваше величество, по нашему богатству для нас это пустяки. Но где же ваш сын, которого вы решили послать с нами в Англию?

— Ох, эти женщины! — расстроенно всплеснул руками Руманика. — Мои жены никак не соглашаются отпустить его, — пояснил он. — Они говорят, что он умрет от вашей пищи. Ведь мои дети питаются одним молоком…

«Черт возьми! Неужели здесь цари действительно так прислушиваются к мнениям своих жен? Ах, да что теперь рассуждать, надо трогаться в путь, пока все остальное складывается благополучно. Жаль только, что не удается выполнить особого наказа сэра Родерика Мерчисона. Привозить на учение в Англию юных принцев из колоний, чтобы привить им симпатии к Западу, напитать их мозги нужными идеями и сделать проводниками английского влияния было одной из новинок имперской политики… Но не беда, впереди еще Буганда. Главное — Нил!»

Переночевав в лагере, наутро Спик простился со своим больным товарищем.

— Мне очень жаль оставлять тебя в таком состоянии, Джим, — сказал он, неловко улыбаясь.

«Черт возьми! Похоже, что бросать больных спутников входит у меня в обычай, — подумал он про себя. — Какой-нибудь ханжа на родине припишет мне отсутствие христианских чувств… А кто поступил бы иначе на моем месте? Разве я виноват, что я здоровей и сильней других?»

— Я вернусь за тобой, как только узнаю, что ты можешь передвигаться, — сказал он, не веря, что поступит так…

— Не надо, Джек, зачем же… Когда мне станет лучше, я догоню тебя сам.

Он славный парень, старина Грант!.. Самоотверженный, мягкий — настоящий товарищ!

— Но ты не считаешь, Джим, что я поступаю бесчестно, оставляя тебя среди дикарей?

— Ну что ты, Джек… Какие же они дикари? Они добрые, заботливые люди. А тебе действительно нельзя терять времени. Конечно, ты должен идти, пока Руманика дает тебе конвой. В нашем путешествии больше чем где-либо справедлива пословица «куй железо, пока горячо». Дело прежде всего…

— Я счастлив, что ты меня понимаешь, Джим! — сказал Спик и прочувствованно пожал Гранту горячую руку. — Поверь, что мне нелегко проститься с тобой…

— Желаю удачи, Джек…

Прощальный залп… И снова потянулся на север по косматым взгорьям караван темнокожих носильщиков, предводительствуемый рослым бледнолицым человеком с густой каштановой бородой…

ГЛАВА IX

В европейско-арабском обществе Хартума, столицы Нильского Судана, ставшего при Мухаммеде-Али египетской провинцией, оживленно обсуждали прибытие нового британского консула. Новым, собственно, являлось только консульское звание, носитель же его был для хартумцев и для всего Судана старым знакомым. И в том, что мистер Петрик вернулся в Хартум после годичного отсутствия, не было ничего неожиданного; напротив, было бы очень странно, если бы он не вернулся, оставив на произвол судьбы свое обширное торговое предприятие. Но в том, что он вернулся консулом, заключалась не только неожиданность, но и немалая пикантность.

На своих консулов в южных странах британское правительство возлагало надзор за соблюдением закона 1807 года, запрещавшего торговлю рабами. Закон касался, собственно говоря, только британских подданных, но христианское рвение предписывало англичанам подавлять работорговлю и тогда — и даже в первую очередь именно тогда, когда ею занимались арабы.

На родине, в Англии, такой образ действий пользовался великой популярностью среди всех слоев публики, ибо разве это не высшее проявление благородства — не щадя сил, средств и крови бороться против изуверства магометан? В Хартуме же думали иначе; тут считали, что англичане так энергично выступают против работорговли потому, что она наряду со всеми прочими видами коммерческой деятельности в Восточной Африке сосредоточена в руках арабов и для вытеснения арабов с африканского рынка нет ничего удобнее, как вести с ними борьбу под благовидным предлогом подавления бесчестного невольничьего промысла. Если бы арабы промышляли не рабами, а устрицами, была бы объявлена борьба против торговли устрицами. Что же касается «черной слоновой кости», то многие англичане, так же как и представители других европейских наций, вовсе не чуждались этого, что и говорить, незаконного, но зато весьма доходного товара, когда карающая длань закона не могла дотянуться до них.

Пикантность ситуации, возникшей в связи с приездом нового британского консула, в том и состояла, что консулу Джону Петрику, прибывшему с инструкцией беспощадно подавлять работорговлю, надлежало бы в первую очередь арестовать хартумского купца Джона Петрика, который на притоках Бахр-эль-Газаля владел пятнадцатью «зарибами», укрепленными факториями с крупным, хорошо вооруженным гарнизоном, и начальники этих зариб «вакилы», имевшие долю в доходах, денно и нощно замышляли и осуществляли набеги на пилотские племена, грабили, убивали и захватывали невольников…

Надо сказать, что Джон Петрик повел свою линию довольно искусно. Нельзя же, право, не успев приехать, с места в карьер хвататься за дела — это противоречило бы светской традиции. Большой прием по прибытии, бал для высшего общества Хартума; ответные вечера у французского и американского коллег; новые балы в британском консульстве, приемы и ответные визиты…

Разумеется, в Хартуме все это выглядело не так, как в Лондоне или даже в Ливерпуле: и вина помоложе, и туалеты постарше, и залы поменьше — да уж какие, откровенно говоря, в Хартуме залы — так, клетушки… А самое главное — дамская часть общества здесь была непропорциально малочисленна. Зато тем ярче блистали в нем появлявшиеся время от времени новые звезды…

И вот здесь, между бокалами рейнского шипучего, под рюмку шотландского виски, между партиями в вист, турами мазурок и вальсов;

«…с прошлым, увы, покончено… Отныне служба, только служба… Государственный долг превыше всего…»

А в деловые предполуденные часы (когда светские люди еще сладко позевывают в своих постелях) под навесом на заднем дворе, раскуривая глиняную трубку:

«…вы понимаете, милый шейх… долг службы! Я не знаю ваших дел и не хочу их знать… Только, вы сами понимаете, не нужно попадаться мне на глаза… И если я когда-нибудь буду вынужден… Поймите, долг службы…»

А вверх по Нилу, на зарибы, спешат гонцы, неся зашитые в складках халата записки на тонком пергаменте:

«…временно прекратить… Остатки сбыть через N *. В дальнейшем назову новых агентов, через которых можно продолжать… Скоро буду сам… с супругой… Она ничего не должна знать…»

И миссис Петрик, блиставшая накануне до поздней ночи на хартумском светском небосводе, появляясь к ленчу в воздушном розовом домашнем платьице, юная, свежая, счастливая, говорила с шаловливым укором, но, впрочем, не без гордости за своего неутомимого труженика-мужа:

— Господи, милый, ты опять с самого утра работал! Так ведь можно заболеть. А где мы проводим сегодняшний вечер?..

И консул Петрик, пригладив окладистую, тронутую сединой бороду, чтобы она не щекотала нежное личико супруги, целовал очаровательную Эллен в мраморный, без единой морщинки лобик…

В истории женитьбы сорокалетнего Джона Петрика на ливерпульской мещанке Эллен Грей, которой к моменту замужества едва исполнилось девятнадцать лет, было много необычайного. Но, пожалуй, самым необычайным в этой истории было то, что самому Петрику она была известна в лучшем случае только отчасти…

Эллен росла в своей семье как цветок дикой розы, случайно занесенной на салатную грядку. В широком вольном мире совершались героические подвиги, кто-то проливал кровь на полях Пенджаба, кто-то пробирался под маскарадным плащом хаджи к таинственным святыням мусульманского мира, кто-то плыл на поиски неведомых островов, затерявшихся в необъятной шири океана; каждый день Ливерпульскую гавань покидали корабли, уходящие в таинственную даль, и приходили корабли, привозящие несметные сокровища из Индии, Инсулинды[23] и Гвианы… А в небогатой, нестерпимо тихой, ужасающе прибранной квартирке нотариуса Грея день за днем вставали в один и тот же час, ели одну и ту же овсяную кашу, молились одному и тому же богу и учили подрастающую Эллен одним и тем же высоконравственным принципам… Эллен томилась, но не унывала. Она ела кашу и наливалась здоровьем, читала книги о приключениях и наполнялась мечтами, а молясь на ночь богу, весело подмигивала ему и говорила приятельским тоном: «…и не забудь исполнить то, о чем я тебя просила!..»

Просила же она его о том, чтобы поскорее настал день, когда на корабле под истрепанными ветром парусами приплывет из дальних стран закаленный в боях бесстрашный герой и без лишних разговоров увезет ее из тихой квартирки нотариуса Грея. Ее герой должен быть похож… эту тайну она не доверяла даже богу! — он должен быть похож на… Джона Спика!

Высокого роста, молодой, сильный, голубоглазый — она знала его по десяткам описаний — смелый, благородный! — ох, увидеть бы его хоть издалека!.. Какие подвиги он совершал! Чего стоит одно его чудесное спасение от разбойников в Бербере! А его смелые походы по Тибету, его встречи один на один с опаснейшими хищниками, наконец его бесстрашный поход в Африку… Всего больше тронул сердце Эллен Грей тот подвиг Спика, совершенный во время африканского похода, когда он отбил у варваров-работорговцев пятерых несчастных невольников-негров и отпустил их на свободу. Об этом событии, происшедшем где-то на востоке Африки осенью 1857 года, писали все газеты, прославляя освободительную миссию англичан, несущих в отсталые страны христианское милосердие и просвещение. С мыслью о Спике Эллен засыпала, с мыслью о нем просыпалась, и даже поедая без особого аппетита неизбежную овсяную кашу, она думала: «Конечно, это очень надоело, но ведь, Он, терпящий лишения там, в черной Африке, Он наверное был бы рад и этой противной каше…»

Все это были мечты, только мечты. И вдруг!.. пришел корабль из дальних стран, стал на рейде в ливерпульском порту, и на скучную ливерпульскую землю сошел необыкновенный человек… Это был настоящий герой, бесстрашный, закаленный. Его даже звали Джон, только не Спик, а Петрик. О его прибытии написали все ливерпульские газеты — еще бы, он был подлинной местной знаменитостью, ведь он открыл несколько притоков Нила, добыл чучела неизвестных прежде зверей, он сражался с дикарями и едва не попал в руки людоедов!

Судьбе было угодно, чтобы Джон Петрик, хлопоча о наследстве усопшей тетушки, явился к нотариусу Грею. И вот Эллен воочию увидела героя. Правда, он во многом уступал Джону Спику: немолод, довольно тучен, небольшая круглая голова на короткой шее, низкий лоб, нос хотя и прямой, но приплюснутый, глаза мутноватые, неопределенного цвета… И только бородой, почти совершенно скрывавшей щеки и спускавшейся пушистым каскадом на грудь, он превосходил самого Спика. Было у Петрика и еще одно преимущество, выгодно отличавшее его от всех прочих героев: герои, как известно, всегда славились бескорыстием, граничащим с беспечностью, а Джон Петрик был богат. И, поскольку богатство свое он создал собственными руками, нетрудно было сообразить, что оно и впредь будет умножаться…

Нотариус и его супруга были счастливы, когда Джон Петрик попросил у них руки Эллен: хотя и африканец, а все же солидный, обеспеченный человек! Все улаживалось наилучшим образом для обеих сторон: жених довольствовался тем малым приданым, которое Греи способны были дать за своей дочерью, родители не возражали, что он увезет ее в Африку.

Но вдруг возникло непредвиденное препятствие. Как-то в пылу атаки на сердце юной красавицы Джон Петрик, повествуя о своих африканских подвигах, — без того, чтобы их преуменьшать, — заявил, что в признание его заслуг ему не раз предлагали стать британским консулом в Хартуме, да он из скромности отказывался. Это не столь истинное, сколь неосторожное признание произвело на Эллен Грей неожиданное воздействие. Стать женой героя хорошо, стать женой героя и богатого купца — еще лучше, но стать женой героя, богатого купца и консула — это как раз то, что надо! Известно ведь, что консулы получают за службу рыцарский титул и именуются «сэрами», а их жены становятся «леди». «Леди Эллен» — каково звучит! И на меньшее она уже не соглашалась. Да и кто осудил бы ее за это: ведь ей было всего девятнадцать лет…

Мужественное сердце африканского следопыта беспомощно трепыхалось в нежных ручках малютки Эллен… Об отступлении оно не хотело и слышать. Что было делать? Конечно, консульство в такой беспросветной дыре, как Хартум, — не бог знает какое благо. Хартум с его нестерпимым зноем, голой растрескавшейся землей и пылевыми бурями, от которых песок набивается во все мельчайшие щели и хрустит на зубах, — Хартум среди консульских вакансий всегда стоял на последнем месте. Однако и его получить мог только тот, кто опирался на достаточно сильную руку в кругах, близких к Министерству иностранных дел. Пусть останется в тайне, каких трудов стоило Джону Петрику заручиться нужным покровительством, пусть никто не узнает, что сыграло решающую роль в его назначении: опытность ли в африканской торговле, весьма полезная человеку, задачей которого становится борьба с невольничьим промыслом, или же сколько-то сотен фунтов стерлингов, приобретенных вышеупомянутым промыслом…

Теперь все это в прошлом. Теперь мистер Джон Петрик и его юная супруга производят сенсацию в Хартуме: она своей молодостью, миловидностью и естественной у такой обаятельной особы склонностью к светским утехам, он же — своей неожиданной ролью борца с тем самым злом, которым он нажил свое богатство.

Несмотря на всю многоопытность и изворотливость Петрика, дела его складывались пока что не особенно благоприятно. Европейцы ему явно не доверяли, арабы и подавно, и все вместе, послушав его слова, с любопытством ожидали, каковы же будут дела новоиспеченного консула. С Бахр-эль-Газаля приходили запросы: на зарибах накопилось много невольников, как с ними поступить? И в то же время надо было готовить экспедицию для встречи Спика в Гондокоро.

Когда у супругов Петрик заходил разговор о предстоящей экспедиции, консул замечал в малютке Эллен необъяснимые превращения. То она вдруг необычайно оживлялась, горячо убеждала мужа поторопиться со сборами, как можно лучше подготовить экспедицию, снабдить ее самыми лучшими припасами, и с непонятной дрожью в голосе заявляла, что сама проверит каждый мешок продовольствия; то, напротив, становилась совершенно безучастной и недоуменно спрашивала Петрика, что ему за охота возиться с экспедицией, которой назначена подсобная роль, когда он мог бы путешествовать самостоятельно, решая свои собственные географические задачи, — чем он хуже какого-то Спика, который считает, что весь мир должен обслуживать его одного?

Супруги были согласны в том, что Эллен примет участие в экспедиции: она утверждала, что ее долг находиться рядом с мужем и делить с ним все тяготы его героической жизни. И хотя консул повторял, что не хотел бы подвергать ее нежный организм тяжким испытаниям, он особенно не противился, так как считал одинокое пребывание Эллен в хартумском обществе небезопасным для их супружеского счастья. Эллен, случалось, заявляла со свойственной женщинам непоследовательностью, что никуда не поедет, но вскоре же возвращалась к решению не отставать от своего мужа в его отважных странствиях. После разговоров на эти темы Эллен то вдруг удивляла мужа небывалой, преувеличенной нежностью, то, наоборот, запиралась в своей комнате и подолгу не желала его видеть. Непостижимый народ эти женщины!

Срок встречи в Гондокоро был уже совсем близок, а экспедиция Петрика не была готова и наполовину. Петрик не особенно волновался: хорошо зная Африку, он предвидел, что Спик надолго запоздает. На всякий же случай осенью 1861 года он отправил на юг своего приказчика Абд-иль-Маджида на двух дахабиях с тридцатью людьми и грузом провианта, одежды и хинина.

Дахабии Маджида были вооружены пушками. Эта предосторожность не была излишней, так как племена южного Судана, особенно динка, привычные к тому, что европейцы и арабы наезжают к ним единственно с целью грабежа и захвата невольников, частенько не ждали нападения, а сами нападали на движущиеся вверх по Нилу отряды. И действительно, отряд Маджида недалеко от Гондокоро подвергся нападению. Но его пушка, ядро которой случайно попало в дерево и вырвало его с корнем, повергла нилотов в суеверный ужас, и они разбежались. Слух об этом происшествии в различных версиях широко разнесся по всей Центральной Африке… Прибыв в Гондокоро в декабре 1861 года, Маджид оставил там припасы, послал своему господину известие, что Спик еще не прибыл, а сам отправился на запад по коммерческим делам.

Тем временем Петрик вел переписку с Королевским географическим обществом. За время его отсутствия, сообщал он, условия в Судане сильно изменились. Племена, которые раньше охотно отдавали слоновые бивни за пару связок фаянсовых бус, теперь развратились настолько, что не принимают в обмен на слоновую кость ничего другого, кроме коров — основы своего пропитания. Чтобы закупить бивни, купцам приходится добывать скот. Петрик умалчивал о способе его добывания: вооруженных нападениях на мирные племена, угоне скота и захвате пленных, причем скот действительно выменивался у других племен на слоновую кость, а пленники сбывались на невольничьем рынке. Вследствие таких-то перемен все припасы сильно вздорожали, и одной тысячей фунтов стерлингов, первоначально отпущенной на нужды экспедиции, никак не обойтись; необходимо прибавить по крайней мере столько же… Джон Петрик не собирался вкладывать собственные деньги в экспедицию, которая служила посторонним целям. Скорее он был склонен поступить наоборот: вложить чужие средства и постараться использовать путешествие в собственных целях…

Наконец, 28 марта 1862 года из Хартума выступила экспедиция, охарактеризованная английскими газетами как самая крупная из всех, когда-либо снаряжавшихся отдельным лицом. В ее состав входило четыре больших одномачтовых парусника и два менее крупных судна, на которых, кроме всевозможных грузов, разместилось более сотни стрелков — собственных солдат купца Джона Петрика. На торжественные проводы явилось все высшее общество Хартума во главе с губернатором египетского правительства и консулами европейских держав. Звучали речи, музыка и залпы. Но в душе у Джона Петрика не было торжества…

Что-то неладное творилось с матерым африканским волком. Нет, не впрок пошло ему консульство… Запутавшемуся в непримиримом противоречии между старыми привычками и новыми обязанностями, между неуемным инстинктом наживы и призрачными понятиями долга, Петрику стала изменять его решительная хватка, его умение подчинять себе обстоятельства. Уже плывя вверх по Нилу, он все еще не знал, чем же он будет заниматься, чему посвятит это путешествие. Доставить припасы в Гондокоро и передать Спику корабли и охрану — задача, кажется, несложная. Но Спик, по всей вероятности, еще не прибыл. На северо-запад от Гондокоро по Джуру и другим притокам Бахр-эль-Газаля лежат его зарибы, там сотни вооруженных людей ждут его распоряжений. Но если предпринять поездку по зарибам, не потребует ли Географическое общество возвращения своих дотаций? И как быть с доставленными припасами и охраной? Оставить в Гондокоро? Припасы разворуют, солдаты разбегутся… А что делать с самими зарибами? Ликвидировать, пожертвовать тысячами фунтов дохода? Поручить подставным людям? Обманут, обкрадут! И как сохранить дело в тайне, когда вокруг все настроены против тебя?

Еще эти идиоты — ревнители науки в Хартуме — хотели навязать ему кучу всяких ученых помощников: и французов, и американцев, и немцев. От одного так и не удалось отделаться — американец доктор Браунуэлл плывет с ним на одном корабле и не дает покоя разглагольствованиями о ботанических коллекциях, которые он надеется собрать. И попадись теперь какое-нибудь судно с невольничьим грузом — придется принимать меры, а следовательно окончательно испортить отношения со своими бывшими коллегами…

Судьбе как будто всего этого было мало, и она решила жестоко подшутить над несчастным Петриком. За Мадакалем, около 9° северной широты, навстречу экспедиции попался небольшой караван в составе трех дахабий. Необходимо задержать и осмотреть трюмы. Разумеется, рабы! Но чьи же это суда, чьи рабы? Абд-иль-Маджид не верит своим глазам и ушам, не понимает, совсем не понимает происходящего; его собственный хозяин надевает ему наручники за то, что он везет на продажу его же рабов! Смотрит свирепо, бранит последними словами, лишь мимоходом вполголоса: «Так надо, Маджид! После сочтемся, не будешь в обиде…» Шайтан его поймет!

«Нет худа без добра, — рассуждает консул. — Увидят, что я не пощадил своего собственного (конечно, бывшего!) агента, уличив его в перевозке рабов (конечно, его собственных рабов!)… Это неплохо для репутации консула…»

Между тем спустя всего лишь четыре дня доктор Браунуэлл умер от лихорадки… Можно было не трогать Маджида! Он плывет теперь под конвоем в Хартум со скованными руками… Вдруг у него не хватит ума, вдруг он затаил обиду и захочет отомстить за свой безвинный арест? А ему так легко это сделать…

Доктора Браунуэлла схоронили под 8° северной широты на крошечном островке среди бескрайней водной глади. Вся местность к северу от озера Но уже покрылась разлившимися водами. Экспедиция выступила слишком поздно, а дожди наступили несколько раньше обычного, и вот корабли оказались посреди необозримых водных просторов. Только самый опытный «раис», нильский судоводитель, мог распознать русло реки в этом сплошном море, где лишь местами как бы пунктиром показывались из воды невысокие береговые валы… Течение по основному руслу было необычно сильным — дожди оказались в этом году обильными как никогда, а попутный ветер с наступлением влажного сезона прекратился. Вниз по реке навстречу кораблям огромными растительными массами двигались плавучие острова. Уже и на веслах идти было невозможно— продвигались волоком, под заунывное пение тянущих канат чернокожих матросов.

Серое небо, серые воды, сырость и безжизненная тишина вокруг. Не так представляла себе путешествия по Африке юная миссис Петрик. Впрочем, ее романтическая натура принимала и такой вариант. Она даже находила своеобразное удовлетворение в том, что на долю экспедиции выпали такие суровые испытания, тем более что нести их тяжесть приходилось не тем, кто разместился в комфортабельной просторной каюте, а тем, кто по пояс в воде тянул на мокрых канатах глубоко осевшие под грузом суда. Но несправедливо говорить об Эллен Петрик, что она не была готова выносить трудности на своих собственных нежных плечах; напротив того, она жаждала подвига, и вскоре представился случай его совершить.

Добравшись до 7° северной широты, Петрик вынужден был признать, что дальше продвигаться невозможно. Непрочные канаты, намокнув, рвались; изнуренные матросы падали от усталости прямо в воду; ценой сверхчеловеческих усилий удавалось продвинуться самое большее на две мили в сутки. А до Гондокоро оставалось еще не менее ста двадцати миль. Петрик готов был вернуться. Но вместо этого 25 июля в его дневнике появилась следующая запись: «Невзирая на все эти труд-кости, моя жена стойко поддержала меня в моей решимости продолжать продвижение…» Ему следовало добавить: не будь ее, едва ли у меня и появилась бы эта решимость…

Одно из четырех судов, самое легкое на ходу, было нагружено наиболее важными припасами, получило самую прочную снасть и отборную команду; корабль повел самый распорядительный и опытный «раис». Ему поручалось во что бы то ни стало пройти в Гондокоро и там ожидать капитана Спика. Остальные суда с больными на борту отправлялись по течению обратно в Хартум. Основной же состав экспедиции во главе с Петриком и его женой должен был, сойдя с кораблей, продвигаться по суше. Собственно, называть это сушей было бы не совсем точно: до самого горизонта простиралась водная гладь, и лишь местами плоские травянистые высотки поднимались из воды на несколько футов. Для Петрика и его жены были оседланы лошади, коней получили также арабы из племени баккара, принадлежащие к свите, а солдатам-нубийцам и носильщикам предстояло идти пешком.

Брести с тяжелым грузом на плечах по воде и болоту без дороги, среди зарослей жесткой травы и острой осоки, поминутно рискуя провалиться в яму или в трясину, а то и угодить в пасть крокодилу, — не особенно веселое занятие. Уже несколько дней, с тех пор как началась перегрузка и сборы в дорогу, среди солдат-нубийцев происходило брожение. «Не пойдем по воде!», «Не понесем поклажу!», «Захватим суда и вернемся в Хартум!» — передавалось из уст в уста. Все эти разговоры были хорошо известны Джону Петрику, но он не особенно страшился захвата судов: с ним было достаточно сильное ядро преданной гвардии, получающей долю из его доходов, у которой не дрогнула бы рука расправиться со смутьянами. Но удастся ли заставить людей спуститься в воду? Стрелять? Поднимется бунт. К тому же — жена!.. Она, как все женщины, боится стрельбы…

Поклажа уложена в тюки, носильщики и солдаты выстроены на палубе. Корабль стоит у берегового вала, рядом с ним пришвартовались по борту два других… На небольшой клочок сухой земли спущен трап.

— Выгружайся!

Солдаты медлят. Носильщики топчутся около своих тюков.

— Выходи, змеиное племя! Ну-ка, марш! Поворачивайся, живей!

Неохотно, один за другим медленно спускаются по трапу темнокожие люди… Вот небольшой островок постепенно заполняется народом. Люди все прибывают, их здесь уже больше, чем на палубе… По трапу сходят все новые и новые носильщики и солдаты, на островке становится тесно.

— Вперед! Шагай в воду! Пошел!

Никто не двигается с места.

— Вперед, собаки! Вперед, дармоеды! Пошел, пошел!..

Никто ни с места… Глухой ропот. Задвигалась, заволновалась толпа. Слышны уже громкие выкрики. Эллен не знает языка, но по озабоченному виду мужа она понимает: дело плохо, назревает бунт. И вот тут-то ее осеняет: настал час проявить себя!

Лихо садится Эллен на коня, подъезжает к краю воды.

— Эх вы, ничтожные трусы! — кричит она по-английски. — Хотите, чтобы слабая белая женщина показала вам пример?!. Вперед, милашка Бетси!

Рыжая кобылка осторожно ступает в воду… Шаг, другой… Вот уже десяток ярдов прошла бесстрашная Бетси, вода не достает ей до живота.

Толпа смотрит с любопытством.

— Ай да кобыла! — замечает кто-то.

Взрыв хохота…

— Смотри-ка, мелко…

— Ну да… Пожалуй, пошли, что ли?

— Ладно, пошли, все равно по-нашему не будет…

— Что же делать, пошли… Пошли… Пошли…

И потянулась по бескрайнему простору вод цепочка темнокожих людей с грузом на плечах, а впереди, держа курс на запад, ехали на сытых конях толстый купец, его белолицая супруга, несколько слуг и служанок и десяток богато одетых арабов с карабинами за спиной…

* * *

Иной правде верят меньше, чем самой бессовестной лжи. Когда в Хартум вернулись корабли консула Петрика с больными участниками экспедиции и начальник возвратившегося отряда рассказал, что сам Петрик с женой отправился в Гондокоро по суше, начальника без промедления посадили под арест: все единодушно заключили, что нилоты при его пособничестве разгромили экспедицию, а Петрик убит. Для такого предположения у хартумцев имелись основания. Ни для кого не было секретом отношение нилотов к Петрику, хорошо знакомому им по опустошительным набегам на мирных жителей Нильской долины, предпринимавшимся его людьми на протяжении многих лет…

Известие о гибели Петрика достигло Лондона. В Королевском географическом обществе заволновались. Спик в Гондокоро не прибыл, где он и жив ли вообще — никому не известно. Петрик погиб. Нужно срочно посылать новую экспедицию на выручку Спику. Но кто ее возглавит? И потом, посылать ее из Англии — когда то она доберется до района африканских озер!

— Постойте, джентльмены! Ведь Сэм Бейкер охотится сейчас где-то на Атбаре!

Это была блестящая мысль. Ну, конечно же, Сэм Бейкер!

Купеческий род Бейкеров на протяжении веков неизменно отличался двумя ценными качествами: завидным здоровьем и неукротимой предприимчивостью. Еще в те смутные времена, когда морские пути не являлись достоянием наций, а принадлежали джентльменам удачи, плававшим под черным флагом с гербом в виде черепа и скрещенных костей, Бейкеры уже владели собственным флотом, постоянно занятым в дальних походах… Впоследствии они остепенились, стали солидными купцами, завели плантации на тропических островах, где работали африканские невольники, а у себя на родине по мере сил расширяли и украшали благоприобретенное имение.

Сэмюэл был любимцем и гордостью семьи. Кроме обычных качеств, здоровья и предприимчивости, мальчик отличался еще большой любознательностью и любовью к природе. Ему не было десяти лет, когда он впервые проявил себя как естествоиспытатель: закопал в землю свою сестренку, чтобы посмотреть, будет ли она от этого быстрее расти. Один из его экспериментов с порохом завершился взрывом и ожогами, от которых вскоре не осталось и следа, так как на здоровом теле быстро заживают любые болячки. В двенадцать лет Сэмюэл научился стрелять из ружья, и с этих пор охота на всю жизнь осталась его любимым занятием.

В юности Сэм Бейкер отличался могучим телосложением и большой физической силой. В науках он успеха не имел и не был сечен лишь благодаря вышеназванным телесным качествам. Однако он далеко не был тупицей: просто ему было скучно в школе, его подвижная натура не выносила длительного сидения за партой. Взятый из колледжа родителями, он продолжал учение дома по методу Жан-Жака Руссо — ходил с учителем по окрестностям, собирал растения, стрелял зверей, лазил по скалам и изредка сверял полученные таким образом знания с данными учебников. Однако языками он занимался с охотой и к двадцати годам неплохо знал французский и немецкий. «Нет ничего более унизительного для человека, претендующего на образованность, как оказаться глухим и немым с того самого момента, как он покинет берега Англии», — любил он и много лет спустя повторять изречение одного из столпов английской мысли той эпохи, когда считалось, что наиболее почетное поле деятельности для британца — за пределами своей страны.

Проучившись два года в Германии, во Франкфуртском университете, Сэм Бейкер, двадцати трех лет от роду, прибыл в 1844 году на остров Маврикий, на сахарные плантации, которые со временем ему предстояло унаследовать. Прошло одиннадцать лет после издания «закона об эмансипации», но положение темнокожих на плантациях британских колоний почти не изменилось. Нищие, полуголые, голодные, они по-прежнему ютились в жалких шалашах из прутьев и соломы, спали на голой земле, питались кукурузной похлебкой и работали под знойным солнцем от рассвета до заката… Раньше плантатору невыгодно было доводить своих рабов до полного истощения и голодной смерти — пропадала собственность, прямой убыток! Теперь хозяину не было никакого дела до самочувствия плантационных рабочих: подохнет десяток-другой, вербовщики привезут новых кули, законтрактованных жульническими способами, тоже очень мало отличающимися от былой охоты на рабов…

Сэмюэл Бейкер был человеком крутого нрава, резким, самонадеянным, грубоватым, он исповедовал культ разума и силы; но он не был лишен человеческих чувств. Порядки на родительских плантациях пришлись ему не по душе. Не поладив с братьями, которые вели хозяйство, он вытребовал свою долю доходов и уехал на остров Цейлон.

Бейкер приехал туда не один. Вместе с ним, кроме его жены и одного из братьев, на большом корабле прибыло еще несколько семей европейцев, которых он сумел увлечь своей идеей создания сельскохозяйственной колонии на принципах разума и справедливости в соответствии с учением Руссо. В своей роли патриарха небольшой общины в Нуваре Элии, на горах Цейлона, Сэмюэл Бейкер проявил редкостную энергию и работоспособность. Он организовывал работу на полях и сам трудился рядом со всеми, строил дома и склады, устраивал мастерские и, конечно, много охотился, делясь добычей со всеми. Обладая разносторонними, впрочем неглубокими знаниями, он пробовал свои силы и в медицине. Его врачебные услуги порой приносили пользу пациентам; но когда однажды он попытался удалить больной зуб одной сингалезке, то вырванным оказался соседний, здоровый зуб заодно с куском челюсти…

Сельскохозяйственная колония расширялась: было решено принимать в нее сингалезов, коренное население Цейлона. Сначала положение сингалезов в колонии было таким же, как и европейцев, и даже более того, им помогали, учили их новым методам земледелия, прививали навыки западной культуры… Но постепенно просветительский пыл остывал, нашлись люди, которые не прочь были заставить скромных, безропотных бедняков-сингалезов поработать на себя в благодарность за оказанные когда-то услуги. Началось быстрое расслоение, богатевшие уже не хотели делить доходы на всю общину. Из дружной семьи, единой по своим идеалам, колония неотвратимо превращалась в обычную ячейку того милого общества, где человек человеку волк… Бейкер понял, что дела не поправишь, и на седьмом году существования своей знаменитой колонии вернулся в Англию, оставив своих бывших единомышленников догрызать друг друга в борьбе за земные выгоды.

Сломленная трудностями жизни на тропическом Цейлоне, умерла жена Бейкера, оставив ему четверых детей. Исполненный печальных воспоминаний, Бейкер поручил потомство попечению родни, а сам отправился в новые странствия. Он посетил Константинополь, княжества Валахия и Молдова. Там он нашел, наконец, себе занятие по душе: возглавил строительство железной дороги Дунай — Черное море, предпринятое международной компанией. Построив дорогу, он женился на дочери одного из акционеров, венгерского помещика, — Флоренции фон Сасс и в 1860 году отправился с молодой женой в путешествие по Малой Азии, а потом в Африку, «Бродяжий дух у меня в крови, — написал он своей сестре в родной Бристоль. — Магнитная стрелка моего жизненного компаса повернулась к Центральной Африке…»

Бейкер поставил перед собой ту же цель, которой до него воодушевлялись десятки других исследователей: он решил добраться до истоков Нила, двигаясь вверх по реке. Он полагал, что эта задача, оказавшаяся непосильной для стольких путешественников, будет ему по плечу. Для такого самонадеянного предположения у Бейкера, однако, были основания: он обладал слоновьим здоровьем, верблюжьей выносливостью, несгибаемой волей и многолетним опытом жизни, работы и походов в жарких странах. В Александрии и Хартуме на его собственные средства уже готовились корабли и припасы для его экспедиции, а пока, чтобы подготовиться к путешествию по африканским дебрям, он решил поохотиться на притоках Голубого Нила и Атбары, заодно пополнив географические сведения об этом районе, не раз уже посещавшемся европейцами…

Тут-то его и настигло послание из Королевского географического общества, призывавшее его срочно отправиться вверх по Белому Нилу на поиски пропавшей экспедиции капитана Спика.

ГЛАВА X

Над дорогами Буганды вздымались облака пыли, глухо и дробно стучал копытами скот, звонко шлепали голыми подошвами люди… Это были именно дороги, а не тропы, какими довольствовались путники во всех других странах внутренней Африки. Правда, ездить на повозках и здесь пока еще никто не догадывался, но и пешего движения оказывалось достаточно, чтобы проложить широкие, в несколько ярдов, твердо утоптанные ленты, тянущиеся со всех концов к одной цели — селению на северном берегу Ньянцы, где находилась резиденция кабаки. Туда сгоняли стада коров и коз для пропитания царского двора и для раздачи придворным за верную службу, туда направлялись колонны пленников, захваченных в битвах на западных и северных границах, — пленники тоже предназначались для одаривания угодных вельмож, туда же спешили отряды вооруженных пиками солдат, которым предстояло, получив приказ кабаки, отправиться на новые войны, что велись почти беспрерывно ради захвата земель и разной добычи или просто для острастки более слабых соседних государей.

Все удивляло в этой стране. Скалистые гряды невысоких гор, снижающиеся на восток, к Ньянце, как зубья гигантского гребня, разделялись межгорными долинами с непременным болотом посередине или, где уклон круче, веселым ручейком, журчащим в заросших мимозой и папирусом берегах. Через ручьи были перекинуты мосты из толстых отесанных бревен, — роскошь, не известная ни в Уджиджи, ни в Уньямвези, ни даже в соседней Карагуэ, где всякую воду глубиной до подбородка преодолевали вброд, а глубже — вплавь или на лодке. На сотни ярдов тянулись тростниковые изгороди опрятных деревень. Хижины, построенные из тростника, отличались большими размерами, совершенными формами и невиданной в Африке тщательностью отделки: их соломенные крыши были искусно подстрижены и уложены соломинка к соломинке — не хуже, чем прическа лондонской модницы… Где-нибудь поблизости от жилья, в густой тени деревьев, виднелись круглые беседки, подобные европейским, только люди, проводившие в них за трубкой свой досуг, сидели не на скамьях, а на земле.

На полях под отвесными лучами солнца сверкали коричневато-черные спины не знающих устали земледельцев. Еще чаще, чем в Карагуэ, встречались и еще лучше были возделаны банановые рощи, где на огромных прямых стеблях со свисающими, как скатерть, до самой земли широченными, мягкими нежно-зелеными листьями висели гроздья по сотне плодов. Дикая финиковая пальма росла на склонах и у дороги, перелески на холмах и лощинах поражали необычайно высоким для Африки ростом деревьев. Насаждения кофейного дерева украшали усадьбы поселян и порой покрывали целые склоны, у дверей хижин были навалены груды кофейной вишни, и чуть не каждый из частых прохожих, коротая время в пути, жевал кофейные зерна. Травы в долинах поднимались выше человеческого роста, а на сухих склонах, среди редкой колючковатой травяной поросли, топорщились высокие кактусы и раскидистые мясистые алоэ, дающие длинные прочные нити для сшивания шкур, нанизывания украшений и множества других надобностей.

Баганда[24], по-видимому, отличались особой любовью к собакам. Возле каждой хижины грелась на солнце или играла с ребятишками какая-нибудь короткошерстая дворняжка, собаки сопровождали многих пешеходов, и даже некоторые из солдат, присланных за Спиком, вели на веревке собак, приобретенных в Карагуэ, а через ручьи и болота бережно переносили их на руках.

Рослые, красиво сложенные, с приятными чертами лица баганда удивляли не меньше, чем их цветущая страна. Одетые в опрятные мбугу очень тонкой выделки или в козьи шкуры, они держались прямо, ходили ладной пружинистой походкой. Каждый вид общения — приветствие, обращение с просьбой, принесение благодарности — был сопряжен у них с твердо установленной и по отношению к старшим неукоснительно соблюдаемой церемонией, заключавшейся в неоднократном повторении различных телодвижений и узаконенных фраз.

Вдалеке от резиденции кабаки, между Кагерой и Катонгой, большими реками, впадающими в Ньянцу с запада, обычаи были посвободнее; но чем ближе к столице, тем строже соблюдали баганда свои ритуалы, и даже солдаты царского эскорта, веселые молодые парни, становились все более сдержанными. В поведении селян все заметнее становилась робость, приниженность. При подходе отряда Спика, о котором залихватской дробью возвещали двигавшиеся впереди барабанщики, жители деревень отходили от изгородей и прятались в хижинах, а потом стали вовсе убегать прочь, оставляя на произвол судьбы свои огороды и имущество.

— Почему они бегут от нас? — спрашивал недоумевающий Спик старшего офицера конвоя Маулу.

— Таков обычай, — уклончиво отвечал царский слуга, становившийся по мере приближения к столице все более высокомерным и официальным.

Но Спик продолжал допытываться, и Маула, наконец, дал вразумительный ответ:

— Простолюдинам запрещено поднимать глаза на царского гостя. Тот, кто посмотрит на тебя, рискует поплатиться жизнью.

— Что за вздор! — удивился Спик. — Пускай себе смотрят, меня от этого не убудет…

— Таков указ кабаки, — сухо оборвал его Маула. — В нашей стране не принято перечить воле правителя.

В деревнях, покинутых жителями, бежавшими подальше от греха, все становилось достоянием Маулы и его отряда — козы, домашняя птица, бананы, сладкий картофель, банановое вино, кофе, табак, зерно и прочие припасы, хранившиеся в каждом доме в плетеных сумках, которые висели на стойках, поддерживающих кровлю. Солдаты пользовались этим поневоле щедрым гостеприимством без малейшего стеснения: кто же посмеет подать жалобу на царских слуг? Спик по возможности удерживал людей своего собственного отряда от слишком ретивого подражания воинам Маулы, но решительных мер принимать не смел: в чужой монастырь со своим уставом не суйся…

После переправы через широкое, скрытое в густых зарослях тростников и осок, рогоза и папируса устье Катонги, расположенное у самого экватора, путь лежал уже не на север, а на восток. Когда до столицы оставалось каких-нибудь два-три перехода, караван остановился на отдых в Нгамбези, бо гатом и красивом селении. Деревни в Буганде назывались именем основавшего их или завладевшего ими феодала, чье право на землю было даровано или подтверждено указом кабаки; но потом, когда поместье переходило в руки наследников, за ним из уважения к предку могло сохраняться прежнее название…

Нгамбези не вышел навстречу Спику — признак того, что он принадлежал к числу высокопоставленной знати, а лишь приказал отвести гостю большую чистую баразу, круглую хижину под конусообразной крышей. Однако как только истекло приличествующее время, Нгамбези сам явился к Спику с визитом. Это был высокий, полный, но подвижный старик с двумя небольшими кустиками курчавых седых волос на бритой голове, которые свидетельствовали о его высоком общественном положении. Вместе с ним пришли его взрослые сыновья и несколько жен. После церемонных приветствий все уселись на землю перед баразой Спика, последний же велел подать себе железный раскладной стул, неизменно вызывавший восхищение всех африканцев. Позади разместилась свита: Бомбей, сержант Барака и переводчик Насиб.

Некоторое время старик молчал, разглядывая гостя. Спик тоже не начинал разговора, предоставляя инициативу хозяевам, чтобы лучше выяснить обычаи страны. Сыновья Нгамбези переговаривались вполголоса и изумленно качали головами, указывая друг другу на одежду Спика. Женщины бросали на музунгу озорные взгляды, шептались и хихикали в ладонь. Вдруг они все сразу обратились к своему господину с какой-то горячей просьбой.

=— Женщины хотят посмотреть, какие у тебя волосы, — сказал Нгамбези.

Спик снял свою широкополую шляпу.

Послышались восхищенные восклицания: «Ах, какие длинные волосы! И совершенно прямые! Как красиво! Ах, базунгу, какие это удивительные люди!» Пошептавшись еще немного, женщины вновь о чем-то запросили Нгамбези.

— Женщины хотят посмотреть, какого цвета у тебя ноги, — заявил старик.

Спик приподнял одну штанину, обнажив белую икру, поросшую редкими золотистыми волосками.

«Ах, какие ноги! Какая белая кожа! Ах, эти базунгу совсем необыкновенные люди!»

Старый Нгамбези заулыбался.

— Я очень доволен, — сказал он, — что музунгу бвана посетил мое поместье. Это большая честь — принимать высокого принца из страны Бузунгу.

— Почтенный Нгамбези, — сказал Спик, — я слышал, что ты приходишься царю Мтезе родным дядей, почему же ты тогда не живешь вместе с ним в столице? Таков обычай вашей страны?

Нгамбези помолчал и вдруг нетерпеливым жестом приказал всем своим чадам и домочадцам удалиться. Только слуга, подававший то тыквенный сосуд с банановым вином, то раскуренную трубку, продолжал сидеть позади своего господина. Спик отослал Бомбея и Бараку, оставив при себе одного переводчика. Лишь теперь Нгамбези собрался ответить на вопрос гостя.

— Дядя царя не может жить вместе с царем.

— Почему же? — изумился Спик.

— Когда умирает царь, избирается новый — один из его сыновей. Все остальные сыновья, — а их может быть много, потому что у царей бывает очень много жен — подлежат казни, за исключением двух, нужных на тот случай, если новый царь вдруг умрет, не успев народить детей..; Когда был избран на престол мой брат Сунна, отец Мтезы, он подарил мне жизнь, потому что мы с ним очень дружили. Но оставшийся в живых брат царя должен поселиться в отдалении от столицы или покинуть страну. Всех остальных своих братьев Сунна сжег на костре, как предписывает закон нашей страны.

— Как, закон предписывает царю казнить своих братьев? — Спик подумал, не напутал ли что-нибудь переводчик. — За что же?

— Чтобы они не смогли впоследствии заявить свои права на престол и поднять смуту.

— Однако незавидная участь родиться у вас братом наследного принца, — заметил Спик. — А давно ли царствует нынешняя династия?

— Ты задаешь вопросы, бвана, на которые никто не должен отвечать человеку из другой страны, — сказал Нгамбези. — Но я тебе расскажу кое-что, потому что я уже старик, а моя жизнь подарена мне Сунной, и всякого, кто захочет у меня ее отнять, постигнет гнев богов. Так вот послушай, что мы знаем о прошлом нашей страны.

Старик взял трубку из рук слуги, пустил облако сизого дыма и повел рассказ:

— Шесть поколений тому назад из соседней страны Уньоро на берег Ньянцы пришел охотник. При нем были собака, женщина, копье и щит. Звали его Мганда. Он стал охотиться в долине реки Катонги. Он был бедным человеком, но таким искусным охотником, что все виру — так назывался тогда народ, населявший эту страну, — приходили к нему за мясом. Они так полюбили охотника Мганду, что стали просить его стать их царем, обратившись к нему с такими словами: «Какой нам прок от нашего теперешнего царя, который живет от нас так далеко, что когда мы посылаем в дань ему корову, то у этой коровы в пути нарождается телка, эта телка сама становится коровой и тоже телится в пути, и так родятся все новые и новые телки, а наша дань так и не достигает назначения…»

Спик подивился: как эта легенда походила на предания народов Индии и Европы, в истории которых происходили захваты окраин слабых государств пришлыми завоевателями! Однако он, разумеется, воздержался от замечаний и продолжал слушать с таким видом, будто нисколько не сомневается в полной достоверности всех этих исторических сведений.

— Мганда сначала поколебался, — продолжал старый Нгамбези свой рассказ, — отвечая виру, что над ними властвует правитель Уньоро, но, наконец, уступил настояниям народа и согласился. Узнав его имя, люди сказали: «Пускай же теперь страна между Кивирой и Катангой носит твое имя, а ты будешь называться Кимера». Царь Кимера стоял с копьем в руке, а подле него сидели его жена и его собака; их следы отпечатались на камне, и каждый может увидеть эти следы на скале в долине Катонги. Слух об избрании нового царя достиг правителя Уньоро, но он только ухмыльнулся высокомерно: «Пусть бедняга попробует прокормиться, если сумеет, а скорее всего он там умрет с голоду». Но Кимера и его потомки не умерли с голоду, а, напротив, умножили свои богатства и расширили границы Буганды, присоединив к ней земли между Катангой и Кагерой, а потом стали теснить и самого правителя Уньоро. После Кимеры царствовал Маханда, потом Катереза, за ним Чабаго, Симакокиро, Каманая и мой брат Сунна, а теперь вступил на царство мой племянник Мтеза.

— Когда Кимера сделался кабакой, он стал гордым и властным. Он завел себе много жен и окружил себя преданными людьми — бакунгу, или царскими слугами, и поручил каждому особое дело: одному командовать войском, другому быть придворным цирюльником, третьему поваром; были назначены также начальники провинций, командующий флотом — в заливах Ньянцы у нас много больших судов, два палача — один чтобы казнить высокопоставленных лиц, другой — мелкоту, а правосудие творить может только кабака собственной персоной. Есть при царском дворе мкунгу[25], ведающий запасами, есть начальник дворцовой стражи, есть смотритель гарема и сотни других более мелких бакунгу. Все это было заведено Кимерой, и так оно остается до сих пор…

Спику опять подумалось, что где-то когда-то он уже слышал нечто подобное. В детских сказках? На уроках истории в школе?..

— Кимера хотел во всем превосходить правителей других стран, — продолжал между тем Нгамбези. — Он застроил свою усадьбу самыми большими и красивыми хижинами, собрал самый большой гарем, и его бакунгу должны были одеваться красивей всех в Африке. Из конца в конец страны были прорублены сквозь заросли широкие дороги и через ручьи переброшены мосты.

— Бакунгу очень благодарили своего кабаку и были очень горды новым положением: еще бы, раньше они, как и все вира, считались рабами своего правителя, и не разгибать бы им спины на полях от рождения до самой смерти, а теперь они стали богатыми людьми и царскими приближенными и сами владели рабами. Когда Кимера умер, они схоронили его с великими почестями. Его ближайшему мкунгу было поручено высушить тело на доске, положенной на края огромного пустого глиняного горшка, под которым непрерывно поддерживался огонь. Высушенное тело поместили в могилу, а для ее охраны приставили того самого любимого мкунгу покойного и нескольких царских жен, которые построили себе хижины у места погребения, развели огороды и жили там, лишенные права служить новому кабаке и даже видеть его.

— Зато все другие бакунгу должны верно служить новому правителю и находиться подле него как можно дольше, даже если их поместья расположены далеко от столицы. Нерадивые лишаются своих земель, своих жен и всякого имущества, и все это передается тем, кто своим усердием докажет, что он достойнее их. За всякую провинность, как, например, неопрятность в одежде или мелкое нарушение распорядка, налагается выкуп скотом, птицей или украшениями или же наказание прутьями. Всякое проявление царского внимания считается за счастье, будь то щедрое пожалование или строгое взыскание, и поэтому каждый, получивший порку или штраф, должен благодарить царя согласно форме и со всем возможным рвением, ибо порка, исправляющая нерадивого, не есть ли подлинное для него благодеяние?

«То ли издевается он над порядками этой славной династии, то ли действительно сознание этих людей так искалечено деспотизмом?» — думал озадаченный Спик. Но лицо старика не давало ответа на этот вопрос, и лишь изредка лукавый огонек в проницательном, старчески бесстрастном взгляде позволял догадываться, что старик знает больше, чем говорит.

— Благодарность кабаке приносится так, — продолжал Нгамбези, — благодарящий ложится животом на землю и извивается всем туловищем, стремясь к тому, чтобы движения его ног походили на виляние собачьего хвоста. Потом вскакивает, хватает палку — при пике с наконечником к правителю приближаться нельзя — и делает вид, будто нападает на кабаку, а сам при этом выкрикивает клятвы верности своему повелителю. За малую милость высокое лицо может принести благодарность по упрощенной форме: стать на колени и несколько раз развести в стороны руками, повторяя при этом «нянзиг»[26] и другие приличествующие слова. Тот, кто нарушит правила благодарения или других церемоний, тут же бывает наказан. За церемониями почти не остается времени для дел, зато царская казна все время пополняется штрафами за ошибки, а селяне в поместьях бакунгу никогда не страдают от безделья.

— Два преступления влекут за собой верную смерть: если кто-либо, хотя бы нечаянно, дотронется до одежды царя или же взглянет на его жен. Никто не смеет стоять в присутствии царя, а должен сидеть на земле, подходить же к нему можно только с согнутыми коленями, а затем бросаться навзничь или самое малое становиться на колени, произнося определенные слова, и горе тому, кто ошибется… Впрочем, скоро ты, бвана, все это увидишь сам и испытаешь на себе… — В голосе старика послышалось предостережение.

— Если ты покорно исполнишь все обряды, которым я тебя научил, ты будешь обласкан Мтезой, он подарит тебе богатое поместье и сделает одним из своих приближенных. Но он не признает тебя великим принцем. Ты сделаешься его мкунгу, и он будет хозяином над твоей жизнью и смертью.

— Почтенный Нгамбези, — заговорил Спик, — мне надо пройти к реке, текущей из озера Ньянца на север. По этой реке я хочу добраться до моей страны, где живут белые люди. Как мне следует себя вести, чтобы быстрей получить согласие Мтезы?

Но старый Нгамбези — то ли он подумал, что и так уже сказал слишком много, то ли устал от своей длинной лекции, или просто потерял интерес к дальнейшему разговору — как бы то ни было, Нгамбези поднялся и, не говоря ни слова, своей быстрой семенящей походкой направился прочь, оставив своего гостя раздумывать над загадками Буганды, большими и малыми.

* * *

Посланец кабаки, еле живой от усталости, возвестил Мауле и Спику, что Мтеза, узнав о приближении белокожего принца, сгорает от нетерпения и решил ничего не есть до тех пор, пока не увидит музунгу. Спик особенно не опасался за здоровье правителя Буганды, так как понимал это объявление голодовки не в буквальном, а лишь в образном смысле, однако для Маулы после такого известия промедление могло означать разжалование и разорение, если не хуже. Теперь Спику не надо было торопить своих провожатых, начальник эскорта сам нещадно подгонял людей, сокращая стоянки и не разрешая увлекаться мародерством в покинутых крестьянами деревнях.

После нескольких дней форсированного марша через каменистые кручи и болотные трясины, 19 февраля 1862 года Спик увидел вдали большой пологий холм, весь изрезанный пересекающимися полосами изгородей, усеянный светлыми кочками хижин и темно-зелеными пятнами больших деревьев. Вдоль наружной ограды по косогору тянулась широкой лентой дорога, а по ней непрерывно сновали сплоченными группами, напоминавшими военный строй, темнокожие люди. Хижины, построенные каждая в особом стиле, вдвое, втрое и вчетверо превышали человеческий рост, приближаясь к высоте европейского двухэтажного дома. Это и была Бандаварого, резиденция Мтезы, правителя Буганды.

Спик хотел сразу же направиться в царское село, но Маула заявил, что по бугандскому этикету такая поспешность рассматривалась бы как неуважение к кабаке. Высланные навстречу бакунгу поместили Спика в отведенную для него хижину вне ограды и заверили, что назавтра Мтеза пришлет за ним, пока же ему надлежит ружейными залпами возвестить о своем прибытии…

День выдался погожий. С утра Спик готовился к своему первому появлению при дворе могущественного африканского монарха: осматривал подарки, велел слугам вычистить и выгладить свой лучший костюм, муштровал солдат, которых он отобрал, чтобы взять с собой во дворец в качестве лейб-гвардии… Наконец, прибежали, запыхавшись, царские гонцы, подростки лет шестнадцати: Мтеза намерен дать большой прием в честь высокого гостя, объявили они. Процессия выступила по направлению к главным воротам царской резиденции.

Впереди двигались царские гонцы. Они то убегали вперед, то возвращались обратно и снова убегали — ходить шагом им не полагалось, это означало бы отсутствие рвения и влекло бы за собой жестокую кару. Во главе колонны празднично разодетый кирангози — проводник и переводчик отряда Спика— гордо нес на полированном древке «Юнион Джек» — флаг британской империи. Вслед за знаменосцем, окруженный бакунгу, шел сам высокий принц из далекой «Бузунгу», капитан Джек Спик. Далее маршировали, держа равнение, двенадцать его чернокожих гвардейцев в красных мундирах с ружьями наперевес, поблескивая примкнутыми штыками. А в арьергарде двигался остальной состав отряда Спика под командой Бомбея, и каждый нес какой-нибудь из предметов, предназначенных в дар правителю Буганды.

Многочисленная придворная челядь выстроилась шпалерами на всем пути до входа в резиденцию. Бакунгу были разодеты в длинные, ниже колен, тоги из мбугу чрезвычайно тонкой выделки, напоминавшей лучшие сорта рубчатого плиса, изящно ниспадающие тонкими складками, а поверх этих тог — в накидки из шкурок маленькой антилопы, сшитых так аккуратно и тонко, что лучше не мог бы сделать самый искусный лондонский скорняк. Голые руки, шеи и щиколотки придворных были увешаны талисманами из дерева или маленькими рожками с магическим порошком, державшимися на тесьме, отделанной змеиной кожей. На головах у них были надеты сплетенные из веревки тюрбаны, отделанные клыками дикого кабана, семенами растений, бусами и ракушками. Спик в своей полувоенной паре и потрепанной широкополой шляпе выглядел по сравнению с ними чуть ли не оборванцем.

Но вот и ворота, высокие, двустворчатые, крепко сколоченные из толстых, прямых, гладко выструганных брусьев. На воротах подвешены железные колокола: когда стража распахивает створки, звон разносится по всей резиденции, возвещая о чьем-то прибытии… Изгороди из стеблей тигровой травы, такие же, как внешняя ограда, только немного пониже, окружали группы красивых и опрятных хижин, образуя прямую широкую улицу. В большей части хижин жили молодые женщины — жены царя Мтезы, которых у него было более четырехсот. Женщины стояли у дверей своих жилищ небольшими тесными группами, с любопытством рассматривая диковинную процессию, но никто из бакунгу, принимавших в ней участие, не поворачивал головы в их сторону, боясь быть уличенным в страшном преступлении: глазеть на царскую жену строжайше запрещено. За главными воротами последовали вторые, затем третьи, и на каждых звенели железные колокола — никто не мог приблизиться к кабаке украдкой, не возбудив внимания стражи!

Вот, наконец, обширный внутренний двор. Важные, пышно одетые вельможи, отделившись от толпы бакунгу всяких рангов, выступают навстречу заморскому гостю и приветствуют его… Все взоры устремлены на Спика. А у него глаза разбегаются от обилия удивительных фигур, смешения красок, странной, невиданной суеты… Вот пожилой мкунгу, неловкий, по всей видимости провинциал, ведет на веревке корову и двух коз, вот другой таким же образом тянет за собой связанных вереницей почти голых рабов, ходят люди с петухами и курами в руках — все это, очевидно, предназначено в дар кабаке или в уплату за провинность. Быстроногие гонцы в веревочных тюрбанах разносят приказы, не смея бежать не в полную силу; они придерживают рукой короткие до колен передники из козьих шкур, чтобы не обнаружить невзначай свои голые бедра, ибо это также влечет за собой суровое наказание. В Буганде никто не имеет права носить одежду длинней, чем ему полагается по сану: для важных бакунгу — почти до земли, а для простонародья — на четверть выше колен. Но горе тому, кто нарушит приличия: за появление перед бакунгу в непристойном виде простолюдину грозит тяжелый штраф, а нескромность перед самим царем может стоить жизни…

Перед огромным, не менее тридцати футов высотой соломенным дворцом копновидной формы, с широким порталом о пяти колоннах из пальмовых стволов, на земле сидели, поджав ноги, по одну сторону не менее двухсот бакунгу, а по другую — столько же молодых женщин, одетых в такие же, как у мужчин, длинные тоги из мбугу. За широким проемом портала располагался большой вестибюль, отделенный от внутренних помещений дворца высокой перегородкой из тигровой травы. В глубине вестибюля стоял большой прямоугольный ящик, чуть покороче обычного дивана, покрытый куском красной ткани.

Спика остановили в двадцати шагах от дворца. Англичанин, велев слуге подать свой раскладной железный стул, сел посередине между двумя группами — царских слуг и царских жен. Бакунгу испуганно загалдели: сидеть перед дворцом кабаки можно было только на земле. Но Спик, к ужасу всех присутствующих, и не подумал встать со стула, да вдобавок еще принялся без церемоний разглядывать собранных здесь в таком большом числе представительниц царского гарема.

Минут двадцать ничего не происходило. Солнце нещадно пекло, и Спик, обливаясь потом, велел слуге раскрыть над собой широкий полотняный зонт. Бакунгу снова заговорили испуганно, Спик не обращал внимания.

Прошло еще четверть часа, никто не появлялся. Спик поднялся со стула и сказал окружавшим его бакунгу:

— Высокие принцы моей страны не привыкли ожидать приема. Ваш царь, по-видимому, не готов меня принять, и поэтому я ухожу.

С этими словами он направился со двора, подав знак своим людям следовать за ним.

Бакунгу в панике забегали, пытаясь преградить ему дорогу, но возмущенный принц повелительным жестом отстранил их и продолжал свой путь прочь от дворца.

Возле внешних ворот Спика догнала целая толпа перепуганных бакунгу. Упав ему в ноги, они униженно просили его вернуться: Мтеза не сомневается, что он действительно великий принц и немедленно выйдет к нему. Спик вернулся и занял прежнее место. Снова потекли минуты… Наконец, откуда-то появились музыканты, прошли, приплясывая, мимо Спика и заняли место слева у самого портала.

Из-за ширмы в вестибюль вошел быстрым шагом высокий молодой человек лет двадцати пяти, с узким красивым лицом, большими глазами, смотрящими высокомерно, безразлично и пресыщенно, одетый в тогу, такую же, как у всех бакунгу, только из особо тонкой мбугу, связанную на правом плече пышным узлом, с талисманами и украшениями на шее, руках и ногах из разноцветных бус, подобранных с немалым вкусом. Голова у него была выбрита с двух сторон, и только посередине, от лба к затылку, тянулся высокий гребень пышно взбитых волос. На каждом пальце рук и ног было надето по кольцу из меди или бронзы. В левой руке он вел на отделанном змеиной кожей поводке небольшую собаку с гладкой белой шерстью, а в правой нес два копья. Грянул оркестр. Спик поднялся со своего стула, снял шляпу и сделал несколько шагов вперед.

Мтеза уселся на ящик, служивший ему троном, поставил копья справа, а собака вспрыгнула на возвышение и улеглась по левую руку от своего хозяина. Пришедшие вслед за ним особо привилегированные жены заняли места по бокам ящика. Одна из них, став на колени и опершись одной рукой о пол, другой рукой протягивала царю сосуд с банановым вином, оставаясь в этом положении до самого конца аудиенции.

Мтеза молча разглядывал Спика. С четверть часа продолжалась немая сцена. Наконец, Мтеза что-то сказал. Мкунгу с повязанной вокруг пояса шкурой леопарда, что означало принадлежность к правящему роду, подбежал к Спику и объявил волю кабаки.

— Еще никогда не было, чтобы кто-либо сидел перед кабакой на возвышенных предметах. Но для тебя, высокого принца из страны белых людей, Мтеза сделает исключение. Только сидеть на твоем железном стуле тебе нельзя, потому что такого стула нет у самого кабаки. Тебе принесут тигровой травы, на которой могут сидеть только государи.

Действительно, не прошло и пяти минут, как несколько пажей приволокли увязанную веревками охапку тигровой травы и положили ее перед принцем-музунгу. Надев шляпу, Спик сел. Ему хотелось начать беседу, но заговорить первым он пока что не решался, Мтеза же, видимо, довольствовался созерцанием своего гостя. Он обменивался замечаниями с окружающими его высшими бакунгу, указывая то на бороду Спика, то на его штаны, то на солдат его лейб-гвардии. Время от времени к Спику подбегали бакунгу, передавая желания кабаки: обнажить голову, раскрыть и закрыть зонт, показать со всех сторон красный мундир солдата. Затем к Спику был послан Маула с вопросом: видел ли он великого кабаку Буганды?

— Да, — ответил Спик, — в течение целого часа.

Получив этот ответ, Мтеза порывисто встал, взял в правую руку свои две пики, в левую — собачий поводок и, не говоря ни слова, скрылся во внутренних покоях.

Спик, недоумевая, хотел было тоже идти восвояси, но подоспевший Маула сказал ему, чтобы он остался и по секрету добавил, так, чтобы не слышали окружающие:

— Мтеза пошел утолить голод. Он долго не ел, ожидая твоего прихода.

Действительно, через полчаса Мтеза появился снова и повел беседу. Обмен высказываниями происходил через нескольких посредников: мкунгу в леопардовой шкуре, выслушав Мтезу, повторял его слова Мауле, тот — Насибу, переводчику Спика, последний же, получив инструкцию подражать этикету бугандского двора, не обращался непосредственно к Спику, а пользовался посредничеством Бомбея, первого лица в свите высокого принца страны Бузунгу. Этим же путем, только в обратном порядке, достигала ушей Мтезы реплика Спика. Пока совершалась передача, нетерпеливый властелин Буганды занимался посторонними разговорами и, получив ответ Спика на свой вопрос, не всегда мог припомнить, о чем же, собственно, шла речь.

Для начала Мтеза осведомился вторично, видел ли его музунгу.

— Я давно уже слышал рассказы о вашем величестве, — отвечал Спик, — как о могущественном государе цветущей страны. Это и побудило меня предпринять такое дальнее путешествие ради удовольствия и чести видеть ваше величество. — И сняв с пальца золотой перстень, он передал его Мтезе через перечисленных выше посредников. — Примите этот небольшой знак дружбы. Если вы соблаговолите пристально рассмотреть, то убедитесь, что он сделан в виде собачьего ошейника. А золото, царь металлов, как нельзя более приличествует вашему царскому достоинству.

— Как называется твоя страна? — спросил Мтеза.

— Англия.

— Кто правит Англией?

— Женщина, — ответил Спик.

— Есть у нее сыновья?

Бомбею темп беседы показался слишком медленным. Не затрудняя своего господина, он сам послал ответ по цепи:

— Есть, и вот один из них! — он указал на капитана Спика.

Мтеза призадумался.

— Я слышал, что ты пришел искать короткой дороги в мою страну, — сказал он затем. — Если ты желаешь дружбы со мной, то я могу показать тебе путь, которым ты достигнешь своей страны за один месяц! Что ты на это скажешь?

Что мог сказать на это Спик? Затем-то он и явился! Только едва ли путь на север по Нилу имеет в виду Мтеза; скорее он говорит о дороге на восток через страну Масаи, мимо вулканов Кения и Килиманджаро к Момбасе. Как бы то ни было, надо ухватиться за это предложение.

— Вы попали в самую точку, — ответил Спик. — Путь через Уньямвези мне очень не понравился. Разорительные пошлины, взысканные с меня мелкими вождями, которых на этом пути столько, сколько шипов на ветке акации, лишили меня большей части моего богатства. Поэтому я предстаю перед вашим величеством и вашими подданными далеко не во всем блеске. Но если вы, вооружившись терпением, подождете, когда развернется торговля по обещанной вами короткой дороге, вы увидите истинные плоды моего прихода. Тогда вы скажете, что с того дня, когда к вам пришел первый музунгу, в Буганде начался золотой век. Как кофейное зерно, брошенное в землю, приносит обилие плодов, так и мой приход принесет вам множество богатых даров, производимых в моей стране.

«О ирунгу, ирунгу— красиво, красиво! Ай да белый человек, он не только сам красив, он умеет и говорить красиво!»— зашептались, загалдели женщины, когда речь Спика была переведена Мтезе. С нетерпением ожидал самозванный принц ответа, надеясь если не на скорую договоренность, то хотя бы на какие-то общие предварительные обещания со стороны Мтезы. Каково же было его разочарование, когда ему преподнесли ответную реплику Мтезы:

— Какие ружья есть у тебя? — спрашивал юный монарх. — Дай мне посмотреть то, из которого ты стреляешь.

Спик хотел было задержаться на прежнем вопросе, закинуть удочку о посылке людей на поиски Петрика, слухи о котором продолжали приходить с севера, однако никто не решался передать кабаке что-либо, кроме прямого ответа на его вопрос. Делать нечего, Спик ответил:

— Я принес лучшее в мире охотничье ружье «уитворт» и прошу ваше величество принять его от меня в подарок вместе с несколькими другими пустяками. Если на то будет ваша воля, я выложу свои подарки на ковер у ваших ног, как это надлежит по обычаям моей страны при посещении царственных особ…

Разрешение последовало. Бомбей, выполняя подаваемые по-английски приказания Спика, расстелил у ног Мтезы красное одеяло и стал раскладывать на нем принесенные дары: окованный цинком сундучок, четыре куска красного шелка, помянутое ружье «уитворт», золотой хронометр, револьвер с барабаном на шесть патронов, три карабина с нарезными стволами, три клинковых штыка, ящик амуниции, коробку картечи, коробку капсулей, подзорную трубу, складной железный стул, десять пачек наилучших разноцветных бус и набор ножей, вилок и ложек. Переводчик Насиб, знакомый с местным обычаем, передавал предметы в руки кабаке, предварительно погладив каждый из них руками или потерев о свое лицо, свидетельствуя тем самым, что в них не заключено никакого злонамеренного колдовства.

Мтеза был в восторге от обилия красивых вещей. Беря один за другим диковинные предметы, он вскрикивал, как дитя, и отпускал простодушные замечания, совсем позабыв о своем монаршем достоинстве. Стемнело, но Мтеза велел подать факелы и продолжал осматривать дары. Наконец, утомившись, он приказал унести подарки. Все было свалено в одну кучу — ружья, бусы, ножи и вилки, завернуто в мбугу, и летучие пажи мгновенно унесли их прочь.

— Уже поздно, — сказал Мтеза, зевнув. — Какую еду желаешь ты получать?

— Всего понемногу, — ответил Спик, — и ничего постоянно.

Такое разъяснение было нелишним, так как в Центральной Африке люди обычно питались изо дня в день одним и тем же. Мтеза отдал распоряжение своим бакунгу.

— А ты хотел бы видеть меня завтра? — спросил он затем.

— Да, — отвечал Спик, — завтра и каждый день.

— Ну, так завтра ничего не выйдет, — заявил Мтеза. — Завтра у меня дела.

Не говоря больше ни слова, будто забыв о присутствии гостя, самодержец Буганды резко поднялся с трона и величественно-комичной походкой, ступая с носка и широко разворачивая ступни наружу, покинул собрание.

* * *

Прошло четыре дня, прежде чем Спик удостоился нового вызова во дворец. Кабака заставил себя ждать ни много ни мало три часа. Явившись, он не обратил на Спика ровно никакого внимания, а занялся разбором государственных дел с ожидавшими его весь день придворными и бакунгу из провинций: принимал дары, раздавал награды, вершил правосудие. То одного, то другого ослушника уводили со связанными у затылка руками — знак того, что человек осужден на смерть. После произнесения царского приговора осужденного вели в усадьбу палача, где и совершались казни.

Молодой мкунгу, красивый, огромного роста, одетый поверх мбугу в козью шкуру с длинной, пушистой, тщательно расчесанной шерстью, подошел на согнутых ногах, опустился на колени и доложил о результатах своего военного похода на север против подданных Камраси, царя Уньоро. Отряд противника численностью в тысячу человек обращен в бегство, захвачено двести пленных, уведено полтысячи голов скота и около сотни женщин… Выслушав благосклонно, Мтеза повелел выдать удачливому военачальнику в награду пять коров и одну женщину. Однако вместо того чтобы упасть животом на землю и благодарить, как делали все прочие и за меньшие милости, самонадеянный вояка посмел просить увеличения награды!..

Может быть, в обычной обстановке подобные вольности кое-кому и сходили с рук — не мог же кабака не ценить своих лучших военачальников! Но храбрый воин, не смысливший, видно, в политике, забыл о присутствии принца из богатой страны Бузунгу, перед которым власть правителя Буганды должна быть показана во всем блеске! Неблагодарного схватили, связали руки у затылка и увели…

Мкунгу в леопардовой шкуре стал докладывать о преступлениях. Привели молодую женщину и безухого старика. Уши у него были отрезаны еще в молодости, потому что кабака — дед Мтезы — нашел его слишком красивым для его невысокого сана. Женщина сбежала от своего мужа и после трех дней поисков была найдена в хижине этого старика, годившегося ей в прадеды. Обманутый супруг, тучный детина с низким лбом и маленькими бегающими глазками, излагал свою жалобу фальшивым, льстивым голосом, не поднимая взора на Мтезу. Даже из его слов становилось очевидно, что женщине плохо жилось у этого человека и что, спрятавшись у дряхлого старика, она не могла искать ничего другого, кроме спасения от несносной жизни. Но правосудие кабаки не признавало никакого следствия и никаких прений сторон: кроме истца, никто не был выслушан и «преступники» были осуждены.

Спику становилось все яснее, что единственной задачей правосудия здесь было устрашение. Пустяковый проступок карался с невероятной суровостью, дабы другим не повадно было допускать даже малейшие нарушения заведенного порядка. В устрашении Мтеза видел основной принцип правления, не задумываясь о целесообразности наказаний и их соразмерности с тяжестью вины. Один мкунгу, докладывая кабаке, переусердствовал в доказательстве своей преданности и заговорил слишком громко; Мтеза поморщился, и Маула, наблюдавший за соблюдением ритуала, подал знак; неудачливого ревнителя схватили, и судьба его была решена. Другой мкунгу перепутал слова затверженной формы приветствия — и его постигла та же участь.

Ни в одном преступлении не было ничего существенного, никакой реальной опасности, только ничтожное нарушение пустой формы; да и форму-то кабака мог толковать, как ему заблагорассудится. Бессмысленная жестокость внушала подданным суеверный трепет перед деспотом, который должен был казаться им непостижимым, а значит высшим существом, она толкала их на бессовестную лесть и прочие унизительные доказательства безграничной и бездумной преданности самодержцу. Такова была атмосфера этого двора.

Сколько ни ломал голову Спик над первопричинами этих порядков, он не мог найти удовлетворительного объяснения и успокаивался на том, что «дикари остаются дикарями». Но навязчивые мысли возвращались: ведь по соседству, у столь же безграмотного Руманики, имелся даже свой уголовный кодекс! Там за прелюбодеяние отрезали одно ухо, за кражу сажали в тюрьму на срок от двух до десяти месяцев, за нападение с боевым оружием конфисковывали имущество, половина которого поступала царю, а другая половина — пострадавшей стороне. Только за убийство наказание было действительно суровым: убийце выкалывали глаза или сбрасывали его в пропасть, а имущество передавали родственникам убитого. Здесь же грабеж вовсе не почитался за преступление: Маула не далее как вчера сообщил Спику, что по распоряжению кабаки его люди могут добывать себе пропитание где угодно и каким угодно способом…

Однако было очевидно, что правители Буганды со своей системой устрашения и культом традиционной, хотя и бессмысленной формы сумели создать сильное государство с многочисленной боеспособной армией, а Руманика со своим разумным правлением должен был держаться перед ними тише воды и ниже травы… В чем дело? Не в той ли готовности, не в том ли рвении, с которым, не рассуждая, бросаются исполнять любой приказ своего повелителя бакунгу, обязанные ему всем — богатством, знатностью, самой жизнью, которую он волен у них отнять по своей прихоти?

Спик старался не принимать близко к сердцу правосудие Мтезы, да и что он мог поделать? Любой протест был бы не только опасен, но и противоречил бы той инструкции, которую Спик получил в Лондоне: с могущественными африканскими правителями следовало вести себя так, чтобы подготовить почву для дальнейшего благоприятного развития отношений, например для переговоров о протекторате…

Вскоре после полудня пошел дождь, и государственная ассамблея разбежалась. Досадуя на невоспитанного кабаку, который даже не пригласил его под навес, Спик вынужден был отправиться в свою хижину. Он охотно припустился бы бегом, но достоинство принца предписывало ему двигаться размеренным шагом.

Едва кончился дождь, к Спику снова примчались гонцы с приглашением ко двору. Спик направился к Мтезе теперь без особой охоты. Однако и на этот раз его подстерегали неожиданности. Утомившись от государственных дел, Мтеза вскоре после возобновления заседания перестал слушать своих бакунгу и явно искал, чем бы развлечься. Наконец ему удалось придумать развлечение, в котором белокожему принцу отводилась достойная роль.

Во дворе стояли на привязи четыре коровы, пригнанные кем-то в уплату штрафа.

— Давай посмотрим, много ли времени тебе надо, чтобы убить этих коров, — сказал Мтеза своему гостю.

— Охотно, — ответил Спик. — Только мое ружье заряжено дробью. Одолжите мне тот револьвер, который я подарил вашему величеству, и вы увидите силу оружия базунгу.

Шестизарядный самовзводный кольт был немедленно подан Спику. Коров отвязали. Люди в страхе разбежались по углам. За несколько секунд Спик уложил трех коров наповал. Но четвертая, которую он только ранил, резко повернулась на выстрел и с опущенными рогами ринулась на стрелка. Пятым выстрелом Спик уложил разъяренное животное, рухнувшее на землю у его ног.

— О чудо! — раздались голоса. — О несравненные базунгу, в их оружии магическая сила!

Бакунгу прыгали от восторга, женщины визжали и с пугливым любопытством поглядывали на героя, Мтеза заливался счастливым смехом. Убитые коровы были отданы солдатам Спика.

— Теперь испытаем это оружие! — сказал правитель Буганды, взяв один из карабинов, подаренных ему гостем. Он собственноручно зарядил его, взвел курок и подал первому попавшемуся на глаза мкунгу:

— Выйди за ворота и выстрели в какого-нибудь мужчину…

Молодой мкунгу выбежал в смежный двор. Раздался выстрел. Царский слуга вернулся с торжествующим видом, бросился на живот перед троном кабаки и стал извиваться угрем, произнося уставные слова благодарности.

— Ты хорошо убил его? — осведомился Мтеза.

— О да, — отвечал мкунгу. — Наповал!

По-видимому, он говорил правду: шутить с кабакой было опасно. Никто не спрашивал, что за человек был тот, кого сразила пуля из дареного ружья…

Спику стало не по себе. Долго ли еще придется играть опасную комедию при этом дворе, где так дешево ценится человеческая жизнь?..

В этот день ему удалось, наконец, завести с Мтезой разговор о своих «братьях», с которыми ему нужно соединиться, — Петрике, пришедшем с севера, и Гранте, отставшем на юге. Мтеза обещал сделать все для своего друга бваны, который так поразил его своим сегодняшним великолепным подвигом… Но дальше общих обещаний дело не пошло: на самом интересном для Спика месте самодержец Буганды оборвал беседу, повернулся и, не сказав ни слова, ушел.

Наутро царские гонцы примчались с просьбой Мтезы отрядить нескольких солдат, чтобы они стреляли коров у него на дворе. Желание монарха было удовлетворено. Семь застреленных коров поступили в распоряжение отряда Спика.

На следующий день Мтеза пригласил Спика поохотиться вместе. Предполагалось пойти на диких быков, но разведка донесла, что быки пасутся сейчас очень далеко, и тогда было решено пострелять птиц поблизости от дворца.

Огромная птица-адъютант сидела в гнезде на высоком дереве. Мтеза остановился и задрал голову, и вся его свита из пятидесяти бакунгу и такого же числа жен последовала его примеру.

— Убьешь эту птицу? — спросил Мтеза.

— Я никогда не стреляю птиц в гнезде, — ответил Спик. — Настоящий стрелок бьет птицу на лету.

Мтеза посмотрел недоверчиво, но тут же приказал своим сопровождающим согнать птицу. Один из гонцов полез по гладкому стволу. Подобравшись к гнезду, он сломал ветку и стал тревожить ею мирно сидящую в гнезде непуганую птицу. Огромный адъютант нехотя взлетел и стал кружиться над деревом, словно желая посмотреть, кому же понадобилось нарушить его покой. Спик выстрелил, птица взвилась на несколько футов, словно подброшенная, судорожно замахала крыльями и полетела натужными неровными взмахами, непрерывно снижаясь, прочь от рокового места… В сотне ярдов адъютант неуклюже свалился набок и упал на землю.

— О чудо! — закричали бакунгу вместе со своим государем. — Бвана убивает птиц на лету! В его оружии магическая сила!

Мтеза поспешно направился по прямой, через сады и огороды, к тому месту, где упала птица. Бакунгу толпой следовали за ним, топча возделанные гряды, ломая кусты, а если по пути попадалась изгородь, они выскакивали вперед и, дружно навалившись, сокрушали препятствие: когда кабака спешит, для него не существует никаких преград. У трупа огромной птицы выражения восторга повторились. Спику пришлось убить еще несколько птиц; досадно было тратить заряды на бесполезную, несъедобную птицу, стрельба по которой не представляла ни малейшего спортивного интереса, но это был путь к завоеванию расположения кабаки, а значит к успеху дальнейшего путешествия… И Спик стрелял, стрелял, стрелял, а Мтеза все с тем же энтузиазмом бросался к каждой убитой птице, круша на своем пути сады и заборы…

Прошло еще несколько дней. Как-то Мтеза попросил у Спика в подарок европейское платье — штаны и рубашку, «такие же, как у бваны». Делать нечего, пришлось расстаться с последней запасной парой. А на другой день Спика пригласили посмотреть, как будет стрелять коров сам повелитель Буганды. Одетый «по-европейски» — брюки были ему коротки, а рубашку, надетую навыпуск, он забыл застегнуть, Мтеза крадучись подбирался к корове, упирая карабин прикладом в бедро. Подойдя к животному вплотную и приставив дуло карабина к самому коровьему боку, новоявленный охотник нажимал курок и с изумлением наблюдал, как животное падало к его ногам…

Время шло, а все попытки Спика договориться о посылке людей за Грантом и о походе на север неизменно заканчивались неудачей: Мтеза со всем соглашался и ни в чем не отказывал, но как только речь заходила о практических мерах, прекращал разговор без лишних объяснений. Правителю Буганды несомненно нравилось пребывание у него в гостях белокожего принца, от которого можно было перенять столько новинок. Мтеза старательно учился стрелять, прикладывая ружье к плечу и прицеливаясь. Великим торжеством была отмечена первая птица, убитая кабакой высоко на дереве. Мтеза посылал своих мальчиков-гонцов учиться у людей Спика портняжному искусству, выспрашивал медицинские советы. Правда, дальше этого любознательность Мтезы не простиралась, и лекции Спика на естественные и географические темы он никогда не дослушивал до конца. Тем не менее отношения между самодержцем Буганды и принцем Бузунгу становились все менее официальными. Спик к этому времени уже неплохо владел языком кисуахили, а язык луганда, на котором говорили в Буганде, был во многом сходен, и вскоре Мтеза мог объясняться со своим гостем без переводчиков. Бвана становился своим человеком при дворе. Не заставило себя долго ждать и предсказанное Нгамбези предложение поместья в Буганде, от которого Спик со всевозможной вежливостью отказался…

Авторитет бваны поднялся так высоко, что он уже решался в некоторых случаях вступаться за подданных Мтезы, осужденных им без всякой вины. Одна из царских жен по имени Лубуга во время прогулки сорвала с дерева сочный плод и предложила его Мтезе. Деспот вознегодовал: подобной бесцеремонности еще не случалось при дворе Буганды, где только кабака мог проявлять свою волю, а дело подданных — угождать ему. Несчастная была бы казнена, если бы не вмешательство Спика, который сумел убедить Мтезу, чтобы он в этом случае, в честь своего гостя, судил по обычаям страны Бузунгу, где поступок женщины был бы расценен как доказательство любви к своему повелителю… Сын главнокомандующего, осужденный за какое-то упущение в этикете, был помилован по ходатайству Спика. Приближенные Мтезы, раньше смотревшие на музунгу с недоброжелательством и опаской, видя в нем своего конкурента в борьбе за монаршие милости, теперь прониклись к нему почтением, и только Маула, наблюдавший за соблюдением этикета, относился с возрастающей неприязнью к человеку, вносившему дух вольности и неуважения к форме…

Спику не надо было теперь ждать приглашения во дворец, ему достаточно было подойти к главным воротам и выстрелить троекратно из ружья, чтобы Мтеза немедленно принял его. Он получил большую свободу передвижения, мог бывать в гостях у местных жителей и принимать гостей у себя, часто навещал мать кабаки, пользовавшуюся большим влиянием. Все это давало материал для наблюдений и доставляло какое-то развлечение. Однако события развивались слишком медленно, и Спику порой казалось, что не будет конца этому почетному плену…

Прошел январь, февраль, наступил март. На родине зацветала весна… Капитан Спик тосковал. В часы одиночества ему теперь особенно часто вспоминался неказистый дом на Ричмонд-стрит, цветущий садик, видный из окна, глубокий и чистый голос женщины со спокойными манерами и кудрявая головка мальчугана с любопытным искристым взглядом… В эти часы одиночества, тоски и раздумий взгляд Спика все чаще стал останавливаться на Лугое…

* * *

Лугой был сыном одного из занзибарских сиди, происходившего из Буганды, который взял мальчика с собой, чтобы показать ему свою родину, а сам умер не дойдя до Уньянъембе. У паренька была курчавая голова и любопытные искристые глазенки. Ему было тринадцать, может быть четырнадцать лет, но по разуму своему он был еще сущим ребенком. Лугой находился на полном попечении отряда и был здесь всеобщим любимцем. Англичанам его присутствие не доставляло беспокойства, и Спик в сущности не обращал на мальчика никакого внимания.

Но для Лугоя бвана был олицетворением мужества, умения, справедливости и мудрости, мальчик думал о нем ежечасно и старался во всем ему подражать — в походке, жестах, интонации… Ничего этого Спик не знал… Впервые ему пришлось обратить внимание на мальчика при следующих необычных обстоятельствах.

Караван находился еще во владениях Сувароры. В последнем из подвластных ему сел стоянка снова затянулась. Пока шла торговля о размере выкупа за переход границы, люди Спика весело проводили время с жителями села. Случилось так, что Бомбей влюбился в дочь местного вождя, юную красавицу Узулу. Девушка ответила ему взаимностью. Бомбей решил взять ее в жены. Но отец невесты заломил огромный выкуп: три витка медной проволоки, пятьдесят связок бус, пять кусков ткани и козу. С робкой надеждой явился жених к своему покровителю просить требуемых товаров. Но Спик и слушать не желал о таком разорении. Товары нужны ему для других целей, а женитьба — ну что ж, если Бомбею невтерпеж жениться, в другой деревне он найдет новую невесту, подешевле… С понурой головой ушел сиди Бомбей от своего господина.

А наутро — размер пошлины был, наконец, согласован — караван мог продолжать движение. Но прежде чем отряд успел выступить в поход, явились воины Сувароры и стали требовать новых подарков для своего вождя. Спик отказался платить и приказал сниматься с лагеря. Бомбей стал возражать: вот-вот должны подойти воины от Руманики, посланные навстречу каравану; когда они прибудут, станет легче разговаривать с солдатами Сувароры. Превосходя отряд Спика в числе и находясь на своей территории, последние могут сейчас причинить экспедиции непоправимый ущерб. Доводы были резонны. Но для Спика каждый день ожидания был нестерпим, а кроме того, он не любил, когда ему возражали. Поэтому Спик приказал Бомбею свертывать его палатку.

— Нет, бвана, я не буду свертывать твою палатку. Я не хочу рисковать судьбой экспедиции и жизнью людей.

Спик вскипел:

— Ах ты дурень черномазый! Я знаю, что тебя держит здесь! Не судьба экспедиции, а женская юбка — вот что тебя интересует!

Бомбей насупился, задрожал от обиды, но смолчал.

— Немедленно свертывай палатку! — продолжал Спик. — Ну!..

Вокруг собрался народ — свои и туземцы. Послышались смешки. Неповиновение всемогущему бвана! Такого удара по своему авторитету капитан Спик не мог перенести.

— Ты будешь выполнять приказ? — грозно произнес он. Бомбей отрицательно покачал головой. — Ну так получай!

Тяжелый кулак капитана Спика опустился на голову Бомбея. Сиди покачнулся, но устоял. Еще удар по скуле, и еще один в челюсть, по всем правилам английского бокса… Бомбей попятился, споткнулся о корни и сел на землю у ног окруживших место действия зрителей. Он дышал тяжело и прерывисто, кулаки его против воли сжимались… Но Спик уже не смотрел на Бомбея.

— Разойдись! По местам! Собирай поклажу! — скомандовал он людям и сам стал выдергивать из земли колья своей палатки.

Но тут произошло нечто неожиданное: из толпы выбежал подросток с курчавой головой и сверкающими глазами, кинулся к Спику и стал колотить его кулачонками по плечам и спине, приговаривая:

— Ты злой, злой музунгу, музунга мбая, как ты смел обидеть доброго дядю Бомбея!..

Удары были слабыми и на потеху неловкими — африканцы никогда не дерутся голыми руками, а только оружием, дубинками или по крайней мере палками, да и руки мальчишки были совсем еще неокрепшие… Выпрямившись, Спик невольно рассмеялся — так забавен был этот внезапный взрыв протеста со стороны слабого подростка.

— Что ты, Лугой! Какая муха тебя укусила?

А Лугой, оскорбленный насмешкой, горько заплакал и бросился бежать, не от страха, а от стыда и обиды…

С тех пор Спик стал приглядываться к сироте. Сначала Лугой посматривал на него волчонком, потом неприятное происшествие стало забываться, и во взглядах парнишки снова засветились преданность и восхищение…

И вот теперь, когда вынужденная праздность обостряла потребность в человеческом общении, а Грант был далеко, Бомбей же, с которым в былые времена Спик находил какие-то темы для разговора, хотя и служил по-прежнему преданно и исправно, после того памятного случая стал держаться со Спиком сдержанно и замкнуто, — теперь мальчик Лугой все чаще останавливал на себе внимание Спика.

В один из дождливых дней марта Спик призвал мальчика в свою хижину.

— Лугой, — сказал он, — хочешь, я сделаю тебя своим пажем?

— Что такое паж? — спросил мальчик.

— Ну как бы тебе объяснить…

— Сын?!

— Гм, не совсем… Вот как мальчики у Мтезы, которые бегают с поручениями, служат ему…

— Нет, — отвечал Лугой, — я не хочу быть похожим на мальчиков Мтезы. Я не хочу быть похожим ни на кого в Буганде. Я не люблю Буганду — здесь у человека отнимают жизнь так же легко, как у курицы…

— Не хочешь… Ну что ж с тобой делать… — Спик растерянно умолк.

— Я хочу, чтобы бвана сделал меня своим сыном! — произнес Лугой и взглянул на Спика искристым взглядом, полным нежности и надежды.

— Ах так! — воскликнул Спик, повеселев, но испытывая в то же время неопределенное чувство стеснения. У африканцев такие дела, как усыновление и братство, решались просто и не заключали в себе особой святости. Но он-то был христианин, для него назвать мальчика сыном значило нечто большее, чем просто взять его на свое попечение. А впрочем… это же Афоика!

— Хорошо, — ответил он Лугою. — Ты будешь моим сыном.

Мальчик бросился к Спику, упал перед ним на колени, схватил его руку и стал тереться о нее своей черной щекой… Улыбнувшись в густую бороду, Спик потрепал парнишку по курчавым волосам и велел ему принести в хижину свои пожитки. До позднего вечера счастливый Лугой бегал по лагерю, объявляя всем и каждому, что отныне он сын самого бваны!..

В новой белой наволочке были прорезаны отверстия для рук и головы, обшиты черным шелковым галуном — вот какой красивый заряд получил сын знаменитого бваны! На красном шарфе, туго замотанном вокруг пояса, был подвешен настоящий кинжал с отделанной перламутром рукояткой, а через плечо был перекинут сложенный дорожкой красный плед, служивший подкладкой под ружье бваны, а в развернутом виде заменявший шкуру, подстилаемую на землю, когда нужно сесть. В таком блестящем наряде отправился Лугой вместе со своим названным отцом в резиденцию страшного Мтезы.

Появление нарядного мальчика произвело во дворе подлинную сенсацию. Женщины умиленно ахали, бакунгу восхваляли богатство бваны и искусство его портных, а Мтеза потребовал, чтобы Спик одел в такие же костюмы и его гонцов. Поскольку наволочек больше не было, Мтеза стал просить Лугоя себе в услужение, но и в этом Спик ему отказал.

Между тем обширный двор все больше заполнялся народом. На этот раз собирались преимущественно воины — они входили сплоченным строем, держа равнение в рядах. Спик не переставал удивляться многочисленности бугандских вооруженных сил — такое войско едва ли смог бы собрать даже занзибарский султан. Командиры один за другим подходили к Мтезе на согнутых коленях и докладывали о поведении младших офицеров своего полка, отмечая тех, кто бесстрашно вел в бой своих солдат, беспрекословно выполнял приказы, и тех, кто бежал от врага или не решался развивать успех. Кабака внимательно слушал, иногда прерывая доклад резкими замечаниями. Отличившихся он угощал банановым вином из громадного общего таза, изготовленного из соломы, в ответ на что отважные вояки валились на землю и извивались в пыли, славословя повелителя; трусам же он немедленно определял наказания, различавшиеся только по способу казни. Едва произносился роковой приговор, возникала шумная возня: осужденный роптал, оправдывался, пытался обороняться, а стоящие рядом хватали его, стремясь отличиться своим рвением в выполнении царского приказа, связывали ему руки на затылке и волокли за ворота.

Закончив государственные дела, Мтеза решил навестить хижину бваны. Сопровождаемый обычной свитой в полторы-две сотни человек, самодержец Буганды шагал напрямик, не разбирая дороги, и бакунгу рушили изгороди перед ним. Когда бакунгу оказывались недостаточно расторопными, он колотил их древками копий, которые постоянно носил при себе, и царские слуги благодарили повелителя за оказанное внимание.

Бывая в гостях у Спика, Мтеза всегда шарил глазами — не обнаружится ли еще какая-нибудь диковинная вещь, которую следовало бы попросить в подарок. На этот раз ему попался под руку компас, превосходный инструмент с медным корпусом в кожаном футляре…

— Что это? — спросил Мтеза.

— При помощи этого инструмента я нашел дорогу к тебе из страны белого человека, — отвечал Спик; он был теперь с царем запанибрата. — Стрелка показывает, где север и где юг.

— Ты должен подарить мне эту магическую коробку! — решительно заявил Мтеза.

— К сожалению, не смогу, — не менее решительно возразил Спик. — У меня остался единственный компас. Вот если бы ты послал людей за моим братом Грантом, у которого есть еще один, тогда…

— Хорошо! — отрезал Мтеза. — Мои люди вернулись с войны, теперь я смогу послать отряд за твоим братом. Только ты дашь мне в услужение своего красивого мальчика.

— Я не могу расстаться с мальчиком, пока я один, — ответил Спик. — Как только мой брат будет здесь, ты получишь Лугоя.

В конце мая, после четырех с половиной месяцев разлуки, Спик и Грант встретились у подножия холма Бандаваронго. Сколько радости для обоих англичан! Конца не было рассказам о пережитых приключениях и невзгодах. Все теперь представлялось в ином свете, унылое, бесцветное и однообразное забылось, мрачное казалось пустым, страшное — комичным…

Впрочем, Грант унес от Руманики почти одни лишь добрые воспоминания. Пока он лежал тяжело больной в своей хижине, его каждый день навещал кто-нибудь из его местных друзей. Приносили цветы, образцы растений, птиц и зверьков; однажды сын Руманики и еще двое молодых людей принесли в плетеной корзинке змею, пойманную в горах.

— Это тебе для забавы, — сказали юноши.

Змея была огромная, более шести футов длины, иссиня-черного цвета. Друзья Гранта бесстрашно держали змею за шею, но ему они не позволили взять ее таким образом, предупредив, что она ядовита. Грант деликатно отказался от подарка.

Как-то ночью в хижину Гранта вошла гиена, по-видимому рассчитывая поживиться курятиной. Из соседних хижин, где жили люди Гранта, держа при себе домашнюю птицу, по ночам нередко исчезали куры. Грант, на счастье, не спал; в свете полной луны он видел, как неуклюжее серое животное с мешковатым туловищем и узкой мордой, поводя носом, осторожно кралось на высоких тонких ногах к его постели… Грант крикнул, и зверь, злобно взвизгнув, убежал. Говорят, что гиена иногда набрасывается на спящих людей. После этой ночи в хижине Гранта на ночь ставились капканы…

Такие-то невинные происшествия разнообразили томительные дни больного англичанина… Частенько заходил к нему и сам Руманика, любивший послушать рассказы о дальних странах и охотно делившийся сведениями об обычаях своей страны.

Еще в бытность Спика в Карагуэ англичане дивились непомерной толщине жен Руманики, его дочерей и всех представительниц высшей знати. У Руманики было только семь жен, но они перетянули бы на весах по меньшей мере двадцать женщин из гарема Мтезы. Грант выяснил, что толщина считалась в Карагуэ главным мерилом женской красоты. Принцесс с малых лет кормят одним молоком, заставляя их под страхом наказания пить его кувшинами с утра до вечера. Некоторые жены Руманики и его братьев не могут передвигаться и даже подняться с места без посторонней помощи…

Когда нога Гранта начала поправляться, он стал предпринимать прогулки по окрестностям. Он плавал по озеру, участвовал в поимке водяной антилопы, неизвестного европейцам вида этого семейства; он видел издали высокую гору Муфум-биро, на которой, как говорят, берет начало Катера…

— Катера, — задумчиво повторил Спик… — Если нам удастся доказать, что река, вытекающая из Ньянцы на север, и есть Нил, то, значит, Кагера, впадающая в Ньянцу, — наиболее удаленный исток Нила…

— Несомненно это так, — подтвердил Грант. — А есть надежда, что мы скоро двинемся на север?

— Многое зависит от нас самих. Будем делать все возможное…

В этот же день Мтеза прислал гонцов за Лугоем.

— Что ж, иди, мой мальчик, — сказал Спик. — Тебе придется немного послужить у Мтезы. Он не будет тебя обижать. А ты постарайся угодить ему, тогда он скорее отпустит тебя, и мы пойдем с тобой в мою страну, и там ты будешь жить в моем доме, научишься читать и писать… Иди, иди, мой мальчик, бвана не даст тебя в обиду…

Не впервые приходилось Спику бросать человеческие судьбы в большую игру, которую он вел с той поры, как им завладела мысль открыть истоки Нила. Но никогда еще так не щемило закаленное сердце следопыта, как в эту минуту. В сущности что ему этот чернокожий найденыш, который без него был бы обречен на тяжелую беспросветную жизнь где-нибудь в нищей и дикой африканской глуши? А вот поди ж ты, болит душа!.. И где-то вдали из затаенных глубин памяти всплывает другая курчавая головенка, горят так похоже другие доверчиво-любопытные глазенки и слышится голос, глубокий и звонкий: «Ну разумеется, мой милый, этот дядя — настоящий герой…»

Являясь вместе с Грантом ко дворцу, Спик в толпе гонцов искал глазами Лугоя. Они обменивались взглядами: «Ну как ты там, мой малыш? Терпишь?» — «Ничего, мы нигде не пропадем! Только скорее бы ты взял меня отсюда…» Когда мальчика не оказывалось, Спиком овладевала тревога, и он при первом же удобном случае спрашивал о нем Мтезу или Маулу. Обычно выяснялось, что Лугой послан с каким-нибудь поручением. Но однажды Мтеза замешкался с ответом.

— Лугой? Какой Лугой? Ах этот мальчишка… Я отрежу ему уши!

— Как отрежешь? За что?

— Он кашлянул за обедом, прислуживая кабаке, — пояснил мкунгу Маула и торжествующе ухмыльнулся.

— Нет уж, этому не бывать! — вскричал Спик. — Можешь издеваться сколько тебе угодно над своими подданными, но моих трогать не смей! — Спиком овладела ярость, которую он, впрочем, и не старался сдержать, так как знал по опыту, какое сильное воздействие оказывают такие вспышки гнева на впечатлительных, живущих больше чувством, чем рассудком, африканцев. — Немедленно вели привести мальчишку, слышишь ты, царственный олух! Я тебе не какой-нибудь мкунгу, я не позволю с собой шутить! Подай сюда Лугоя или я немедленно ухожу, и ты никогда больше не увидишь белых людей! Мы будем торговать с Камраси, мы дадим ему оружие, он разгонит твое трусливое войско, как цыплят, и ты будешь у него шутом!

Спик выкрикивал свои ругательства и угрозы половину на кисуахили, половину по-английски, так что Мтеза понимал лишь с пятого на десятое. Но и одного вида разгневанного принца-музунгу было достаточно, чтобы обескуражить угандского деспота. Мтеза растерянно оглядывался и с негодованием смотрел на Маулу, последний же валялся у него в ногах, моля о прошении. Едва Спик закончил свою тираду, как Мтеза, ни слова не говоря, поднялся с трона и поспешно скрылся. Спик ждал около часа, обмениваясь с Грантом соображениями о возможных последствиях. Наконец, Мтеза как ни в чем не бывало вернулся в сопровождении нескольких гонцов. Среди них был и Лугой. Лицо мальчика выглядело осунувшимся и заплаканным.

— Я беру Лугоя с собой, — сказал Спик Мтезе. — Через неделю мы отправляемся на север. Подготовь обещанные лодки с лоцманами и гребцами. Тогда мы останемся друзьями, и ты получишь из страны белых людей все, что я тебе обещал — много красивых вещей и огнестрельные припасы…

С этими словами Спик и Грант в сопровождении Лугоя и всей свиты покинули резиденцию Мтезы.

* * *

У англичан все было готово к выступлению: грузы упакованы в тюки, снаряжение и оружие проверено. Пятьдесят воинов баганда под командованием мкунгу по имени Буджа были приданы Спику для его безопасности. Всем бакунгу по пути следования экспедиции в Буганде был разослан приказ оказывать англичанам гостеприимство и снабжать их коровами— видом продовольствия, удобным тем, что его не надо нести на себе.

7 июля, в день, назначенный для отправки, Мтеза с утра призвал Спика и Гранта в свою резиденцию. Спик, одетый по-походному, украсил свою грудь боевыми медалями, присоединив к ним еще ожерелье и нож, подаренные Мтезой. Грант решил, что обойдется без регалий.

Царь Буганды выглядел расстроенным.

— Что ж, бвана, ты действительно покидаешь меня? — спросил он упавшим голосом.

— Да, потому что я не видел своего родного дома более четырех лет, — ответил Спик, считая по пяти месяцев в году, как принято в Центральной Африке.

— Но ты пришлешь мне все, что обещал?

— Непременно, и я пришлю к тебе еще моих детей[27], которые будут торговать с тобой и снабжать тебя ружьями, порохом и всем, что необходимо тебе, чтобы быть самым могущественным государем в Африке…

Выбирая самые дружественные выражения, Спик вспомнил о приятных днях, проведенных им в гостях у Мтезы, об успехах кабаки в стрельбе из ружья, о прогулках и светских развлечениях… Мтеза отвечал в подобном же дружеском тоне. Затем Спик и Грант поднялись, отвесили прощальный поклон, приложив руку к сердцу; Мтеза сделал то же самое… Прощание проходило чинно и тихо, совсем на английский лад. И только когда англичане уже вышли из ворот царского села и двинулись на восток во главе своих людей, Мтеза, сопровождаемый своей обычной свитой, выбежал вслед за удаляющимся отрядом. Музыканты били в барабаны, главный шаман прыгал и выкрикивал напутственные заклинания, бакунгу приплясывали и женщины оглашали окрестность протяжными выкриками сожаления… И в этом нестройном хоре безыскусственной песней сердца человеческого звенел высокий голосок: «Бвана, бвана! Неужели мы больше никогда не увидим тебя!..» Это кричала Лубуга, жена Мтезы, спасенная Спиком от казни…

Мкунгу Буджа, вместо того чтобы вести караван прямо на восток, к выходу большой реки из озера Виктория-Ньянца, вскоре повернул на север. Он утверждал, что направляется к месту, где приготовлены лодки для плавания вниз по реке. Спорить было бесполезно, да и не было охоты… Почти двухлетнее путешествие по Африке со всеми его тяготами и лишениями, а в особенности последние пять месяцев при дворе кабаки, полные непрерывной настороженности, подломили, наконец, железную выдержку Спика. Ему надоели конфликты, надоело постоянное напряжение всех физических и духовных сил, и теперь он помышлял лишь о том, как бы скорее закончить этот изнурительный поход и вернуться домой, в тишину родного Соммерсетшира. А путь далек!..

Спик шел молча и лишь изредка улыбался своему приемному сыну Лугою, который ни на шаг не отставал от обожаемого бваны.

На десятый день караван достиг деревни Кари, от которой до реки было рукой подать. Однако местный мкунгу заявил, что лодок у него нет и о плавании по реке не может быть и речи, так как он не получил на этот счет никакого приказа. Спик из своего опыта давно уже сделал для себя вывод, что людей с отсталым, ограниченным интеллектом только указание свыше может побудить к действию, не направленному к собственной очевидной выгоде. Поэтому он не стал спорить, а решил, что отправит в Уньоро основную часть каравана во главе с Грантом сухим путем, а сам совершит налегке экскурсию к Нилу, чтобы проследить его течение вверх вплоть до выхода из озера.

Для Гранта это решение было, разумеется, не особенно приятным: проделать тысячемильный путь по дикой Африке ради открытия истока великой реки, и теперь, когда этот исток совсем рядом, не увидеть его — это было поистине актом самоотречения. Но Грант понимал Спика: ему дорог каждый день, он спешит, он устал от непрерывного напряжения в течение полутысячи дней, а он, Грант, не совсем еще поправившийся, не может ходить быстро… Конечно, пусть Джек один наскоро обследует исток Нила, а он поведет экспедицию вперед, на север, к дому… Лезли в голову догадки иного рода: похоже, что Спик бережет для одного себя честь открытия истоков Нила, что он, испытывая раздражение против помощника, который своей болезнью задерживает продвижение экспедиции, не считает нужным делиться с ним радостью первого свидания с истоком, над открытием которого веками бились многие исследователи… И так ли уж важны два-три лишних дня задержки после стольких бесполезно потраченных месяцев?.. Но эти мысли Грант прогонял от себя. Он не любил думать о людях дурно.

Капитан Спик, Лугой, Бомбей и еще двенадцать сиди с проводником из местных жителей 20 июля выступили из Кари на запад. Когда вечером того же дня небольшой отряд остановился на ночлег у деревни Урондогани, с запада уже тянуло свежестью реки… А утром, отойдя каких-нибудь полмили от места стоянки, Спик увидел то, к чему стремился через все препятствия на протяжении последних пяти лет.

Могучая река шириной в шесть-семь сотен ярдов, усеянная зелеными островками и выступающими из воды голыми скалами, ослепительно сверкала под лучами солнца, поднимающегося из-за цепи холмов на противоположном берегу. Вблизи в прозрачной воде виднелись колеблемые течением водоросли и устланное галькой чистое дно, а далее окраска воды сгущалась и взор погружался в темноту глубин… На островках, как игрушечные домики из песка, слепленные рукой ребенка, желтели рыбацкие хижины, на камнях, распластавшись, лежали крокодилы, вылезшие понежиться в лучах утреннего солнца, а на высоких травянистых берегах, перед экраном темной зелени лесов, мирно паслись стада светло-каштановых антилоп. Время от времени из воды доносилось похрапывание бегемотов, а под ногами в траве шныряли цесарки и флориканы, не научившиеся еще бояться человека больше, чем других животных…

Редкая картина природы могла сравниться красотой с этим прелестным, многокрасочным ландшафтом. Но странное дело — он не трогал Спика… Так, река и река. Широкая, быстрая. Течет на север. Это Нил. Вот и все. Ничего особенного.

Видно, слишком долгим было ожидание, слишком утомительным путь, слишком трудными препятствия. Недоставало и внезапности открытия: из рассказов баганда Спику давно уже было известно и то, что Нил действительно вытекает из озера Ньянца и каков он с виду. Недолго задержавшись в деревне Урондогани, Спик двинулся по берегу на юг.

Всего один переход понадобился небольшому отряду, почти ничем не нагруженному, чтобы достигнуть порогов Исамба, тоже известных Спику по рассказам. Здесь Нил предстал перед Спиком в совсем ином виде. Может быть, это хмурый, пасмурный полдень с его душной предгрозовой тишиной, прорезаемой грозным рокотом порогов, придавал картине мрачный, жутковатый оттенок, но только Спику вдруг подумалось, что это место самим дьяволом создано для полночных сборищ преступников и для тайных злодейств. Стиснутый высокими скалистыми берегами, Нил мчался здесь узким, но бешено быстрым потоком, с яростью налетал на скалы, преграждавшие ему дорогу. На берегах росли акации с нежной, кружевной листвой, а между ними лианы с фиолетовыми цветками тянулись от дерева к дереву, провисая подобно веревочным мостам, которые, чудилось Спику, по ночам разбойники перебрасывают через бушующий поток. За порогом берега чуть раздавались вширь, а дальше другой каменный барьер вновь подпирал воды, тихие, но не смирившиеся, а будто только затаившие в глубине свою неуемную ярость, чтобы с удвоенной силой ринуться на штурм нового препятствия. На голой покатой скале два крокодила водили длинными мордами вправо и влево, высматривая добычу…

Как завороженные, стояли Спик и его спутники, не в силах отвести взор от этого неповторимого зрелища, до тех пор, пока голод не заставил их подумать о жизненной прозе…

Еще два торопливых перехода, и вот, наконец, достигнута конечная цель — те самые «камни», как баганда называют водопады и пороги, через которые поток воды, вырываясь из Виктории-Ньянцы, устремляется в свой путь на север за тысячи миль, к самому Средиземному морю. Едва за гребнем травянистой высотки показалась водная гладь залива, как сиди кинулись со всех ног к берегу и взобрались на высокий утес, с которого открывается широкий обзор на все стороны горизонта. Возгласы торжества, пальба из мушкетов… Спик едва ускорил шаг.

Все это он знал наперед: знал, что широкий залив Ньян-цы, тянущийся с востока на запад, прорван на севере горловиной, раздвинувшей на пятьсот ярдов некрутые, сглаженные, одетые зеленью берега; что в полумиле от выхода из залива горловина преграждается скалами, с которых поток воды падает вниз на 12 футов, окружая четырьмя струями три каменистых островка — крупный посередине и два мелких по бокам… Новым для Спика оказалось только то, что широких просторов озера Виктория отсюда не было видно: их скрывал южный приподнятый берег залива.

Сколько раз бессонными ночами под черным, густо утыканным звездами небом Африки или в сонном отупении изнурительных переходов по жарким безлюдным саваннам и джунглям Спик тешил себя картинами предстоящего свидания с этим заветным местом на Земном шаре, к которому влекла его жажда подвига и славы, сколько раз пережил он наперед сладкое волнение открытия! Его не было теперь. Тщетно пытался Джон Спик искусственно вызвать в себе знакомое чувство радостного умиления, напрасно отыскивал в своей душе струны, натянутые для того, чтобы спеть в эту минуту ликующую песнь исполнения желаний: душа была нема.

Спик спустился вдоль берега чуть ниже водопада, сел на траву, достал альбом, карандаши и стал зарисовывать панораму. Рисунок получился правильный и красивый. За работой Спик развеселился: ведь это его последняя зарисовка! Больше не нужно будет ничего рисовать, искать, собирать, выяснять, теперь можно направить усилия к одной-единственной, очень приятной цели — скорее домой!

Спик с удовольствием заканчивал рисунок. Он не поленился даже оживить панораму — нарисовал хижину справа от водопада, группу баганда с копьями возле нее, рыбака с удочкой на скале центрального острова и одинокий челн с четырьмя гребцами вдали, на спокойной глади залива. Закончив, задумался. Как же озаглавить рисунок? Водопад не имел местного названия — «камни» и дело с концом. Всего резоннее было бы окрестить его именем Мерчисона, который был душой подготовки экспедиции. Но перед самым отплытием экспедиции из Англии на очередных перевыборах пост председателя Королевского географического общества занял джентльмен по фамилии Рипон. Спик почти не знал Рипона, однако, повинуясь чувству почтения к властям, вздохнул и подписал: «Водопад Рипон».

В сущности, независимо от важности этого места на географической карте, если смотреть на него с этого вот бугра простыми человеческими глазами, оно было очень красиво… Голубое небо, белые облака, прозрачные воды, густая зелень всех оттенков и несмолкающий звонкий, бодрящий шумок водопада, а кругом богатая, плодородная страна, населенная отсталыми, неграмотными, но мирными, смышлеными и трудолюбивыми людьми, которые по мере удаления от резиденции своего жестокого монарха становились все приветливее, добродушнее и веселее — чем это не райский уголок?.. И если бы здесь, на этом берегу, поставить небольшой каменный домик— три-четыре комнаты, веранда и, конечно, хорошо оборудованная английская кухня, а вокруг домика сад, бананы, клумбы с цветами, и если бы ведать всем этим приехала с севера стройная женщина с удивительно спокойным, глубоким и звонким голосом…

— А что, Лугой, если бы я приехал сюда с белой леди и построил бы дом и поселился бы здесь, ты захотел бы жить у меня? Вот тут, на этом самом месте?

Конечно, шутка; Лугой так и понял. Но он ответил все же серьезно:

— Зачем ты спрашиваешь, бвана?.. Разве ты не знаешь, что Лугой пойдет за тобой куда угодно, даже в холодную Англию, где люди ходят одетые с ног до головы, а с неба падает белая холодная мука. — Мальчик рассмеялся: с неба мука! Шутник этот бвана. — Ведь ты возьмешь меня в Англию, правда?

— Непременно возьму.

— И я научусь там читать и писать, узнаю много полезных вещей, стану умным, как бвана?

— Да, да, мой мальчик. Все это так и будет…

* * *

В Урондогани Спика встретила приятная неожиданность. Гонец от Мтезы подтвердил приказ исполнять все желания его друга бваны, и вот три большие прочные лодки — не выдолбленные в стволе, а сбитые из досок — стоят у причала. Полторы дюжины гребцов ожидают приказа бваны, чтобы помчать его вниз по реке. Утраченная было надежда достигнуть столицы Уньоро по воде, проследив течение Нила на участке протяженностью около сотни миль, обещает претвориться в явь. Гонец принес еще одну весть из царской столицы: Мтеза казнил нескольких высших бакунгу. Самодержец Уганды, по-видимому, свято выполнял завет своего отца Сунны: казнить всех, кто покажется опасным, ибо если будешь ждать, пока подозрения подтвердятся на деле, может оказаться уже поздно…

С рассветом тронулись в путь. Спик с Лугоем, четырьмя гребцами и половиной своего отряда разместился в одной лодке, другую с таким же составом команды возглавил Бомбей, а в третьей плыли остальные гребцы и две козы, полученные на дорогу от местного мкунгу. Река, равномерно широкая и глубокая, спокойно текла со скоростью четырех миль в час среди зеленеющих берегов. Рыбы резвились в воде, на берегах паслись антилопы. Среди прибрежных кустов деловитые баганда возились с рыболовной снастью. Здесь была еще Буганда, хотя в нескольких десятках миль ниже по реке уже начинались земли Уньоро.

Гребцы мало прибегали к веслам, предоставляя работать течению, и лишь когда ими овладевало желание блеснуть друг перед другом умением и силой, они начинали с веселым ожесточением грести наперегонки, обдавая водой пассажиров, — спорт, знакомый Спику еще по Танганьике…

В полдень причалили к берегу пообедать, а когда снова тронулись в путь, гребцы заметили на берегу небольшую группу людей, расположившихся на отдых у вытащенного на песок длинного челна. Это были баньоро. В их лодке виднелся груз мбугу: вероятно, они везли свои изделия куда-нибудь на продажу. Не долго думая, баганда поспешили к месту стоянки своего извечного неприятеля. Не успел Спик сообразить в чем дело, как они, разогнав перепугавшихся баньоро, перегрузили содержимое их челна в свою лодку и тронулись в дальнейшее плавание. Спик приказал им вернуть захваченную добычу, но было уже поздно: ограбленные баньоро, пробежав по берегу несколько десятков ярдов, уже кричали что-то своим товарищам, отдыхавшим с другой лодкой ниже по течению. От берега отделился быстрый легкий челн с четырьмя гребцами, который со скоростью не менее пятнадцати миль в час устремился вниз по реке. Нечего было и думать о том, чтобы ее догнать…

Война между Бугандой и Уньоро приостановилась несколько недель назад, но оба враждующих государства были постоянно начеку, и достаточно было какого-нибудь пустякового происшествия, чтобы вновь разгорелись боевые действия… На душе у Спика стало тревожно. Может быть, повернуть назад, в Урондогани, и двинуться по суше, вслед за Грантом? Но это значило отказаться от единственной возможности ознакомиться с течением Нила… И еще — уронить свой престиж, показаться трусом перед баганда. Последние же не допускали и мысли, чтобы пасовать перед какими-то презренными ваньоро, которых они «всех перешвыряют в воду как щенят», «нанижут на пики по десятку на каждую», «разгонят как стадо трусливых кроликов» и которые «сами разбегутся при одном виде храбрых воинов Буганды»…

Прошло несколько часов. Досадный эпизод представлялся теперь только в юмористическом свете — баньоро на втором челне просто пустились наутек, они вовсе не собирались призывать своих соплеменников к оружию… Но вот кончилась территория Буганды. На левом берегу стали попадаться копновидные хижины баньоро, убогие и ветхие по сравнению с аккуратными жилищами баганда. Солнце клонилось к закату. Пора было подумать о ночлеге.

Между тем впереди на реке показались два больших челна. Они плыли не спеша, хотя в них сидело по десятку гребцов, вооруженных длинными метательными копьями. Баньоро будто не замечали приближения трех лодок из Буганды, и лишь когда расстояние между двумя флотилиями сократилось до какой-нибудь полусотни ярдов, они вдруг с криками схватились за весла и принялись грести что было сил. При виде трусливого бегства противника гребцы баганда с возгласами торжества пустились вдогонку. Баньоро гребли очень быстро, их легкие узкие челны уходили все дальше и дальше… Потом они вдруг замедляли ход, подпускали преследователей совсем близко, кричали какие-то обидные фразы и возобновляли бегство. Разгоряченные погоней, баганда забыли обо всем на свете. Напрасно Спик, почуявший неладное, пытался заставить их прекратить преследование. Быстро мелькали кусты темнеющих берегов. Солнечный диск уже коснулся горизонта…

За поворотом реки челны беглецов вдруг исчезли, как будто канули в воду… Баганда в растерянности опустили весла. Три лодки скучились совсем близко от левого берега, поросшего густым кустарником. Выше кустов, на травянистом холме, теснились хижины большой деревни. У хижин в хмуром молчании стояли баньоро, опираясь на длинные копья… А из кустов уже раздавался воинственный клич: «Бей собак баганда!» «Смерть грабителям!»

Предотвратить столкновение было теперь невозможно. Спик скомандовал сиди «огонь!» В быстро сгущающейся тьме весь берег сливался в сплошную враждебную серую стену, и трудно было различить, где скрываются нападающие и откуда летят копья. Вдруг из кустов выскочил высокий баньоро, подбежал к воде и взмахнул копьем, целясь в лодку Спика…

— Бвана! Бвана! — крикнул Лугой, но Спик не видел опасности.

Баньоро изо всей силы метнул копье.

— Бвана!

Лугой метнулся к англичанину, прильнул к нему своим худеньким трепетным телом… Прильнул, но тотчас обмяк и стал сползать вниз, к ногам своего покровителя…

Только теперь Спик понял, что произошло. В груди мальчика, свисая длинным колеблющимся древком торчало копье. Вонзившись наконечником выше первого ребра, оно как рычагом приподнимало худую ключицу. Из раны струйкой бежала кровь.

Спик вырвал копье и бросил его за борт.

— Лугой, мальчик!.. Зачем же ты так!..

Лугой как будто ожил: испуг прошел, и в теле появилась упругость. Схватив сильную руку Спика обеими руками, он зашептал страстно и настойчиво:

— Бвана, бвана, уедем отсюда! Уедем отсюда! Уедем отсюда…

* * *

Наутро, снова в Урондогани, Спик еще раз осмотрел рану Лугоя, наложил свежую повязку… Брать мальчика с собой было теперь невозможно. Спик оставил его на попечение жен местного мкунгу.

— Мы расстаемся ненадолго, сынок. Ты скоро поправишься, и я пришлю за тобой, — сказал Спик, не веря своим словам.

Лугой дышал прерывисто и тяжко, а темно-карие глазенки светились любовью и преданностью. Спик осторожно высвободил руку из слабеньких жарких ладоней. Кивая и пятясь, вышел из хижины. Пошел, ничего не видя перед собой…

Вот новая жертва. А ради чего? Белый человек пришел в страну этого мальчугана, чтобы разведать пути для британских купцов. Они наживут здесь тысячи и тысячи фунтов стерлингов, нужные для укрепления могущества Англии, величайшей промышленной державы; она установит в мире свое безраздельное, никем не оспариваемое господство и тогда, по достижению этой цели, без помех понесет всем народам блага прогресса и цивилизации… А если не понесет?

Ничего этого он не знал, чернокожий мальчонка. Он просто отдал не раздумывая свою жизнь — маленькую, незаметную, но единственную у него и ничем не возместимую — ради другого человека, чью жизнь он считал дороже, и ради его дела, которое он, не понимая, считал всего важнее… Что же это за дело? Чье оно? «Манчестерских фабрикантов», — говорил дед того малыша, которого напоминал Лугой…

Всплывали какие-то смутные воспоминания, разобщенные, расплывчатые идеи человеческого счастья, научного подвига, справедливости: «Правда нужна людям»… «Без познания истины не может быть блага»…

ГЛАВА XI

Дни шли за днями как в тумане. Утомительный переход по никогда не высыхающим травянистым болотам междуречья Нила и Кафу, воссоединение с Грантом, двухмесячное пребывание при дворе Камраси, правителя Уньоро, в давно разученной роли высокого принца, чинные встречи, подарки, переговоры о продолжении пути — все это, лишенное новизны, окрашенное в серые тона бесконечной усталостью, усталостью от всего — от походов, от комедии, от Африки — проходило как бы мимо сознания Спика. Им владела одна назойливая мысль: «А нужно ли все это?» И одно настойчивое стремление: домой, скорей домой!..

Он почти перестал обращать внимание на природу новых мест, на быт местных жителей, охладел даже к охоте и в ней уступил ведущую роль капитану Гранту, своему терпеливому, самоотверженному спутнику. Во время стоянки в столице Уньоро из Буганды пришло известие о смерти Лугоя. Что ж, этого надо было ожидать… Домой, скорей домой!.. В дневнике Спика все больше и больше места стали занимать записи о незначительных путевых происшествиях — ссорах между носильщиками, вздорных требованиях местных вождей, лихоимстве Камраси и прочих мелких неприятностях, интересных лишь с той точки зрения, что они тормозили движение экспедиции. Грант и раньше нес на себе главную тяжесть работы по метеорологии, ботанике, зоологии и этнографии; теперь же, видя состояние своего друга, он с еще большей тщательностью вел наблюдения, собирал сведения и вел записи в своем дневнике.

Лагерь находился в нескольких шагах от берега Кафу, широкой реки с заросшими камышом берегами, илистой водой и медленным безжизненным течением. Со второй половины октября Кафу стал набухать от усилившихся дождей и понес колонии папируса, оторвавшиеся где-то от низких берегов… Как хотелось Гранту оказаться на каком-нибудь из таких плавучих островов, чтобы унестись на север, в Египет!

Лишь изредка выглядывало солнце, и тогда с высотки вблизи лагеря на северо-востоке была видна светлая полоса: могучий полноводный Нил… Дни походили один на другой, разнообразясь лишь дождями, выпадавшими время от времени. Пасмурным утром низко нависали туманы, чавкала под ногами слякоть на дорогах, мочили одежду крупные капли росы, повисшие на густой траве… Вечерами москиты не давали житья, пробираясь даже сквозь марлевые занавеси у постелей… Англичан снова начинала мучить малярия. Хорошо бы в такую погоду развести в хижине огонь, лучшее средство и от сырости и от комаров, но хорошего топлива было мало на этой травянистой равнине.

День 1 ноября ознаменовался радостным событием. Работая над вычислением долготы места по последним лунным определениям, Грант услышал вдалеке ружейные выстрелы. Выскочив из хижины, он увидел несколько сиди, спешащих к нему с важным сообщением: в резиденции Камраси стало известно, что с севера идет черный человек в светлых штанах! Это мог быть только Бомбей, посланный на север с месяц назад. Штаны на его ногах вместо мбугу, давно уже заменивших всем сиди их первоначальную одежду, неопровержимо свидетельствовали о том, что он соприкоснулся с цивилизацией!

Не в первый раз приходилось Бомбею ходить на разведку. Он считал естественным, что на эти опасные разведывательные вылазки посылали его, африканца, и вовсе не думал о той роли, которую он играл в успехе экспедиции. Когда сиди, назначенные с ним в поход, отказывались идти, он находил нужные слова, чтобы их убедить: «Двух смертей не бывать, одной не миновать, и на все воля аллаха! Во всякой службе есть свои опасности. Кто-то должен идти вперед!»

Бомбей принес добрые вести: племена киди и гани, живущие к северу от Уньоро, настроены мирно и дружелюбно, а еще дальше на север, в стране Мади, в селении под названием Фалоро стоит лагерем большой отряд людей, пришедших с севера, которые вооружены ружьями и ездят верхом на ослах. Они не белые, но и не черные и называют себя турками. У них много вещей европейского производства — одежды, домашней утвари и одеял, и хотя они не знают, где теперь Петрик, они готовы сопровождать экспедицию Спика в Гондокоро.

Вручив ненасытному Камраси богатый прощальный подарок, путешественники 9 ноября 1862 года в лодках тронулись на север.

Огромные долбленые челны, приняв на борт по двадцать человек да по нескольку коров и коз, легко скользили вниз по течению. Проплыв несколько миль по Кафу, путники очутились посреди широкого озера, со всех сторон окруженного зарослями камышей. Здесь только опытный лоцман мог определить, куда же плыть дальше. Не менее часа скользили лодки по этой широкой водяной глади, как вдруг картина снова резко изменилась: теперь пловцы находились посреди могучей реки, около тысячи ярдов шириной, по которой, куда быстрее чем по Кафу, неслись большие острова растительности. Вплетенные в густые плотные колонии папируса, поднимались из воды папоротники, вьюнки, небольшие деревья… Птицы гнездились на плавучих зеленых плотах, а на одном из них, особенно крупном, растерянно топталась небольшая антилопа… Таким был Нил в двух градусах севернее экватора, где его впервые увидел капитан Грант. Но вскоре облик реки изменился: берега сошлись до ширины пятисот ярдов, стали выше и круче. Кое-где росли деревья, в их ветвях прыгали обезьяны — серые, с длинными хвостами, белыми бородами и бровями, с черными мордами и ушами…

После нескольких дней плавания лодки с гребцами повернули обратно, и англичане продолжали свой путь по суше. С ними оставалось теперь, кроме Бомбея и Фриджа, только 18 «вернейших» занзибарских сиди из ста пятидесяти человек, когда-то входивших в состав отряда: десять человек погибли в пути, остальные покинули экспедицию в Уньямвези, Карагуэ или Буганде с тем, чтобы вернуться к своим очагам.

Миновав пороги Карума, где река, скачущая по каменным ступеням между крутыми лесистыми берегами, напомнила Гранту о родной Шотландии, отряд переправился через Нил, поворачивавший отсюда на запад, и продолжал движение напрямик. Путь лежал сначала через болота и заросли густой высокой травы, скрывавшей от глаз все окружающее, путающейся в ногах и безжалостно хлещущей по лицу при каждой неосторожности. Но вскоре местность стала выше, оживилась холмами и перелесками, и в долинах снова появились селения… Жители были миролюбивы и приветливы. Но объясняться с ними стало трудно: весь строй языка здесь оказался совершенно иным, не было уже ни привычных приставок, ни четкого выговора, как в Буганде, ни напевной интонации, как в Карагуэ… За вторым градусом северной широты начиналось другое полушарие.

* * *

В один из первых дней декабря, завершая очередной десятимильный переход, путешественники увидели вдалеке высокий холмистый гребень, плавно поднимающийся на северо-восток к округлой вершине и затем так же полого спускающийся к югу. Внутри этого подковообразного гребня располагалась широкая ложбина, открытая на юго-запад. Верхние склоны ложбины были сплошь покрыты лесом, а ниже его границы стелился травяной ковер. Трава здесь была уже не такая, как в Буганде и Уньоро, а гораздо ниже и мягче, и Фридж, слыхавший от Гранта о лугах Британских островов, не шутя утверждал:

— Смотрите-ка, мы приближаемся к Англии!

На склонах дальнего холма, на зеленом ковре, у самой границы леса светлели какие-то бугорки: человеческое жилье. Это были, насколько различал взор, распространенные повсюду в здешних местах круглые хижины, состоявшие из прочного переносного каркаса, покрытого сверху травой или соломой; но располагались они не как обычно бесформенными неравномерными группами, а были выстроены в ровные ряды, словно палатки военного лагеря…

— Это Фалоро! — воскликнул Бомбей. — Турки!

Еще не всходило солнце, а небольшой отряд Спика, заночевавший в двух милях от поселка «турок», был уже на ногах. Весело тронулись в последний переход. Боеприпасы были на исходе, и Спик запрещал расходовать их без особой нужды, но тут он не смог устоять против настойчивых просьб сиди. В утренней тишине грянул залп двадцати мушкетов. Несколько нестройных выстрелов прозвучало в ответ. Из шатров одна за другой стали появляться человеческие фигуры. Все бежали к возвышенным местам, откуда лучше видно, и вскоре весь косогор позади лагеря был запружен толпой.

Коренастый человек с одним ухом, одетый в красные турецкие шаровары и черный шелковый китель, с голубым тюрбаном на голове и саблей на боку, во главе десятка пестро разряженных молодцов, вооруженных разнокалиберными карабинами и мушкетами, маршировал навстречу отряду…

Но англичанам было не до церемоний. Наконец-то!.. После стольких трудов, опасностей и лишений в чужих неизведанных странах оказаться снова среди своих, под надежной защитой друзей — может ли быть горячее радость? Спик и Грант уже не шли, а бежали вверх по тропе, взбиравшейся по некрутому склону, и сиди перегоняли их, выкрикивая приветствия встречающим… Лишь один Бомбей сохранил торжественную осанку, неся в вытянутых руках развевающийся на ветру британский флаг…

Запыхавшийся Спик похлопал по плечу одноухого, остановившегося с приветственным рапортом:

— Ладно, ладно, молодец… Кто вы? Чьи люди?

— Петрика… — прозвучал не совсем уверенный ответ.

— А где он сам?

— Он?.. Он придет…

— А почему же у вас не британский флаг? Чей это флаг?

— Дебоно…

— Кто такой Дебоно?

— Все равно что Петрик…

Спик обменялся с Грантом недоуменным взглядом.

— Прошу вас пройти в лагерь, — приглашал между тем офицер. — Капитан Мухаммед вам все объяснит.

Пройдя между рядами шалашей по плохо выметенным дорожкам, Спик и Грант со своей гвардией остановились возле большой соломенной хижины. Прибывших со всех сторон обступила пестрая толпа: темнокожие мужчины, одетые в разношерстные костюмы арабского и турецкого покроя, молодые женщины, туземки по наружности, некоторые с младенцами на руках; ни стариков, ни детей старше двух лет не было видно.

В хижине, к которой подвел англичан одноухий офицер, у самого входа лицом к свету сидел в плетеном кресле грузный смуглокожий мужчина с большими черными усами, в красных плисовых шароварах, зеленом халате и белой шелковой рубашке. На груди у него была повязана белоснежная салфетка, голова и щеки были густо намылены. Щуплый, вертлявый подросток молниеносными взмахами сверкающего лезвия священнодейственно совершал утреннее бритье. Англичанам не оставалось ничего другого, как ожидать окончания процедуры.

Выйдя из шатра, грузный человек изобразил на своем лице изумление и радушие, широко распростер объятия и заключил в них высокую, исхудавшую фигуру Спика.

— Салам, салам! Я давно жду вашего прихода. Меня зовут Мухаммед. Располагайтесь, отдыхайте, здесь все в вашем распоряжении. Эй, кто-нибудь там, покажите господам их жилище.

Хотелось сразу приступить к расспросам: где Петрик, почему он не продвигался навстречу? Далеко ли до Гондокоро? Есть ли там припасы, корабли? Но Мухаммед, войдя в роль гостеприимного хозяина, и рта не давал раскрыть: сначала отдохните, помойтесь, подкрепитесь — здесь все к вашим услугам! И в самом деле, для путника, прошедшего тысячи миль по тропам Экваториальной Африки, что может быть желаннее, чем настоящая кровать со свежими простынями, смена белья и — о благодатнейший из даров цивилизации: мыло, мыло, мыло!..

На другой день Спик пригласил Мухаммеда в свою хижину для серьезного разговора. Объясняться по-арабски было для Спика задачей нелегкой.

— Вы находитесь здесь по поручению Петрика?

— Да, я вакил Дебоно.

Ага, вероятно «Дебоно» — это туземное прозвище Петрика. Впрочем, неважно, пойдем дальше…

— Какой приказ вы получили?

— Встретить вас здесь.

— И сопровождать в Гондокоро?

— Нет, только встретить вас здесь.

— У вас есть письменный приказ? Письмо для меня от Петрика?

— Ничего нет.

— А где Петрик?

— Вы увидите его в Гондокоро.

— Он ожидает нас там?

— Нет, он ушел на запад, на свои зарибы.

— Давно вы находитесь здесь?

— Наша зариба существует четыре года.

— Когда мы можем идти в Гондокоро — завтра, послезавтра?

— Через два месяца.

— Что?! И слышать об этом не желаю. Завтра утром мы трогаемся в путь.

— Я не могу.

— Тогда я иду один со своим отрядом.

— Не советую. Местность очень опасна.

— Наплевать. Вы дадите мне переводчика, и я пойду в Гондокоро.

— Племена бари очень беспокойны. Пройти можно только с крупной военной силой.

— Мы мирные люди. Нас никто не тронет.

— Впереди есть река, через которую нельзя переправиться в это время года…

У Мухаммеда явно не сходились концы с концами: англичане прекрасно знали, что паводок почти закончился. Но эти увертки и отговорки настораживали сильнее, чем любые открытые доводы. Беседа закончилась заверениями Мухаммеда в том, что Спик и Грант — самые желанные гости и что здесь все в их полном распоряжении…

Прожив в Фалоро несколько дней, англичане поняли все. Мухаммед со своими двумястами наемных солдат, преимущественно нубийцев, занимался добычей слоновой кости. Почти каждый вечер небольшие партии возвращались из похода по окрестным деревням, пригоняя с собой носильщиков, нагруженных бивнями, и пленников, преимущественно молодых женщин, захваченных в ходе «торговых» операций. Нередко по ночам то в одной, то в другой стороне горизонт вспыхивал заревом пожаров — горели деревни, жители которых не соглашались на условия торговли, предложенные Мухаммедом. Часто Мухаммед обделывал свои дела под маркой сбора государственного налога: хартумские купцы явочным порядком присваивали себе функции откупщиков, не вступая в официальный контакт с правительством египетского хедива, а ограничиваясь взятками его чиновникам в Хартуме… Поскольку Египет формально был подвластен турецкому султану, самозванные «слуги правительства» именовали себя «турками».

Кроме большого склада в Фалоро, у Мухаммеда было еще несколько складов, разбросанных по окрестности. Чтобы собрать воедино всю накопленную там слоновую кость, нужно было время. Этим и объяснялся отказ Мухаммеда немедленно выступать в Гондокоро. Но и отпускать англичан без своей охраны он не решался: ему ли было не знать, какой славой пользуются иноземцы у местных племен! Не то чтобы Мухаммед тревожился за жизнь двух англичан из альтруистических побуждений; он резонно опасался, что за гибель путешественников, порученных его попечению, ему пришлось бы отвечать перед хартумскими властями.

Такова была обстановка долгожданной встречи с аванпостом европейской цивилизации…

Распорядок жизни в Фалоро был как в настоящем военном лагере. По утрам трубили подъем, на ночь выставлялись часовые, каждую неделю проводились смотры и строевые учения. Капитан Спик, томившийся бездельем и соскучившийся по своим офицерским обязанностям, однажды вызвался сам командовать очередным парадом. Он подавал турецкие команды, которым выучился в Константинополе во время Крымской кампании; к его удивлению, солдаты не только знали эти команды, но и умели их выполнять со сносной строевой выучкой. Бомбей и Фридж, с утра навеселе — сиди в Фалоро усиленно вознаграждали себя за все перенесенные лишения — принимали живейшее участие в учении: Бомбей босиком и с пикой в руке стоял рядом со Спиком в роли его адъютанта, а Фридж, гарцуя перед строем верхом на быке, которого решил объездить для Гранта, чтобы поберечь его больную ногу, повторял команды, снабжал их пояснениями и покрикивал на нерасторопных вояк…

Дни тянулись томительно. Новая задержка, теперь даже не у царственной особы, а у обнаглевшего вакила, новый плен, когда цель так близка, — это было слишком сильным испытанием для изрядно потрепанных нервов Спика. Он стал раздражителен и неразговорчив, много курил. Охота была его единственным развлечением.

Однажды, возвращаясь из неудачного похода за антилопами, которые были здесь слишком пугливы, Спик заметил трех диких быков, пасущихся вдалеке на небольшой травянистой высотке. Зайдя с подветренной стороны, Спик потерял из виду животных и стал пригнувшись пробираться в том направлении, где надеялся их встретить. Вдруг в траве совсем близко мелькнули три пары огромных, широко расставленных рогов. Спик подал своим двум оруженосцам знак залечь, а сам осторожно распрямился, чтобы лучше рассмотреть цель. Но что за диво — звери как сквозь землю провалились. Между тем он только что ясно видел рога…

Боясь спугнуть быков, если он попытается подобраться к ним еще ближе, Спик выстрелил наугад туда, где, по его мнению, должна была находиться грудь одного из животных: ему и в голову не пришло, что быки могли лечь в траву! Между тем так это и было. Пуля пронеслась над головами животных, не причинив им никакого вреда. Мгновенно все три рогатых зверя вскочили на ноги и обратились в бегство. Но едва Спик начал перезаряжать ружье, как эти три быка встретились с тремя другими, которых Спик видел вначале. Осознав, видно, свою силу, они все вместе бросились прямо на охотника. Однако подбежав на несколько шагов, быки вдруг остановились как вкопанные, изумленно уставились на одинокую фигуру человека, постояли так несколько мгновений и поскакали прочь.

«Могло быть иначе, — подумал Джон Спик, представив себя поднятым на рога или растоптанным копытами зверей… — Черт возьми, а ведь жить еще хочется!»

И капитану Спику впервые пришла мысль о бессмысленности риска ради развлечения, особенно теперь, когда выполнена задача африканского похода, сделано важное, пожалуй даже великое открытие, впереди слава, награды, очень может быть даже титул, когда жизнь может понадобиться для многих приятных и достойных дел…

Терпение англичан истощалось. Уже второй месяц томились они в Фалоро, а Мухаммед все еще не обещал скорой отправки. Росло раздражение против Петрика: почему он не интересуется судьбой экспедиции? Со дня на день ждали: вот-вот послышатся традиционные залпы и явится герой-избавитель… Получить бы хоть какие-нибудь известия!..

Как-то со стороны ручья, протекавшего к северу от лагеря, послышались разрозненные выстрелы, потом шум веселья и барабанный бой… Кто-то прибыл? Важные новости? Англичане выскочили из хижины… Фу, черт, это «турки» убили крокодила и с торжеством волокут его в лагерь, чтобы снять шкуру, сварить мясо и вытащить зубы, которые у туземцев высоко ценятся как украшение… В логове крокодила было найдено девяносто девять яиц, аккуратно сложенных в песке на глубине одного фута. Спика и Гранта угостили ими. Яйца были большие, крупнее индюшачьих, белые, продолговатые, с одинаково суживающимися полюсами. Крокодиловые яйца не понравились англичанам: Грант нашел их сладковатыми и безвкусными, а Спик утверждал, что они пахнут болотом…

Наступил новый, 1863 год. В первых числах января капитан Спик, выведенный из терпения проволочками, собрал своих людей и выступил на север. Решение оказалось правильным: не успели путешественники сделать и двух переходов, как их догнал небольшой отряд, посланный им вдогонку хитрым вакилом. «Капитан» Мухаммед, беспокоясь, как бы на англичан не напали местные племена, посылает им подкрепление; сам он постарается как можно скорее закончить сборы и присоединиться к экспедиции — так доложил командир отряда «турок» старый знакомый путешественников со странным прозвищем «Букет», тот самый, что встречал их у Фалоро.

Букет еще в Фалоро обратил на себя внимание англичан. Это был угрюмый, немногословный человек среднего роста. Примечательным в его наружности было отсутствие левого уха, отрезанного когда-то, очевидно за кражу или другое мелкое преступление. Каждый вечер Букет, напившись пьяным, принимался истязать своих жен, которых держал прикованными к цепи в своей грязной хижине. Мухаммед не раз поручал Букету расправы с непокорными туземцами, но не в форме приказа, а как бы по взаимной договоренности; в лагере говорили, что Букет не подчинен Мухаммеду, а является доверенным лицом Петрика, с которым будто бы связан верной многолетней службой…

Через несколько дней путешественники достигли селения Апуддэ, расположенного неподалеку от слияния Нила с его правобережным притоком Асвой.

— Здесь нужно подождать подхода Мухаммеда с основными силами, — заявил одноухий Букет.

Спик стал было возражать, но Букет добавил:

— Неподалеку отсюда протекает Нил, а на его берегу стоит дерево, на котором два года назад один европеец вырезал свое имя. Неужели вы не захотите на него взглянуть?

Значит, действительно кто-то из европейцев проникал в страну Мади! Значит, слухи, дошедшие до путешественников, когда они еще гостили у Руманики в Карагуэ, не были безосновательными! Но кто же это мог быть? Во всяком случае не Петрик. Разумеется, Спик и Грант пожелали немедленно отправиться к загадочному дереву.

По дороге «турки», взятые проводниками, рассказывали о таинственном путешественнике. Он вышел из Гондокоро вместе с отрядом Мухаммеда, который двигался в Фалоро. Почему именно с этим отрядом? Этого они не знают. Он был такой же вот, как капитан Спик, высокий, худощавый, с такой же длинной бородой. Как его звали? На дереве вырезано его имя. Он не решился идти дальше на юг, так как его собственный отряд был слишком малочислен. Он предпочел вернуться обратно, не доходя до Фалоро, — боялся, как бы его не задержали дожди. Зачем он шел вверх по Нилу? Это никому не известно. Он не раз заговаривал о Спике и Гранте; он знал о их намерении выйти из Центральной Африки этим путем, но сомневался, что им это удастся…

Но вот и дерево — огромный тамаринд, стоящий на полдороге между деревней Апуддо и берегом Нила. Где же надпись? Грант дважды обошел вокруг дерева — никаких букв не было видно. Наконец, под змейками колючей лианы он заметил какие-то неровности коры. Расчистил поверхность, пригляделся — действительно, какие-то буквы… С первого взгляда Грант определил, что побывавший тут путешественник— не англичанин: буквы были вырезаны не на всю глубину коры, как сделал бы любой мальчишка с Британских островов, а лишь нацарапаны поверху. И очертания букв были непривычными для английского глаза — нет, конечно, это был не англичанин. Но кто? Первая буква, вырезанная с наибольшим старанием, несомненно, «Ч», вторая как будто бы «I» без точки наверху, третья напоминает «А», только горизонтальная палочка почти заросла; остальные две или три буквы совершенно нельзя разобрать под свежими наростами коры. Очевидно, путешественник не отличался большой настойчивостью — у него не хватило терпения даже на то, чтобы вывести последние буквы хотя бы с такой же тщательностью, как первые…

Вот и все, что смогли выяснить англичане из надписи на тамаринде. Они определили координаты дерева — долгота оказалась равной 32°, а широта — 3°34,5′. До них это была самая южная точка, когда-либо достигнутая европейцами в бассейне Нила. Очевидно, путешественник намеревался добраться до истоков, но оказался лишь немного удачливее своих предшественников, избиравших путь вверх по реке…

После присоединения Мухаммеда с войском и носильщиками, мобилизованными силой оружия, общая численность каравана перевалила за тысячу человек. Шли быстро, останавливались только с заходом солнца. По ночам вокруг лагеря горели костры, перекликались часовые. Здесь, в стране Бари, давно уже познакомившейся с торговцами слоновой костью и рабами, чужеземцев смертельно ненавидели. При приближении каравана деревни пустели. По пятам непрерывно шли группы вооруженных копьями бари — стоит на минуту ослабить бдительность, и начнется побоище… Но с каждым днем все ближе Гондокоро, южная база европейских купцов со складами и крупным гарнизоном…

Дорога проходит вблизи Нила. Вот уже гора Реджеб — огромный утес на берегу великой реки. Здесь побывали многие европейцы: скалы исписаны именами и датами, как на средиземноморских курортах-еще один вестник цивилизации!

* * *

Последний переход. Все те же, ставшие привычными пологие холмы, снижающиеся к западу, разделенные долинами с сухими каменистыми руслами, по которым только в период дождей проносятся бурные потоки. Там, где к Нилу выходит такая долина, берег на протяжении полумили или более спускается к великой реке пологим травянистым лотком, а в промежутках высокие кряжистые утесы подступают к самой воде. Последние мили… Убогие полуразрушенные деревни. Холмы одеты низкорослыми густыми джунглями.

И вдруг картина резко меняется: перед путниками открывается необозримое низменное пространство, однообразное до уныния, сплошь покрытое травой, разрезанное надвое широкой синеватой лентой реки и редко усеянное развесистыми ивами, растущими на светлеющих пятнах песка. На правом берегу, милях в трех от границы низменности, виднеется небольшая роща, а посреди нее треугольное белое пятнышко приковывает к себе взор…

— Фридж, пойди узнай, что там такое, — послал Грант своего слугу к авангарду «турков».

— Гондокоро! — прибежал с ответом верный Фридж.

— О господи, обрадовал новостью! Вот там, белеет посередине?

Фридж снова помчался к сведущим людям.

— Церковь, — сообщил он, возвратясь.

Церковь!.. Собственно, это не было такой уж большой неожиданностью: англичане знали, что в Гондокоро не первый десяток лет существует австрийская христианская миссия. Но это белое пятнышко вдали, этот первый вещественный знак присутствия европейцев наполнил сердце Гранта глубоким волнением, впервые дав почувствовать, что путешествие по Африке близится к благополучному концу.

Однако Спик выглядел совершенно спокойным и даже не ускорял шага. Дорога спустилась к самой реке. Вот уже видны большие парусные суда, выстроившиеся в линию у причалов… Вот первые хижины поселка… Мухаммед на своем осле догнал англичан.

— Зайдемте сюда, — указал он на один из первых домов прямоугольной формы, построенный из прутьев и соломы. Здесь живет один купец, который наверное знает последние новости…

Первый вопрос касался, разумеется, Петрика. Последовало некоторое замешательство. Хозяин и Мухаммед переглянулись.

— Поверьте, что господин Дебоно — единственный человек, которого вы должны благодарить за помошь. полученную вами в пути от Мади, — сладким голосом проговорил купец.

— Дебоно? Да кто такой Дебоно?

— Вы увидите его в Хартуме.

Между тем Мухаммед наскоро простился с англичанами и ушел, сославшись на дела. Англичане тоже недолго задержались у купца, назвавшегося компаньоном таинственного Дебоно; но когда они вышли из дома, Мухаммеда вместе с его караваном уже и след простыл. По-видимому, хитрый вакил не желал, чтобы англичане видели, куда он направился со своим товаром. Сиди во главе с Бомбеем, расположившись на траве, пытались завести знакомство с представительницами прекрасного пола, которые выглядывали из соседних хижин…

Спик и Грант пошли дальше по берегу реки, присматриваясь к стоявшим у причалов судам и гадая, какие бы из них могли принадлежать Петрику. Вдруг они заметили по-европейски одетого мужчину, со всех ног спешившего им навстречу. Грант и Спик приветственно замахали шляпами. Но кто это, Петрик? Такая же пышная окладистая борода, такая же крупная фигура, только повыше и постройнее; есть даже что-то общее в чертах лица — крупный прямой нос, густые брови… Но нет, совершенно другие глаза — ясные, карие, с открытым прямым взглядом…

— Что, старина, не узнаешь? А ну ка представь меня без бороды?

Боже праведный, да ведь это Сэм Бейкер, знаменитый цейлонский охотник, с которым Спик стрелял слонов в предгималайских джунглях!

— Как поживаешь, старый дружище? Вот это встреча! Каким ветром тебя занесло? Поистине все пути ведут в Африку…

В опрятном домике Бейкера, которому рука его супруги сумела придать известный уют, за бутылкой рейнского вина были рассказаны все важнейшие новости.

Потом Бейкер повел гостей смотреть корабли. Большая дахабия с отличной пассажирской каютой на корме и два нуг-гера, грузовых судна, полные муки, кофе, чая, сахара, вина и прочих даров цивилизации, укомплектованные обученными командами и вооруженной охраной, — все это предоставлялось в распоряжение Спика!

— Ты явился как сказочный принц! — говорил повеселевший Спик. — Мы никогда не забудем твоей благородной услуги.

— Не за что меня благодарить, это все дело рук ваших друзей в Англии, которые собрали средства для спасательной экспедиции. К сожалению, я прибыл в Гондокоро слишком поздно, когда вы с Мухаммедом уже приближались, и не имело смысла выходить вам навстречу…

— А что же делал Петрик? Почему он не разыскивал нас? Ведь он, как ты говоришь, получил тысячу фунтов от Королевского географического общества?..

— Видно, у него были дела поважнее… — ухмыльнулся Бейкер. — Впрочем, я ничего о нем не знаю. Слышал только, что хартумские купцы послали в Лондон бумагу за полусотней подписей, в которой аттестуют Петрика как первейшего работорговца…

— Когда же вы повезете нас в Хартум? — спросил Грант, в глубине души опасаясь, как бы и тут не случилось какой-нибудь проволочки.

— Можете отправляться хоть завтра, — отвечал здоровяк Бейкер. — А мне придется еще подзадержаться в Африке. Думаю все же добраться до истоков вверх по реке. Меня отговаривали в Хартуме — было уже столько неудачных попыток; но ведь это пытались французы! — Бейкер сочно рассмеялся. — Вот только вы немного испортили дело — все открыли, мне ничего не оставили…

— Никак нет, дружище Сэм, — возразил Спик. — Осталось кое-что и для тебя…

И он рассказал об озере с местным названием Люта Нзиге, расположенном на северо-запад от Виктории-Ньянцы. С этим озером, как утверждают туземцы, сообщается Нил на том участке своего течения, где он направляется сначала на запад, а потом поворачивает на север.

— Мне не удалось исследовать этот участок; может быть, ты окажешься счастливее.

— Я довершу твое дело, Джек, можешь не сомневаться, — заверил отважный Сэмюэл, никогда не страдавший недооценкой своих сил.

Спик снабдил друга подробной информацией о местности, о племенах, о правителях, о тактике, которой следует придерживаться в переговорах с Камраси и Мтезой. Когда все было договорено, Спик добавил:

— И еще, Сэм… Если придется тебе попасть в Урондогани, есть такое селение у берега Нила, недалеко от Ньянцы — запомни, Урондогани — разыщи там место, где похоронен мальчик по имени Лугой. Поклонись от меня его могиле…

На третий день пребывания путешественников в Гондокоро, когда уже заканчивались сборы к отплытию в Хартум, ружейная пальба возвестила вдруг о чьем-то прибытии. Выстрелы раздавались из-за реки, и англичане поспешили к берегу Нила. Взобравшись на возвышенное место и вооружившись биноклями, они стали свидетелями впечатляющего зрелища. По бескрайней травяной равнине, насколько хватал глаз, растянулся огромный караван. Впереди ехало несколько всадников, одетых в яркие восточные одежды, позади тянулась бесконечная вереница чернокожих носильщиков, нагруженных слоновыми бивнями, а посередине, верхом на белом в яблоках скакуне ехал дородный мужчина в отличном верховом костюме европейского покроя. Рядом с ним на резвой кобылке каурой масти ехала амазонка в широкополой шляпе, защищавшей от солнца ее лицо.

Для встречи прибывающих на западный берег Нила отплыла большая красивая лодка, на которой распоряжался, поторапливая гребцов, не кто иной, как одноухий Букет, сопровождавший англичан из Фалоро. А полчаса спустя консул Джон Петрик и его супруга осчастливили Гондокоро своим появлением.

Петрик, узнавший от Букета о прибытии Спика в Гондокоро, сойдя на берег, удивился, не обнаружив англичан среди встречающей публики. Он немедленно направился в дом Бейкера.

Старые знакомые обменялись холодным рукопожатием.

— Поздравляю вас с благополучным исходом экспедиции, капитан Спик.

— Вы могли это сделать несколько раньше, консул Петрик.

— Насколько мне помнится, вы собирались прибыть в Гондокоро осенью шестьдесят первого года? Вы опоздали на полтора года, а я всего лишь на три дня…

— А вы не считаете, что вам следовало продвигаться мне навстречу?

— По договоренности с Королевским географическим обществом я должен был ожидать вас в Гондокоро.

— Но вы и этого не сделали…

— Спик, вы сами говорили мне когда-то — помните, когда мы только обсуждали наше будущее взаимодействие, — что попутно я мог бы заняться своей торговлей…

— Был такой разговор. Только тогда я плохо представлял себе, что вы называете торговлей.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я не знал, что вы имеете дело не только с белой, но и с черной слоновой костью!

Консул побледнел, затем побагровел. Бейкер и Грант затаили дыхание. Спик спокойно смотрел в лицо Петрику.

— Знаете, Спик, — произнес, наконец, Петрик, криво усмехнувшись, — никому другому я этого не простил бы. Впрочем, вы еще пожалеете о своих словах. Но в Африке нам не следует ссориться, тем более что вам все же придется воспользоваться моей помощью для плавания в Хартум…

— Вы ошибаетесь: мистер Бейкер любезно предоставил нам свои корабли и припасы.

— Ах так… Ну что ж, дело ваше. Я считаю, что выполнил свой долг, — промолвил консул Петрик и повернулся к выходу.

— Это самое главное, — иронически заметил Спик…

Между тем юная госпожа Петрик, не подозревая о конфликте, лихорадочно готовилась к праздничному обеду в честь встречи двух путешественников, в ее представлении почти одинаково великих — капитана Спика и консула Петрика. Ибо разве консул Петрик во время своей поездки по зарибам Бахр-эль-Газаля не занимался исследовательской работой?

В этой работе и она, его отважная спутница, принимала деятельное участие. Они вели подробный дневник с описанием природы, собирали коллекции растений и минералов, наносили на карту реки и ручьи. Консул охотился и даже открыл совершенно новый, никому в Европе не известный вид антилопы, которую он в честь своей тещи назвал «антилопой миссис Грей».

Конечно, не одним ученым трудам предавались они с мужем в этой поездке, но ведь имели же они право на какое-то свадебное путешествие! На зарибах вакилы и многочисленная челядь устраивали им пышные торжественные встречи. Люди Петрика — по существу его подданные! — соперничали друг с другом, оказывая всяческие почести ему и его очаровательной супруге. В пути на привалах туземцы-носильщики развлекали их своими танцами. Устраивались целые представления, в которых она сама участвовала в качестве режиссера. Эти представления она называла «фантазиями» — так причудливы, экзотичны были эти дикие танцы, эта беспокойная музыка рожков и барабанов, это протяжное пение в странном синкопическом ритме…

В этом увлекательном путешествии за своими разнообразными занятиями Эллен научилась не думать о Спике. В самом деле, не пора ли ей, замужней леди, забыть о девичьих, полудетских грезах, о призрачном увлечении человеком, которого она знала только по портретам?

Два года назад, выйдя замуж за консула Петрика, она решила, что с мечтами о Спике покончено. Но сообщение мужа о порученной ему миссии вывести из Африки экспедицию Спика потрясло ее до глубины души. Рука судьбы вела ее навстречу ее герою. Однако экспедиция Спика затянулась, а жизнь, полная впечатлений, забот и утех, постепенно будто бы изгоняла из памяти образ бородатого следопыта, тем более что свой собственный следопыт, обладая нисколько не худшей бородой, находился постоянно рядом, готовый выполнить любую прихоть…

И все же сердечко Эллен Петрик билось с небывалой быстротой, когда она обдумывала меню, отдавала приказания повару, развешивала привезенные из путешествия сувениры по стенам большой комфортабельной каюты на дахабии консула Петрика…

Спик и Грант были немало удивлены, когда час спустя после объяснения с Петриком слуга последнего принес им, так же как и чете Бейкеров, приглашение на обед. Спик хотел было отказаться, но Бейкер сказал убежденно:

— Оставь, Джек! Деловые разногласия сами по себе, а светская учтивость сама по себе. Подумай, по крайней мере, о нас двоих: не лишай нас удовольствия съесть хороший английский обед, перед тем как отправиться к твоему приятелю Камраси, который преподносит гостям живых коров.

И в самом деле, почему не пойти? Уж одно то, что обед назначен на восемь часов вечера, как будто приближает к старой доброй Англии…

Отличный бифштекс, первоклассные вина, артистически приготовленный кофе, сигары лучших сортов — черт возьми, а все-таки жизнь прекрасна!

Подумать только, в африканской глуши — такое отличное общество! Бейкер с Грантом рассказывают друг другу о своих охотничьих приключениях; миссис Бейкер, красивая и удивительно приятная шатенка, благовоспитанно выслушивает какие-то излияния толстяка Петрика… Доктор Кноблохер из Церковного миссионерского общества рассказывает о делах миссии — они из рук вон плохи. Из двадцати миссионеров, работавших здесь за последние тринадцать лет, в живых осталось только четверо, остальные погибли, главным образом от малярии. Но хуже всего, что жертвы напрасны: туземцы не проявляют интереса к слову христову… В первые годы дети из окрестных деревень приходили в церковную школу и обнаруживали неплохие способности, но потом, когда тут развернулась деятельность купцов из Хартума, на миссионеров стали смотреть как на их разведчиков. Теперь миссия покидает Гондокоро, не обратив в христианство ни одной заблудшей души. Туземцы еще не научились различать боговые и мирские дела…

— Что и говорить, отсталый народ.

Спик откинулся на удобную спинку кресла… Молоденькая госпожа Петрик в вечернем туалете, между прочим, дьявольски хороша! Почему она так странно на меня смотрит?.. Спик улыбнулся, стряхнув пепел с сигары. Эллен Петрик украдкой улыбнулась в ответ и отвела глаза… Гм, она не прочь пофлиртовать? Мудрено ли, имея такое сокровище в качестве мужа…

— А что, господа, не подышать ли нам свежим воздухом?

Предложение Спика понравилось, все потянулись на палубу. Случилось как-то само собой, что Спик оказался рядом с Эллен. Огромная луна висела в черном небе, отбрасывая целую пирамиду серебряных бликов на безмолвную гладь реки. Вокруг все сливалось в глубоком, мягком, чуть посеребренном мраке, неясно было, где берег, где река, и существуют ли вообще черты дневного мира или все растворил и смешал колдовской эфир африканской ночи, оставив только эту озаренную луной палубу, эту мачту, уходящую верхушкой в бездонное небо, эти шершавые перила борта и эти серебряные блики на воде…

— Какой фантастический вечер, не правда ли? — Спик откашлялся: его одичалый голос показался ему слишком грубым для разговора с дамой.

— О, вам наверное приходилось переживать в Африке немало очаровательных вечеров…

— Поверьте, сударыня, что такого приятного вечера я не вспомню за всю мою жизнь.

Эллен сказала, глядя в темноту:

— Мы все невыразимо рады вашему благополучному прибытию и вашему успеху… — И вдруг у нее вырвалось, легко и непосредственно, как перед богом — Я так тревожилась за вас!..

Темнота скрыла усмешку Спика. Он едва удержался, чтобы не спросить: «Одинаково с вашим супругом?»

Петрик объяснял австрийцу, Бейкерам и Гранту преимущества своей дахабии, построенной в Хартуме по его собственным чертежам. Он был, по-видимому, навеселе…

— Я очень тронут, сударыня, — ответил Спик. — Как жаль, что я раньше не имел чести быть с вами знакомым…

— Долго вы пробудете в Гондокоро?

— Мы собирались завтра плыть в Хартум…

— Ох, так скоро…

Спику стало вдруг весело и сладко на душе. Черт подери, как это все же приятно, когда какая-то живая душа — а уж тем более, если она заключена в такую очаровательную телесную оболочку! — проявит к тебе участие…

— Но я не уверен, — добавил Спик, стараясь, чтобы реплика не выглядела слишком поспешной, — будет ли у нас все готово к отъезду… Знаете, эти африканцы очень неисполнительны. Надеюсь, что если мне придется задержаться…

— Разумеется, мы увидимся! Обязательно приходите к нам, мой муж и я — мы будем очень рады…

* * *

Консул Петрик сидел один в каюте, перелистывая альбом. Листы были заполнены не обычными рисунками, а условными изображениями, которые непосвященному человеку показались бы бессмысленным переплетением причудливых линий и таинственных знаков. Здесь были собраны топографические наброски: слияния Белого и Голубого Нила у Хартума, окрестностей местечка Вао, где находилась главная зариба Петрика, города знаменитых пирамид северо-западнее Каира и многих других мест, память о которых Петрику хотелось сохранить. Отыскав нужную страницу, консул углубился в созерцание изображенной на ней местности, живо представляя себе за условными линиями и знаками подлинные очертания предметов…

Вот большой двухэтажный дом, выстроенный в подражание средневековым замкам — восьмиугольная зубчатая башня на одном углу, невысокий шпиль, увенчанный старомодным флюгером, на другом, большие сводчатые окна на нижнем этаже и маленькие подслеповатые на верхнем… Вот небольшой парк вокруг дома, вот аллея, ведущая в глухой угол парка; дальше идет тропа, петляющая среди кустарниковых зарослей. Стоит отойти двести ярдов от дома, и местность становится девственно дикой: пологие холмы, разделенные глубоко врезавшимися оврагами, молодой лесок из кленов, буков, орешника, акации и бересклета, густая трава, подвыгоревшая на возвышенностях, сочно зеленая в низинах. На широкой поляне, окруженной невысокими чащами, стоит огромный старый дуб, одинокий ветеран, уцелевший от некогда шумевшей здесь дубовой рощи… Тишина, и ни души вокруг — крестьянские поля далеко отсюда, в широкой долине реки, а здесь — заветный уголок нетронутой природы.

«Это моя маленькая Африка… Люблю здесь побродить с ружьем: случаются зайчишки, шныряют куропатки в траве… Великое удобство — охота в четверти часа ходьбы от дома!»

Так говорил капитан Спик — тогда, весной 1860 года, показывая эти места Джону Петрику, приехавшему затем, чтобы обсудить детали взаимодействия двух экспедиций в район нильских верховий…

С тех пор прошло больше трех лет. Но альбомный листок надежно хранит память о каждом дереве и каждой поляне, виденной Джоном Петриком в небольшом именье Спиков в Соммерсетшире, близ Ильминстера…

Много воды утекло с тех пор. Многое вышло не так, как представлялось тогда. Вместо радостной встречи и дружеского сотрудничества, вместо общей славы с ее выгодами — ожесточенный конфликт, грозящий тяжелыми последствиями…

Консул Петрик морщит низкий выпуклый лоб, сводит мохнатые брови… Этот Спик оказался куда как ловок, по всем статьям! Мало того, что он воротит нос от припасов, которые теперь придется гнать обратно в Хартум и распродавать с убытком; мало того, что отказался признать какую бы то ни было полезную роль Петрика в выполнении задачи экспедиции, как будто не Букет, уполномоченный Петрика, вывел его из дикой Африки, — мало всего этого, он еще завел интригу с его женой! У Спика давно все готово к отъезду, какого же черта он околачивается в Гондокоро! Какого черта является в гости, словно хозяин в нем души не чает! И этого мало, я последние дни он появляется на дахабии Петрика в его отсутствие. А сегодня… Сегодня, вернувшись со склада, — прибыла новая партия слоновой кости, — консул узнал, что его супруга вместе с капитаном Спиком отправилась на охоту! Нет, такого Джон Петрик не прощает…

Впрочем, можно было бы простить и это, если бы в остальном обстановка складывалась иначе… Но в том-то и дело, что были еще другие причины для беспокойства, причины, если подумать хладнокровно, гораздо более серьезные. Тот донос, который купцы из Хартума направили английскому правительству, можно было бы еще как-нибудь обезвредить: доказать, что купцы обозлены на него, английского консула, выступающего против торговли рабами… Но что возразишь, когда этакий вот Спик, капитан ее величества индийской армии, кавалер боевых медалей, знаменитый исследователь, национальный герой — если такой заявит во всеуслышание, что консул Петрик не выполнил задачи, возложенной на него Королевским географическим обществом, не выполняет и консульских функций, возложенных на него правительством ее величества, продолжает торговать слоновой костью, а поскольку эта торговля неизбежно связана с невольничьим промыслом, то, следовательно, консул Петрик — работорговец! И представит доказательства — кто может поручиться, что их у него нет?!

Это, пожалуй, будет посильнее, чем посвящение в орден рогоносцев… Это пахнет отставкой, публичным порицанием, а может быть, и судом, разорением…

Этого ты хочешь, голубоглазый геркулес? Мало тебе моей жены, ты хочешь лишить меня моего доброго имени, моего богатства? Но ты плохо знаешь, кто такой Джон Петрик. Тебе слишком везло до сих пор…

3 марта после двухнедельной задержки в Гондокоро Спик и Грант отплыли на судах Сэмюэла Бейкера в Хартум и 27 марта прибыли туда без особых приключений. Днем позже в Хартум прибыл легко нагруженный нуггер с небольшой командой гребцов, которую возглавлял коренастый человек с единственным ухом. Нуггер в тот же день отправился обратно на юг, а его одноухий капитан остался в Хартуме.

* * *

Во дворе британского консульства, обнесенном высокой каменной стеной, уныло копались в песке два догола общипанных страуса. Несколько верблюдов стояли неподвижно как изваяния, только их нижние челюсти медленно совершали кругообразное движение, перемалывая нескончаемую жвачку. Ручная антилопа с детенышем лежала в углу двора в тени виноградных лоз, где стоял столик и несколько плетеных кресел. Полосатая гиена, прикованная к стене, играла со своей цепью. Почти все свободное пространство задней половины двора занимали штабели древесины и груды каких-то товаров, укрытые брезентом.

В небольшом зале консульского дома, неуклюжего сооружения из глины и кирпича с плоской крышей, по утрам бывало прохладно. Этот зал с низким потолком, обставленный низкой мебелью и устланный мягкими коврами, был главным помещением консульства, предназначенным для приема посетителей. Первая половина дня посвящалась деловым разговорам или праздным беседам с гостями за питьем кофе и раскуриванием табака. Во второй, жаркой половине дня никаких дел обычно не велось, и обитатели дома искали прохлады в тенистом уголке двора.

Такого распорядка, принятого во всем Хартуме, придерживались и Спик с Грантом, остановившиеся в британском консульстве, несмотря на отсутствие самого консула, которое их нимало не огорчало. Египетско-европейское общество Хартума приняло героев Нила с радушием и почетом. Отбоя не было от визитов и от приглашений. Особенно горячее гостеприимство оказывали путешественникам французы — консул Тибо и крупнейший негоциант Хартума де-Боно — тот самый мифический «Дебоно», который вместе с Петриком в качестве младшего компаньона владел зарибой в Фалоро.

Де-Боно не был заурядным купцом, думающим только о наживе. Проявляя живой интерес к науке, к географическим исследованиям, он охотно откликнулся на просьбу Петрика помочь экспедиции Спика выбраться из африканских дебрей.

Тот же де-Боно два года назад помог итальянцу Чиано организовать экспедицию вверх по Нилу. Итальянец не располагал почти никакими средствами — де-Боно дал ему людей, снабдил продовольствием, оружием, бусами, проволокой и поручил Мухаммеду, своему вакилу, сопроводить отряд Чиано до Фалоро. К сожалению, итальянец оказался не из храброго десятка: он отказался от своих планов, как только столкнулся с первыми трудностями. Однако он поставил рекорд дальности продвижения вверх по Нилу, увековечив свой подвиг царапинами на коре тамаринда…

Как рад был мосье де-Боно успеху смелых англичан, как счастлив видеть их у себя в доме! Он и слышать не хотел никаких благодарностей за ту бескорыстную помощь, которую он оказал им через своих людей — это долг всякого цивилизованного человека! Англичане и французы делают в Африке общее дело — несут дикарям прогресс и цивилизацию. Разве не естественно, что они помогают друг другу, показывая образец сотрудничества? Мосье де-Боно готов впредь делать для английских друзей все, что будет в его силах. Кстати, есть ли у них все необходимое для путешествия вниз по Нилу до Каира? Ведь на участке знаменитых Нильских Катарактов им придется срезать Большую Извилину реки по пустыне от Абу Хамеда до Короско — достаточно ли у них верблюдов? Есть ли мехи для воды? Хорош ли проводник, знаком ли он со всеми капризами пустыни? Нет, все же напрасно джентльмены отказались поселиться в его доме; он бы лично занялся всей подготовкой… Нет, нет, вовсе не за что его благодарить, долг цивилизованных людей — держаться вместе, помогать друг другу, помнить об интересах друзей.

На приеме в честь английских путешественников у французского консула царила атмосфера веселья и непринужденности. Мосье Тибо тоже был немножко натуралистом. В его гостиной подрастающий леопард играл с мохнатым щенком, а в обширной усадьбе, хорошо орошенной и засаженной финиковыми пальмами, бродило несколько пар диковинных птиц и зверей.

— Какого вы мнения о работе французских исследователей в Африке, дорогой Спик? — спрашивал консул, с грехом пополам объяснявшийся по-английски, у своего гостя.

— О да, разумеется, — отвечал Спик, стараясь показать, что и он может связать пару слов по-французски, — они, безусловно, дали богатый материал…

— Я бы желал, чтобы вы объяснили это вашим английским коллегам. К сожалению, наша работа в Африке не всегда протекает в духе сотрудничества, столь необходимом для дела прогресса и цивилизации. Порой имеет место опасное, неуместное соперничество… Я надеюсь, что вы не забудете приятных часов, проведенных среди друзей в Африке… Дамы и господа, — продолжал консул, поднявшись с бокалом в руке, — я предлагаю тост за союз между Францией и Англией!

Было выпито за союз. Потом за дело прогресса и цивилизации. Потом за героев, служащих своими подвигами вышеуказанному делу.

— За капитана Спика!

Мужчины степенно хлопали в ладоши, дамы хлопали резво и строили глазки. Так начиналась новая слава.

Но, странное дело, она не трогала капитана Спика. Неужели ради этого претерпел он столько невзгод, принес столько жертв?

Какие-то новые, еще неясные мысли бродили в голове, то расплываясь в неуловимых абстракциях, то принимая конкретные образы виденного и пережитого: Мтеза казнил своих вакунгу, вакил Мухаммед жег деревни, Петрик объезжал зарибы, де-Боно пил за здоровье капитана Спика, а чернокожий мальчишка отдавал за него свою жизнь…

Неужели все это так и нужно? Если нужно — кому? Три года назад все было ясно, а теперь…

* * *

После ухода гостей хозяин дома задержался со споим соотечественником и другом де-Боно.

— Кажется, они действительно нас опередили. Черт возьми, англичане не замедлят этим воспользоваться! — консул с досадой бросил окурок сигары в чашу с остатками глинтвейна.

— Еще бы, наши географы умеют только просиживать штаны в своих кабинетах! — проговорил де-Боно, расхаживавший по опустевшей зале, останавливаясь время от времени у стола, чтобы опрокинуть рюмку коньяку.

— Впрочем, у них есть одно слабое место, — продолжал консул. — Спик видел реку, вытекающую из Ньянцы, но потом он отклонился от нее и вышел к Нилу лишь немного выше Гондокоро…

— Нам от этого не легче! Идиот Чиано! Я истратил на него тысячи франков.

— Да, если бы исток Нила оказался в наших руках!.. Впрочем, у нас есть еще кое-какие шансы. Я все время думаю об этом слабом месте в открытии Спика…

— Ты действительно полагаешь, что открытая Спиком река, вытекающая из Ньянцы, не Нил?

— Едва ли можно сомневаться в том, что это действительно Нил… Ну и черт с ним! Надо опровергать Спика!

Де-Боно перестал ходить по комнате и с любопытством уставился на своего друга.

— Понимаешь меня — опровергать! Если Форейн Оффис будет знать наверняка, что истоки Нила открыты, проникновение англичан немедленно получит размах. А если уверенности не будет, их продвижение может задержаться. Ты меня понимаешь? Скажу тебе больше: довольно недооценивать Чиано… Мы говорим, что он пустозвон и мелкий авантюрист, а не ученый… Между тем этот человек видел Нил на широте около трех градусов…

Де-Боно хлопнул себя по лбу:

— А ведь ты прав! Как я в нем ошибался!..

* * *

Через несколько дней Спик и Грант с «вернейшими» сиди отправились в последний этап своего путешествия по Африке. Накануне отъезда произошел странный эпизод, заронивший в голову Спика какие-то смутные подозрения. Возвращаясь с пристани, где они наблюдали за погрузкой судна, Спик и Грант столкнулись в воротах консульства с одноухим Букетом. Не было ничего удивительного ни в том, что Букет оказался в Хартуме, ни в том, что привратник пропустил его на территорию консулата, ибо Букет был здесь известен как лицо, состоящее на службе у Петрика. Но в поведении одноухого при встрече с англичанами была заметна некоторая растерянность. Как заявил Букет, он пришел спросить капитана Спика, не возьмет ли тот его к себе на службу: дело в том, что он поссорился с консулом Петриком и ушел от него… Он хорошо знает дорогу на Короско по пустыне и мог бы пригодиться в качестве проводника… Спик ответил, что проводник уже нанят и услуги Букета не понадобятся. Приниженно простившись, проситель ушел.

Наутро сиди, подметавший в спальне Спика, спугнул под его кроватью небольшую змею, притаившуюся в углу, и тут же убил ее метлой. Но связывать это происшествие с посещением Букета никому, разумеется, и в голову не пришло…

Пребывание в Каире было кратковременным: пассажирский пароход в Лондон отправлялся на следующий день. Оставалось только позаботиться о темнокожих членах экспедиции — Бомбее, Фридже и восемнадцати других «вернейших» сиди, прошедших с англичанами весь путь от Багамойо до Каира. Всем им было выдано дополнительное месячное жалованье в размере пяти долларов, билеты на пароход и деньги на пропитание в пути. Британскому консулу в Занзибаре были направлены рекомендательные письма на каждого в отдельности, в которых содержалась просьба оказать содействие в обзаведении небольшим участком земли и постройке дома на восточноафриканском побережье. Фридж, который в Хартуме справил свадьбу с чернокожей девушкой, вывезенной из Уганды, получил от Гранта особый подарок: синие штаны и белую рубашку для себя и розовое платье для жены.

Бомбею Спик предложил снова сопровождать его в Англию.

— Нет, бвана, в Англию я не поеду, — тихо ответил Бомбей.

— Что ж так? Затаил обиду?

— Нет, бвана, зла я никакого не помню. Мне хорошо жилось с тобой, и я многому у тебя научился. Только я думаю, что если ты, с кем я бок о бок прожил шесть лет, считая по двенадцати месяцев в году, — если даже ты никогда не видел во мне настоящего человека, то чего же мне ждать от других людей твоей страны? Мне не найти счастья среди белых людей. Место негра — в его родной Африке… Конечно, в Англии хорошо, там все умеют читать и писать, там люди ездят в железных вагонах и едят с фарфоровых тарелок. Но когда-нибудь и у нас в Африке будет не хуже. Спасибо тебе за науку. Не поминай лихом своего верного Бомбея…

Белый и черный пожали друг другу руки…

Когда от пристани александрийского порта отчалил пароход, отправляющийся в Англию, смуглокожий человек с одним ухом, опоздавший к посадке, предлагал большие деньги тем, кто возьмется доставить его на отплывшее судно — но кто же догонит большой корабль, на котором работает паровая машина?

Блаженствуя в каюте первого класса, Спик и Грант безмятежно плыли к родным берегам.

А в почтовой каюте, в мешке, который надлежало выгрузить в Неаполе, плыло письмо из Хартума, адресованное в Венецию, синьору Чиано.

ГЛАВА XII

В британском министерстве иностранных дел были весьма довольны деятельностью нового консула в Фернандо-По, известного путешественника и лингвиста Ричарда Бертона. В его ведении находилось несколько сот миль гвинейского побережья, и на всем его протяжении он энергично защищал английские интересы. Форейп Оффис мирилась с непоседливостью Бертона, заслужившего прозвище «Бродячего консула», тем более охотно, что в своих путешествиях он многое сделал для выявления золотых богатств Западной Африки.

Однако никаких намерений относительно повышения Бертона по службе в Форейн Оффис не имелось. Дельный и талантливый, инициативный и самостоятельный, этот человек был превосходен на консульском посту, что же касается службы в самом министерстве, то тут эти качества были бы вовсе не к месту. Бертону до сих пор не могли простить дерзкой критики, которой он еще в 1859 году подверг политику министерства в районе Аденского залива. Правда, все замечания Бертона, изложенные тогда в его докладной записке по поводу конфликта между маскатским имамом и султаном Занзибара, были учтены и все его предложения проведены в жизнь, но только долгое время спустя, когда они, переварившись в канцелярской кухне, появились на свет божий как ее первородный продукт, без всякого намека на постороннее авторство. Такова уж природа плутократических режимов: тот, кто, находясь где-то внизу, начинает подавать «идеи», никогда не попадет наверх — он внушает обитателям верхов подозрение и даже опаску как возможный конкурент, грозящий протиснуться на высокие посты и столкнуть тех, кто их занимает. Вот если бы он расшибался в лепешку, выполняя лишь волю вышестоящих, тогда он был бы замечен и обласкан. Увы, для Бертона этот путь был закрыт: он слишком хорошо понимал, что указания свыше часто бывали недальновидны, а порой просто глупы, что в них большей частью выражалась не забота о широких имперских интересах, а прозрачные соображения местной кратковременной выгоды или личной корысти.

Итак, Бертону было написано на роду оставаться консулом до конца своей дипломатической карьеры. Но ведь одно дело быть консулом в глуши, среди тропических болот, другое дело — где-нибудь на Средиземном море…

Бедняжка Изабелла жила у своих родителей в незавидном положении соломенной вдовы. Она не переставала умолять мужа взять ее к себе, но Ричард и слушать не желал об этом. Единственное, что скрашивало безрадостное существование Изабеллы, были заботы об издании его сочинений. В 1863 году вышли в свет двухтомные «Странствия по Западной Африке», а вскоре почта доставила новую рукопись — книгу народной мудрости западноафриканских негров, содержащую 2859 записанных Бертоном пословиц, поговорок и философских аллегорий.

Изабелла гордилась своим участием в трудах мужа, но в конце концов жизнь в разлуке стала ей невыносима. Собравшись с духом, она явилась в Министерство иностранных дел и излила свое горе перед высоким чиновником, бывавшим в доме Эранделлов, который ведал восточными делами. Последовало предоставление консулу Бертону длительного отпуска, который, как надеялась Изабелла, можно будет посвятить хлопотам о его новом назначении. Вероятно, этот план легко бы осуществился, если бы по прибытии Бертона в Лондон его не захватили другие дела, заставившие его на время забыть и о семейном счастье, и о видах на карьеру.

* * *

Едва капитан Спик доложил в Королевском географическом обществе о результатах своей экспедиции на поиски истоков Нила, как в европейской печати появилось выступление итальянца Чиано, опровергавшее версию Спика. Никто не ведал до сей поры, кто такой Чиано и откуда он взялся, но этот пробел в знаниях образованной публики был восполнен некоторыми французскими газетами, которые с большой похвалой отзывались о заслугах итальянского географа, крупнейшего, заверяли они, научного авторитета по вопросам Нильского бассейна.

Чиано утверждал, что виденная Спиком река, вытекающая из озера Виктория-Ньянца, вовсе не Нил. У порогов Карума, где английский путешественник отошел от этой реки, она по его же собственному описанию была весьма полноводной и текла на запад. Спик же направился на север и где-то возле Апуддо снова вышел к реке. Но здесь река, которую увидел Спик, — теперь уже несомненно Нил — была далеко не столь многоводна, как первая. По пути англичане пересекли горную страну, которая, как должно быть понятно каждому географу, образовывала водораздел между той рекой, которую Спик видел вначале, и подлинным Нилом. Кроме того, Спик и Грант неправильно определили координаты знаменитого тамаринда, на котором итальянский исследователь вырезал свое имя, преувеличив его широту и тем самым умышленно преуменьшив заслугу своего иностранного коллеги, единственно из зависти к его выдающемуся успеху…

Аргументация Чиано, особенно в своей последней части, не блистала убедительностью, но тем не менее его выступление против Спика было встречено с большим интересом не только в Италии, но также во Франции и во всей Европе. Вопрос об истоках Нила, в этот век ликвидации последних белых пятен на географической карте мира, живо интересовал читающую публику, и даже в самой Англии многие газеты выходили с сенсационными заголовками: «Итальянец Чиано опровергает Спика!» «Нил не может вытекать из Виктории-Ньянцы». В ученый спор были вовлечены все географы Европы и Америки, когда-либо имевшие отношение к спорному вопросу, а также никогда к нему отношения не имевшие.

Сэмюэл Бейкер, проследив русло Нила вверх до выхода из Люта-Нзиге, — названного им озером Альберт в честь покойного супруга королевы, — опубликовал отчет о своей экспедиции. Но его сообщение не внесло окончательной ясности, а скорее только подлило масла в огонь: хотя Бейкер и соглашался со Спиком в том, что Нил, повернув на запад у порогов Карума, впадает в озеро Альберт и затем вновь вытекает из него, он не приводил никаких доказательств, так как и ему не удалось проследить течение реки на этом участке. Более того, признавая, что он выполнял задачу, «великодушно оставленную Спиком на его долю», Бейкер считал свое озеро по меньшей мере столь же важным резервуаром питания Нила, как и озеро Виктория.

Вот здесь-то и решил Ричард Бертон, что пробил его час: теперь он возьмет реванш у Спика за свое поражение после их совместной Африканской экспедиции!

В статье, написанной с обычным стилистическим блеском, Бертон не ограничился повторением аргументации Чиано, которую на все лады перепевали прежние критики Спика; он привел новые опровержения, а с другой стороны выдвинул свою положительную гипотезу о происхождении нильских вод.

Из топографических измерений, произведенных Спиком и Грантом, следует, утверждал Бертон, что южная часть водного резервуара, называемого ими озером Виктория, лежит значительно выше, чем его северная часть. Путешественники прошли только по западному берегу озера, нередко отступая даже от него на значительное расстояние, восточный же берег остался полностью необследованным. Между тем, по сведениям, полученным от арабов, существует сухопутная дорога от восточноафриканского побережья в страны, лежащие западнее Виктории-Ньянцы, и проходящая южнее экватора. Следовательно, заключал Бертон, озеро Виктория не является единым водным массивом, а состоит из двух резервуаров. Далее, по данным самого Спика, подъем уровня воды в озере происходит в тот период, когда Нил находится в своей низкой стадии, и наоборот. Стало быть, озеро Виктория и Нил не связаны между собой.

Бейкером доказано, писал далее Бертон, что Нил вытекает из озера Альберт, или Люта Нзиге. Оно расположено приблизительно на той же долготе, что и озеро Танганьика, открытое Бертоном в 1858 году. Тогда не представилось возможным обследовать северную оконечность Танганьики, и была принята на веру версия туземцев, по которой имеющаяся там река, называемая Рузизи, впадает в озеро; сообщениям о том, что река Рузизи вытекает из озера на север, не было придано значения. Высота местности у северной оконечности Танганьики, продолжил Бертон, была измерена капитаном Спиком; при измерении — как и во всех работах этого легкомысленного и неаккуратного исследователя — несомненно была допущена ошибка! Если сопоставить замеры высот, произведенные Бейкером у озера Альберт, с теми, которые произвели Спик и Грант к западу от их «озера Виктория», то станет ясным, что местность, начиная от широт около 2° южнее экватора и вплоть до выхода Нила из озера Альберт, имеет непрерывный уклон с юга на север. Следовательно, река Рузизи течет из озера Танганьика на север и питает озеро Альберт. Таким образом, наиболее удаленным истоком Нила является озеро Танганьика, открытое им, Бертоном, шесть лет назад.

Точка зрения Бертона вызвала положительный отклик со стороны нескольких видных географов, но особенно горячую поддержку оказал ей Мак-Куин, выступавший против Спика еще в 1859 году, при обсуждении доклада Спика об открытии им озера Виктория. Совместными усилиями два именитых автора быстро написали и выпустили в свет солидную работу под заглавием «Нильский бассейн», в которой гипотеза Бертона получила строго научное обоснование, а версия Спика была опровергнута и предана осмеянию.

Но и Спик не дремал. Он публиковал статьи, выступал на собраниях в ученом мире, доказывая свою правоту и со своей стороны подвергая насмешкам Бертона и его сторонников. Полемика обострялась, все чаще отступая от норм научного спора и приобретая характер личных нападок. Два противных лагеря вербовали сторонников, но ни одна сторона не могла собрать у себя решающего перевеса.

Одно время казалось, что Спик окончательно побеждает, но тут на сцену выступил новый авторитет в лице Джона Петрика, прибывшего из Африки по вызову Министерства иностранных дел. Поговаривали о том, что Петрик будет смещен с консульского поста за темные дела с «черной слоновой костью», но тем не менее это был известный путешественник, много поработавший в бассейне Нила, и к его голосу нельзя было не прислушаться. Появилась новая статья, разносившая в пух и прах версию Спика как совершенно необоснованную, а его самого — как легкомысленного недоучку, жалкого карьериста и низкопробного подтасовщика научных фактов. Спик со своей стороны не оставался в долгу. Бранные эпитеты, скандальные разоблачения сыпались как из рога изобилия.

Когда-то Спик упрекал Бертона в трусости; теперь настала очередь Бертона ответить таким же обвинением. Он стал утверждать, что Спик из страха перед туземцами не решился двигаться по открытой им реке, а избрал более безопасный путь на Гондокоро по суше. Эта догацка, не лишенная правдоподобия в глазах публики, жестоко уязвила Спика, и он в своем очередном публичном выступлении ответил новыми оскорблениями по адресу Бертона, припомнив ему и Берберу, и Танганьику, и то, что было, и кое-что, чего не было.

Дискуссия достигла такого ожесточения, что приходилось подумать о скорейшем доведении ее до какого-то конца, если не ради научной ясности, то хотя бы в интересах общественного приличия. Идея проведения решающего публичного диспута между Бертоном и Спиком все чаще стала высказываться в обоих враждующих лагерях…

Между тем хлопоты о новом назначении для Ричарда Бертона зашли в тупик. Сам он, увлеченный столкновением со своим давним антагонистом, совсем забросил министерские дела, а Изабелла всюду наталкивалась на возрастающую холодность: ее супруг, как и в 1859 году, своей запальчивостью компрометировал себя во мнении аристократических кругов… Правительственному чиновнику не следует ввязываться в конфликты с широкой оглаской. И потом, надо еще посмотреть, чем кончится этот спор. Если Бертон будет посрамлен, его карьеру можно считать законченной…

* * *

На Ричмонд-стрит все осталось таким, как было пять лет назад. Так же горел лишь один рожок в передней, так же поскрипывала старая лестница и так же чисто была вытерта пыль с макетов Абиссинии и Гималайских гор. Только открыла Спику не пожилая служанка, а сама Энн Бид.

— Ах!.. Это вы?

Опа была в простеньком платье и ситцевом переднике — по-видимому, занималась какими-нибудь домашними делами. Энн совершенно не изменилась — все так же смело и молодо смотрели серые глаза, так же мягко и как будто из глубины звучал звонкий голос. Спик несколько растерялся:

— Э-э… Как вы поживаете?.. Мистер Бид, я надеюсь, дома?

— Да, отец наверху, — ответила Энн. — Мы давно знаем о вашем возвращении — почему же вы так долго к нам не приходили?

— Э-э… Да, действительно… Знаете, столько лет не был дома…

Проводив гостя в кабинет, Энн побежала вверх по лестнице.

— Отец очень обрадуется! — крикнула она с площадки.

«Ужасно глупо — морщил брови Спик, расхаживая по тесному, заваленному книгами кабинету. — За эти пять лет я думал о ней больше чем о ком-либо, а при встрече обошелся, как со служанкой! Видно, плохи у них дела…»

Но тут мысли Джона Спика были отвлечены в другую сторону. Бросив взгляд за окно, он увидел в саду, возле маленькой беседки, оплетенной лозами дикого винограда, худощавого, но крепкого загорелого мальчика лет девяти, в коротких штанишках на помочах и белой рубашке с короткими рукавами. Мальчик стоял спиной к окну и что-то кричал, обращаясь к забору, за которым, по-видимому, скрывались его собеседники с соседнего двора. Поза у мальчика была воинственная, и Спику захотелось услышать, какими же страхами грозит он соседским мальчишкам. Спик подобрался к окну и растворил его. Мальчонка обернулся на шум, и Спик замер в изумлении: перед ним был переведенный в более светлые тона портрет Лугоя — те же живые, любопытные глазенки, тот же короткий, чуть вздернутый носик, тот же широкий рот с красиво очерченными припухлыми губами, и только копна вьющихся колечками каштановых волос над высоким не по-детски развитым лбом была пышнее и нежнее.

Мальчик с интересом, без испуга смотрел на бородатого незнакомца.

— Ты меня не узнаешь? — спросил Спик.

— Нет, а кто вы? — ответил мальчик серьезно и без смущения.

— А помнишь, когда ты был маленький, я приходил к тебе? — Мальчик отрицательно помотал головой. — Ты еще не хотел спать, а я пугал тебя Африкой…

— А-а, вы мистер Спик? Тогда я вас знаю.

«Значит, меня помнят здесь!» — подумал Спик и улыбнулся: приятно, когда тебя помнят.

— Раз знаешь, тогда иди сюда, давай с тобой поздороваемся!.. Вот так, лезь в окно. Давай руку…

— Не надо, я сам!

Мальчику хотелось продемонстрировать перед африканским героем всю свою ловкость, но от чрезмерного усердия он сорвался и стукнулся коленкой о стену. Спик подхватил его и втащил на подоконник.

— Благодарю вас, — смущенно произнес мальчик. — Вообще-то я сам легко взбираюсь, это только сейчас что-то не получилось…

— Коленку ободрал? — поддразнивающим тоном сказал Спик.

— Подумаешь! Мне это нипочем.

— Мужчина не должен бояться ран, правда?

— Конечно. А у вас есть раны?

— Были.

— А потом заросли?

— Заросли.

— Покажи!

— Милый, для этого ведь надо раздеваться…

— Ну и что ж, раздевайся.

— Ну что ты, неприлично…

— Пустяки, мы ведь с тобой одни!

— Ты ошибаешься, мой мальчик, — послышался тихий старческий голос. — Тут есть свидетель вашего собеседования…

— Дедушка! — воскликнул мальчик, соскочил с подоконника и кинулся к старику.

— Простите, мистер Бид, — смутился Спик. — Как вы поживаете? Дело в том, что ваш внук очень похож на одного африканского мальчика, который был моим приемным сыном…

— У вас был приемный сын?

— Да, вроде этого… У него умер отец, и я взял мальчика к себе…

— Да, нашему Эндрю тоже очень не хватает отца… Однако, — спохватился старый Бид, — давайте же говорить по порядку! Садитесь и докладывайте.

На старике была та же, что пять лет назад, теплая шапочка и та же коричневая пижама, только теперь она сидела на нем не так ладно, как прежде — стала свободнее, обвисла и даже рукава стали как будто бы длиннее.

«Стареет», — отметил про себя Спик, и, как бы читая его мысли, старый ученый сказал:

— Я теперь, знаете ли, нигде не бываю, все больше сижу дома в кресле… Так что вы уж расскажите мне все поподробнее, потешьте старика…

— Эндрю! — послышался голос Энн. — Где ты?

Мальчик побежал на зов, с опаской поглядывая на ободранную коленку.

Беседа затянулась до позднего вечера.

— …И вот я думаю теперь, — сказал Спик, поведав обо всем важном, что узнал и пережил в своем путешествии, — чему я служил, ради чего принес эти жертвы? У нас утверждают, что мы несем отсталым народам блага цивилизации посредством торговли. Но я видел своими глазами, что это за блага и что это за торговля. Мы с Грантом, изнуренные и оборванные, нередко голодные, борясь с болезнями, рискуя головой, теряя людей, открывали путь в Африку для наших купцов, а тем временем петрики и де-боно грабили и истребляли соседей тех чернокожих, которым мы напевали сладкие песни про всяческую благодать, снизойдущую на них с приходом европейцев. Мы с Грантом заработали в Африке больную печень да хромую ногу, а Петрик с де-Боно тем временем выколотили не по одной тысяче фунтов стерлингов. Сэр Родерик уверяет, что когда африканские территории окажутся под нашим управлением, хищничеству будет положен конец. Но как они, — Спик уже называл тех, кто представлял для него официальную политику, этим отчуждающим местоимением, — как они предполагают установить в Африке свое управление? Оказывается, необходимо заключить договор о протекторате с наиболее сильным из местных властителей, то есть с Мтезой, и поддержать его власть силой британского оружия. Какова эта власть, им безразлично; то, что для Мтезы человеческая жизнь не дороже жизни курицы, — их тоже не касается. Важно лишь, чтобы Мтеза держал в узде своих подданных и позволял английским купцам вывозить богатства страны в обмен на грошовые бусы!

За толстыми стеклами маленьких овальных очков в золотой оправе не было видно глаз старого Бида, но во всем выражении спокойного мудрого лица угадывалась затаенная отеческая ласка.

— С детства нас учат, — продолжал Джон Спик, — что долг каждого британца — споспешествовать возвеличению Англии. А уж потом, одолев своих соперников и сделавшись мировой державой, она понесет прогресс и цивилизацию по всему свету… Только ведет ли этот путь к торжеству гуманистических идей, которыми мы так охотно козыряем в полемике, но так мало руководствуемся в политике? Посмотрите на наших купцов в этих диких странах, представителей делового мира, посмотрите на наших консулов, представителей самого правительства, — кто эти люди? Чем они озабочены? Консул Петрик не слишком-то торопится одолевать противников Англии — наоборот, он прекрасно сотрудничает с французскими барышниками. Деньги не знают родины. Но, может быть, наши петрики спешат поделиться с африканцами благами цивилизации? Да ничего подобного! Наоборот, им очень выгодно, чтобы туземцы как можно дольше оставались темными и отсталыми, чтобы легче было их обмануть, ограбить, согнать с земли, устрашить и отнять у них даже те немногие достижения культуры, до которых они дошли сами по себе… Многое начинает представляться в ином свете, когда увидишь действительность своими глазами!

Спик замолк и с тоской во взоре уставился перед собой в пространство.

— Все это очень верно, — отозвался старый ученый, — только не надо разочаровываться. Вы сделали свое дело, нужное для человеческого знания, и сделали его хорошо. Скоро выйдет ваша книга, и тысячи людей, которые ее прочтут, узнают правду об Африке и о тех, кто там живет. Вы можете гордиться своим подвигом.

— Спасибо. Я, впрочем, не унываю и не собираюсь опускать руки. Мне предстоит еще защитить свое открытие в споре с консулом Бертоном и его сторонниками. Думаю, что мне нетрудно будет отстоять свою географическую концепцию — факты на моей стороне. Но если будет диспут, то дело, вероятно, не ограничится одной географией. Впрочем, и сейчас уже видно, что географические разногласия для многих только вывеска, наподобие политической платформы. Те, кто скрестил свои мечи в ученом споре, выбирали себе взгляды исходя не из того, что они знают о Ниле, а из того, чего они от него хотят.

Сторону Бертойа — смешно сказать, но это так — держат консерваторы, которым важны интересы земельной знати, и вовсе не выгодно, чтобы манчестерские фабриканты, ринувшись со своими товарищами в Африку по открытому мною пути, еще быстрее умножали свои состояния, оттесняя дряхлеющих тори от министерских постов. А на моей стороне — энергичные виги, рвущиеся в заморские страны, не страшась никакого риска…

— И как, вы рады таким союзникам? — улыбнулся Бид.

— Да уж что и говорить! Мне, конечно, ни до тех, ни до других нет особого дела. Те, кто меня защищает, ждут, что на диспуте я буду тянуть за их канат. Но мне придется их разочаровать!

— Да что вы говорите! — воскликнул Бид, слегка покачиваясь в кресле взад-вперед. — Ах вы, озорник эдакий!

Оба географа, молодой и старый, весело рассмеялись.

Энн позвала пить чай. Снова сидели в маленькой гостиной, и тонкие руки Энн разливали по чашкам ароматный напиток, а мужчины продолжали свой разговор.

— Я им преподнесу кое-какие пилюли, от которых ни та, ни другая сторона не будет в восторге. Я покажу им Африку такой, какова она есть, и познакомлю их с нашими рыцарями прогресса и цивилизации, которые разоряют несчастных туземцев, превращая снова в дикарей тех, кто давно перестал ими быть, и все это ради единственной понятной им цели обогащения, которая остается прозрачной, в какие бы покровы ее ни наряжали. Может быть, это станет последним подвигом в моей научной карьере, но я скажу им всю правду, ибо людям необходимо знать правду, иначе они не смогут правильно, разумно строить свою жизнь. Истина — вот что главное! И если уж есть что-нибудь, за что не жалко пострадать и даже, может быть, отдать свою жизнь, — то это именно истина…

Энн смотрела на Спика широко раскрытыми глазами, которые в вечернем освещении казались совсем темными, и неясно было, что выражает этот взгляд в своей бездонной глубине… Старик Бид протирал очки кусочком коричневой замши.

В этом, собственно, не было надобности, но Бид всегда протирал очки, когда бывал сильно взволнован. Ведь это его слова повторил сейчас молодой ученый, те самые слова, которые Бид говорил когда-то здесь, за этим самым столом! А Спик и не подозревал об этом. Тогда, пять лет назад, вежливо выслушав старика, он ничего не воспринял из его скучных поучений; лишь когда его собственный опыт привел его к пониманию тех вещей, о которых говорил старый ученый, они всплыли из глубины сознания как его собственные мысли…

Так зерно, попав в сухую невозделанную почву, лежит безжизненной крупицей. Но стоит лемеху событий взбороздить, а влаге впечатлений оросить слежавшиеся пласты, и поднимаются молодые всходы, воспринявшие животворную силу семени, впитавшие соки земли, и приносят новые семена, еще более живучие и сильные, чем то, от которого они родились… Нет, не напрасно ходил старый Бид скромным сеятелем по земле, не напрасно ронял семена живой мысли в головы тех, кому назначено принять из его слабеющих рук светлый факел подлинной науки. Семя, если оно не гнило внутри, не погибнет даром; пусть не сразу, пусть невидимо для сеятеля, оно взойдет и подарит людям свой драгоценный плод…

— А когда состоится ваш диспут? — спросил Бид, надев очки.

— Он еще не назначен, пока только идут разговоры. Если вам интересно знать, я сообщу.

— Пожалуйста, известите меня заблаговременно, — подтвердил старик. — Я непременно приду. Правда, тяжел я стал на подъем, но вот Энн мне поможет, правда ведь, моя девочка?

— Разумеется, отец! — ответила Энн и улыбнулась Джону Спику.

* * *

Леди Эранделл переживала самые черные дни своей жизни: в ее доме стал бывать ужасный человек! — этот, как его… Фитрик, Митрик — одним словом, какой-то купчишка из Африки, у которого на лбу написано, что он плебей. Вот до чего дожили Эранделлы, одна из старейших аристократических семей лондонского графства! Ну что ж, сама виновата: не сумела уберечь свою дочь от «этого человека» (в глубине души леди Эранделл до сих пор не примирилась с вторжением Ричарда Бертона в свою семью), — теперь изволь нести последствия. Не пускать на порог этого… ну, как его? — Метрика тоже было невозможно, поскольку Изабелла жила со своим бездомным муженьком в родительском доме, а купчишка принадлежал к кругу африканских знакомств Бертона. Как он еще черных дикарей не привел в гости! Леди Эранделл страдала от мигрени и чувствовала себя как никогда близкой к параличу, который давно был предсказан ей докторами.

А Петрик действительно стал частым гостем у Ричарда Бертона. Нельзя сказать, чтобы последнему он очень нравился, но их поневоле сближал теперь общий интерес. Они обсуждали дальнейшие выступления в полемике против Спика, а когда деловые темы исчерпывались, Петрик рассказывал — далеко не беспристрастно! — об африканских похождениях капитана Спика. Бертон в принципе презирал злословие за спиной, но Спик внушал ему такую неприязнь, что он против своей воли разрешал Петрику городить на их общего противника всяческие сплетни, обоснованность которых оставалась целиком на совести рассказчика.

После одного подобного собеседования консул Петрик, начав уже было прощаться, вдруг обратился к Бертону с неожиданной просьбой:

— Мне случайно стало известно, что один человек, которого я когда-то знал по Африке, приехав в Лондон, — по какому уж делу, я право не скажу — угодил в тюрьму безо всякой вины: кажется, у него не оказалось бумаг, удостоверяющих личность… Дорогой консул Бертон, у вас такие связи! Не могли бы вы что-нибудь предпринять для освобождения этого человека? Зовут его Али Файзула, а впрочем, ведь вы знаете этих арабов и всю эту публику, у них бывает по нескольку имен, так что я вам на всякий случай сообщу одну примету: у него недостает левого уха…

* * *

Человек без левого уха доставил немало забот сотрудникам Скоттланд-Ярда. Летом 1863 года он был замечен на лондонском базаре. Одетый в восточное платье, не владеющий английским языком, он ходил от одного восточного торговца к другому и о чем-то их расспрашивал. Агент, пошедший по его следам, узнал от торговцев, к которым он обращался, что одноухий справлялся о ценах и еще интересовался дорогой на Ильминстер. Но поскольку никто из восточных купцов, торгующих на лондонском базаре, в Ильминстер не ездил и о таком месте не слыхивал, то нужной справки Одноухий не получил и на следующий день вновь появился на Восточном базаре, где и был задержан полицией.

Допрошенный через переводчика по-арабски, Одноухий, назвав себя Файзулой Керибом, заявил, что приехал из Египта, чтобы продать большую партию фиников, но груз его еще не прибыл, и пока что он ходит на базар справляться о ценах. Об Ильминстере он никогда не слыхал, а если торговцы сказали про него что-нибудь такое, то это, может быть, они не поняли как следует его языка. Запрос, посланный в Ильминстер, результатов не дал: ни банков, ни складов ценных товаров, ни особо богатых поместий, чтобы привлечь внимание грабителей, там не было, отсутствовал и гарнизон, могущий заинтересовать военных лазутчиков. Можно было бы отпустить Одноухого к его аллаху, когда бы не два подозрительных обстоятельства: во-первых, груз фиников из Египта не прибыл ни с тем судном, которое назвал Файзула Кериб, ни со следующим и ни с каким другим; во-вторых, при аресте у Одноухого, кроме значительной суммы денег, был найден сложенный в несколько раз листок бумаги с каким-то странным чертежом, похожим на изображение местности топографическими знаками. Одноухий показал, что Подобрал эту бумажку на базаре.

На всякий случай Файзулу держали в тюрьме — мало ли, может быть, со временем выявятся какие-нибудь связи… Но время шло, связи не выявлялись, а между тем правительство и парламент, угождая общественному мнению, то и дело присылали в тюремные учреждения какие-то комиссии. В таких обстоятельствах пребывание за решеткой человека, против которого не было никаких доказуемых обвинений, становилось нежелательным. Тут-то и взялся разгадать тайну Одноухого один из способнейших сотрудников Скоттланд-Ярда, следователь Мэтью Грейтскилл.

Этот молодой человек происходил из аристократической семьи и мог бы подвизаться на более почетном поприще, если бы пристрастие к вину, разгулу и картам не разобщило его со своим кругом. Однако практика, полученная в ночных притонах, помогла ему найти себя в качестве сыскного агента. Новый сотрудник, вскоре заслуживший прозвище «Терпеливого Мэтью», сделал быструю карьеру, став одним из столпов Скоттланд-Ярда. Это не вернуло ему доступа в «свет»: аристократы с сыщиками не знаются. Тем не менее Грейтскилл поддерживал дружеское общение с некоторыми представителями если не высшего, то все же приличного общества. В частности, была хорошо известна его давняя дружба с подполковником Регби, британским консулом в Занзибаре, благодаря связи с которым Терпеливый Мэтью стал признанным специалистом по восточным делам…

Мэтью Грейтскилл приступил к делу исподволь. Прежде всего он вызвал Файзулу на допрос, разговаривал с ним по-английски, не обращая внимания на то, что тот ни слова не понимал, кричал на него и несколько раз съездил по физиономии… После допроса он приказал поместить Одноухого в отдельную камеру. Недели две Файзула томился в одиночке, получая самый скудный паек и недоумевая, за что обрушился на него гнев начальства. На третьей неделе в камеру со страшным шумом был ввергнут новый узник.

Это был долговязый мужчина неопределенного возраста, с торчащими плечами, разболтанными, как на шарнирах, руками и ногами, с круглой головой, на которой среди поредевших темных волос матово поблескивала обширная лысина. Его лицо — мясистое, с припухлыми скулами, с прямым, но приплюснутым носом, нависавшим словно капля над широким ртом с тонкими губами — было покрыто синяками и ссадинами, кровоподтеки виднелись и на белом теле, просвечивающем сквозь прорехи изодранной одежды. На подбородке, давно не общавшемся с бритвой, росла редкая щетина цвета лежалой соломы…

Упав на матрас свободной койки, Долговязый разразился воплями и ругательствами, в которых Файзула сначала ничего не мог разобрать, потому что они произносились на странной смеси из английских, арабских и еще каких-то слов; но постепенно он различил, что брань относилась к злодею-следователю Грейгскиллу, который ни за что ни про что избил человека и бросил в эту камеру.

— Тебя избил Терпеливый Мэтью? — спросил Файзула.

— Ты кто, араб? — изумился новый сосед по камере. — Хорошо, что я говорю по-арабски — приходилось жить в Африке. А ты знаешь Грейтскилла? Это такая скотина, такой мерзавец, чтоб ему известись страшной мукой… — и Долговязый вновь стал осыпать жестокого следователя самыми ужасными проклятиями.

Два безвинных узника зажили в согласии и дружбе. Объединенные ненавистью к следователю Грейтскиллу, они ругали своего врага, жаловались на судьбу и рассказывали друг другу о прежней жизни. Время от времени Долговязого, назвавшегося Томом, водили на допрос, а возвращался он обычно избитым, и снова клял на чем свет стоит Терпеливого Мэтью, добивавшегося от него признания в преступлениях, которых он не совершал.

* * *

Вызвав Долговязого на очередной допрос, следователь Грейтскилл достал из шкафчика в стене бутылку с коньяком и две рюмки. Беседа обещала быть интересной…

От одноухого Файзулы долго не удавалось добиться никакого толку. Но в конце концов, проникшись полным доверием к своему товарищу по несчастью, он стал делиться с ним кое-какими сведениями из своей биографии. Он работал вакилом у одного белого купца, англичанина. Вот была жизнь! Мяса, вина, женщин — сколько душе угодно! Наскучат удовольствия, запросит душа геройских дел — берешь своих молодцов и айда громить туземцев… Сколько слоновой кости там захватывали, сколько коров, сколько невольников! Денег сколько выручали в Хартуме! Он и в Англию приехал с деньгами, да отобрали, негодяи, осталось лишь несколько монет, зашитых по углам халата…

Еще через некоторое время выяснилось, что какой-то другой европеец решил разрушить ему счастливую жизнь. Он оскорбил хозяина Файзулы и грозит ему разорением. Но не бывать этому! Файзула отомстит тому, кто поднял руку на их с хозяином богатство и привольное житье!

«Уж не за этим ли приехал он в Англию?» На такие удочки Одноухий не клевал: сразу начинал уклоняться от темы, и нужно было приложить все искусство, отточенное долголетней практикой, чтобы рассеять его подозрения…

Но следователь Грейтскилл не отступал — недаром его прозвали Терпеливым Мэтью! И сегодня он должен был получить новые сведения.

Вошел долговязый человек с разболтанными, как на шарнирах, конечностями и лысиной на круглой голове.

— Садись. Пей и докладывай.

— Все было сделано, как вы приказывали. Целую неделю я уговаривал надзирателя, а он отказывался самым натуральным образом. Наконец, он как бы согласился, взял одну монету, выпоротую из халата Файзулы, и вскоре принес кварту рома.

Рассказывая, Долговязый нещадно путал английские и немецкие слова.

— Черт тебя побери, когда ты научишься разговаривать по-английски! — поморщился Грейтскилл. — Господи, а рожа! Только Терпеливый Мэтью может терпеть такую образину… Ну черт с тобой, продолжай…

— А дальше все пошло как по маслу: мы выпили, и его развезло…

Часом позже, закончив «допрос», Терпеливый Мэтью сказал:

— Ну ступай, пусть тебя там подкрасят. Старайся теперь выяснить детали. И смотри, кто бы из наших ни стал тебя расспрашивать, не болтай: пока дело не доведено до конца, никто ничего не должен знать, понял? Ты служишь только у меня, и терпят тебя только благодаря мне, помни это. Ступай.

У двери Долговязый помялся.

— Сэр, а когда же…

— Что «когда же?»

— Ведь вы обещали мне… Паспорт… На первое время хотя бы французский…

— Хм… Да на что он тебе? Чем тебе здесь плохо?.. Разве я тебя обижаю?

— Никак нет, сэр, вы относитесь ко мне хорошо, но все-таки…

— Ну что «все-таки»? Все еще не расстался с мечтой открыть свою аптеку?

— Вот вы смеетесь, сэр, а чем плохо быть аптекарем? Где-нибудь в маленьком городишке у альпийских гор… Ведь я еще не стар, мне далеко еще нет пятидесяти… Ах когда же, сэр, когда же?

— Ладно, ладно, потом поговорим. На-ка вот, — Терпеливый Мэтью достал из жилетного кармана серебряную монету, — пойди выпей в буфете…

Несколько дней спустя Терпеливому Мэтыо доложили о необычном визите: его спрашивает какая-то благородная посетительница. Она приехала в наемном экипаже, не называет своего имени и не поднимает густой вуали, скрывающей ее лицо. Ну что ж, в Скоттланд-Ярде привыкли ничему не удивляться. Мэтью Грейтскилл приказал проводить даму в его кабинет, а сам посмотрелся в зеркало, поправил «бабочку», усы и приготовился вести себя как джентльмен. Войдя, она подняла вуаль…

— Бог мой, Изабелла! Вот уж тебя я никак не ожидал увидеть здесь! Что могло привести тебя ко мне?

Изабелла Бертон безмолвно опустилась в указанное ей потертое кресло. Некоторое время она не могла собраться с мыслями, растерянная, беспомощная улыбка блуждала на ее тонких губах. Она не хотела идти сюда. Она даже решилась возразить мужу, чего никогда прежде себе не позволяла, когда он попросил ее похлопотать у своего отверженного кузена за какого-то незнакомого человека, невинно попавшего в тюрьму. Но Ричард сказал непреклонно: «Ты знаешь, дорогая, что я никогда не делаю того, чего не следует делать. Этот человек — знакомый моего коллеги консула Петрика, с которым нас связывает общее дело. Я обещал ему сделать все, что в моих возможностях…»

И вот она здесь, в этом ужасном месте. Грязные, обшарпанные обои, какие-то пятна — может быть, следы крови?.. Два больших уродливых окна загорожены снаружи толстой железной решеткой. И этот Мэтью — боже, как он изменился! Плохо выглаженный костюм, опухшее лицо, мешковатая фигура — а ведь ему едва за тридцать лет! От него, как от конюха Эранделлов, пахнет дешевым бренди…

— Как ты поживаешь, Мэтью? Мы так давно не виделись…

— Да, не меньше десяти лет. Спасибо, я преуспеваю. А ты как? Надеюсь, счастлива?

— Да, вполне.

— Вероятно, тебя привело ко мне какое-нибудь дело?

— Да, Мэтью, ты угадал.

— Это было нетрудно. Говори, я буду рад оказать тебе услугу. Пожалуй, из всех, кого я оставил в вашем мире, я о тебе одной мог вспоминать без раздражения.

— Спасибо, ты не разучился быть галантным.

Изабелла была благодарна Мэтью: придав разговору светскую игривость, он облегчил ее задачу…

Выслушав просьбу Изабеллы, Терпеливый Мэтью призадумался.

— Ты молчишь, Мэтью… Это очень трудно?

— М-да, как тебе сказать… А твой муж знает, что это за человек и зачем он в Англии?

— Думаю, что да. А впрочем… Ты так странно спрашиваешь — словно тут есть что-то… нечистое! Мэтью, мой муж никогда не сделает ничего бесчестного.

— Извини. Я в этом не сомневался. — Мэтью сосредоточенно посмотрел на потолок. — Хорошо, Изабелла, — сказал он после минутного раздумья. — Я питаю к вам большую симпатию, к тебе и твоему мужу. Мы выпустим этого человека, но ему придется сразу уехать из Англии. Это вас устраивает?

— Боже мой, что за странный вопрос? Нам нет никакого дела до этого человека, мы его вовсе не знаем. Если ему место в тюрьме…

— Нет-нет, все хорошо, ради бога не волнуйся… Я выпущу его и отправлю в Африку. Надеюсь… — он хотел сказать «при случае и вы не оставите меня без поддержки», но вспомнил, что имеет дело с аристократкой, и закончил: — консул Бертон и все Эранделлы пребывают в добром здоровье?

Покинув серое здание Скоттланд-Ярда, Изабелла почувствовала большое облегчение.

Она решила, прежде чем взять фиакр, пройтись по малолюдной набережной Темзы, мимо Главного штаба и Адмиралтейства, к мосту Ватерлоо. Был нежаркий сентябрьский день, вся набережная была укрыта тенью, а на Темзе, широкой и чистой, здесь еще не загроможденной разношерстным скопищем кораблей и лодок, играли солнечные блики. Из небольшого парка перед Адмиралтейством летели паутинки…

На перекрестке, повернув налево к Трафальгарской площади, Изабелла заметила на афишной тумбе большой плакат: «Диспут по вопросу об истоках Нила между Р. Ф. Бертоном и Дж. X. Спиком состоится на специальном собрании Британской ассоциации, созываемом в г. Бат 19 сентября 1864 года».

«Господи, уже так скоро!» — подумала Изабелла.

Этот диспут так много решал в жизни Ричарда, так много значил для их счастья! Если Ричард победит, он наверняка станет консулом в Дамаске, а может быть даже в Истрии, они заживут вместе, она постоянно будет возле него, верной помощницей в его трудах. Если же победит Спик…

Нет, нет, этого не может быть! Господи, не допусти этого! Зачем, зачем ты скрестил дороги Ричарда и этого человека? Ведь до встречи с ним Ричард был так удачлив в своих смелых предприятиях, Спик же стал поистине его злым гением!

Господи, убери его с дороги Ричарда, ведь ты видишь, что Ричард — достойнейший из людей, по силе таланта и ума, по мужеству и благородству нет ему равных во всей Англии, наверное и во всем мире, зачем же ты посылаешь ему столько испытаний? «Затем, что твой муж не верит в бога!» — отвечал внутренний голос. «Но будь милостив ко мне, великий боже, разве я не ревностная дочь твоя? Помести меня рядом с ним, как должно быть жене возле своего мужа, и ты увидишь, что я приведу его в лоно святой церкви! Клянусь тебе в этом, только убери с его дороги злого гения, молю тебя, убери с его дороги Джона Ханнинга Спика!»

Незаметно для себя Изабелла оказалась на Трафальгарской площади. И вдруг она увидела Спика — наяву, прямо перед собой, совсем близко. Он сидел в открытой коляске, позади были уложены его чемоданы, коляска двигалась в направлении Паддингтона, где находился Западный вокзал… Спик был в военной форме, с эполетами; он показался Изабелле сосредоточенным и грустным.

* * *

От Ильминстера до Бата, если ехать почтовым трактом через Бристоль, не будет и шестидесяти миль — на хороших лошадях можно добраться за полдня. Можно выехать, скажем, после ленча, вечером быть в Бристоле, там заночевать и утренним поездом прибыть в Бат. Можно даже в тот же вечер добраться до Бата и там переночевать в гостинице — для участников собрания Британской ассоциации там резервированы номера, а для главного лица на этом собрании, выступающего в диспуте об истоках Нила, наверняка оставлен самый лучший!

Значит, незачем торопиться, можно в это славное веселое сентябрьское утро немножко отдохнуть, рассеяться после недели напряженной работы над конспектами предстоящего выступления…

Лучший отдых для капитана Спика, когда он гостит в родительском доме, — побродить с ружьем по живописным окрестностям. Так легко шагается, так свободно дышится, так вольно мечтается под родными небесами, на ковре из душистых трав, среди зеленой поросли молодого леска… Вот знакомая с детства тропинка ведет через маленький парк, поворачивает направо через чащу кустов, взбирается по некрутому склону высотки… Солнышко лижет плоскую вершину, румянит головки полевых цветов, в которых суетливо жужжат молодые пчелы… Хорошо!

Все готово к решительному бою. Факты подобраны и отсортированы, доводы продуманы, они вески и убедительны, контраргументы ясны и убийственны для противника. Правота Джона Спика, открывателя истоков Нила, станет бесспорной для каждого, кто хоть немного смыслит в географии. Но не одну эту цель ставит перед собой Джон Спик. Он преподнесет почтенному собранию и другие факты, не совсем географического порядка, он покажет в истинном свете то, что господа из Сити и с Даунинг-стрит называют «прогрессом и цивилизацией» и что на деле означает вооруженный разбой, бесчеловечную расправу сильного со слабым, зверское насилие одержимых жаждой наживы белокожих хищников над темными, невежественными и все более дичающими африканцами… Это придется не по вкусу многим высокопоставленным джентльменам, это может испортить карьеру капитану Спику — ну и пусть! Он не пропадет, у него есть силы, есть знания, есть желание жить и бороться. Есть у него еще кое-что…

Неделю назад, перед отъездом из Лондона, он в последний раз зашел на Ричмонд-стрит. Старый Бид благословил его на ученый поединок и заявил, что не сомневается в успехе. Энн вышла проводить его до парадного. Прощаясь, он сказал ей:

— Знаете, Энн, там в Африке, у самого истока Нила, всего в полумиле от Ньянцы, есть живописный уголок. Три скалистых островка торчат посреди русла реки, и вода, омывая их четырьмя могучими струями, падает с двенадцатифутовой высоты. Ни днем, ни ночью не смолкает ее равномерный гул, напоминающий о великом могуществе природы… А кругом цветущая страна, добродушные чернокожие селяне, одетые в янтарно-желтые мбугу, мирные стада горбатых коров и антилоп… Я назвал это место «водопад Рипон», но когда я сидел там, на берегу моего Нила, я думал, поверьте уж, не о Рипоне… Я думал о том, как хорошо было бы построить здесь небольшой каменный домик в четыре-пять комнат, с уютной английской кухней, разбить кругом домика английский сад, посадить в огороде английские овощи, и чтобы ведала этим всем… молодая хозяйка, приехавшая с севера. И мы стали бы с ней познавать эту прекрасную страну и стали бы сеять зерна знания вокруг нас… Энн, как вам нравится такая картина?

Энн не ответила ни слова. Она только взглянула на него как-то очень внимательно и засмеялась свободно льющимся из глубины негромким смехом, в котором звенела то ли сдержанная, серьезная радость, то ли просто ощущение здоровой полноты жизни…

Да, решено! Именно так и будет!

Ласково светит сентябрьское солнце. Вот и знакомая поляна, вот и вековой дуб посередине — спокойный, непоколебимый в темно-зеленой тяжелой листве… А к молодым деревцам уже подбирается осень, она позолотила растопыренные ладошки молодых кленов и кое-где окрасила их в кровавые цвета. Здесь, на опушке, случается, шныряют куропатки в траве…

Чу, какой-то шорох в кустах…

Вспышка!..

Что это, выстрел?!

Эх, дьявол, почему так покосился горизонт?..

* * *

Огромный зал древней ратуши в Бате был полон. Видные ученые, знаменитые меценаты из купцов и знати, преподаватели колледжей, студенты, чиновники, родственники и знакомые участников диспута и, разумеется, репортеры английских и иностранных газет собрались сюда, чтобы стать свидетелями последнего раунда той непримиримой борьбы между двумя знаменитыми исследователями Африки, которая завязалась еще семь лет назад и продолжалась все эти годы, то затихая, то разгораясь вновь, порой незаметно для посторонних глаз, а ныне достигнув такой ступени, когда кто-то должен навсегда сойти с дороги, признав свое поражение.

Совет Ассоциации и наиболее видные светила ученого мира сидели за столом президиума. Консул Бертон стоял у трибуны с исписанными листками в руке; рядом, с большой папкой на коленях, сидела в кресле его жена и помощница Изабелла, готовая в любую минуту прийти на помощь с нужной справкой. Бертон должен был говорить первым.

Время было начинать, все были в сборе, не хватало только капитана Спика. Сэр Родерик Мерчисон, после двухлетнего перерыва снова возглавивший Королевское географическое общество, чувствовал себя не совсем удобно: капитан Спик был его человеком, и вдруг такая неаккуратность! Сэр Родерик что-то объяснял своим соседям за столом президиума, щелкая крышкой золотых часов, разводил руками, но заключал свое объяснение успокоительными жестами.

Вдруг, войдя на возвышение для президиума из боковой двери, к сэру Родерику приблизился доктор Шоу, бессменный секретарь Королевского географического общества. Шоу что-то прошептал на ухо Мерчисону, и тот, порывисто встав из-за стола, вслед за секретарем вышел из зала.

Несколько минут продолжалось странное затишье, какое бывает на многолюдных собраниях, когда люди вдруг почувствуют что-то неладное… Легкий шум разговора вполголоса, обращенные на президиум вопросительные взгляды, а в самом президиуме растерянные лица, тщетное старание сохранить приличествующую важность…

Но вот снова появился сэр Родерик Мерчисон. Бледный и серьезный, он вышел вперед, остановился у края возвышения, поднял голову, хотел что-то сказать, но не нашел слов, обернулся зачем-то к президиуму, словно ища поддержки, постоял еще несколько мгновений, приложив ко лбу белую холеную ладонь, и, наконец, произнес чужим, изменившимся голосом:

— Леди и джентльмены… Я выполняю грустный, нестерпимо горький долг, сообщая вам о том, что вчера в своем имении под Ильминстером погиб от случайного выстрела на охоте действительный член Королевского географического общества, знаменитый исследователь Африки, капитан ее величества индийской армии Джон Ханнинг Спик. Почтим его светлую память…

Стогрудый вздох раздался над залом. Никто не подражал президиуму, поднявшемуся в чинном молчании, люди вскакивали со своих мест, бежали, толкая и давя друг друга, кто куда — одни к Мерчисону, другие к дверям, третьи собирались группами, оглашая высокие стены ратуши возгласами горечи и недоумения…

Ричард Бертон, белый как полотно, с трясущимися губами, тяжело опустился в кресло. Листки выпали из его рук.

Его жена стояла подле него, бессмысленно глядя перед собой в пространство. Ее губы шептали: «Боже, боже… этого я не хотела! Ты же знаешь, всемилостивый боже: этого я не хотела…»

А в одном из опустевших рядов огромного зала молодая женщина с каштановыми волосами, склонившись над стариком, одетым в старомодный черный сюртук, твердила сдавленным голосом: «Что с вами, отец, что с вами?» И распрямившись, глядя полными муки глазами в охваченный смятением зал, прокричала из самой глубины груди:

— Да помогите же кто-нибудь!..

ЭПИЛОГ

В один из пасмурных унылых октябрьских дней сэр Ричард Бертон, британский консул в Триесте, сидел за письменным столом в кабинете своей небольшой виллы на берегу Адриатического моря. Он сидел сгорбившись, на его широкие, когда-то крутые и могучие, а теперь бессильно опущенные плечи был наброшен темно-серый шотландский плед. Худощавое лицо было изжелта-бледно, глубокая морщина легла меж бровей и прорезала высокий лоб; жесткие седоватые усы, маскируя упрямый рот, свисали на тяжелый подбородок; волосы, когда-то черные с шелковистым блеском, были теперь белыми, но почти не поредели. Сэр Ричард зябко кутался в плед и время от времени болезненно морщился от раздирающего грудь глубокого кашля.

Консулу шел семидесятый год.

Врачи запрещали ему работать, и жена ревниво следила за выполнением их предписаний. Но сегодня он решил во что бы то ни стало ответить на письмо, полученное на позапрошлой неделе. Письмо лежало перед ним на столе. Написанное плавным, уравновешенным почерком, оно гласило:

«20 сентября 1890 года.

Дорогой Бертон!

Давно не имел от Вас никаких известий; надеюсь, что Вы здоровы и как всегда заняты Вашими плодотворными научными и литературными трудами.

Сегодня я отвлекаюсь от всех будничных дел, чтобы по традиции посвятить этот день памяти того замечательного человека, который когда-то был Вашим и моим другом. Прошло больше четверти века со дня его нелепой гибели, но память о нем навсегда жива в сердцах тех, кто знал его так близко, как Вы и я. Да, Джек был чудесный малый, смелый, талантливый, прямодушный, и у него было доброе сердце. Он обладал одним качеством, которым мы в годы нашей далекой юности, будучи еще младшими офицерами в полку, единодушно восхищались: он был рожден без страха. Джек презирал опасность и не понимал тех, кто, руководствуясь здравым рассудком, выбирал менее рискованные и более верные пути к достижению цели. Впоследствии, когда мы — я говорю о себе и моих сверстниках — повзрослели, мы стали понимать, что это качество, как и все на свете, имеет свою оборотную сторону. Как знать, не сыграло ли оно свою роль в постигшей Спика катастрофе, подробности которой так и остались во мраке.

Вспоминая об этом печальном событии, я одного не могу себе простить. Ведь он звал меня к себе в Ильминстер, тогда, в сентябре 1864 года! Моя поездка к нему могла бы быть полезной мне самому, ибо мне хотелось выслушать его замечания по моей книге африканских впечатлений, которую я тогда как раз закончил. (Кстати, ее название «Прогулка по Африке», за которое меня многие упрекали, считая его легкомысленным, было подсказано мне не кем иным, как покойным лордом Пальмерстоном, который, встретив меня на одном из многочисленных приемов, последовавших после нашего возвращения в 1863 году, сказал мне шутя: «А недурную прогулку вы совершили!») Но я не поехал, так как некоторые поступки Джека внушали мне мысль, что он хочет подчеркнуть мою непричастность к решению основной задачи экспедиции, оставляя честь открытия для одного себя, а мне не хотелось присутствовать на диспуте в Бате на тех же правах, как и все прочие господа, не нюхавшие Африки. А ведь если бы я поехал, если бы я находился рядом с ним, несчастья наверняка не случилось бы! Так иногда побочные и мелкие обстоятельства определяют, быть или не быть событиям большого значения!

Но что прошло, того не вернешь. И единственное, что мы можем сделать теперь для бедного Джека, это сохранить о нем добрую память, как о человеке, который сделал так много для географической науки и для научной славы Британии. Надеюсь, что Вы, дорогой консул, разделяете это мое убеждение и поэтому не откажете поддержать меня своим авторитетом в поданном мною в Королевское географическое общество предложении установить у водопада Рипон, там где Нил вытекает из озера Виктория, мемориальную доску, которая увековечила бы память нашего незабвенного друга.

Надеюсь также узнать от Вас, какими новыми блестящими творениями порадует вскоре читающую публику Ваше неутомимое перо.

С пожеланием здоровья и благополучия, искренне Ваш

Дж. А. Грант».

Это письмо сильно взволновало сэра Ричарда. Оно напомнило ему те далекие годы, когда он, молодой и полный сил, удивлял цивилизованный мир смелыми походами по неизведанным землям, открывал пути в дикие страны, куда не ступала нога европейца, слыл одним из самых ярких светил Королевского географического общества!..

Все в прошлом… После памятного конфликта со Спиком, когда трагическая смерть последнего избавила Бертона от поражения, но не принесла ему победы, Бертон охладел к географии. Позже, когда Стенли подтвердил правоту Спика, подведя черту под многовековой эпопеей раскрытия тайны нильских верховий, Бертон совсем перестал заниматься этой наукой. На книжных полках его кабинета, рядом с двумя десятками томов его географических сочинений, выстроились новые десятки томов лингвистических исследований и переводов из восточных литератур, среди которых блистал жемчужиной полный и неискаженный перевод на английский язык арабских сказок «Тысячи и одной ночи».

Да, много воды утекло с тех пор! И все же никакие наслоения прожитых лет не стерли, не сгладили даже впечатлений того бурного времени, когда два способнейших английских путешественника были сведены судьбой на одну дорогу, которая для двоих оказалась слишком тесной!

«20 октября 1890 года.

Дорогой Грант!

Я охотно присоединяюсь к Вашему предложению об увековечении памяти капитана Спика и готов принять участие в подписке, если такая будет иметь место. Я не раз высказывал свое мнение об этом выдающемся человеке и готов сделать это еще раз. Да, Джек был обаятельнейшим человеком из всех, кого я знал. Сильный телом и духом, мужественный, одаренный исследователь, он мог бы стать подлинным украшением нашей географической науки и стал бы им, если бы не эта нелепая смерть в самом расцвете сил… Что же погубило его? Этот вопрос я не раз задавал себе, но не мог найти полного и ясного ответа, поскольку самые обстоятельства его гибели остались невыясненными. Вас, конечно, не миновали те отвратительные слухи, получившие распространение вскоре после катастрофы, которые приписывали мне какую-то темную роль. Мне не нужно говорить Вам, насколько они далеки от истины: я думаю, что если бы Вы хоть сколько-нибудь им доверяли, Вы не обратились бы ко мне со своим письмом. Впрочем, я не могу даже особенно осуждать тех, кто, не будучи близко знаком со мной, верил этим слухам и принял участие в их распространении: когда власти молчат о событиях, представляющих общественный интерес, что же остается публике, как не довольствоваться слухами? А наше правительство и Скоттланд-Ярд неизвестно из каких соображений оставили обстоятельства гибели Спика без всякого расследования. Мне лично эти слухи в свое время доставили много горечи и, разумеется, отразились на моей карьере; однако от этого они не стали справедливее, и сейчас, на склоне лет, я могу утешать себя сознанием, что я за всю мою жизнь не убил ни одного человека. Может быть, этот факт не делает чести бывшему офицеру такой воинственной армии, как британская, но мне он приносит высокое удовлетворение.

И все же во мне живет чувство вины перед Джеком. За что? Мне трудно это определить. Я был неправ в научном споре, но ведь не это погубило Спика. Возможно, я был в чем-то несправедлив в пылу моей полемики с ним, но и он применял против меня средства, в которых он, я уверен, впоследствии раскаялся бы. Очевидно, было что-то такое, что было сильнее нас обоих и что гнало нас, подстегивало и натравливало друг на друга. Это был тот всевластный дух ожесточенного, неукротимого карьеризма, отметивший своей печатью всю золотую эпоху расцвета нашей империи, которую теперь принято называть «викторианской». Подхлестываемые патриотическими славословиями, одурманенные завистью к молниеносно приобретаемым состояниям, почестям и титулам, мы бросались очертя голову в смелые авантюры, мало задумываясь над тем, приносим ли мы этим кому-нибудь, в том числе и самим себе, истинную пользу. Мы шли в дикие страны, неся отсталым народам представления о вещах, материальных и духовных, до которых они не доросли, и стараясь возбудить в них все ту же зависть, универсальный двигатель нашего «прогресса», чтобы заставить их забыть о своих собственных интересах и превратиться в одичавшую и алчущую толпу, готовую служить интересам Британии. Мы могли бы многое сделать для этих людей, если бы не пользовались своим превосходством над ними для того, чтобы их обманывать и разорять, а стали бы терпеливо передавать им то, в чем мы ушли дальше их; от этого не пострадали бы и наши интересы, если рассматривать их как интересы нации, а не скороспелого выколачивателя фунтов стерлингов, живущего сегодняшним днем. Мы могли бы стать действительными распространителями цивилизации; вместо этого мы добились такого результата, что имя англичанина сделалось ненавистным на всем Востоке, и будущим поколениям еще придется поплатиться за то зло, которое посеяли деды и прадеды.

Такова была обстановка тех лет, когда Спик и я скрестили оружие в дискуссии о Ниле. Речь шла тогда не только о том, кому отдать честь открытия нильских истоков; решалось еще и то, кто и как будет развивать результаты этого открытия и кто воспользуется его плодами. Люди часто отстаивают не то, что по их глубокому убеждению является истинным, а то, в чем они видят выгоду для себя. Многих из нашего поколения жизнь научила видеть вещи в ином, более правильном свете, но многие и сейчас сохраняют старые заблуждения. Наш общий друг Сэмюэл Бейкер совсем недавно, выступая с речью перед кадетами морского училища (я прочел эту речь в газете), говорил: «Ваши предки завоевывали и приобщали отдаленные земли к необъятным колониям Англии. Тот же дух предприимчивости и решимости преодолеть все трудности должен руководить вами и звать вас на подвиги». Я уважаю и люблю сэра Сэмюэла, но его поучения я приказал бы свалить в помойную яму. Будем надеяться, что молодые британцы сами стали умнее и не дадут сбить себя с толку призывами запоздалых конквистадоров.

Я говорю это, горячо желая счастья и процветания моей старушке Англии, милой мне, несмотря на то что почти всю мою жизнь я прожил вдали от ее берегов.

Вы спрашиваете, дорогой Грант, чем я занят теперь? Разумеется, пишу мемуары, что же мне еще остается? Однако боюсь, что я, как все автобиографы, взялся за эту задачу слишком поздно. Джентльмены преклонного возраста, оглянувшись на прожитую жизнь и найдя ее поучительной, садятся за воспоминания, описывают с трогательными подробностями детство, отрочество и юность И, не добравшись до зрелого возраста, роняют перо…

Искренне уважающий Вас

Ричард Ф. Бертон».

Закончив письмо, сэр Ричард достал большой конверт с инициалами, надписал своим размашистым, ровным, но неразборчивым почерком адрес: «Джеймсу Августину Гранту, полковнику. Дамфрис, Шотландия», и позвонил в колокольчик. Никто не появлялся. Сэр Ричард, тяжело поднявшись из-за стола, вышел из кабинета и стал медленно спускаться по лестнице вниз, в гостиную. Там стояло его большое кресло с подушками, в котором он иногда просиживал целые дни, слушая чтение, рассказы жены о событиях в городе и принимая доклады сотрудников о делах в консульстве,

На середине лестницы сэр Ричард был остановлен припадком кашля. Он вцепился что было сил в перила, но кашель не унимался, жестоко сотрясал все тело, вызывая страшный прилив крови к голове. В глазах заходили красные круги, ноги слабели… Бертон потерял сознание.

Слуги подобрали его и отнесли в кресло. Вернулась из города леди Бертон, худощавая женщина с измученным лицом, на котором болезненно двигались нервно искривленные тонкие губы. Леди Бертон послала за священником. Ее духовника не оказалось дома. Тогда послали к пастырю ближайшего сельского прихода.

Старый священник, ни слова не говоривший по-английски, приехал в консульском экипаже ни жив ни мертв. Зачем он понадобился таким важным господам? С большим трудом леди Бертон удалось объяснить ему, что надо отпустить умирающему грехи и принять его в лоно католической церкви, ибо до сих пор он к ней не принадлежал. Что ж, это можно; только как же им объясниться с барином, который лежит в кресле без движения и не раскрывает рта?

Леди Бертон сказала:

— Я буду держать его руку и говорить от его имени все что потребуется. Можно ведь так, правда? Ведь я его жена…

Немало на своем веку видывал священник кончин, но таких не приходилось. Торопясь, чтобы поскорее уйти, он сбивчиво говорил слова обряда, задавал положенные вопросы, и бледная женщина отвечала ему, а что — он не понимал, как, впрочем, и она его не понимала… Наконец, процедура окончилась, священник простился и поспешно ушел, забыв спросить свой гонорар.

А леди Бертон, стоя на коленях перед креслом, все еще сжимала в своих ладонях бессильную желтую руку и безумными глазами смотрела на поникшую белую голову: Ричард Бертон умер несколько минут назад.

INFO

Стражевский Алексей Борисович

ИСТИНА СТОИТ ЖИЗНИ

Редактор Ю. Г. Липец

Младший редактор Б. Н. Малкес

Художественный редактор Е. А. Радкевич

Технический редактор И. И. Ногина

Корректор Е. Б. Сницарева

Т-08443. Сдано в производство 29/V 1959 г. Подписано в печать 25/VII 1959 г. Формат 60 x 92 1/16. Печатных листов 18. Условных листов 18. Издательских листов 18,28.

Тираж 75 000 экз. Цена 5 р. 50 к.

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15. Географгиз

Типография «Красный пролетарий»

Госполитиздата Министерства культуры СССР.

Москва, Краснопролетарская, 16

Примечания

1

Общеизвестный в наше время факт, что разносчиком малярийного микроба является комар анофелес, был открыт учеными только в последних годах XIX века.

2

Сахиб (встречается также написание «саиб» или «сагиб») — по арабски «господин».

3

Британское министерство иностранных дел.

4

Каджан — тропический кустарник из семейства бобовых.

5

Жители Ближнего Востока и Восточной Африки со времени крестовых походов называли всех белокожих «франками», пока не научились различать их по национальности.

6

Музунгу — белый человек; бвана — господин, начальник.

7

На языке кисуахили, наиболее распространенном в Восточной тропической Африке, приставка «м» или «му» означает «человек», а приставка «ва» — множественное число того же слова, то есть «люди», «народ»: так, если «белый человек», «европеец» — «музунгу», то «белые люди» — «вазунгу». Понятию «страна», «местность», соответствует приставка «у»: так, например, страна, лежащая между Великими африканскими озерами, называется Уньямвези (Страна Луны), а народность, ее населяющая, — ваньямвези, местность, населенная племенем вазарамо, называется Узарамо и т. п.

8

Джемадар (арабск.) — воинский начальник.

9

Васуахили — народность, сложившаяся на восточном побережье из африканцев разных племен, а также издавна селившихся здесь арабов, индийцев и персов.

10

9° Цельсия.

11

Слово «тембе» означает и отдельные дома, построенные описанным способом.

12

Мбая — злой, «вредный»,

13

Мундева — купец.

14

Хмельной напиток из перебродившего пальмового сока.

15

В действительности «Лунных гор» не существует. Сравнение карты Спика с подлинной современной картой показывает, к каким грубым ошибкам может привести попытка нанесения рельефа на глаз при обзоре из одного пункта.

16

Ныне Убвари полуостров, так как осадки заполнили узкий пролив, отделявший южную часть острова от западного берега острова.

17

Инициалы английских слов, означающих «Действительный член Королевского географического общества».

18

Итальянский лингвист Меццофанти (1774–1849) владел 50 языками.

19

Жак Кричтон, шотландец по происхождению, в конце XVI века удивлял Францию и всю Европу своей необычайной разносторонней одаренностью. Он с блеском побеждал своих соперников не только в фехтовании, конном спорте и прочих телесных упражнениях, но также в ученых диспутах и диалогах на 12 языках, которыми владел.

20

Город Солт-Лейк-Сити — главный центр религиозной секты мормонов.

21

«Lingua franca» (лат.) — общедоступный (свободный) язык, служащий в многоязычных странах для общения лиц, не знающих языка друг друга.

22

Данное Спиком название не привилось. Африканцы называли озеро по имени умирающей реки и одноименной долины «Уриги» или «Бурпги». Под последним названием его и можно найти на современных картах.

23

Инсулиндой, то есть страной островов, называли Индонезию.

24

Язык луганда, родственный языку кисуахили, отличается от последнего, в частности, тем, что вместо приставки «ва» для обозначения множественного числа понятия «люди» в нем употребляется приставка «ба», а вместо «у-» для обозначения географических понятий (страна, местность, долина, река и т. п.) — приставка «бу-».

25

Единственное число от «бакунгу».

26

«Благодарю» или «славлю».

27

То есть подданных.

Content

А. Стражевский
ИСТИНА СТОИТ ЖИЗНИ

ОТ АВТОРА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ЭПИЛОГ

INFO

Примечания