Гастон Ренар

В ТЕНИ АЛЬГАМБРЫ

Путешествие по Испании

*

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

GASTON RENARD

Im Schatten der Alhambra

Berlin 1963

Перевод с немецкого В. Смирнова

М., «Мысль», 1967

«Социальнейшая демократия»

Наконец-то мы сидим в «рапидо» — скором поезде, который ходит более или менее по расписанию, но, к сожалению, лишь через день. В удобном, довольно чистом купе первого класса. Билеты во второй были полностью распроданы, а ждать дольше мы уже не могли. В ежедневном экспрессе, где туристам бронируется до трех вагонов, уже вчера нельзя было найти ни одного места, и нам пришлось потерять целый день в захолустном городке.

Вместе с нами в вагон вошли две богато и модно одетые молодые дамы, одна — с черными как смоль волосами и большими карими глазами, которые, несмотря на бархатный блеск, колют порой отнюдь не мягко, другая — помоложе, не старше двадцати лет, блондинка, каких мало встретишь в Испании, и, в отличие от уже несколько раздобревшей брюнетки, с изумительной фигурой. Обе красивы той чисто внешней красотой, которая столь обычна у представительниц верхов испанского общества и лишена всякого внутреннего содержания. Дамы производят неимоверный шум. Град слов, безостановочно сыплющийся из чересчур обильно накрашенных ртов, наверное, мог бы заглушить треск десятка пулеметов; казалось, будто им платят сдельно, по количеству произнесенных в минуту слогов. Дама помоложе широко загребает красивыми, голыми по локоть руками. Дважды она без всякого злого умысла влепляет пощечину брюнетке, которая столь же благожелательно дает сдачи, а затем, поскольку в поезде довольно жарко, начинает обмахивать разгоряченное лицо шелковым веером (до этого дня я видел такой веер один только раз, несколько десятков лет назад, в «Мадам Баттерфляй»), Обсуждают дамы не бог весть какие потрясающие новости. Несколько минут они толкуют о последней корриде, о героических подвигах и неудачах тореро; лишь один из них, молодой модный матадор Эль Кордобес, пользуется их безраздельной милостью. Затем они обращаются к моему соседу — уже начавшему седеть и растить брюшко, но элегантно одетому и причесанному господину с неотразимыми усиками и кокетливым кружевным платочком в нагрудном кармане пиджака — и молниеносно рассказывают ему о себе: хотя внешне дамы и не похожи друг на друга, тем не менее они сестры. У них есть еще две сестры, они живут все вместе. Отец недавно умер, оставив им много денег и доходы с обширных поместий; они не замужем, хотя от женихов отбою нет, — они хотят сперва пожить в свое удовольствие и вот гуляют напропалую; вечеринки следуют одна за другой; позавчера они прокутили всю ночь с друзьями, пили херес, а еще больше — виски, шампанское, джин и испанскую водку (оказывается, есть и такая!) — все подряд, без разбору. В своем родном городке они слывут сумасшедшими, — «но нам плевать, мы, слава богу, ни от кого не зависим». Сейчас они едут в Мадрид; у них и там есть большая квартира и куча друзей, так что снова пойдет дым коромыслом.

Под конец девицы пускают но рукам фотографии, запечатлевшие вышеозначенные вечеринки: золотая молодежь, бешено, без удержу предающаяся пьянству, танцам, флирту и разным сумасбродствам и нимало не интересующаяся серьезными вещами; мы — шведский турист, все это время молча сидевший у окна рядом с моим соседом, мой спутник-испанец и я — должны с участием просмотреть и прокомментировать снимки. Господину с кружевным платочком они нравятся явно больше, чем нам. Он отпускает по их поводу несколько колких, больше того, язвительных замечаний и, расхрабрившись, потчует дам несколькими в высшей степени двусмысленными или, лучше сказать, «односмысленными» анекдотами. Анекдоты имеют поразительный успех. Представительницы высшего общества встречают их громким, вульгарным хохотом и в благодарность, нисколько не стесняясь, выкладывают несколько грубых непристойностей.

Но вот запас сальностей исчерпан, и господин с платочком пытается завязать разговор со шведом; желая по возможности оставаться в стороне от всего этого, я забиваюсь поглубже в угол. Разговор идет туго: швед почти не понимает по-испански, а испанец может лишь изредка вставить в свою речь английскую фразу. Поразительно, как мало испанцев состоятельного и — более или менее — образованного сословия владеет хотя бы одним иностранным языком! Господин представляется: он директор одного довольно значительного филиала крупного банка в провинции. Испанская экономика развивается успешно, утверждает он и вежливо осведомляется, как идут дела в Швеции. Под усыпляющий стук колес едва улавливаю суть их в общем-то банальной беседы. Но вот я настораживаюсь, ибо директор банка — уж не спровоцировал ли его как-нибудь белокурый скандинав? — начинает говорить повышенным, возбужденным голосом.

— Ради бога, пусть они оставят нас в покое, эти итальянцы и прочие иностранцы! — кричит он. — Им невдомек, что своими протестами и идиотскими демонстрациями они играют на руку лишь коммунистам! У нас свое государство, свой общественный строй, у других их государство, их общественная система! На этом баста, мы никому не позволим совать нос в наши дела! Если антиобщественные элементы, профессиональные преступники вроде тех террористов (мало-помалу я начинаю понимать, что он говорит о недавнем процессе рабочих и студентов-антифашистов, на котором были вынесены суровые приговоры, процессе, вызвавшем волну возмущения в прогрессивных кругах всех стран, особенно в Италии) пытаются разрушить наш строй, мы, само собой разумеется, сажаем их в тюрьму независимо от того, как они себя именуют — анархистами, коммунистами, социалистами или просто демократами. И с нашей стороны только гуманно, что мы сажаем их в тюрьму, а не ставим к стенке, как они того заслуживают! Мы не посмотрим на толпу, которая буянит в Риме перед нашим посольством, и позор итальянскому — «христианскому»! — правительству за то, что оно не пресекает безобразий, не исполняет своих прямых обязанностей! Мы не позволим посягать на наш строй! Мы просто не можем представить себе лучшего! Поверьте мне, Франко — один из величайших государственных деятелей нашего столетия. В тридцать два года он был уже генералом! Он обладает прямо-таки гениальным умом и невероятной энергией, благодаря которой всегда добивается своего. Был такой случай: марокканцы арестовали троих испанских граждан и отказались их отпустить. Тогда Франко пригрозил, что, если в течение двадцати четырех часов арестованные не будут на свободе, он предпримет военное наступление на Рабат. Испанцев мигом освободили!

— Вот именно! — вставляет брюнетка. — Однажды, когда марокканцы расстреляли троих пленных испанцев, Франко в отмщение приказал немедленно расстрелять триста марокканцев!

Она произносит это с восхищением и довольством, словно сообщает об особенно геройском подвиге какого-нибудь тореро, и ее глаза делаются еще колючее.

— Семнадцати лет я добровольцем пошел воевать на стороне Франко, — продолжает директор банка, по-видимому оседлавший своего конька, — и готов продолжать борьбу в любой момент, как только понадобится! Вы говорите, у вас в Швеции социал-демократическое правительство. А скажите, пожалуйста, какой процент населения стоит за вашим правительством? Несколько более половины? Ненамного более половины? Так вот, доложу я вам, Испания — более демократическое государство, чем любая европейская страна! Вокруг Франко сплочено девяносто — девяносто пять процентов нашего народа! Мало того, что Испания демократическая страна, Испания лучшая, социальнейшая из всех демократий!

Барселона

Мое путешествие по «социальнейшей из всех демократий» началось уже некоторое время назад, в Пор-Бу, у французской границы, на восточной оконечности Пиренеев. С некоторым запозданием вкатили мы на Французский вокзал: нас задержали работы на путях в пострадавшем от наводнения районе. Рельсы здесь были наскоро расчищены от намытой водой щебенки, а через ручей наведен временный мост.

От неприглядного, мрачного, проржавевшего крытого перрона в северо-восточном конце гавани, где люди часами стоят в очередях перед окошками пустых железнодорожных касс, широкий и прямой как стрела Бульвар Колумба ведет мимо первых зеленых насаждений к площади Ворота Мира и дальше, вдоль подножия голой, громоздкой горы Монжуй, на вершине которой высятся длинные крепостные стены. Старая крепость, ныне превращенная в военный музей, еще совсем недавно была военной тюрьмой…

Свернув за площадью влево, вы выходите к главным зданиям портового управления и местам швартовки больших средиземноморских и океанских судов. Барселонский порт, с годовым грузооборотом около 2 миллионов регистровых тонн, — один из крупнейших на Средиземном море. В самой Испании с ним могут сравниться лишь порты по вывозу руды — Бильбао и Хихон. Значительная часть испанского экспорта, особенно такие продукты, как оливковое масло, вина и пробка, идет через Барселону. Движение в порту оживленно-пестрое и все же неторопливое по сравнению с тем умопомрачением, которое творится на автострадах, железных дорогах и аэродромах, оно мало чем отличается от портовой суетни в Марселе, Генуе, Пирее, Стамбуле, Бейруте, Александрии, Тунисе и Алжире. Суда подходят к причалам с лоцманом у штурвала; их ведут на толстом канате два допотопно попыхивающих буксирчика. Ведомые этими же буксирами, суда уходят в море под обязательный, принятый у всех наций традиционный рев сирен. Тем временем делают свое дело докеры, люди с обветренными, загорелыми лицами; правда, здесь, в Каталонии, они не отличаются особой крепостью и плотностью сложения. С помощью грузовых мачт на судах, а иногда и портового крана грузчики препровождают ящики, мешки и даже целые автомобили из бездонных трюмов на сушу или с суши на судно; они мало смеются, зато часто слышны громкие команды и окрики, сопровождаемые грубой бранью.

На площади Ворота Мира находится, пожалуй, самая характерная достопримечательность Барселоны: стройная шестидесятиметровая Колонна Колумба, на которой поставлена восьмиметровая бронзовая статуя великого мореплавателя. Я со всем уважением взираю на монумент с тротуара, а какой-то прохожий, прилично одетый человек, с гордостью — ибо вместе с Генуей и другими средиземноморскими городами Барселона оспаривает право называться родным городом Кристобаля (Христофора) — просвещает меня:

— Колумб, первый завоеватель Америки! — И тут же, не без некоторой самоиронии, добавляет: — Это — прошлое. Теперь все наоборот, теперь американцы завоевывают Европу!

От Колонны Колумба на северо-восток, почти по прямой и чуть в гору, рассекая старый город, прилегающий к морю по всему фронту гавани, тянется знаменитый Рамбла. Этот, собственно говоря, бульвар, или по-испански «пасео», возможно, по ширине превосходит даже парижские Большие Бульвары. Между двумя просторными асфальтовыми полосами, теснящими довольно узкие тротуары, расположен затененный двумя рядами огромных платанов, предназначенный исключительно для пешеходов променад, который никогда не пустует. На Рамбла стоят всякого рода лавки, кафе и бары, несколько гостиниц, кинотеатров и «Гран Лисео» — оперный театр на пять тысяч мест; недостает лишь по-настоящему элегантных и солидных магазинов, а некогда роскошные, ныне устаревшие отели давно уже перешли во второй разряд. Рамбла — не блещущий великолепием проспект, а снискавшая всеобщую популярность городская магистраль. Об этом свидетельствует прежде всего собственно «пасео»: наряду с потоком туристов, непрерывно текущим здесь с весны до осени, по Рамбла гуляет не отечественная буржуазия, а народ, опрятно, но просто и бедно одетый, с огрубленным работой лицом и мозолистыми руками — великий народ маленьких людей; он идет, особенно по субботам, так плотно, что невольно появляется ощущение: здесь демонстрирует пролетариат!

Бывает и так, что люди не гуляют, а сбиваются в группы до нескольких сот человек и стоя что-то горячо обсуждают. Что именно служит предметом обсуждения? Коррида, футбольные матчи предстоящей или прошлой субботы, выигрыши на тотализаторе или по лотерее, последние сообщения с места стихийного бедствия, а то и опасное обострение международной обстановки и другие вопросы политики.

Иностранцев восхищают цветочные киоски, которые в многокрасочном великолепии стоят справа и слева от оси бульвара. Тут же можно увидеть не столь пестрые, зато неодолимо притягательные для испанца кассы «Национальной лотереи». На протяжении немногим более одного километра их насчитывается почти дюжина — два больших специальных киоска и несколько лавок, в которых продаются исключительно лотерейные билеты. А по прилегающим улицам и барам бродит множество слепых и, спекулируя на жалости, сбывает билеты тем, кто не дает надуть себя обычным способом. Ничего не скажешь, испанское государство придумало весьма доходную для себя форму попечения о слепых! Подумать только! Использовать этих несчастных как сборщиков налогов, как чрезвычайно эффективных агентов казны, которая с их помощью морочит голову публике! Ибо лотерея, безостановочно действующая машина с ежемесячными тиражами, отнюдь не служит каким-либо благотворительным или просто общественным целям. Ее чистая выручка — а она составляет около половины всех доходов, — как и все прочие косвенные налоги, прямиком направляется в государственную казну! Но не одна только жалость побуждает сотни тысяч людей вновь и вновь жертвовать на алтарь лотереи часть своего скудного заработка. Они делают это прежде всего в отчаянной надежде обратить пятьдесят или сто песет в несколько тысяч. Афиши, расклеенные на всех кассах по продаже лотерейных билетов, гигантскими буквами возвещают: «16 июля 1959 года на билет, купленный в этой кассе, выпал второй выигрыш в 300 000 песет!» пли: «8 августа 1962 года на билет № 378 566 выпал второй выигрыш в 3 200 000 песет! Билет куплен здесь!» — и так далее. Так почему же не попытать счастья и с божьей помощью не попробовать одним чудо-ударом раз и навсегда разделаться с нищенским существованием?

Характерная черта Рамбла и невероятное количество проституток, которые ожидают клиентов не столько на тротуарах, сколько в многочисленных, зачастую непосредственно прилегающих к бульвару барах. Здесь, на людном, кишащем туристами месте, это довольно молодые женщины и девушки. Они одеты, причесаны и накрашены по всем правилам своего ремесла, иначе го-, воря, не совсем скромно. Они отнюдь не пассивны и вовсе не сидят сложа руки в ожидании клиентов. Что? Ты зашел в кафе без всякой задней мысли, выпить чашку кофе или рюмку вина, спокойно почитать газету? Так тебе и поверили! В тебя сразу же впиваются десять — пятнадцать пар глаз; еслц ты ответишь, то будешь вознагражден дерзко-интимным взглядом, и вот уже какой-нибудь ангелочек стоит перед тобой, просит сначала закурить, а потом тут же, без всяких предварений, делает совершенно недвусмысленное предложение: цена — триста песет, а если ты не при деньгах — ладно, не со зверьем имеешь дело, можно и за двести. Противнее проституток, однако, молодые пижоны, без всякого стеснения пьющие заодно с ними, — парни с напомаженными волосами и импозантными манерами, в убийственно шикарных костюмах и блестящих шелковых галстуках, которые они приобрели, вне сомнения, не на свои деньги. Возможно ли, чтобы такое творилось прямо посреди Рамбла, а не в веселом квартале, в его пользующихся дурной славой переулках? После площади Пигаль меня мало что удивит, однако Испания, в которой, как в никакой другой стране, сильна церковь, настоявшая на официальном запрещении проституции, превосходит по этой части все.

Своим верхним концом Рамбла выходит на главную площадь Барселоны — огромную квадратную Каталонскую площадь. В глаза бросаются зеленые насаждения, два веселых фонтана и, не в последнюю очередь, единственная общественная уборная, которую мне удалось обнаружить в двухмиллионной Барселоне. В этом смысле испанцы проявляют меньше внимания к естественным человеческим нуждам, чем, скажем, во Франции. На северо-восточной стороне площади стоит строгое здание большого концерна универмагов «Эль Корте инглес» («Английский двор»), с трех остальных сторон, как почти на всех главных площадях испанских городов, — банки! Сразу направо от конца Рамбла один за другим стоят Центральный банк, Банк Бискайп, Коммерческий трансатлантический банк; напротив, на северо-западной стороне, высится многоэтажное здание Кредитного банка, а на юго-западе — банки Бильбао и Арагона. Все это лишь ответвления всемогущего финансового учреждения, штаб-квартира которого размещается в Мадриде, на улице Алькала, его филиалы-представительства в крупнейшем торгово-промышленном городе страны.

За Каталонской площадью начинается современная Барселона, город состоятельных, простершийся до самых склонов Тибидабо, горы в пятьсот метров высотой. Прямые, как линии шахматной доски, улицы, пронумерованные наподобие нью-йоркских авеню, с роскошными витринами, но малооживленные. Через всю эту шахматную доску тянется наискосок лишь одна улица — бесконечная, чудовищно широкая Авенида Генералиссимуса Франко, прежде скромно именовавшаяся Диагональю. «Мы и теперь зовем ее Диагональ», — с явным презрением подтвердил мне шофер такси.

Рабочие живут либо в старом городе и Барселонете — рыбацком пригороде между гаванью и открытым морем, либо в промышленных предместьях, широким полукольцом охватывающих город. Я хотел поехать туда, но оказалось, что этот район закрыт для всех, у кого нет свидетельства о прививках. Под развалинами домов там до сих пор лежат несчитаные трупы, опасаются вспышки эпидемий. Зато у киоска на Каталонской площади вертится колесо счастья с билетами «pro damnificados» — в пользу пострадавших от стихийного бедствия. Выигрыш — различные консервы, вина, целые окорока; возле киоска заманчиво стоит кухонная утварь, огромные куклы, чемоданы, радиоприемники, телевизоры, стиральные машины, велосипеды, мотороллеры и даже новенький, только что с конвейера, автомобиль. Ведь было бы неправильно, если б ущерб возмещало одно только государство или хотя бы банки. Вперед, господа! Кто попробует, кто рискнет? Счастье через несчастье! Только не надо стесняться, не надо ложной щепетильности — утонувших и погребенных под руинами не воскресить…

Посреди старого города высится готическая громада Барселонского собора. Внутри, вопреки мерцающим свечам, царит мрак, прямо-таки символический, однако лица многочисленных, по-воскресному нарядных горожан, выходящих от мессы через главный портал, как будто не очень серьезны. Лишь немногие сразу же отправляются домой, остальные задерживаются на ступенях большой лестницы, осматриваются, показывают себя публике, здороваются с друзьями и знакомыми и вскоре — совсем как народ на Рамбла — болтают и закатываются дружным хохотом.

— Посмотри на этих людей, — говорит мне Хосе, мой испанский друг, который поджидал меня в Барселоне. — Едва ли двадцать процентов из них верит' во всю эту поповскую комедию. Для молодежи воскресная месса всего-навсего смотрины, ярмарка невест, удобный случай для влюбленных пожать во тьме руку, а то и что-нибудь еще. А для пожилых — времяпрепровождение, возможность повидать знакомых, посплетничать с ними, а потом, дома, и о них.

Хосе, старый боец-республиканец, бежал после гражданской войны во Францию, не один месяц провел в лагере для интернированных, а затем жил как придется, работая главным образом официантом. Франкистский суд в Испании заочно вынес ему смертный приговор, но два года назад, благодаря случайному знакомству с одним высокопоставленным чиновником испанского посольства в Париже, Хосе добился практически отмены приговора и теперь может наведываться в Испанию к своим родным и старым друзьям. В Испании возможно даже невозможное, если только сумеешь нащупать верные связи!

Несколько дней назад в этом же самом соборе проводилось мероприятие совсем иного свойства, хотя тоже в виде мессы: траурная служба по жертвам наводнения.

Все лето Испания изнывала от необычайной даже для нее засухи, жаждала дождя. Речки Бесос и Льобрегат, которые впадают в море севернее и южнее Барселоны, когда они вообще несут воду, совершенно высохли. Русла их притоков вплоть до гор Монсеррат и Пиренеев под палящими лучами солнца превратились в камень. И вот 25 сентября хлынул дождь. За короткое время выпала такая неимоверная масса осадков, что паводковые воды, из которых по пути не могло впитаться ни капли, неся с собой щебень и грязь, производя страшные опустошения, хлынули через густонаселенные районы. Около семисот человек (по едва ли полным официальным данным) утонуло или погибло под обвалившимися стенами домов, трупы на протяжении многих километров несло водой и выплеснуло в море. В центрах столь важной для Каталонии текстильной промышленности было разрушено много фабрик и по меньшей мере шесть тысяч жилищ, из них более двух тысяч в одном только пригороде Сабадель и столько же — в пригороде Тарраса.

Несколько дней Барселона жила в атмосфере траура и страха. Зато город удостоился неоценимой чести — высочайшего визита «каудильо», «хуфе дель эстадо» (главы государства), генералиссимуса Франсиско Франко!

— К началу траурной службы площадь перед собором была черна от народа, — рассказывал мне Хосе, свидетель этого события. — Когда подъехал претендент на испанский престол Хуан Карлос со своей женой, греческой принцессой Софией, раздались громкие аплодисменты. Люди, видишь ли, совсем не настроены в пользу монархии, они просто демонстрировали против Франко. А когда из автомобиля вылез сам Франко с алькальдом Барселоны, почти никто не стал ему хлопать. Он, диктатор, бывает здесь редко и неохотно, и это понятно. У него не много друзей в Каталонии, даже среди буржуазии!

В Африке ответственность за такие бедствия, как правило, возлагают на колонизаторов, которым были безразличны судьбы местного населения. Как ни странно, здесь, в Испании, никто и не ставит вопроса об ответственности, такая мысль не придет в голову даже Хосе. Тем не менее наихудшего можно было бы избежать при целесообразной реконструкции русел рек. Но где они в Испании, водоотводные каналы и плотины на реках или хотя бы на ручьях? Их можно увидеть разве что на крупнейших реках, да и то не везде. О такой роскоши подданные франкистского государства не могут и мечтать! Природа есть природа, и если она серчает — ничего, при милостивом содействии его превосходительства вождя государства утешение подаст церковь, а затем и лотерея!

Я должен передать поклон господину Педро Гонсалесу от одного нашего общего знакомого в Париже. Гонсалес — владелец завода специальной аппаратуры. Свою продукцию он сбывает и на внутреннем рынке, и экспортирует в Западную Европу, страны Востока и Южную Америку. В его мастерской, в старом здании неподалеку от портового квартала, работает сорок рабочих в две смены, но он намерен купить земельный участок в предместье и построить современный завод по меньшей мере учетверенной производственной мощности.

Гонсалес встречает меня на пороге своего заведения в рабочем халате цвета хаки, словно простой рабочий; он не только коммерсант, но и технический глава предприятия. Ему тридцать восемь лет, у него большие шустрее карие глаза и лихие, черные как смоль усики. Будучи каталонцем, он все же владеет одним иностранным языком — испанским! Он многим гордится, прежде всего своим заводом и немалым доходом, который тот ему приносит — ему, человеку отнюдь не миллионерских кровей.

Он одобряет новейшую тенденцию испанской экономической политики — по мере возможности развивать и индустриализировать совершенно отсталую страну, стремиться к смычке с Западной Европой. Он представитель той довольно деятельной, но узкой буржуазной прослойки, которая наиболее явственно выражена в Каталонии и на североатлантическом побережье Испании и активно поддерживает эту тенденцию с целью личного обогащения, обеими ногами стоя на почве чистопробного капитализма.

— С нашими низкими ставками зарплаты и дешевой сталью мы пока что весьма конкурентоспособны на мировом рынке, — небезосновательно уверяет он. — Мы должны это использовать. Мы должны вывести Испанию из застоя. В конце концов, мы не можем допустить, чтобы нас обогнали африканцы!

При всем том Гонсалес платит своим рабочим для Испании довольно хорошо — около тысячи песет в неделю. Руководят ли им при этом чисто человеческие чувства, мотивы социального порядка? Судя по всему, этот симпатичный человек в неплохих отношениях со своими рабочими. Но он честно раскрывает свои соображения.

— Мне нужны эти люди, — говорит он. — Это квалифицированные рабочие, так просто их не заменишь. А вы, наверное, знаете, что сейчас все испанские рабочие стремятся за границу: во Францию, Швейцарию, Бельгию и ФРГ!

Он сообщает мне также, что его рабочие вместо установленных законом восьми часов в день, чтобы оправдать свою зарплату, отрабатывают все двенадцать. Гонсалес заявляет об этом не без гордости, словно речь идет о каком-то национальном достижении; можно сказать, он добродетелен по необходимости.

— Испанцы, — замечает он, — трудолюбивый народ, они работают больше, чем кто-либо в Европе.

Этот фабрикант еще сидел на школьной скамье, когда гражданская война подходила к концу. От тех времен он помнит лишь то, что война была против «красных». Пользуясь официальным жаргоном, он говорит о ней как об «освободительной войне», «герра де либерасьон», но он еще не совсем забыл и то, что франкистский Мадрид лишил каталонцев их автономных прав: права на самоуправление, права пользоваться родным языком в школах, государственных учреждениях и в прессе.

Он утверждает, что он добрый христианин, но «не очень католичен» — иными словами, почти не ходит в церковь и не верит клерикалам ни на грош. Он «не доверяет русским», но не в восторге и от американцев. «Они всё твердят о демократии, — говорит он, — но вы только посмотрите, как они обращаются с неграми! Просто не по-человечески!» Он не хочет и слышать о новой войне, — «во всяком случае, мы, испанцы, ничего не хотим о ней знать, мы хотим работать, есть и жить в мире». По этой причине союз Франко с американцами ему глубоко несимпатичен.

Вообще же он весьма гостеприимен, как все испанцы. Он приглашает меня на роскошный завтрак из рыбных блюд в один из отнюдь не дешевых ресторанов на берегу моря в рыбацком пригороде Барселонета и угощает вкуснейшими омарами, каракатицами, лососиной и другими дарами моря. С неизменной гордостью показывает он мне поблизости новый «пасео маритимо» — еще не законченный приморский бульвар, строящийся на том месте, где совсем недавно (как рассказал мне впоследствии Хосе) стояли жалкие лачуги беднейших рыбаков. Впрочем, Гонсалес не может помешать мне мимоходом заглянуть в убогие улочки Барселонеты: старые обветшалые многоквартирные дома и многочисленные пустыри с руинами разбитых снарядами зданий, среди которых играют грязные дети. Руины громоздятся повсюду, их не убирали с гражданской войны.

При всем том Барселонета — сущий рай для рабочих по сравнению со старым городом. Ее улицы, пусть плохо замощенные, все же довольно широки, тут неподалеку берег, где женщины чинят сети, и корабли, на которых мужчины отправляются в море на свой трудный, часто опасный, но никак не скучный промысел. Улочки же старого города вам не покажет ни один гид, потому что в любом случае вы увидите там лишь неприкрытую нищету, без тени романтики. Разве только ненароком, по пути с вокзала к собору, вы проскочите несколько таких мрачных закоулков. Я однажды отважился зайти в этот район, в один из кварталов к югу от Рамбла. Высокие, в шесть и больше этажей, дома, узкие, меньше двух метров шириной, ущелья улиц, узкая полоска неба над ними бесконечно далека, как воспоминание о днях ранней юности. Сумрак, царящий здесь, на дне этой пропасти, кажется еще более мрачным от черноватых, крошащихся стен. Повсюду перед крохотными окнами и поперек улочки висит белье. Оно такое серое и бесцветное, что нисколько не скрашивает общий вид квартала. Входы в дома и отдаленно не напоминают приветливые внутренние дворики: вслепую ступаешь в непроглядную темень парадного, делаешь каких-нибудь два шага — и, по-прежнему в кромешном мраке, прямо наверх, по крутой лестнице, угрожающей жизни истоптанными косыми ступеньками. На улице кучами лежит пыльный мусор или влажно-зловонные отбросы. Словно в призрачном подземном царстве, гам и сям бродят бледные, оборванные дети и женщины, одетые по большей части в черное, — потухшие, без блеска глаза, заострившиеся, увядшие черты, даже если им лишь немного за тридцать. Угнетающее зрелище!

Мне невольно вспоминаются проститутки на Рамбла. Если девушка выросла в таких условиях, можно ли поставить ей в вину, что, вопреки всему, она предпочитает сидеть там на дневном свету, в хорошей шали, а то и в шелках, и, главное, с сытым желудком!

Апельсины и оливы

В старом, но еще крепком автомобильчике, который одолжил Хосе один из его родственников, мы едем в Андалузию.

Хосе под пятьдесят, его волосы уже изрядно прорежены, и не все зубы на месте. Он много повидал на своем веку, но неизменной осталась его любовь к своему народу, преданность идеалам, не угасла его ненависть ко всем тем, кто сосет соки из его соотечественников и держит их под своей кровавой пятой. Он ведет машину уверенно и осторожно, но на свободных участках шоссе не отказывает себе в удовольствии газануть.

— Мы, испанцы, любим темп, — замечает он. — И в машине, и на футбольном поле. Это два единственных случая, когда испанец спешит.

Время от времени я сменяю его у руля: как-никак до одной только Гранады 1035 километров.

Дорога хотя и одета твердым покрытием, но поначалу часто сморщивается гармошкой и полна выбоин, ехать быстро нельзя. Шоссе Барселона — Валенсия — одно из наиболее загруженных в стране, из ночи в ночь здесь с шумом проносятся бесконечные колонны грузовиков. Дальше на юг дорога становится гладкой и ровной, зачастую мы едем по явно подновленному полотну, и это прямо-таки удивляет меня.

— Дело в том, что это классический туристский маршрут, — объясняет Хосе, — и правительство не хочет, чтобы у себя дома иностранные туристы плохо отзывались об Испании. А потом те, у кого есть деньги, охотнее путешествуют в собственном автомобиле, чем в поезде. Поезд идет слишком медленно, к тому же в сезон путешествий билет надо заказывать заранее.

Продвигаясь на юг, мы сперва проезжаем по Коста-де-Оро — Золотому берегу, временами в непосредственной близости от моря. Коста-де-Оро еще не так страшно забит курортниками-иностранцами, как Коста-Брава, к северо-востоку от Барселоны, но уже интенсивно осваивается: современные гостиницы здесь частью уже открыты, частью еще в лесах. Большие кемпинги среди великолепных пиниевых лесов — ресторан, кафетерий, дансинг, кино на открытом воздухе, универсальный магазин и все такое прочее — ждут любителей пожить в палатке. Через каждые два-три километра побережье украшают рекламные щиты торговцев недвижимостью с надписями не только на испанском, но и на французском, английском и — не в последнюю очередь — на немецком языке. Продаются земельные участки, квартиры, виллы для отдыха! Выгодное, единственное в своем роде место для застройки в «саду Европы». Какой-то кудесник слова из «Мир СА» предлагает зубрам экономического чуда Федеративной Республики «земляные участки и дачи» для идеального отдыха. Особенно кипучую деятельность развивает фирма «МООС» — «Квартиры, виллы, бунгало» и прочее, — чьи рекламные щиты с характерным фирменным знаком («Обратите внимание на этот знак!») установлены вдоль всего побережья. Кстати сказать, во Франкфурте-на-Майне существует специальная фирма, которая каждую неделю организует для денежных тузов Западной Европы воздушные экскурсии с целью осмотра объектов продажи.

Владелец ресторана на одном из крупных морских курортов на нашем пути, угостивший нас великолепной паэльей[1], с горечью говорит:

— К нам наезжают иностранцы, главным образом немцы из ФРГ, заявляют, будто они без ума от Испании, от пляжа, от моря, от солнца, задешево скупают большие земельные массивы и хвастают тем, что вот, мол, они облагодетельствовали нас, бедных испанцев, своими денежками. Потом они делят землю на участки и в свою очередь продают их, иной раз с домом, иной раз лишь как место для застройки, но всегда — во много раз дороже первоначальной цены. А потом исчезают вместе с денежками, и больше их не видать. Вот тебе и любовь к Испании!

Попробуй скажи после этого, что в Испании мало зарабатывают!

— Зато рабочий в Испании ничего не зарабатывает, — откровенно признает хозяин. — На цементном заводе, мимо которого вы уже проехали, после забастовок в феврале рабочие добились повышения зарплаты с трехсот до четырехсот песет в неделю. Но поди проживи с семьей на четыреста песет! Этого слишком мало.

Лишь перед самой Валенсией, которую мы проскочили, почти не задерживаясь, а по-настоящему только за ней следы строительства туристских заведений стали исчезать. Мы проезжаем через убогие провинциальные города — ни промышленности, ни сколько-нибудь значительной торговли; горстка лавочников и ремесленников живет здесь от того немногого, что удается сбыть друг другу и окрестным земледельцам. Невзрачные, уныло стоящие вдоль улиц дома с серыми, выложенными из камня фасадами, почти всегда двухэтажные. Лишь церковь, как правило, выдержана в неимоверных пропорциях. У портала одного из этих детищ времен барокко я впервые заметил мемориальную доску, какие (пока что) можно увидеть повсюду в Испании. Под рельефным изображением Мадонны красуется надпись: «Пали за Бога и Испанию — всегда в строю!» — и далее крупными буквами первое имя: «Хосе Антонио Примо де Ривера» — основателя фаланги, казненного законным республиканским правительством в начале фашистского мятежа. Ниже двумя колонками и соответственно уменьшенными буквами следуют имена расстрелянных фашистов.

— Целых сорок штук, среди них — отъявленные фашистские мерзавцы, — цедит сквозь зубы Хосе, явно сдерживаясь, чтобы не плюнуть. — Потом-то фашисты убили в здешних местах четыреста или пятьсот республиканцев, только об этом никто в открытую не говорит!

Впрочем, он не дает воли своим чувствам, и правильно делает: прямо наискосок находится пост «гуардиа сивиль», иначе говоря, жандармерии, его можно определить по непременной надписи над входом: «Todo роr la Patria» («Все для Родины») и по одетому в черную форму жандарму в характерном головном уборе. Жандарм стоит с праздным видом и ленивым, скучающим взглядом посматривает на прохожих, ему нечего делать, и слава богу: если он ничего не делает, значит, он никому не причиняет вреда. И уж, конечно, как раз мы меньше всех заинтересованы в том, чтобы пробудить в нем жажду деятельности.

Но вот мое внимание привлекает другой житель городка, человек с сумкой из жесткой черной резины, ковыляющий вниз по улице. Он вдруг наклоняется к земле, вытаскивает самый обыкновенный мастерок, каким пользуются каменщики, подхватывает этим новомодным орудием кучку конских яблок и отправляет их в свой резиновый контейнер. После этого он степенно направляется к стоящему под платаном шелудивому ослу, которого нещадно донимает рой мух, и ссыпает навоз в одну из резиновых сумок, висящих по бокам животного.

— Общественная уборка улиц, — замечает Хосе. — Не могли дать человеку даже метлы. Не думай, что в больших городах дело обстоит иначе. Всего тридцать песет в день зарабатывает в городе такой вот мусорщик. Видишь, какой культурный прогресс за четверть века фашистского господства!

В другом месте, в большой зажиточной деревне среди цветущих апельсиновых плантаций, в самом разгаре фиеста, большой праздник в честь святого — покровителя деревни. Праздник идет уже несколько дней. Повсюду вымпелы и флаги, питейные заведения полны смеющихся, горланящих, бражничающих, по большей части пьяных людей — а между прочим, испанец должен выпить немало, чтобы у него стало заметно «в одном глазу». Мы спрашиваем у официанта, в честь какого святого весь этот пир горой. Он обстоятельно отвечает:

— Говорят, это самая богатая деревня провинции, тут все богатые. Я бедный человек, у меня нет денег, я здесь всего лишь две недели и понятия не имею, какого святого здесь чествуют.

Земля Испании не везде плодородна. Там, где так называемая сьерра — гористый тип местности, преобладающий во внутренних областях страны, выходит к самому побережью, мы едем между каменистыми, скорее даже скалистыми безлесными холмами под палящим солнцем. На них почти не растет трава, лишь неприхотливый кустарник. Мне кажется, будто я перенесся — нет, даже не на Корсику, растительность там пышнее, а скорее в горы Греции. Здесь растут в диком виде, а также культивируются крестьянами индийские смоковницы. Их усеянные колючками плоды, мякоть которых напоминает по вкусу инжир, у простого народа идут в пищу и продаются на рынке. Помимо того, сьерры интенсивно используются как пастбище для коз и овец. Стада этих животных, по большей части малорослых и невзрачных, то и дело попадаются нам навстречу.

Великолепные сочно-зеленые апельсинные плантации в издавна орошаемых уэртах[2] под Валенсией, Аликанте и Мурсией приводят Хосе в неподдельный восторг. Километр за километром, плантация за плантацией тянутся ровные ряды кустистых деревец. На некоторых еще желтеют плоды, хотя основной урожай уже снят. А рядом с апельсинными растут лимонные, абрикосовые, инжирные деревья и даже плодоносящие бананы.

— Посмотри, какое богатство! — время от времени восклицает Хосе. — А еще говорят, Испания бедная страна! В том-то и дело, что богатство делит между собой кучка бездельников, а народу остается лишь работать и голодать!

Среди тех, кто выращивает апельсины, есть крупные помещики, но и более скромные владельцы плантаций эксплуатируют рабочих-иностранцев и немало зарабатывают. Хосе сравнивает их с кулаками. Правда, и у них сейчас свои заботы. Один такой апельсинный «кулак» встретился нам в трактире на вышеупомянутом церковном празднике. Это типичный деревенский житель, он даже в трактире не снял свою войлочную шляпу. На животе у него толстая золотая цепочка от часов.

— Как вы думаете, скоро нас примут в «общий рынок»? — спросил он меня, признав во мне человека с той стороны Пиренеев. — Видите ли, для нас это очень важно. Мы продаем апельсины главным образом на европейском рынке. Но Италия тоже экспортирует апельсины, а она — член «общего рынка». Уже сейчас итальянские апельсины в Европе облагаются вдвое меньшей пошлиной, чем испанские. Пройдет немного лет, и Италия сможет продавать апельсины беспошлинно, а пошлины на испанские фрукты возрастут на двадцать процентов. Это для нас слишком, это несправедливо! Если итальянцы воспользуются преимуществом и насадят еще больше апельсинных деревьев, мы потеряем европейский рынок сбыта! Вот почему для нас так важно вступить в Европейское сообщество!

Уже сразу после Барселоны к самой дороге то и дело подступают виноградные лозы, большей частью низкорослые, и кукурузные поля. К югу от Валенсии, в районе пресноводной лагуны Альбуфера, культивируют рис. На склонах холмов, радуя глаз, стоят одетые изящной листвой миндальные деревца. В Эльче и перед Мурсией поражают огромные плантации высоких финиковых пальм, отягченных тугими гроздьями созревающих плодов. Это единственные в своем роде пальмовые рощи в Европе.

В районе Мурсии не меньшее восхищение вызывает перец, причем не столько сами поля с невзрачными светло-зелеными кустиками, увешанными стручками красного испанского перца, сколько уже собранные плоды, разрезанные прилежными женскими руками и плотно уложенные в рядки на тростниковых циновках. Прежде чем превратиться в острейшую пряность на свете, они лежат, жарясь на солнце, возле каждого дома, на каждой лужайке, даже вокруг подножий холмов, расцвечивая ландшафт ярко-красными пятнами.

Лишь поднявшись на голое нагорье и проехав зерновые массивы, раскинувшиеся на огромных площадях, мы попадаем к горным проходам, ведущим из Мурсии в Гранаду. Негодными средствами борются здесь крестьяне — самостоятельно или работая на помещика — со скудностью земли. Во всяком случае, орудия, с которыми мы видели их за работой, отличаются средневековой примитивностью. Плуг, в который впрягается мул, имеет лишь один деревянный лемех, едва взрыхляющий самый верхний слой почвы. Семена в почву заделываются широкой доской, которую волочит ослик. Крестьянин становится для веса на доску и, перекрестясь, пускает свою «машину» по полю. Можно ли после этого удивляться, что в ФРГ с гектара собирают около двадцати восьми центнеров пшеницы, а в Испании — только десять.

На протяжении всего пути от Барселоны до границ Андалузии и дальше при всяком понижении местности мы видим прямые ряды оливковых деревьев с узловатыми стволами и серебристой листвой. Их зеленые или верные плоды — важнейший продукт питания испанцев и основной продукт экспорта страны. В 1961 году Испания произвела на экспорт 142 тысячи тонн оливкового масла на сумму примерно 70 миллионов долларов. Южнее, в краю холмов, которые тянутся от Гранады до севильской низменности, масса оливковых насаждений прямо-таки ошеломляет. Здесь есть места, где на красноватой земле до самой линии горизонта вы вообще видите вокруг себя лишь оливковые деревья, выстроившиеся в шеренги, как войска перед парадом, как участники физкультурного праздника перед массовыми упражнениями. И поразительнее всего то, что в этом оливковом краю совсем не видно деревень и лишь изредка покажется малопривлекательный, одиноко стоящий дом. Откуда же берутся рабочие-поденщики, ухаживающие за деревьями? Хосе объясняет, что деревни, маленькие провинциальные города тут есть, только они очень разбросаны. В пору уборки урожая помещики доставляют поденщиков к месту работы на грузовиках. В противном случае рабочие вынуждены обходиться собственными средствами. Вечером, встречаясь с возвращающимися домой людьми, мы видим, какие это средства. Одни катят на старых велосипедах, другие сидят на осле — верхом или поперек, нередко по двое, третьи, непрестанно погоняя осла рысью, едут в повозке с двумя огромными колесами, между которыми обычно бежит на привязи маленькая несчастная дворняжка.

— У многих уходит на дорогу по два часа, а то и больше, — замечает мой спутник, — и никто не платит им ни песеты за такую трату времени.

Я осведомляюсь, где живет помещик. Не в живописных же руинах средневекового замка, вон там, на вершине холма? И еще меньше похож на гнездо феодала скромный дом под красной черепичной крышей, что стоит у его подножия.

— Нет, там он тоже не живет, — подтверждает Хосе. — Там живет лишь постоянный надзиратель, который организует и контролирует сезонные работы. Крупные помещики зачастую по целому году не показываются в своих поместьях.

Так где же все-таки они живут, эти маленькие короли, иной из которых владеет таким огромным куском земли, что на нем могло бы уместиться пол-Эльзаса?

— Терпение! — смеется Хосе. — Скоро я их тебе покажу!

В одном городке неподалеку от Мурсии я впервые обращаю внимание на широкую витрину, за которой в удобных позолоченных, хотя и небезупречных, пружинных либо плетеных креслах сидят у столиков люди. Очевидно, кафе, думаю я, но Хосе говорит: нет, это не кафе. Потом я вижу такие витрины — открытые, а в холодную погоду закрытые — на главной улице Гранады, на Бульваре Великого капитана в Кордове, на светски-уютной Калье-де-лас-сьерпес — узкой, недоступной для автомобилей центральной торговой улочке Севильи. В Испании встают поздно, но они, эти почтенные члены клуба, приходят только к одиннадцати часам, ведь им не надо работать, и пусть никто не подумает, будто они должны работать; необходимость работать в глазах этих испанцев не только несчастье, а прямо-таки позор. Нет, мы не работаем, — мы проходим за большую стеклянную витрину и опускаемся в мягкое кресло. Не беда, что при этом взлетает облачко пыли, что здесь, внутри, вообще все выглядит несколько серым и пожелтевшим, несколько старомодным, что здесь пахнет затхлым, ведь мы и сами-то одеты не по последней моде, а довольно-таки простовато, как наши отцы и деды. Мы не доверяем всему современному, духу перемен, обновления — духу этого самого прогресса: бог знает, куда еще он заведет! Нет уж, мы хорошо устроились здесь. Закажешь себе кофе, кружку пива, рюмку хереса или рюмочку вермут-мартини — чего захочется. Закуришь сигарету, а еще лучше толстую сигару: уж слишком отдает новомодным от этих сигарет. Подзовешь чистильщика сапог и милостиво разрешишь ему навести блеск на запыленные ботинки. Побеседуешь с почтенными собратьями по клубу, хотя нового мало, а старое уже сто раз пережевано. Заглянешь в газету. Поплюешь на пол, выдерживая паузы, энергично и с торжественным достоинством. И наконец, поспишь. В полдень, когда станет жарко, мягкое кресло неудержимо влечет ко сну. Кто храпит, кто обходится без концерта, у кого шляпа сползла на глаза, у кого упала на пол, и лакей почтительно ее поднимает. Так или иначе, элита Испании спит глубоким сном, и ее не могут разбудить даже мухи, с неотступным жужжанием вьющиеся вокруг высокоблагородных носов.

Они ничего не делают, разве не достаточно того, что делают другие — рабочие и поденщики на полях? Они ничего не делают — они существуют! И они гордятся своим положением; вся Гранада, вся Кордова, вся Севилья должны это видеть, изумляться, любоваться, завидовать! Именно поэтому, а не потому, что они желают наблюдать оживленное движение на улице — ведь это давно приелось, — именно поэтому у больших окон клуба-трактира нет занавесей!

— Теперь понял, где можно застать крупных землевладельцев? — спрашивает Хосе. — Их дворцы здесь, в городах. Здесь, в этих клубах, они просиживают все свои дни вместе с городскими плутократами. Конечно, самых крупных ты здесь не встретишь, эти сидят в Мадриде. Как правило, у них больше светскости и кругозор пошире, у них больше лоску, чем у этих отупевших провинциальных крыс. Но все они, «месте взятые, — гнусные паразиты на шее народа.

В тени Альгамбры

Среди крупных городов Андалузии, исторической области, в которую входят восемь из пятидесяти провинций Испании и в которой проживает одна пятая (6 миллионов жителей) населения страны, Севилья (около 450 тысяч жителей) — самый большой город, а Кордова — самый чистый, хотя по сути она не так уж чиста. Зато Гранада (180 тысяч жителей), расположенная у подножия трехтысячеметровой громады Сьерра-Невады, широко известна в мире искусства благодаря несравненному чуду мавританской архитектуры — замку Альгамбра, построенному на скале высоко над городом. И еще один рекорд держит Гранада, если верить смотрителю очень заурядного провинциального музея: среди испанских городов она занимает первое место по количеству хранящегося в ее банках золота, если не принимать в расчет Мадрид и Барселону — города с многомиллионным населением. Но золото это «не работает», а лежит себе в сейфе просто так. Здесь мало инициативных людей, учреждающих промышленные или крупные ремесленные и торговые предприятия, — да и к чему себя утруждать, если доходы от крупных поместий, сдаваемых внаймы домов, ценных бумаг и, не в последнюю очередь, банковских акций и без того продолжают исправно поступать? Знай лежи себе да похрапывай перед грудой золота, как Фафнир[3] перед сокровищем, — к величайшему, впрочем, сожалению смотрителя музея. Ведь, несмотря на свою довольно внушительную серо-голубую униформу, охраняет-то он, здоровый молодой человек, не имеющую никакой ценности провинциальную коллекцию произведений искусства, зарабатывая в день всего лишь двадцать восемь песет, потому что более высоко оплачиваемой работы он найти не мог. В скором времени, доверительно сообщает он нам, он умотает отсюда во Францию или в Швейцарию, как только удастся достать паспорт на выезд.

Как бы там ни было, Гранада управляется выдающимися мужами. Губернатор, всемогущий наместник Франко в провинции (об остальных его достоинствах горожане предпочитают умалчивать), является отпрыском богатейшей семьи банкиров и рьяным сторонником мадридского режима. Алькальд, бургомистр города, славен своим фотогеничным лицом и дает себя «щелкать» кстати и некстати. О прочей деятельности городского управления, резиденцией которому служит довольно скромное здание на площади Кармен, свидетельствуют следующие факты.

Если случайно, бродя по узким, извилистым улочкам старого города, лежащего на равнине, или еще более старого мавританского квартала Альбаисин, разбросавшего свои нарядные, чисто выбеленные дома по склону горы, вы наткнетесь на короткий отрезок дороги, пусть не зацементированный, но тщательно выложенный обтесанными, образующими красивый узор камнями, можно ручаться, что вдоль белой каменной ограды сада эта дорожка приведет вас к какой-нибудь вилле «Кармен», принадлежащей богатому горожанину. Это избавляет его от риска изодрать подметки своих дорогих ботинок и поранить ноги на шероховатых, где круглых, где ребристых, а то и вовсе острых, камнях, почва между которыми давно вымыта водой, избавляет его от необходимости купаться в пыли и грязи незамощенной дороги. Эти удовольствия предоставлены простому народу.

В отличие от муниципалитетов многих европейских городов городскому совету Гранады не свойственна дурная привычка то и дело, на беду автомобилистам, раскапывать улицы из-за повреждения какого-нибудь трубопровода, для починки мостовой или замены старых трамвайных рельсов новыми. Кому мешает поврежденный трубопровод, если его не видно? К чему укладывать новые рельсы, когда люди и так безропотно ездят по изношенным, забитым грязью, ржавым ухабистым путям, проложенным, быть может, еще в прошлом веке? Но уж если, вопреки всему, и случится разрыть где-нибудь улицу, работы тянутся целую вечность. Яма месяцами зияет ничем не прикрытая, не огороженная и не освещенная ночью — сущая западня. Если в нее и не свалишься, то непременно наткнешься на кучи земли по краям.

Перед лицом неуместных требований жителей, которым недостает предписанной им скромности, городское управление проявляет похвальную стойкость. Так, несколько простых горожан, обитателей одной улочки в Альбаисине, забрали себе в голову, будто они вправе потребовать, чтобы им сделали приличный мощеный спуск в город. Особенно туго им приходится на крутом, длиной метров в тридцать, участке пути с глубокими поперечными расщелинами и высокими каменистыми уступами, если не сказать утесами, преодоление которых требует прямо-таки альпинистской сноровки. Городские власти под все новыми предлогами откладывали рассмотрение дела, и тогда обитатели улочки в письменном ходатайстве изъявили готовность взять на себя половину расходов. С тех пор прошло уже два года. На площади Кармен не так-то легко дадут себя надуть! Расщелины и утесы — в конце концов ведь жители уже давно к ним привыкли! — красуются на своих прежних местах во всем своем великолепии.

В другом районе Альбаисина прямо над улочкой, на которую выходят двери нескольких домов, лежит пепелище дома, сгоревшего дотла много лет назад. Владелец дома, старый ученый, покинул после этого Гранаду, оставив груду золы и камней на крутом склоне горы. И вот теперь, всякий раз как пройдет дождь, оттуда на улочку сползает масса мусора и грязи, добирается до стен домов и остается лежать, нарастая все выше и выше. Но это еще не все: обитатели домов, стоящих выше по склону горы, над пожарищем, изо дня в день вываливают отбросы прямо под гору, и, естественно, они большей частью также попадают на улочку. И вот приходится прокладывать путь через вороха старых газет, кучи картофельной, апельсиновой и банановой кожуры, костей и битого стекла; я оскальзываюсь на целой залежи протухших, зловонных сардин; но уж лучше поскользнуться на сардинах, чем несколькими метрами дальше на еще более омерзительной куче. Сам я больше никогда не пройду по этой тропе, но я сочувствую тем, кто вынужден здесь жить. Помимо всего прочего, в этих местах ваша жизнь постоянно подвергается опасности: уличные мальчишки спокон веку пользуются единственной в своем роде возможностью установить здесь свою прямо-таки террористическую диктатуру. Упражняясь, в плане здоровой разрядки, в стрельбе по цели, они обстреливают сверху увесистыми камнями красные черепичные крыши, уже полностью «готовые» для ремонта в результате прошлых обстрелов, двери домов и особенно прохожих, рискнувших показаться внизу, на улице. Находясь в угрожаемом положении, жители давно уже верноподданнейше просят власти как-нибудь обезопасить их жизнь. Однако алькальд и его помощники и здесь доблестно выдерживают испытание на крепость нервов. Они и не думают расчищать улицу внизу или возвести, к примеру, кирпичную стенку на границе погоревшего домовладения, держать здесь небольшие наряды полиции или поставить хотя бы объявление с запретом делать то-то и то-то!

Кстати, об отбросах. Участок с пожарищем, разумеется, не единственный заваленный отбросами, только обычно они приземляются не на частную, а на общественную территорию. В Испании повсеместно принято, если не предписано, валить мусор прямо на улицу перед домом, обычно без всякой упаковки (не как у нас, в металлические контейнеры), поэтому можете представить себе удовольствие прогуливаться утром по улочкам густонаселенных кварталов! Не исключение в этом отношении и узкая, извилистая и оттого кажущаяся еще более длинной Калье-де-Эльвира — бывшая главная улица Гранады, которая тянется вдоль самого подножия горы параллельно Гран-Виа, проложенной позднее. Только не думайте, что мусор остается на месте до скончания веков. Подобно тому, как повсюду в Испании улицы убирают тем самым способом, который я наблюдал в маленьком приморском городке, точно так же существует и уборка мусора, которой за ничтожное вознаграждение занимаются частные лица.

Особенно грандиозны достижения гранадского муниципалитета в сфере градостроительства. Свидетельство тому — внушительный проект дальнейшего продолжения Гран-Виа. Несколько лет назад был снесен старый почтамт (в 1961 году он еще значился у Бедекера в плане города) и другие здания, стоявшие на предполагаемой трассе улицы. Беда только в том, что в то же самое время у всех на глазах один строительный спекулянт преспокойно воздвиг как раз за почтамтом, на продолжении трассы, неуклюжую высотную махину частью жилого, частью делового назначения — конфуз, над которым смеется весь город! Самое щекотливое в этой истории то, что владелец новостройки, желая избежать высокого налогообложения, оценил ее в налогоуправлении всего в 350 тысяч песет и, следовательно, при экспроприации должен получить лишь эту сумму, тогда как в действительности здание стоит 1,4 миллиона песет. Экспроприировать богача, не выплатив ему полной компенсации, — нет, не для этого стоит у власти генералиссимус и его наместник.

Не подумайте только, будто в прекрасной Гранаде больше нет почтамта, — он есть и стоит в самом центре, правда один-единственный почти на двести тысяч жителей. Так как большинство его окошек открывается от силы на четыре часа в день, вполне естественно, в нем творится что-то невообразимое. У окошка, где продаются почтовые марки, всегда, в любое время дня, стоит очередь. Руководителям учреждения, которое является полным монополистом в своей области, не надо ломать голову над обременительным девизом современности: «Все для клиента». Впрочем, — это уже из особой любезности — у окошка с марками установлен ящик для срочных писем.

Если же вам нужно отправить обычное письмо, приходится огибать почтамт, а он довольно-таки длинный. Вот, наконец, и ящики. По принятому во всем мире обычаю на них крупными буквами выведены надписи: «Город и провинция Гранада», «Испания», «Заграничная корреспонденция», «Авиапочта» и т. д. К сожалению, старушке, одетой, как большинство старых испанок, в пыльное, безрадостно-тусклое черное платье, эти надписи мало помогают. С конвертом в руках она всковыляла на три ступеньки, ведущие к ящикам, и в недоумении стоит перед ними, затем с облегчением поворачивается к нам и спрашивает, где ящик для заграничных писем. Она не умеет ни читать, ни писать; письмо, которое она отправляет своему сыну, работающему — слава богу — за границей, написал за нее сын соседа. В гражданскую войну у нее умерли три сына (она не сказала «пали» или «были убиты»), но младший, Педро, жив и каждый месяц посылает ей деньги.

— Я старая женщина, — говорит она, — много ли мне надо? Но перед смертью мне хочется увидеть Педро.

К счастью, Гранада — это не только городское и провинциальное управление. За те немногие дни, что я в ней пробыл, я познакомился с разными людьми — хорошими, посредственными, дурными. Но все они стараются как можно меньше думать о государстве и режиме. Возможно, одни, точнее, люди с деньгами, и считают, что сам по себе он полезен, другие же просто не знают, каким образом от него избавиться. Они уходят в личную жизнь, чтобы только было чем дышать, как страусы, прячут головы перед всем, что делается в стране, иной раз прямо-таки напоминают сурков в зимней спячке.

Вот дон Антонио А. П., старый, удивительно толстый спекулянт с длинным носом и туго набитым бумажником, хотя никто толком не знает, чем он торгует. Изо дня в день он ходит, нет, не в клуб, а в «Швейцарское кафе» напротив почтамта, единственное большое кафе во всей Гранаде наряду с бесчисленными мелкими барами. Правда, официально оно давно уже именуется «Кафе Гранада», однако посетители продолжают называть его по-старому. В «Швейцарском кафе» дон Антонио встречается с другими спекулянтами, которые провертывают там свои делишки друг с другом и за счет друг друга, а также с адвокатами, которые ведут за донов процессы, когда они друг друга надувают. Там продают различные продукты с Веги[4], имения, дома и земельные участки, распределяют подряды на строительные и другие работы, открывают под высокие проценты и взыскивают кредиты, занимаются спекуляциями на бирже, составляют и оспаривают завещания. Нет такой законной или незаконной сделки, которую там так или иначе нельзя было бы заключить. Ни у дона Антонио, ни у его, как правило, более подбористых дружков нет своей конторы — ее более чем полноценно заменяет кафе.

Сеньор Мартинес — тоже старый мошенник, хотя его следует искать не в «Швейцарском кафе», а в убогой, наверное меньше чем в два квадратных метра бакалейной лавочке на реке Дарро. Это худощавый человек с удивительно массивным, похожим на свеклу носом. В автомобильной катастрофе он потерял ногу и ходит на костылях. Однако дела его отнюдь не хромают. Лавка не единственный источник его доходов, он владеет еще и несколькими жилыми домами, которые сдает внаем. Родился он в бедной семье, но много лет назад выиграл в лотерею два миллиона песет. Он не промотал их, а роздал под краткосрочные закладные на недвижимость с высоким процентом, роздал мелким землевладельцам, нуждающимся в деньгах, а еще лучше — оказавшимся на финансовой мели. Когда должник, как он и рассчитывал, пропускал срок уплаты процентов, Мартинес требовал возврата ссуды и, если тому не удавалось быстро найти нового кредитора, безжалостно требовал аукциона, на котором и скупал имущество должника за ничтожную сумму залога. Не удивительно, что хромой Мартинес пользуется не очень-то доброй славой среди тех, кто его знает.

Достопочтенный судья И. нравится мне значительно больше, хотя, конечно, за свою роскошную квартиру в старом феодальном дворце он платит не из одного только жалованья. Он хороший, добросовестный юрист, у него солидная библиотека, в которой не только книги по специальности, но и художественная, и историческая литература, его погреб отлично укомплектован винами и горячительными напитками, которыми он при случае с чисто испанским гостеприимством потчует своих посетителей. Он старый приятель Хосе по деревне и принимает его очень сердечно, хотя ему отлично известно прошлое и политические взгляды моего друга. Разумеется, он не говорит о политике, да и к чему говорить? Мало-помалу до меня начинает доходить, что есть два сорта испанцев: те, которые славословят Франко, — их немного, — и те, которые в разговоре с иностранцем вовсе не упоминают его имени, — их большинство.

Особенно сердечно приветствует Хосе еще один, на этот раз более молодой с усами человек, воздерживаясь, впрочем, от всякой аффектации, — как-никак, мы все-таки на улице. Этот бледный человек пишет стихи и новеллы, на гонорары с которых он не может прокормить свою семью. Вот почему он счастлив, что может сотрудничать репортером в гранадской фалангистской газете «Родина», хотя газета эта, издающаяся тиражом всего в три тысячи экземпляров, никак не может порадовать его жирными гонорарами. (Другая провинциальная газета, католический «Идеал», выходит тиражом в двенадцать тысяч экземпляров, хотя и это не бог весть какая потрясающая цифра.)

— Этот парень себе на уме, — сказал мне потом Хосе. — Он остерегается высказывать в своей газете собственное мнение, за что впоследствии, быть может, придется отвечать. Он сообщает факты или берет интервью. Он чует, что придет время, и все в Испании переменится. По этой же причине он старается быть со мной в хороших отношениях.

Тетушка Кармен с утра до вечера заправляет своей чуррерией на улице Кармен, и можно только гадать, слыхала ли она хоть раз в жизни что-нибудь о политике, так гордо, вне потока времени, стоит эта полнотелая с высокой грудью женщина за сковородкой, на которой скворчат в масле чуррос — особый вид толстой, короткой вермишели. Любители этого блюда жуют тут же стоя. Чуррос были и при монархии, свободно продавались и при республике, а у фашистов совсем другие заботы. Возможно, добрая женщина думает, что коммунисты, если они придут к власти, захотят есть ее чуррос бесплатно. Ну а если они будут платить, она, разумеется, будет за милую душу продавать чуррос и им. Она рада, что ее сын работает за границей, там он зарабатывает гораздо больше. Хосе привез ей от сына конверт, в нем банкнота — это-то всегда пригодится!

Женщине в окне на одной из улочек Альбаисина — окне, мимо которого Хосе подозрительно охотно прогуливается — приходится туже, чем тетушке Кармен (которая, кстати сказать, ему никакая не тетушка). Ранним утром, прежде чем отправиться на работу, — как утверждает Хосе, на фабрику, хотя выходит она удивительно поздно даже для Испании, — эта женщина высовывается из окна своей комнатушки на первом этаже — у нее красивая головка, только что уложенные волосы в бигуди — и особенно приветливо здоровается с Хосе.

— Ей не повезло в жизни, — рассказывает Хосе. — Ее муж, какой-то торговец, тайком смылся в Южную Америку и оставил одну без денег, с тремя детьми. На свой заработок их ей не прокормить. Она получает вспомоществование от церкви, поэтому для нее имеет смысл ходить изредка к мессе и на исповедь. Не думаю, что этого ей хватает, и иной раз спрашиваю себя, уж не промышляет ли она на улице. Жалко мне ее, и я бы помог ей, чем только могу.

Кажется, чем меньше Хосе пробудет в Гранаде, тем лучше. Теряют голову и люди постарше!

Среди обитателей города Альгамбры встречаются несомненно колоритные личности. Первым делом я вспоминаю шарманщика. Со своим до крикливости пестро размалеванным ящиком на маленькой тележке, запряженной ослом, он ежедневно обходит наиболее оживленные площади и улицы города. Он порядком стар, очевидно, пенсионер, не могущий прожить на пособие. И вот он вертит ручку своего инструмента, который громко, с какой-то просветленной печалью выдает мелодии знакомых пасодоблей, танго и самб. Какая-то крепкая женщина, ненамного моложе старика, идет за ним на костылях — вероятно, он берет ее с собой лишь потому, что у нее нет ноги, ведь это всегда действует на определенную часть публики. После концерта она ковыляя подходит к слушателям с корзинкой и не без юмора просит: «Ослу, пожалуйста, на фураж ослу!» И сердечно благодарит, пусть даже вы положили в корзинку всего несколько мелких монет. Случается, старик на минутку предупредительно останавливает шарманку и уступает поле деятельности своему конкуренту. Как ни странно, тот следует за ним по пятам. Это более молодой, чем он, и, по-видимому, совершенно здоровый мужчина с аккордеоном, на котором он с грехом пополам исполняет несколько модных мелодий. На нем форменная фуражка, какие приняты в армии спасения, но он не член армии спасения: спереди на шапочке красуются крупные буквы: «МРА». Я интересуюсь, что означают эти буквы. «Musica Popular Ambulante», — гордо поясняет он, что значит: «бродячая народная музыка», ни более, ни менее. Он придумал это название сам и является единственным членом «капеллы». Гранада город ничего, милостиво соглашается он, но сам-то он скоро вернется в Кордову, такой монтильи (сорт белого вина), как там, он больше нигде не пробовал.

Колоритны и цыгане, они толкутся на старой площади поблизости от собора, болтают, продают обмедненную посуду (выдавая ее за утварь из сплошной, чистой меди) и прочее барахло, проворачивают какие-то необыкновенные махинации, которыми, по-видимому, можно жить. Они колоритны уже своими темными лицами резко выраженного восточного типа. Колоритны и одежды цыганок — они, правда, по большей части сидят с детьми в своих пещерных жилищах наверху, на горе Сакромонте (святой горе), господствующей над Альбаисином.

На этой нечестиво святой горе на нас без числа набрасываются цыганята и просят подачки. На это толкают их родители, это уже вошло у них в привычку. Мы объясняем, что, если мы дадим кому-нибудь желанную песету, к нам сбежится вся гора, и тогда всем придется дать по песете, а столько песет у нас просто нет. К моему изумлению, наша аргументация как будто доходит до грязных, исцарапанных, но в общем чудесных малышей, однако они продолжают доверчиво бежать рядом с нами и показывают путь. Две девочки школьного возраста рассказывают нам, что они уже немного зарабатывают, танцуя по вечерам в фольклор-кабаре для иностранцев, и показывают несколько фигур незамысловатого хоровода, с которым они там выступают. Они знакомят нас с двумя просто, но опрятно одетыми двадцатилетними парнями, которые идут навстречу. Парни очень вежливы и рассудительны. Они тоже танцуют, объясняют они, солистами в ночном баре. В Гранаде, по их словам, живет от десяти до двенадцати тысяч цыган. Что почти все они живут исключительно мелким торгашеством и попрошайничеством, достойно сожаления, и, вероятно, этому придет конец, когда за работу будут как следует платить. Но работать, как остальные испанцы, и все равно голодать — поймите, это просто не придет цыгану в голову!

Цыганки, стирающие у единственного на всю округу источника, — глядя на их талии, не скажешь, чтобы они уж очень голодали, — оказываются менее скромными, чем их потомство. Они сразу же начинают вымогать кто пять, а кто и десять песет, а в случае отказа грозят не пустить дальше.

Еще немного об испанцах. Вполне вероятно, в Гранаде есть кое-какие мелкие заводы — я не видел ни одного. Зато существует множество мелких ремесленных мастерских, в них работают постольку, поскольку позволяет наличный инструмент. К таким заведениям относится и столярная мастерская Фернандо, расположенная на одной из узких, растянутых, но оживленных и не сказать чтобы неуютных улочек в центре города. В длину мастерская не больше четырех метров, но в заказах недостатка нет. У Фернандо, мускулистого, стройного мужчины, один рабочий и один подмастерье. Фернандо старый друг Хосе, республиканец, после победы Франко много лет просидел в тюрьме. Как только мы у него появились, он, не снимая коричневого халата с метром в кармане, повел нас в один из многочисленных трактирчиков по соседству. Все равно уже настал час аперитива, время, когда Фернандо, так сказать, автоматически встречается со своими друзьями. Двое из них уже поджидают его. Это могучего сложения каменщик и довольно полный низенький человек, посредник по сбыту какого-то продукта, оба антифашисты, как и Фернандо, о чем Хосе сразу же ставит меня в известность.

Ах, эти народные кабачки в Испании! В этот час все они полны людей, большей частью стоящих вокруг стойки, так как сидячих мест мало. Есть ли в кабачке музыкальное сопровождение, нет ли, в нем всегда невероятно шумно — люди спорят друг с другом, ведь они как-никак испанцы! Вы пропускаете стаканчик вермута, рюмку обыкновенного, но вовсе не дрянного красного или белого вина, почти сто граммов за одну-единственную песету. По словам Фернандо, такое может позволить себе даже рабочий, если только один стаканчик не превратится в четыре или пять. К этому без доплаты полагается «тапита» — несколько фаршированных оливок, сарделька, морской моллюск, кусочек колбасы, ложка картофельного салата и тому подобное, а за небольшие деньги можно заказать раков, каракатиц и другие яства. Стойка, как правило, довольно чиста, хотя нельзя сказать того же о поле — каждый бросает на паркет, прямо перед стойкой, не только обрывки бумаги, газеты и окурки, но и панцырь от раков и раковины моллюсков, рыбьи кости, колбасную кожицу и кожуру от фруктов, так что приходится брести буквально по колено в отбросах. Табачный дым и острый запах рыбы и раков смешиваются с неким весьма недвусмысленным запашком. Нередко над всем сборищем висят чучела голов больших черных быков, которые, надо полагать, на арене бросали куда более огневые взгляды, чем здесь, своими стеклянными коровьими глазами.

А посетители не только болтают, но и шутят, смеются.

— Видите, испанцы по натуре веселый народ, — говорит Фернандо, — андалузцы-то во всяком случае. Когда вот так сходишься вместе, встречаешь коллег и пропускаешь стаканчик, то забываешь обо всем, пока снова не придешь домой! Ведь вообще-то в Испании живется худо, я хочу сказать рабочему человеку. Разумеется, почти у каждого есть крыша над головой, пусть это будет хотя бы пещера. У каждого есть костюм, хотя, как правило, единственный, или по крайней мере рубашка. Мы позволяем себе стаканчик вина, но на еду у нас не хватает!

Я спрашиваю, почему народ борется тут так вяло, неужели здесь ничего не слыхали о забастовках в Астурии.

— Как не слыхать, — отвечает он. — Газеты, конечно, об этом не писали, но все, кто мог, слушали передачи заграничной радиостанции. Только знаете ли вы, сколько забастовщиков исчезло в тюрьмах? И потом, Испания это не Астурия. Испания это вот! — Он складывает руки и на мгновение опускается на колени, закатив глаза. — Испания молится, вместо того чтобы бороться! У нас это не так просто, у нас попы.

Бравый Фернандо, кажется, настроен глубоко пессимистически. Но мы непременно встретим других, не потерявших надежду людей, если не в Гранаде с ее парализующей мелкобуржуазной атмосферой, то где-нибудь еще!

Люди Ондары

Дорога в Ондару, деревню на андалузском нагорье, долго идет по довольно ровной, бедной деревьями хлебородной местности, на которой едва можно различить следы человеческих поселений. Сама деревня лежит у подножия горного кряжа, снабжающего ее родниковой водой. Ее близость возвещают заросли кустов и деревьев, оливковые рощи, зеленеющие поля и сады, а также крестьяне, которые едут на осликах, иной раз вереницей по четыре-пять человек.

Потихоньку перегоняем мы в своем лимузине одного такого ездока, маленького коренастого человечка. Он сидит поперек осла, его ноги, болтаясь, колотятся о туго набитый зелеными ветками мешок. На нем рабочая кепка в отличие от других крестьян, предпочитающих широкополую войлочную шляпу. В нем есть что-то такое, отчего мне невольно вспоминается Санчо Панса.

Хосе оглядывается на всадника и кричит:

— Эй! — и затем мне (я сижу за рулем): — Остановись-ка здесь на обочине!

Мы выходим из машины. Осел тем временем поравнялся с нами.

— Хуан! — кричит Хосе, и широкое квадратное лицо крестьянина расплывается в еще более широкую ухмылку. Неторопливо останавливает он осла.

— Это ты, Хосе! — говорит он и протягивает нам руку, не слезая с осла.

— Хуан мой двоюродный брат, — объясняет мне Хосе, — Ну, как дела, дружище, чем занимаешься?

— Вот только что нарвал веток вон там на склоне. У меня там восемь квадратных метров земли.

— Ну, а вообще как? Здоров?

Человечек не переставая скребет голые, торчащие из разодранных штанин ноги, сплошь покрытые отвратительной сыпью.

— Здоров, — ворчит он, — в мои-то шестьдесят пять лет… С г хорошего глотка вальдепеньяса никогда не отказываюсь!

С этими словами он достает из мешка за спиной большую, наполовину пустую бутылку вина и протягивает ее нам.

— Нате вот, хлебните, вам тоже не повредит… вальдепеньяс, — говорит он со своей хитрой и, как мы начинаем понимать, пьяной ухмылкой. Нам остается лишь принять бутылку, и Хосе основательно прикладывается к ней.

Ну, а как поживают родственники? Оказывается, Роса Пилар, тетка, умерла полгода назад и оставила Хуану шесть тысяч песет, вот почему он и может позволить себе вальдепеньяс. Толстый рубец на голове? А, Хосе его еще не видал, это после маленького кувырка с лестницы, вальдепеньяс, вишь ты, действует всегда по-разному. Ну, а все остальное по-старому.

— Сельское хозяйство — основа жизни, — выкладывает Хуан квинтэссенцию своего жизненного опыта. У него это смоковница, два оливковых дерева, пять квадратных метров под картошкой, двенадцать стеблей кукурузы, две овцы, три курицы и, разумеется, осел, все вместе — довольно-таки хилая основа. Свинья, к сожалению, сдохла от чумы. Но Хуану немного и надо, он ведь один.

— Так. А что нового в деревне?

— Э, какие там новости! Жена Тонио больна, опухоль желудка, ее придется оперировать. Народилось еще несколько ребятишек. Ну, а эту историю с церковью ты, должно быть, сам знаешь.

Хосе целый год не был в Ондаре, своей родной деревне, откуда ему знать историю с церковью?

— Так вот, вся крыша церкви прохудилась. В дождь вода льет внутрь, над входом, над скамьями и прямо перед алтарем. Они сделали в пользу церкви большой сбор и целую неделю давали спектакли в кинозале, они — это священник, учитель со школьниками и еще несколько жителей деревни. И тут разразился скандал, все добрые католики, особенно женщины, страшно возмущены. Потому что Хаиме Кальвет, состоятельный владелец кинотеатра и председатель фаланги, требует за свой зал половину сбора! А ведь он ничего не потерял, он крутит фильмы лишь три раза в неделю, да и то по вечерам!

Мы прощаемся, жмем друг другу руки.

— Не пей слишком много, дружище, — говорит Хосе. — А то еще свалишься и с осла!

Еще несколько минут — и мы в Ондаре, деревне, насчитывающей около четырех тысяч жителей. Мы останавливаемся на длинной, слегка извивающейся, в высшей степени прозаического вида главной улице — серые, далеко не нарядные фасады, от них вправо и влево разбегаются боковые тропинки в сады, поля и оливковые рощи. Первым делом Хосе ведет меня в старый дом, где живет его единственная сестра. Объятия, поцелуи. Хотя Пепе, зятя Хосе, еще нет дома, нас отменно угощают, — в Испании это само собой разумеется и у гораздо более бедных людей. Сейчас около трех часов пополудни, самая обеденная пора. Вот только, к сожалению, нам нет смысла оставаться в доме после обеда. Дело в том, что сестра Хосе, кругленькая, приветливая и крайне говорливая женщина, назвала на сегодня гостей, собственно даже не гостей, а скорей любителей музыки и театра: они должны разучить песню для представления в пользу церкви, — «да, Хосе, потому что крыша церкви срочно нуждается в починке!» И вот мы поднимаемся вверх по улице, доходим до места, где она расширяется, до маленькой пыльной площадки. Слева, в глубине, стоит церковь, невзрачная, не очень большая. Кинотеатр главаря фалангистов красуется на верхней стороне.

— Посмотрим-ка, не там ли священник, — говорит Хосе.

Священника в церкви нет. Уборщица, убирающая с полу известку, осыпавшуюся в прошлую ночь, когда шел дождь, отсылает нас в соседний дом, в небольшой зал на первом этаже. Мы стучимся, и священник собственной персоной выходит на порог в своей черной сутане. Это здоровый мужчина лет под сорок, с розовым лицом и голубыми глазами, которые приветливо вспыхивают при виде Хосе. Они — священник и старый «красный» — отлично понимают друг друга, хоть и придерживаются различных политических взглядов. Священник не прочь пропустить с нами стаканчик, но и он тоже сейчас очень занят, репетирует с группой детей — участников предстоящего театрального представления. Хосе спрашивает, верно ли то, что рассказал нам Хуан о владельце кинозала.

— Все верно, — подтверждает священник. — А что нам остается делать? В церкви играть нельзя, под открытым небом тоже — погода в эту пору слишком неустойчивая, да и стульев у нас наперечет, а мало-мальски вместительный зал есть только в кинотеатре.

— Этот поп — вполне симпатичный малый, — говорит мне потом Хосе. — Главное, не ханжа, не дурак выпить — хоть бы и в кабачке, никогда не прочь пошутить и покуролесить. К тому же он очень отзывчивый, если только не прикидывается, заботится о бедных крестьянах и рабочих, в глаза называет помещиков живоглотами, и это, кстати сказать, с точки зрения церкви гораздо дальновиднее, чем традиционная односторонняя приверженность к господствующему классу. Поэтому его и не любят крупные помещики и секретарь фаланги.

Площадь служит местом стоянки ослов, велосипедов и автомобилей, однако перед незамысловатым, открывающимся прямо на улицу трактирчиком, что стоит на нижней стороне площади, под сенью дерева, растущего на ее верхней половине, толпится народ. У нас на глазах на площадь, описывая крутую дугу, заворачивает машина, новенький вездеход, и, взметнув облако пыли, останавливается возле других экипажей. Из машины тяжело вылезает пожилой усатый человек — судя по внешности, землевладелец. На нем грубая куртка без галстука, на голове фетровая шляпа, в руке толстая палка. Случайно он замечает Хосе и медленным шагом направляется к нам.

— Опять в Испании? — спрашивает он и здоровается с нами. При этом он с явным недоверием оглядывает Хосе и меня, а когда мой друг говорит, что мы заехали в гости всего на несколько часов, вздыхает прямо-таки с облегчением. В остальном разговор, как положено, вертится вокруг погоды и здоровья.

— Если вы ищете работы, Хосе, — шутливо говорит старик под конец, — мне нужно несколько рабочих на оливы, можно приступать с завтрашнего дня!

После этого дон Альфонсо направляется к дереву, под которым в нервном ожидании топчутся несколько мужчин и парней, одетых большей частью лишь в штаны и рубашку.

— Вам нужен рабочий, дон Альфонсо? — осмелившись, кричит наконец один из них. — Хороший рабочий? Я сильный рабочий, дон Альфонсо, я хотел бы поработать на вас!

— Да, мне нужны трое рабочих, — бурчит помещик. — Только таких рабочих, которые хотят работать, а не лентяев вроде тебя, ты только затем и просишься на работу, чтобы жрать мои оливки. Пепе, ты как? А ты, Пако? И ты, Сильвио? Утром ровно в восемь можете приступать, на том же месте, вы знаете.

На лицах у остальных написано разочарование.

— Может, вам нужен четвертый, дон Альфонсо? — жалобно спрашивает кто-то. — Вы знаете, я хороший рабочий.

— Я сказал трое, а не четверо, понятно? — грубо обрывает дон Альфонсо.

Один из счастливцев — вот уже три недели, как он сидит без работы — робко осведомляется об оплате.

— Двадцать восемь песет, — отвечает помещик.

Теперь очередь завербованных сделать кислую мину.

— Двадцать восемь? Это немного, дон Альфонсо, — говорит один из них. — Дон Альварес платит тридцать три!

— Это наглая ложь, — отвечает Альфонсо. — Почему ж вы тогда не идете к дону Альваресу? Да потому, что прекрасно знаете: он сейчас никого не берет! И потом — дон Альварес может платить сколько ему угодно, а я не дон Альварес, я дон Альфонсо и плачу двадцать восемь!

На этом и заканчиваются переговоры с поденщиками, а Хосе тем временем подробно информирует меня относительно личности дона Альфонсо. Он хоть и не крупнейший помещик в Ондаре, — крупнейший дон Альварес, — однако входит в число первых трех-четырех. Он владеет сотней гектаров земли, засаженной преимущественно оливами, и держит на поденщине двадцать, а то и тридцать рабочих. Во время гражданской войны, когда все голодали, Альфонсо торговал картошкой, продавал ее по баснословной цене. Он чудовищно обогатился на этом, но зато и снискал себе особенную «любовь» народа…

— А вон и Пако, муж моей сестры! — вдруг говорит Хосе и устремляется к довольно полному человеку, который бредет к трактиру. У человека толстые щеки и длинный кривой нос. Зятья обнимаются — в Испании родство так родство! — хотя Пако, насколько мне известно, между делом выполняет обязанности деревенского секретаря фалангистских профсоюзов. К ним подходит и дон Альфонсо. Пако ведает отбором рабочих, желающих получить паспорт на выезд. Слишком много сельскохозяйственных рабочих отпускают за границу, жалуется дон Альфонсо. Всего восемь человек стоят сейчас на площади, дожидаясь работы, во всей деревне их не сыщешь и полсотни, да и те согласятся работать лишь за бесстыдно высокую плату. А тут еще поговаривают о том, чтобы на будущую весну увеличить контингент эмигрантов! Пако должен своевременно выступить против таких планов в центральных инстанциях, если он еще не совсем потерял здравый смысл. Нельзя, чтобы самые дельные люди опять выехали из страны, как в прошлую весну, когда Пако дал согласие на выезд двум самым надежным работникам Альфонсо. К чему это? Ведь лучше сотрудничать, чем подсиживать друг друга!

— Платил бы ты больше за работу, никто бы от тебя не бежал, дон Альфонсо, — возражает секретарь профсоюза, — Ну, а положа руку на сердце, был у тебя в этом году недостаток в рабочих руках? Насколько мне известно, нет! И я тебе обещаю, я позабочусь о том, чтобы и в будущем году у тебя было достаточно рабочих и чтобы от тебя не убежал никто, в ком ты особенно заинтересован, только извести заранее. Ведь ты меня знаешь, дон Альфонсо, я не такой. Ясное дело, мне тоже на что-то надо жить, и я помогу любому кабальеро, который это понимает…

— Ну, там посмотрим, — бурчит дон Альфонсо и направляется к своему автомобилю.

— Старый жмот и живодер, — говорит Пако, приглашая нас в кабачок на чашечку кофе. — Случись у нас заваруха, его первого укокошат — еще задолго до того, как дойдет очередь до меня. — Он смеется. — Можешь мне поверить, Хосе, если позволял контингент, я пока еще не отказывал в выезде ни одному приличному рабочему, плевать мне на помещика!

Сам Пако если и не живодер, то во всяком случае, как в открытую заявляет Хосе, мелкотравчатый приспособленец. Когда-то давным давно он был рабочим на небольшом заводе по выработке оливкового масла и на первых пора д сражался на стороне республиканцев. Увидев, что они проигрывают, он вопреки своим убеждениям переметнулся к фашистам. Сейчас он зарабатывает около полутора тысяч песет в месяц, ведя бухгалтерию у частных коммерсантов, и около тысячи песет как секретарь профсоюза. Что он берет взятки у рабочих, желающих выехать за границу, совершенно очевидно — не глупее же он своих коллег по всей стране. Однако время от времени подвертывается случай провернуть дельце и с каким-нибудь крупным помещиком. Он старается по возможности никому не вредить и играть роль все понимающего защитника народа.

В кругу семьи, как водится, он подшучивает над Франко и его режимом. Случись так, что ветер подует в другую сторону, он, вне сомнения, сразу же постарается перекраситься вновь, вопрос только — насколько это ему удастся…

После ухода Пако мы с Хосе отправляемся навестить пожилую маркизу, живущую в небольшом палаццо, на узкой уютной боковой улочке.

— Давным-давно, когда мне было восемнадцать лет, я был жутко влюблен в ее племянницу, — говорит Хосе. — Инес была писаная красавица, и я часто бывал в доме ее тетки.

Очень старая седоволосая дама в черном с недоверием открывает нам дверь.

— Сейчас справлюсь, найдет ли сеньора время, она очень занята, — бормочет дама и по довольно крутой лестнице ковыляет наверх, во второй этаж. Почти сейчас же сверху доносится: — Пожалуйста, господа, поднимитесь наверх!

Донья Долорес ожидает нас в комнате, тесной, но очень уютно и со вкусом обставленной, во всяком случае по представлениям XIX века, дорогой старинной мебелью. Хосе и статная, очень стройная дама обнимаются — в Испании это принято между друзьями. Она целует его в обе щеки, ласково улыбаясь, — от всей души, но все же чуть-чуть театрально, словно она стоит в свете рампы.

— Давно мы с тобой не видались, Долорес, — говорит Хосе. — Я был здесь в прошлом году, но ты была в отъезде. Ты великолепно выглядишь, совсем не состарилась.

— Мне шестьдесят один, Хосе, — со вздохом говорит она, — годы идут!

— Неужели правда? Ты не шутишь? Тебе можно дать от силы пятьдесят два! — отвечает Хосе, и я с ним согласен. — Надеюсь, мы не помешали тебе? Нам сказали, ты очень занята.

— Занята? Какой вздор! Просто так любит говорить моя экономка.

Хосе представляет меня. Хозяйка очень рада видеть у себя иностранца. На той неделе она уезжает на месяц, на Лазурный берег, она любит Канны и Ниццу, здесь, в Ондаре, очень скучно.

Маркиза замечает мой взгляд, обращенный на большую фотографию, висящую на стене. На фотографии изображен пожилой господин: холеная эспаньолка, очки, печальные глаза, торжественно черный костюм старомодного покроя.

— Это мой отец, — объясняет донья Долорес. — Он был большой ученый, профессор литературы в Севилье, он написал много замечательных книг.

Что дочь унаследовала от отца не только книги, но и разбросанные в разных местах поместья, которыми уже при его жизни заведовали управляющие, — об этом я узнал лишь впоследствии от Хосе. Надо полагать, половина доходов идет в карман управляющих, но что из того в конце-то концов? Остающегося вполне достаточно для одинокой дамы.

Впрочем, она не всегда была одинокой. В свое время женихи так и вились вокруг нее. Она рано вышла замуж за какого-то кутилу и шалопая, который сбежал от нее, когда ей было двадцать семь лет; она даже не знает, жив ли он сейчас. С тех пор она живет одна. Одна в этом забытом богом месте, наедине со своими книгами и роялем, — вот он стоит в углу, — Моцартом и Бетховеном, от которых она без ума, своими сиамскими кошками, — одна из них, выгнув спину, все время трется вокруг нас, — и старой Марией, которая безотказно служила еще ее отцу. Путешествия, конечно, разнообразят жизнь, но без конца разъезжать ей, женщине, тоже нельзя.

— Так вот, два года назад я хотела снова выйти замуж, — говорит она. — Не хотела больше быть одинокой. За профессора медицины, трижды доктора. Он был превосходнейший человек, каких я давно уже не встречала. Но он умер от инфаркта, тут уж ничего не поделаешь. Не знаю, как ты, Хосе, а я во всяком случае никогда не была счастлива…

Еще немного — и я начну сочувствовать этой богатой даме, которая заживо погребла себя здесь, словно в преддверии могилы.

— А как поживает Инес, племянница? — наконец-то спрашивает Хосе, ведь затем он и пришел сюда.

Лицо маркизы мрачнеет, застывает.

— Не знаю, — отвечает она внезапно ожесточившимся голосом. — Я больше с нею не вижусь. И не хочу ее снова видеть. Она не смеет больше показываться в моем доме, она отлично знает, почему.

Хосе как громом поражен. Ведь Долорес была для Инес все равно что родная мать!

— Она подлая, вероломная тварь, вот и все! — заявляет тетка. — Посуди сам, не права ли я. Год назад я привезла из Мадрида одного адвоката, исключительно симпатичного господина, он был на пятнадцать лет моложе меня и по уши влюблен, он не хотел возвращаться без меня домой. Потом ко мне в гости приходит Инес, и вот теперь она живет в Мадриде с этим адвокатом! А он женат, у него трое детей! Что бы ты сказал о женщине, для которой всегда все делаешь, а она позволяет себе такое? Но он еще увидит, с какой змеей он связался, красота молодости — это еще не все, он это еще поймет, я уверена, он уже сейчас раскаивается.

Мы отняли у маркизы немало времени и теперь волей-неволей оставляем несчастную наедине со всеми ее деньгами, гневом и отчаянием.

В нескольких шагах от дома маркизы мы наталкиваемся на рабочих, которые разрывают улицу: здесь предполагается уложить бетонную мостовую. Чуть впереди и слева в великолепном парке стоит помпезный дворец дона Альвареса, самого богатого помещика Ондары. Парк затенен высокими пальмами и колоннадой в коринфском стиле. Статуи античных богов и богинь окаймляют дорожку, которая идет мимо навевающего прохладу фонтана.

— Переулок по ту сторону главной улицы, которым сотни людей каждый день ходят на рынок, они не мостят, — замечает Хосе. — В этом отношении тут ничуть не лучше, чем в Гранаде.

Далее я узнаю, что дед дона Альвареса начинал обыкновенным уличным торговцем медными изделиями и путем каких-то махинаций сумел сколотить небольшой капитал. Во время первой мировой войны он за бесценок приобрел старое грузовое судно и очень высоко застраховал его. Судно затонуло вместе с грузом в свой первый же рейс, — никто в Испании не сомневается, что старик подкупил капитана и его руками потопил судно. Но так или иначе, страховую премию он получил; для него это было огромное состояние. Уже его сын, дон Хамме, стал если не крупным земельным магнатом феодальных масштабов, то во всяком случае крупнейшим земельным собственником в Ондаре; возможно, у маркизы Долорес земли больше, но ее поместья находятся в других провинциях Андалузии. Дон Хаиме умер три года назад. Внук торговца медным товаром, дон Альварес, которому нет и тридцати, женат на сестре фалангистского главаря и кинодельца. Он лишь изредка уделяет внимание хозяйству и предпочитает проматывать свои немалые доходы в Мадриде или за границей — зимой по большей части в Санкт-Морице в Швейцарии.

Мы опять на минутку заглядываем к сестре Хосе. Пепе уже успел пообедать и снова уйти. В задней части комнаты, где нас угощали, в ее отросткообразном продолжении, мы обнаруживаем двух девушек лет по восемнадцати. Вооруженные ножницами, иголками, нитками и даже старой швейной машиной, они усердно хлопочут над белыми и цветными кусками ткани. Когда мы бегло заглядываем к ним и здороваемся, они отвечают на приветствие девчоночьи-простоватым, но очень милым хихиканьем.

— Тоже хороша у меня сестрица, — говорит Хосе. — Видишь, как эксплуатирует крестьянских девушек? А что они получают? Дешевый обед, раз в год совет, как сшить себе красивое платье, чтобы вся деревня завидовала, и наставление в искусстве кройки и шитья. Это по формальной договоренности, да еще, быть может, песет двадцать в конце недели. Сама сестра, заметь, за иглу не берется — довольно уже и того, что она принимает заказчиц и выбранит девушек, если они сделают что-то не так.

В соседней комнате, где разучивают песню, по счастью, перерыв, однако голоса гостей, преимущественно женские, не умолкают, а, напротив, сливаются в возбужденный гомон. Хозяйка тащит из кухни тяжелый кофейник, за нею идет девушка, неся поднос с чашками.

— Мария! — удивленно вскрикивает Хосе.

Девушка поворачивает голову. Статная, девичьи стройная фигура в плиссированной коричневой юбке и белоснежной блузке, отделанной коричневым шелком, густые золотисто-каштановые волосы, собранные лентой на затылке, — вылитая Тицианова Лавиния с вазой фруктов. Лишь ее большие, черные, бархатные глаза полны какой-то необычайной, меланхолической мечтательности, не свойственной ни прославленной натурщице венецианского мастера, ни тем модным красавицам, каких мне доводилось видеть в Испании.

— Ах, это ты, Хосе! — откликается она. — Я уже слышала, что ты здесь. Погоди минутку.

Она относит чашки гостям и быстро возвращается.

— Это дочь моего лучшего друга, — тем временем кратко поясняет Хосе.

О чем они там болтают, доверительно, словно дядюшка и племянница, я могу слышать лишь отрывочно, так как скромно стою в сторонке. Время от времени они хохочут громко и непринужденно, как дети. Но вот Хосе начинает говорить о ее отце, и на глаза Марии навертываются слезы. Надо надеяться, мелькает у меня мысль, он не сбежал от семьи, как супруг доньи Долорес и муж той женщины в окошке, гранадской подруги Хосе. Теперь меня уже ничто не удивит. Я улавливаю также, что Мария, которой двадцать пять, «быть может», скоро выйдет замуж. При этих словах Мария опускает глаза.

— Как это так, быть может? — спрашивает Хосе.

— Видишь ли, Хосе, я еще точно не знаю, — нерешительно отвечает она.

— Как так не знаешь?

— Я не могу тебе это сказать, Хосе, я еще посмотрю.

— Какая ты чудная, Мария, — говорит Хосе. — Чего ты мне не можешь сказать? Кто этот человек, в которого ты влюблена?

Она снова колеблется. Затем делает над собой усилие.

— Когда я с ним познакомилась, я этого не знала! — вырывается у нее. — Он такой милый! Все дело в том, что… ты только не пугайся, Хосе… он служит в городе, в полиции безопасности, знаешь, это которые без мундира, со значком под лацканом. Вот почему я еще не знаю, выйду за него или нет.

Хосе долго не произносит ни слова, затем говорит:

— Тебе одной решать, Мария, не могу тебе ничего посоветовать. Делай, как сочтешь правильным, только не забывай об отце!

Мы уезжаем. Предстоит нанести последний визит, теперь уже вне Ондары, крестьянину Диего, который живет внизу, за каменным мостом, перекинутым через глубокий овраг, по дну которого бежит речка. Диего был одним из самых стойких коммунистов Ондары, «и можешь мне поверить, — говорит Хосе, — его убеждения не изменились».

Участок Диего расположен на горном склоне, который круто идет вверх прямо от моста; верхняя граница участка лежит метров на шестьдесят — семьдесят выше русла реки. Примерно на половине этой высоты на естественной террасе Диего построил дом с помощью двух своих товарищей — каменщика и обыкновенного поденщика. Сперва они поставили две комнаты и загон для скота. Потом надстроили второй этаж: еще две комнаты, спальные. И уже совсем недавно закончили пристройку снизу — это большая, приветливая горница и кладовая для хранения припасов и сельскохозяйственных орудий, здесь еще пахнет свежей масляной краской.

Самого Диего дома нет, он работает где-то наверху, на своей земле. Нас встречает его жена, сильная, здоровая крестьянка, и младший сын-подросток. Старший брат мальчика в настоящее время работает на виноградниках в Южной Франции, обе сестры уже замужем. Мальчик очень рад видеть Хосе. Он хочет учиться здесь, в Ондаре, он научился лишь читать, писать и немного считать — это почти все, о техникуме в городе он, сын бедного крестьянина, не может и мечтать, вот если бы попытаться во Франции, уж на учение себе он как-нибудь заработает. Хосе обещает подумать над этим.

— Но во всяком случае ты должен сперва научиться по-французски, с одним испанским далеко не уедешь. Я пришлю тебе самоучитель, чтобы ты мог готовиться уже здесь.

Мальчик вызывается сбегать за отцом, и вот Диего уже стоит перед нами. На голове у него войлочная шляпа, спереди подвязан садовничий передник, в руке мотыга. У него здоровый, смуглый цвет лица, но сам он маленький и худой, словно изнуренный работой. Ему пятьдесят два года, и про него не скажешь, что он выглядит моложе. Его манеры степенны и рассудительны, в них нет и намека на кипучий испанский темперамент, и, не говори он по-испански, его можно было бы с равным успехом принять и за северофранцузского, и за немецкого, и даже за польского или русского крестьянина.

Раньше он работал поденщиком на дона Хаиме, отца дона Альвареса. У него он и купил этот участок. «Тогда здесь была пустошь, поросшая густым кустарником, — рассказывает он. — Для дона Хаиме она практически не представляла ценности. Но, несмотря на это, я дорого за нее заплатил. Пришлось ежегодно вносить десять процентов стоимости, и только в прошлом году я смог сделать это в последний раз». Как только Диего по всей форме стал владельцем косогора, он с совершенно необычным для Испании рвением принялся за дело, вооруженный лишь самыми простыми орудиями. Но чего только он ими не наворотил! Мы идем за ним по его плантациям и только диву даемся. Террасу за террасой налепил он на склоне, и теперь на них буйно произрастают самые различные культуры. Тут есть картофельные и кукурузные поля, грядки с бобами и горохом, апельсинные, персиковые и миндальные деревья, сливы, виноградные кусты и, разумеется, индийские смоковницы — за исключением пшеницы, всего понемножку, что только ро-дпт испанская земля. Одна только прокладка широко разветвленных оросительных каналов, должно быть, потребовала гигантского труда. Диего скромно помалкивает о своих достижениях, но, несомненно, ничего не имеет против наших похвал.

Разница между его пышно зеленеющим, притом очищенным от сорняков участком и запущенным, поросшим кустарником, не унавоженным и потому мало плодородным наделом соседа бросается в глаза.

— Чем живут эти люди? — спрашивает Хосе.

— Не знаю, — отвечает Диего. — Живут они плохо, с голоду еще никто не помер, но все голодают. Они сжились с нищетой и не имеют ни знаний, ни сил выкарабкаться из нее. Ведь не каждому и здоровье позволит надрываться так, как надрываюсь я на своей земле. Они несчастные люди. Вот только зол я на них за этих проклятых кур! — Он бежит к стайке тощих кур, которые ковыряются в его грядках с овощами, и гонит их прочь, за пределы своего участка. — У кур там так мало корма, — замечает он, — что они без конца лезут ко мне отъедаться.

Разумеется, Диего тоже держит немного живности в хлеву при доме: несколько кур, свиней, овец и коз, одного осла, а также корову, вола и теленка. От скотины он получает молоко и навоз. Однако основной источник его доходов — фрукты.

Конечно, при существующих в Испании ценах он тоже зарабатывает не ахти как много. За литр обыкновенного деревенского вина, объясняет он, который в дешевых трактирах стоит примерно 15 песет, оптовый торговец платит крестьянину всего лишь 3 песеты. Торговец продает вино дальше по 7 песет за литр и, таким образом, получает более 100 процентов с оборота — огромную прибыль, совершенно несоразмерную с издержками по хранению, транспортировке и содержанию торговых штатов. Повезло в этот год крестьянам, которые могли поставлять картошку на рынок, после того как прошлогодний запас из-за неурожая раньше времени иссяк, а новый урожай еще не поспел. Им платили тогда не 80 сантимо, а целых 3 песеты за килограмм. Однако на этом заработали очень немногие, и такое бывает не часто.

— А что это ты строишь вон там, внизу? — спрашивает под конец Хосе, указывая на неоконченную стену, — очевидно, фундамент предполагаемого здания, — которая стоит ниже дома, на месте, где склон так круто обрывается к речке, что дальнейшее террасирование едва ли возможно.

— А, это дело особого рода, — отвечает Диего, потирая нос. — Я хотел было построить там террасу с крышей, поставить столы и стулья, в общем устроить кафе для прохожих: место здесь красивое, над самой речкой, рядом мост, всего в минуте ходьбы от дороги. Но тут дон Альварес присылает ко мне на дом двоих полицейских, и они приказывают мне немедленно прекратить строительство, дескать, откос отсюда до речки принадлежит не мне, а дону Альваресу! А ведь его отец, дон Хаиме, ясно сказал мне, что продает участок вплоть до реки внизу! Я плохо умею читать. Они утверждают, в поземельной книге сказано, что мои владения доходят «до обрыва». Значит ли это, что обрыв в них не включен? На словах-то дон Хаиме говорил мне совсем другое!

— И надул тебя при составлении документа, потому что отлично знал, что ты не умеешь читать! — вставляет Хосе.

— Да уж так, похоже, что надул, — соглашается Диего. — Я сперва думал было судиться, да что толку? Я не могу себе позволить нанять адвоката, да и вообще — куда мне идти против дона Альвареса! Но какая все-таки низость со стороны сеньора, какое безобразие! Нужен ему этот обрыв, он не принес его отцу ни песеты! Притом ему доподлинно известно: не замолви я в свое время, в тридцать шестом, словечко за дона Хаиме, просто по доброте душевной, хотя он был чертовски суровый хозяин, его бы расстреляли на месте. Быть может, тогда, после победы фашистов, мне бы тоже пришел каюк, ну да что из того? Но уж этот вшивый щенок Альварес получит когда-нибудь у меня свое, дай только дожить до срока!

Много ненависти накопилось в Ондаре, и она нет-нет да и прорвется сквозь покров почти благодушной деревенской простоты.

— Ах, Диего, Диего! — говорит Хосе, когда мы уже снова сидим в автомобиле. — Я вот вспоминаю своего друга Эрнесто и думаю: несмотря ни на что, Диего еще повезло с его доном Хаиме. Не всем, кто брал на себя роль спасителей этих господ, это пошло впрок.

Я не вполне его понимаю. Что он имеет в виду? Кто такой Эрнесто?

— Эрнесто, — объясняет Хосе, — отец той красивой девушки Марии, которую мы встретили у моей сестры. Он был мой лучший друг в Ондаре и в Мадриде — в Мадриде он изучал архитектуру. Я сам в то время начал учиться. Это был замечательный человек: красивая, гордая осанка, великолепная голова в почти светлых кудрях, огонь в глазах, которыми он вскружил голову не одной девушке. Прямая, великодушная, высокоодаренная натура. И притом человек идеи, убежденный коммунист.

— Его нет в живых? — спрашиваю я.

— За несколько месяцев до начала гражданской войны он женился на матери Марии, продолжает Хосе, не отвечая на мой вопрос, — первой красавице Ондары, ведь по Марии видно, что в этом отношении ее родители не подкачали. Правда, друзья Эрнесто были не в восторге от этого брака, его невеста слыла тщеславной, корыстной, бессердечной и беспринципной особой, но тут уж ничего нельзя было поделать, раз Эрнесто влюбился и уже несколько раз принимал девушку у себя — в Испании, во всяком случае в то время, на такие вещи смотрели весьма серьезно. Его жена и поныне живет в Ондаре.

Хосе выдерживает паузу, пока я черепашьим шагом провожу машину мимо стада овец, затем продолжает:

— Когда началась гражданская война, Эрнесто был в Ондаре. В то время республиканцы в числе прочих арестовали там одного врача. Он не был членом фаланги, а только монархистом, зато какой это был высокомерный, ненавистный всей деревне тип! Он презирал народ и как врач был совершенное ничтожество: не один пациент, которого можно было спасти, умер у него во время лечения. Он значился в черном списке республиканцев и должен был стать к стенке вместе с несколькими фашистами. И вот его жена-аристократка прибежала к Эрнесто, которого знала как влиятельного человека, буквально бросилась ему в ноги и умоляла спасти ее мужа. Добродушный Эрнесто поддался ее просьбам, связался с ответственными товарищами и выхлопотал врачу освобождение. Потом Эрнесто воевал на разных фронтах, в последний раз — в Барселоне. Жену и свою старшую сестру он на время отослал во Францию, там и родилась Мария. После поражения он вернулся в Ондару. Он не совершил никакого преступления, а всем неуголовникам Франко принципиально обещал амнистию, и Эрнесто совершенно серьезно поверил, что с ним ничего не будет. И он действительно несколько дней жил спокойно, пока не встретил на улице врача. Тот не ответил на его приветствие и уставился на него, словно на привидение, со страхом и ненавистью — ведь разумеется, ни он, ни его супруга не забыли тот час унижения, когда жена валялась в ногах у этого плебея. Полчаса спустя Эрнесто был взят полицией в своей комнате и отправлен в концлагерь под Севильей. Когда сестра Эрнесто узнала во Франции об аресте брата, она вместе с его женой сразу же выехала в Испанию, надеясь с помощью влиятельных знакомых выручить его. Сестра рассказывала мне потом об этом путешествии. Первое ужасное впечатление женщины получили на испанской пограничной станции Ирун. На рассвете, пока формировали состав, несмотря на проливной дождь, они вышли из вокзала, чтобы глотнуть свежего воздуха. Но не сделав и нескольких шагов, наткнулись на полицейский патруль, который грубо прогнал их обратно. Вслед за тем где-то совсем рядом раздались выстрелы — гулкий залп, за ним второй, третий. Сразу разнеслась весть, что это на площади, прямо за углом, расстреливают республиканцев. Людей, которые поверили в обещанную амнистию и рискнули вернуться из-за границы. От дел, которые творятся в Испании Франко, им стало не по себе. Потом прибытие в Мадрид — там была назначена встреча с матерью Эрнесто и его младшей сестрой, приехавшими из Ондары. Мать и дочь в глубоком трауре ждали их на перроне уже несколько часов. Слишком поздно! — разрыдались они.

Через какой-нибудь месяц после ареста Эрнесто без суда и следствия расстреляла специальная команда, из утра в утро исполнявшая свои обязанности. Его младшая сестра умоляла врача вмешаться, она знала, чем он был обязан Эрнесто. Но тот лишь с сожалением пожал плечами: «Что я могу поделать?» И вот теперь конец.

После такого несчастья, несчастья, постигшего десятки, а то и сотни тысяч испанских семей, мать Эрнесто прожила всего два месяца. А врач в следующем же году получил удар копытом по голове от брыкливого лошака и умер на месте. «Черт его забрал!» — шептались люди в Ондаре. Жена Эрнесто вместе с маленькой Марией вернулась в Ондару. Горевала она недолго. Молодая, красивая вдова, она, несомненно, могла бы найти себе приличного мужа. Но эта паршивка как нарочно вышла за старого франкистского солдафона, которого за заслуги назначили заместителем директора маслодельного завода. И в доме такого вот убийцы она вырастила дочь Эрнесто! Понимаешь ли, мы считаем эту бабенку предательницей, хоть и не можем показывать это слишком явно. И вот теперь вдобавок ко всему Мария связалась с типом из политического сыска! Меня просто мутит, когда я об этом думаю. А девушка, — я достаточно рассказывал ей об отце, — мучается от раздвоенности, ты сам видел, что она чуть не разревелась. Надеюсь, она еще одумается, если уже не слишком поздно.

Фотографировать запрещается…

Где-то на берегу реки, протекающей через один из провинциальных центров Андалузии, стоит старый, обветшалый дом. Крыша не сползла с него лишь потому, что ее поддерживают специальные подпорки. В деревянных стенах не хватает досок, оконные проемы, в которых нет ни единого стекла, кое-как завешаны мешковиной и газетными листами. И все же, сдается, в доме живет немало людей, судя по несметному множеству детишек, которые бегают по широкой площадке перед домом вместе с курами, овцами, ослами, собаками и одичавшими кошками. Две старые женщины развешивают перед фасадом белье, которое они «отстирали» внизу, в мутножелтых водах реки. Здесь же, на площадке, лежат кучи мусора и отбросов — они так тут и гниют.

В Испании много таких жалких лачуг, но этот образчик особенно нагляден потому, что он стоит на берегу реки рядом с незастроенным участком. Я хочу сфотографировать объект, как вдруг слышу за своей спиной шаги и оборачиваюсь. Передо мной и моим спутником стоит человек в полицейской форме.

— Вы иностранец? — спрашивает он.

Да, я иностранец, а мой друг Хосе сопровождает меня в путешествии.

— Мы заметили, что вы хотели сфотографировать вон тот дом внизу, — говорит человек в форме. — Но ведь в нашем городе есть и гораздо более красивые дома, совсем недавно построенные. Алькальд будет рад показать их вам, если у вас сегодня во второй половине дня найдется час свободного времени. Назначьте время, и алькальд охотно заедет за вами в отель на автомобиле.

— Алькальд самолично? — спрашивает Хосе, недоверчиво морща лоб.

— Ну разумеется, — подтверждает полицейский, — Сам алькальд, он только что стоял рядом со мной вон там, на той стороне улицы.

Хосе начинает объяснять, что я интересуюсь романтикой, стариной, а новые-то дома повсюду в Европе примерно одинаковы. В доказательство моей страсти к деревянным или каменным свидетелям прошлого я направляю фотоаппарат на собор, который, к счастью, тоже отчетливо виден с места, где мы стоим. Этот инцидент нам не по душе. Алькальду привет и почтение, но мы вовсе не желаем, чтобы агенты тайной полиции опекали нас на прогулках и выпытывали, кто мы и что мы.

К нашему облегчению, человек в форме в конце концов удовлетворяется объяснениями Хосе. Если же они все-таки нам не доверяют, у них будет адрес нашего отеля — не дать им адрес значило бы окончательно стать в их глазах подозрительными личностями. Мы намеревались уехать отсюда на следующее утро. Но после этого инцидента мы уложили багаж и отбыли вечерним поездом.

Да, по-видимому, они, эти господа, которые вот уже четверть столетия властвуют в стране, не любят, когда туристы, в общем-то желанные гости, поскольку они являются поставщиками валюты, слишком близко интересуются условиями жизни испанского народа, вместо того чтобы довольствоваться солнцем и морем, хересом и паэльей, соборами, музеями и, уж конечно, боем быков! И это понятно: условия, в которых вынуждена жить значительная часть народа, лежат позорным пятном на франкистском режиме. Я уже говорил о старом городе Барселоны. Такие же узкие, лишенные воздуха и света кварталы, лишь уменьшенные в масштабах, существуют, разумеется, и в провинциальных городах. Но это еще не все.

«Bienvenido en Sevilla! Pirelli»[5]. Эта надпись на щите — реклама знаменитой международной фирмы по производству автопокрышек — приветствует путешественника с левой стороны железной дороги Гранада — Севилья, как раз в том месте, где крайние дома андалузской столицы выбегают на поля и луга. Вы счастливы, что наконец-то прибыли в легендарный город Дон Жуана и знаменитейшего цирюльника всех времен, потому что дорога была ужасной. Дорога, не говоря уже о замене рельсов на этом извилистом участке, не ремонтировалась 35 лет, и битком набитый вагон трясется в постоянном ритме, с частотой, наверное, сто ударов в минуту, так, что кости ломит, а ягодицы и подавно. Переезд в шторм на пароме из Дувра в Кале покажется после этого увеселительной прогулкой. Зато на одной маленькой станции перед самой Севильей поезд бесконечно долго не трогался с места. Старый локомотивчик извел всю воду, в стороне от путей был колодец, дорожный рабочий тащил с глубины полную бадью, выливал воду в дырявое эмалированное ведро, машинист неспешно шествовал с ведром к своей стальной лошадке и опорожнял его в тендер. Это повторилось десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять раз, представление растянулось чуть ли не на полчаса.

Должен сказать, даже пассажиры-испанцы и те отпускали шутки по поводу этой прискорбной процедуры. Но вот наконец все беды кончились, Севилья достигнута и устами Пирелли говорит нам «добро пожаловать», и можно только изумиться, что как раз после этой многообещающей надписи ваш взгляд падает на беспорядочное скопление омерзительных каменных бараков с выкрошенными стенами и крышами из мятых листов волнистого железа, растрескавшейся черепицы или рваного, там и тут клочьями свисающего толя.

Слов нет, Севилья красивый город, особенно в центре: оживленные торговые улочки, внутренние дворики, украшенные великолепными цветными изразцами, огромные парки вблизи Гвадалквивира, громадный готический собор (самый большой, если и не самый красивый в Испании) и свободно стоящая колокольня Хиральда мавританской эпохи, в прошлом минарет, а ныне достопримечательность Севильи. На этой башне, над террасой, откуда открывается вид города и где всегда скопление публики, висит более двадцати больших и малых колоколов, и здесь же — о чудо! — на бога и тем самым на попов работает современная техника: у колоколов нет била, которое обычно раскачивает за канат звонарь, что, впрочем, в Испании было бы совсем не удивительно. Нет, каждая из этих полых металлических груш намертво закреплена, и звон извлекается из них посредством совсем небольшого, но сильно ударяющего молотка, приводимого в действие точным электрическим механизмом.

Жаль только, техника служит лишь на благо веры, а не на благо верующих или тех, в ком предполагается вера! Мы не удержались и поехали на такси в квартал города, где стоит тот гостеприимный щит. Словно в насмешку, он, этот квартал, носит название Бельявиста, что означает «красивый вид». Там, на окраине, электрического освещения нет не только в домах, но даже на улицах. Большинство низких лачуг (есть и исключения) пришло в полную негодность, и все они утопают в какой-то немыслимой трясине. Дома и улицы начисто лишены какой-либо канализации, нет даже самых обыкновенных сточных канав; на крохотных двориках не растет трава, зато ослы, овцы и куры пируют на горах отбросов.

— Как-то ночью я повез сюда акушерку к одной роженице, — рассказывает нам шофер такси, — Я не смог подъехать к дому ближе, чем на сто метров, машина просто застряла в дерьме, и акушерке пришлось идти к клиентке пешком. Страшно сказать, что сталось с ее туфлями. Только вы не подумайте, будто это самый жуткий квартал в Севилье. На той стороне города есть район куда больше этого, там еще хуже.

Нечто подобное увидел я и в Мадриде. Боязливо озираясь вокруг, — не следит ли за мной какой-нибудь служитель эрмандады[6],— я только что сфотографировал пещерные жилища или, по крайней мере, их входы — на окраине города в Вальекас и пошел обратно к городу, по направлению к конечной станции метро. Передо мной медленно шагает прилично одетый рабочий. Когда я нагоняю его, он здоровается.

— Я видел, вы фотографировали куэвы, — говорит он. — Вы турист? Да, у вас, в вашей стране, куэв, конечно, нет. Но у нас в Мадриде есть и гораздо более красивые жилища.

Что за наваждение! Это дьявольски похоже на слова, с которыми обратился к нам полицейский в Андалузии, разве что этот вот испанец не козыряет передо мной бургомистром. Да и по виду он совсем не похож на шпика, но ведь самые опасные агенты как раз те, чье ремесло не распознаешь с первого взгляда!

Однако на этот раз все выглядит не так грозно. Человек, вместе с которым я теперь шагаю, пекарь. Ему всего лишь тридцать пять лет, хотя по его изможденному, изжелта-бледному лицу можно дать и больше. Он болел и семь месяцев не имел работы. Как он содержал все это время семью — у него двое детей, — об этом лучше не рассказывать.

— В нашей стране много нищеты, — говорит он. — Большинство туристов ее не видят и не хотят видеть, они полагают, что увидели Мадрид, если увидели Гран-Виа и Прадо. А ведь за границей не мешало бы чуть получше знать и другую Испанию! Вот хотя бы следующая улица направо, что идет между этими жилыми кварталами. Метров через сто вы придете по этой улице к лестнице. Поднимитесь по ней, и вы найдете квартал — не пещеры, а дома, стоящие на земле, но это удивительные дома! Там наверху живет по крайней мере триста семей, все переселенцы из Толедо и других соседних провинций. По большей части они сами ставили там свои лачуги. Посмотрите на них, не пожалеете!

Пройдя метров сто, я действительно оказываюсь у подножия очень своеобразной каменной лестницы. Она круто подымается вверх метров на шесть-семь. Отдельные ее ступени имеют высоту сантиметров в сорок. Зато сверху они такие узкие, что я при всем желании не могу ставить ногу прямо; при этом они скошены и местами выщерблены, как и слишком низкий, притом без всякого поручня парапет слева (справа зияет бездна), держаться за который всерьез значило бы наверняка свалиться. Я знаю: передо мной подъем, но речь идет не о восхождении по лестнице, а об альпинистском походе со всеми сопутствующими ему опасностями — вот чего от меня хотят! Но не только от меня. В конце концов, мне необязательно подниматься наверх. Однако вот проходит мимо старая женщина с ведром воды. Недолго думая, она вступает на лестницу и тяжело дыша, то и дело подбирая длинную, мешающую юбку, с трудом начинает карабкаться по ступеням. Ей-то нельзя прохлаждаться внизу, ведь ее, наверное, ждут наверху с водой! Вот одна за другой, большей частью босые, спускаются с ведрами по лестнице женщины помоложе и дети, им тоже придется снова преодолевать подъем: воды наверху нет, ее надо брать из колонки в новом квартале. А вот следом за ними идет красивая, пестро одетая цыганка, она без ведра, зато несет на руках ребенка. В противоположность изможденным испанкам у нее прямо-таки цветущий, упитанный вид, но, несмотря на это, она немедленно просит у меня песету — она голодна, ей нечего есть. Цыганка тоже не останется здесь внизу и поднимется к своим сородичам, как только наклянчит достаточно песет.

И вот я стою наверху — в конце концов я люблю бродить по горам, хотя и в более подходящей обуви, и уж конечно не ударю лицом в грязь перед дамами. Прямо передо мной лежит, слегка повышаясь в гору, нагромождение сгрудившихся маленьких халуп, словно кто-то сдвинул здесь в одну кучу летние домики одного огромного дачного поселка. Уличной грязи тут просто негде разгуляться, потому что нет ни достаточно широких улиц, ни внешних дворов, как в севильской Белья-висте, а лишь извилистая улочка метров в двести — триста длиной и от силы полтора метра шириной, покрытая высоким слоем нечистот. От нее отходят еще более узкие боковые тропинки.

Я поднимаюсь вверх по улочке. Лачуги, по большей части пристроенные одна к другой, настолько низки, что мой взгляд свободно скользит поверх крыш. Строительный материал, разумеется, не только дерево (доски от ящиков!), но больше скрепленные раствором каменные глыбы, булыжники из мостовой — брусчатка и кругляши, глина, жесть и кирпич, — все вперемешку. Люди натащили сюда все это своими силами, говорит нам пожилой владелец такого вот «дома», привезли на взятом взаймы осле, а то и на ручной тележке. Кое-что пришлось купить, уверяет он нас, многое было добыто в скалах, на свалках, в лесу и на пустырях.

— Остальное, — говорит он, делая нарочито невинное лицо и разводя руками, — взяли там, где нашли.

Хочется думать, что при этом попалось не слишком много людей — как-никак, я крепко верю в соответствующие достоинства, которые проявляет простой испанец в столь бедственном положении.

Здесь тоже есть люди, ведущие героическую борьбу за мало-мальскую чистоту и уют в своих жилищах. Многие устроили себе миниатюрные патио — открытые внутренние дворики и выложили нижнюю часть стен цветными изразцами. На моих глазах многие женщины рьяно выметают со двора на улицу пыль и грязь, постоянно проникающую снаружи; по существу метла прохаживается между двором и улицей два-три раза в день. Некоторые не жалеют усилий, чтобы как-то украсить фасады домов, выходящие на улочку, главным образом с помощью побелки, но также и разноцветными тарелками, медной утварью, статуэткой святого или девы Марии, пусть даже с отбитым носом (украсть деву Марию? Поистине цель оправдывает средства!).

Над дверью одного дома, словно вывеска на трактире, висит клетка с давно помершим зеленым попугаем, над дверью другого уложенные веером красуются три бычьих уха. Уж не живет ли здесь бывший матадор, которому за отлично проведенный бой выдавали трофей — ухо убитого быка? Среди тех, кто нашел тут приют, много очень приличных людей. Но живут эти достойные сожаления люди тесно, чудовищно тесно, даже те из них, кто не слишком высок ростом и может стоять выпрямившись в своей лачуге. Улочка кишит женщинами и детьми, словно муравейник муравьями. Стены халуп, слепленных кое-как, без профессионального мастерства и из негодного материала, особенно задние, — часто грозят обрушиться или уже обрушились, не говоря уж о том, что дырявые крыши не могут сколько-нибудь сносно защищать от зимних холодов и дождей. И мне еще говорят, что этот «райский» уголок — не единственный и не самый большой среди ему подобных в окрестностях Мадрида…

Испания строит…

Мрачные кварталы старого города, пещерные жилища, трущобы переселенцев — все это вовсе не означает, что в Испании не строят. Совсем наоборот, вопрос только как!

Прежде всего в Испании — не только в ее прошлом, но и в настоящем, — несомненно, есть прекрасно построенные здания. Для такого роскошного высотного гиганта, как американский отель «Пласа» в триста номеров, с плавательным бассейном на высоте 96 метров на площади Испании в Мадриде, для возведенного в северо-западном углу этой же площади небоскреба делового назначения (с кафе и кинозалом) «Торре де Мадрид», который стройнее, но в то же время и выше (124 метра, 35 этажей) отеля «Пласа», а также для грандиозных новых министерств нашлись и высококачественные материалы, и квалифицированная рабочая сила, — во всяком случае, для выполнения особо сложных работ. Как, впрочем, они находятся всегда, когда речь идет о сооружении или перестройке репрезентативных зданий банков и торговых фирм, а также туристских отелей первого разряда на побережье. Ну, а в остальном…

Уже по пути в Гранаду, в гостиничке захолустного городка, где мы остановились переночевать, я получил представление о среднем уровне строительного искусства в Испании, Гостиница новая, только что открыта. Это место мало интересно для туристов, поэтому тут не приходится рассчитывать на гостей, приезжающих на сколько-нибудь длительный срок. Тут не приходится принимать притязательных путешественников, а лишь проезжающих испанцев и иностранцев, которым весьма желательно, чтобы все было подешевле. Против еды в маленькой столовой, чуть ли не единственной на весь городок, ничего не возразишь, если только вы цените здоровую испанскую кухню, где большую роль играет оливковое масло (многие иностранцы ее не любят). Что же касается остальных «удобств», то, принимая во внимание, что гостиница совсем недавно построена, тут не оправдание даже дешевизна.

Начать с того, что оконные стекла в рамах перекошены, сидят неплотно и вымазаны краской. Побеленные стены уже пошли трещинами, на потолке темнеют два подозрительных влажных пятна более чем полметра в диаметре. Когда Хосе повесил куртку на вделанный в стену крюк, куртка упала на пол вместе с крюком и куском совершенно трухлявой штукатурки. Два нехромированных крана над раковиной (смесители здесь еще неизвестны) подернуты зеленью и кое-как замазаны белой краской. Один из кранов чудовищно болтается в гнезде и, вероятно, никогда не работал. Пол в коридоре вымощен плитками двух цветов, и сами по себе плитки очень красивы, но уложены такими горбатыми рядами, такими зигзагами, что при виде их начинает кружиться голова и невольно спрашиваешь себя, уж не перебрал ли ты риохи. А когда заходишь в уборную (со смывом), делаешь удручающее открытие: дверь не закрывается ни мирным, ни насильственным способом, хотя замок и ключ на месте, чего нельзя сказать о туалетной бумаге; впрочем, ее отсутствию уже не удивляешься. И наконец, деталь, завершающая наше впечатление от этого шедевра строительного искусства, хотя вины строителя тут нет: только я присел на новый дешевый стул, стоящий у нас в номере, стул немедленно рассыпался подо мной.

Мы не делаем из всего этого трагедии, смеемся и с легким сердцем ложимся спать. Как-никак мы все-таки под крышей, и это хорошо: над городом прошла страшная гроза, после нее зарядил дождь, которому конца не видно.

Под утро, когда сон чуток, мне слышится какое-то продолжительное туканье. Похоже, оно раздается у нас в номере, но я еще не совсем проснулся и не придаю ему значения. Как вдруг Хосе с криком: «Что это такое, черт побери?» — вскакивает и зажигает свет. И вот сюрприз: туканье, наполовину разбудившее меня, обязано своим происхождением тяжелым каплям воды, которые одна за другой в убыстряющемся ритме падают на пол, точнее говоря, в лужу, уже натекшую перед изножьем моей кровати. А с того места потолка, где виднеется второе, теперь уже совершенно мокрое темное пятно, вода льется прямо на кровать Хосе, и он уже вымок до уровня груди. Если и дальше так пойдет, того и гляди, обрушится потолок. Мы как можно скорее (в самом рудиментарном объеме) делаем утренний туалет и убегаем с вещами вниз, в столовую, дожидаться утра.

— В Испании все так, — говорит Хосе, позевывая и пожимая плечами. — Застройщик ничего не смыслит в строительстве, он в жизни не видел ничего лучшего. Строительному подрядчику решительно наплевать, что он сдаст, раз ему так и так заплатят. Он нещадно экономит на стройматериалах и на зарплате, ну а рабочие, те, возможно, делают все, что могут, хотя многие, озлобясь, делают и того меньше, и их вполне можно понять. Вообще же рабочие мало что умеют, у них нет толковых наставников, у которых можно было бы поучиться.

Что и малое и большое строительство ведется примерно на одинаковом уровне, мы отчетливо увидели позже, в одном из обширных новых кварталов на окраине Севильи. От хаотического скопища одно- и двухэтажных домов на одну семью, соседствующего с центром города, домов, которые чуть побольше бараков в Вальекас и чуть получше построены, этот квартал отделен небольшой рекой. С перекинутого через нее каменного моста вам открывается поистине многознаменательный вид: жители валят в речку всякое барахло, не вместившееся в сумки мусорщиков. Здесь, на берегу, свалены в кучу старые поломанные стулья, большие жестяные банки, отслужившие свой срок башмаки и фетровые шляпы, разбитая посуда и дырявые ночные горшки, старые велосипедные шины. Все это бесхозное добро в большей своей части поросло водорослями. Под мостом оно вздымается горой и угрожающим образом перегораживает реку: чего доброго, после первых же сильных дождей вода захлестнет и смоет мост.

Как бы там ни было, пока это не тревожит жителей новых жилищных комплексов, которые начиная с 1956 года поэтапно возводятся по другую сторону реки различными застройщиками, главным образом фашистскими профсоюзами и конкурирующими с ними католическими организациями. Спору нет, эти дома-новостройки означают известный прогресс для новоселов по сравнению с пещерами, в которых они, возможно, ранее жили. Цены на жилье также как будто доступны, — правда, лишь для наиболее высокооплачиваемых рабочих и служащих. Но какое низкое качество строительства!

Хотя квартал этот пересечен широкими улицами (из которых, однако, хоть в какой-то мере замощены лишь те, что ведут непосредственно от центра города), дома здесь поставлены прямо в грязь, газонов никаких, и тропинки к подъездам подобны тропам, протоптанным скотом. Приспособлений для развешивания белья тоже нет. Как и в старых городских кварталах, веревку натягивают от своего окна к окну соседнего дома, и горе вам, если вы поругались с соседом напротив! То обстоятельство, что соседний дом, как-никак в шесть этажей высотой, отстоит от вашего всего лишь на несколько метров, что между ними зияет навек затемненное ущелье, при здешнем обилии солнца кажется мне не столь трагическим, хотя многие испанцы, как ни странно, сетуют на это. Во всяком случае, хуже обстоит дело со стенами (новыми!), за исключением тех, что сложены из небеленого природного камня: повсюду зияют трещины, часто сверху донизу, повсюду осыпается штукатурка, все фасады — следствие сырости — испещрены огромными пятнами в абстракционистском духе. Оконные рамы и дверные косяки, покрашенные кое-как, а то и вовсе не покрашенные, также в трещинах и обречены на гниение. Этим новостройкам, по-видимому, предстоит короткая юность и печальная старость! И то, что мы на себе испытали в провинциальной гостинице, как будто стоит в повестке дня здесь, по крайней мере в верхних этажах. Рабочий, с которым мы разговорились, рассказал нам следующее.

Один завод в Севилье построил для своих рабочих и служащих 150 квартир— не знаю только, в этом квартале или чуть дальше на окраине; администрация словчила: квартиросъемщиков в договорном порядке обязали по крайней мере пять лет проработать на заводе. Дома вскоре торжественно освятили, министр жилищного строительства произнес перед журналистами и телеобъективами пламенную речь во славу франкистского режима. Но через несколько дней прошли сильные дожди, крыши потекли, все квартиры на верхних этажах залило водой. Жильцы, конечно, всполошились и сообща направили господину министру петицию с просьбой полюбоваться «успехами» строителей. «Только на этот раз, — заканчивает наш собеседник, — министр вовсе не спешит показываться в Севилье!»

Разумеется, предприниматели-строители наживаются и на государственных подрядах. Сколько они суют при этом в руку тем, кто распределяет заказы, — это особая статья, во всяком случае, подобные суммы относятся к регулярным издержкам производства. Но существует и немало частных спекулянтов, которые подвизаются в жилищном строительстве на свой страх и риск и, надо сказать, вовсе не бесприбыльно!

На окраине одного промышленного города средней руки мы наткнулись на огромное пустующее прямоугольное поле. Небольшим экскаватором здесь расчищают от травы и бурьяна запланированный подъездной путь. Обнаженную почву после этого предполагается укатать, никаких других подготовительных работ не предусмотрено, говорит нам один из дорожных рабочих. Весь этот участок, продолжает он, приобрел частный предприниматель-строитель, он хочет построить здесь на свой страх и риск 1800 квартир. Намерение само по себе похвальное, вот только вдохновляет его отнюдь не альтруизм.

— Только от спекуляций земельными участками он положит себе в карман двадцать семь миллионов песет, а с постройкой домов эта сумма по меньшей мере удвоится.

В одном крупном селении, где мы остановились отдохнуть, Хосе живо приветствовал человек, с которым он познакомился год назад в поезде. Это был сеньор Санчес, мадридский спекулянт. В настоящее время он временно проживал здесь с целью продать несколько домов, на одну семью каждый.

Сеньор Санчес повел нас к этим домам. Их двадцать четыре, они стоят в три ряда, по восемь домов в каждом. Жители жалуются прежде всего на то, что водопровод хотя и есть, но вода не подается из-за какой-то неисправности, и они вынуждены ходить за водой к ручью или к колодцу, до которого не так уж близко. Четыре дома в первом ряду, к досаде сеньора Санчеса, до сих пор не проданы. Причина стала ясна, когда жильцы четырех остальных открыто изложили свою жалобу: дома этой линии упираются фасадами прямо в откос метра в полтора высотой, переходящий в слегка покатую, незастроенную площадь. Почва там спеклась под солнцем и стала твердой как камень. Во время дождя вода скатывается оттуда прямо к домам, тропинка перед дверями превращается в длинное озеро, и просто счастье, что дешевизны ради в домах не устроили настоящих подвалов, а то бы их непременно затопило.

— Но мы все равно продадим дома, — уверил нас сеньор Санчес, — В прошлом году мы, я и два моих партнера, уже построили в этом районе двести пятьдесят две квартиры, и в ближайшие два года мы доведем это число до восьмисот, таковы в настоящее время возможности нашей фирмы. Сейчас в Испании жилищное строительство — самое верное дело. За каждую готовую квартиру правительство платит нам дотацию в тридцать тысяч песет. Сметные расходы на один дом или квартиру составляют пятьдесят тысяч песет. По этой цене мы их и продаем. Половина дотации уходит на покупку земли под застройку и подготовительные работы, другая половина — пятнадцать тысяч песет — наша чистая прибыль. С восьмисот жилищ она составит двенадцать миллионов. Разумеется, дело идет на лад лишь благодаря тому, что у нас хорошие отношения с министерством и прежде всего с банками. Но у кого найдется пятьдесят тысяч наличными? Покупатели делают лишь один небольшой взнос. На оставшуюся сумму мы устраиваем им ипотечный кредит в банке, забираем деньги себе, а они возвращают банку кредит в виде годовых взносов.

Да, в Испании можно плохо строить, но никто не скажет, что это не окупается!

Свинцовый город Линарес

Линарес — городок с примерно шестидесятитысячным населением, расположенный на холме посреди довольно ровной местности, простирающейся к Сьерра-Морене и на добрую сотню метров приподнятой над долиной Гвадалквивира. Довольно неприглядное местечко, безжизненное даже в центре, что для Испании совсем необычно, никаких достопримечательностей, в туристском путеводителе не помечена звездочкой ни одна церковь. Показаться здесь в качестве туриста — уже само по себе наглость, и, признаюсь, я не без труда убедил обычно бесстрашного Хосе в том, что сюда стоит заглянуть. Собственно говоря, красив здесь лишь широкий, растянувшийся километра на два бульвар; от главной площади, что находится перед ареной для боя быков, он ведет к выстроенной на открытом месте церкви, которая собирает множество паломников и от которой попы ежегодно устраивают шумное, красочное шествие, неся в город фигуру святой покровительницы.

Неподалеку от церкви несколько лет назад был построен современный завод. Здесь поточным способом производятся добротные, хорошо сконструированные автомобили-вездеходы «Сантана», приятные также и своим внешним видом. Мы уже встречали их в провинции. Наряду с автомобилями выпускаются небольшие комбайны и другие сельскохозяйственные машины. Название «Сантана» происходит от имени покровительницы города святой Анны.

— Автомобиль покупается еще до того, как приступят к его производству, — говорит нам секретарь директора. — Главным покупателем является армия. Много машин идет крупным землевладельцам. Но мы также и экспортируем, в основном в Южную Америку.

В чистых, удобообозримых заводских цехах в две смены работает ни много ни мало 1300 рабочих. И зарабатывают они неплохо, как минимум 115 песет в день — в Испании это максимальная заработная плата.

— Мы не можем платить меньше, — говорит секретарь, — иначе квалифицированные рабочие сбегут от нас за границу.

Завод «Санта Анна» олицетворяет устремления немногочисленной прослойки испанской буржуазии к замене старого, прогнившего феодального хозяйства современным, более продуктивным капиталистическим производством. Не окажутся ли эти предприниматели донкихотами двадцатого века, сражающимися с ветряными мельницами?

Как бы там ни было, завод «Санта Анна» лишь в самой незначительной степени определяет лицо города. Линарес — центр горнодобывающей промышленности. Если на севере Испании, в Астурии, добывается уголь, а в районе Рио-Тинто, к северо-западу от Севильи, — медь, то здесь из недр земли извлекается свинец. Мы выезжаем на трамвае за город, в район рудников. Хотя старый трамваишко ползет черепашьим шагом, не проходит и полчаса, как показываются первые отвалы шлака — по большей части черноватые, а также и светлые голые кучи, на которых лишь кое-где растут редкие травинки. Между кучами там и сям вздымаются развалины заброшенных производственных зданий, старых фабричных труб. Ближайшие к городу месторождения свинца давно уже выработаны, и местность кажется безотрадной, какой-то прямо-таки призрачно мертвой.

Одно из первых увиденных нами предприятий, работающих полным ходом, — «Компания де Крус» — одновременно и самое крупное во всем районе. В одной лишь плавильне, стоящей на холме справа от трамвайной линии, занято 2000 рабочих. За несколько шагов до заводских ворот влево отходит дорожка, которая вскоре теряется за небольшим леском. Дорожный указатель сообщает, куда она ведет: «В поселок», и одновременно предупреждает, что не работающим на заводе проход воспрещен. Неподалеку от указателя стоят два весьма располагающих к себе современных жилых дома с симпатичным садиком. Если компания строит для своих рабочих такие дома, говорю я себе, люди могут считать себя счастливцами!

Мы не задерживаемся у плавильни, руководящий состав которой только что ушел на обеденный перерыв. Наше внимание привлекла внушительная, по меньшей мере в двадцать метров высотой, ступенчатая пирамида по соседству. Мимо этого странного сооружения идет боковая тропинка. За ним вдруг открывается сарай, каменное здание поменьше и какие-то странные устройства ^од открытым небом, состоящие из котлов и каналов, наполненных жидкостью. Вот на откосе, над самым сараем, остановился тяжело груженный камнями грузовик. Двое рабочих откидывают задний борт кузова, и тяжелые камни с грохотом сыплются в стоящий наготове деревянный лоток, скатываются по нему в широкий люк сарая.

Это необычный камень, объясняет нам владелец маленького предприятия, в котором работает всего двенадцать человек, а иногда и он сам, если судить по его изрядно запыленному комбинезону. Это шлак, который он получает со всех плавилен в округе. Из руды, содержащей в среднем 30 процентов свинца, там выплавляется большая часть металла. Однако в шлаке все же остается какая-то часть свинца, и особый процесс его отделения от пустой породы окупает себя.

Первым делом шлак размельчается в сарае, растирается почти в порошок, а затем обильным потоком воды отводится в каналы и сосуды, которые мы видели под открытым небом. При добавлении смолы, получаемой из шишек пинии, свинец сцепляется с нею и всплывает. После этого он вычерпывается вертушкой с лопастями или отгоняется в особый канал и, в конце концов, в пруд. Вода со шлаком подается на ступенчатую пирамиду, и шлак осаждается за вертикальной дощатой стенкой, образуя очередную ступеньку.

— Свинцовую кашу, тестообразную голубовато-серую массу, которая содержит семьдесят процентов свинца, я снова продаю плавильням, — заканчивает свои объяснения хозяин.

В его присутствии мы не решаемся осведомиться о заработках у старшего рабочего, энергичного человека со смышлеными глазами, но, судя по всему, получают тут не жирно. Ибо стоило владельцу на секунду отвернуться, как его первый помощник спросил у нас, какие сейчас заработки во Франции, в Бельгии и Швейцарии. Он не прочь испариться отсюда, много тут не заработаешь, да и кто знает, быть может, эта лавочка вот-вот прикроется.

Мы направляемся к одному из виднеющихся на горизонте надшахтных строений. Нам не везет: управляющий только что укатил на своей машине в Линарес, где находится резиденция дирекции, а без его разрешения нас не могут спустить в шахту.

Мы все же забираемся с мастером на площадку рудоподъемной башни и всматриваемся в черный колодец — он идет вертикально вниз на глубину пятьсот метров, говорит рабочий. Шахта страшно узка, ее осклизлые земляные стены сочатся сыростью. Через равные промежутки времени из нее появляется наполненная рудой U-образная вагонетка, стоящая в своего рода ящике без крышки и передней стенки. Мастер показывает нам блестящие среди глыб породы куски металла — прямо из жилы. Несколько рабочих откатывают вагонетку к узкоколейке, где формируются составы, уходящие к плавильне.

Но вот в люке шахты показывается не вагонетка с рудой, а как будто человеческие фигуры! Их шесть, они стоят в два ряда, по три в каждом, тесно прижавшись друг к другу, — ровно столько вмещается в эту примитивную подъемную клеть без верха. На голове у этих существ резиновые шлемы, в руках тускло светящиеся фонари. Рудокопы облачены в изодранные комбинезоны, в грубые накидки — брезентовые, резиновые или из козьей кожи. И все они не то чтобы черны как трубочисты, а с головы до ног перемазаны жидкой грязью и промокли насквозь, вода так и бежит с них ручьями. Пошатываясь, выходят эти посланцы преисподней на свет, который вначале ослепляет их, и шествуют мимо нас в раздевалку, либо вовсе не замечая незнакомцев, либо искоса бросив на них быстрый недоверчивый взгляд.

Из второй шестерки, поднявшейся немного погодя, трое все же задерживаются возле нас по просьбе мастера, который угадывает нашу заинтересованность. Да и сами шахтеры, как видно, не прочь полюбопытствовать. Иностранец один, без провожатых от дирекции, — такое здесь увидишь не каждый день.

— Сколько вы работали в шахте? — спрашивает Хосе.

— Восемь часов, — гласит ответ, — включая получасовой перерыв на обед.

Каково там, под землей?

— Жарко, сыро, грязно и без солнца, — не задумываясь, отвечает один из шахтеров.

Принимаются ли какие-либо меры к тому, чтобы возместить организму недостаток в естественном свете? Искусственное горное солнце, например?

— Горное солнце! — смеется шахтер. — Уж не думаете ли вы, что наша компания — благотворительное общество?

— Ну, а как с зарплатой? — спрашиваю я. — Вам, шахтерам, рабочим тяжелого производства, должно быть, хоть платят-то прилично?

— Прилично? Как по-вашему, сколько мы зарабатываем?

— Ну, на такой работе самое меньшее сто песет в день.

— Черта с два, — откликается старший из шахтеров, — Я дольше всех работаю на руднике, и мне платят теперь сорок песет. А моим товарищам по тридцать девять.

Перед тем как покинуть шахту, мы заглядываем в небольшое здание рядом с рудоподъемной башней. Там нас встречает седой механик. Он работает на фирму уже двадцать лет. У него четверо взрослых сыновей и есть даже внуки, но никто из сыновей не зарабатывает достаточно, чтобы шестидесятитрехлетний старик мог удалиться на покой. Сам он, почти стыдясь, признается нам, что после стольких лет службы получает всего 46 песет в день.

Четверть часа спустя мы уже стоим на трамвайной остановке перед небольшим трактиром.

— Вот и хорошо, что управляющего не было, — заметил по пути Хосе. — В его присутствии люди ни за что бы не пошли на такую откровенность.

Справедливое замечание!

Однако наш рейд еще не закончен. На остановке, дожидаясь трамвая, стоят трое уже помывшихся, сменивших одежду шахтеров с другого рудника. Хосе, отбросив всякую робость, подходит к ним, выражает наше возмущение низкой зарплатой шахтеров и приглашает всех троих пропустить стаканчик, пока подойдет трамвай.

— Что ж, мы не откажемся, — отвечает самый молодой из шахтеров, стройный парень лет под тридцать. — После того как вкалывал целый день, стаканчик не повредит. Сами-то мы не можем себе это позволить, ведь нам платят тридцать шесть — максимум сорок одну песету в день.

— Разве только не посчитаешься с тем, что дома нечего есть, — говорит второй шахтер, лет на десять постарше и покрепче. — Но тогда недовольна жена, и детям плохо.

— Зарплаты кое-как хватает лишь на гарбансо, готовим его на воде, — говорит молодой.

Гарбансо — турецкий горох, и, разумеется, хорош лишь в мясном бульоне.

Мы берем водки, чокаемся. Трактир крохотный: один-единственный стол и два стула. Кроме нас и хозяина в рубашке, без пиджака, тут еще два мелких буржуа в фетровых шляпах. На них никто не обращает внимания.

— Мы все такие озлобленные, что приходишь домой и невольно начинаешь скандалить с женой, — говорит тот, что постарше. Его зовут Мигель. — Никто этого не хочет, но ты так раздражен, что вскипаешь из-за пустяков. Я должен кормить пятерых детей, из них только старший немного подрабатывает, можете вы себе представить нашу жизнь? К работе это никак не располагает. Да и к чему надрываться? Чтобы мы делались еще тоньше, а те, наверху, еще толще?

— У меня только трое детей, — говорит молодой. — Старшему семь лет, но ведь и дети живут не одним только воздухом. Восемь лет назад, когда я начал работать на руднике, мне платили всего двадцать шесть песет, и только с пятьдесят шестого года я стал получать тридцать девять.

— Двадцать шесть песет! Сегодня мне хватило бы этого как раз на один завтрак! — кричит сзади один из буржуа в шляпах.

— Если б можно было убежать, никто бы не остался, — говорит Мигель.

Третий шахтер, коротенький пожилой человечек с комически-хитрым выражением лица, до сих пор молчавший, вдруг писклявым голосом говорит:

— А я сейчас убегу. Но только до угла, водка действует мне на почки. Присмотрите за моим узлом, там щепки для растопки, хорошие сухие щепки, мне стоило таких трудов их натибрить!

Под всеобщий хохот он указывает на лежащий у его ног узел, из которого в самом деле торчат щепки.

— Откуда это у тебя? — спрашивает хозяин.

— Из сарая за шахтой, — отвечает коротышка, — Ты думаешь, у меня есть пять песет, чтобы купить дров на растопку?

В столь располагающей обстановке мы быстро усидели бутылку, но вот хозяин наливает уже из новой. Ее заказал, несмотря на все наши протесты, за свой счет Мигель. Отказаться пить значило бы оскорбить его. Таковы уж испанцы: отдадут последнее, но не уступят иноземцу в хлебосольстве.

В трактире возникает легкое волнение, когда входит мальчик лет десяти, сын хозяина.

— Как, ты уже здесь? — укоризненно спрашивает трактирщик. — Ты не в школе?

— Учитель не пришел, — отвечает мальчик. — Мы ждали полчаса, а его все нет и нет.

— Ни на что не годный у нас учитель! — ругается хозяин. — Половину времени отсутствует, а если и придет, то не даст мальчишкам ничего путного.

— Да, не наша вина, что мы не умеем как следует читать и писать, — замечает молодой шахтер, очевидно, полуграмотный, несмотря на всю свою смышленость.

Вот наконец подкатывает, погромыхивая, трамвай, уже битком набитый едущими домой шахтерами. Поработав локтями, мы устраиваемся на задней площадке, как сардины в банке, с той только разницей, что места у нас не лежачие, а стоячие. Надо сказать, теснота имеет свои преимущества: когда допотопный вагон подскакивает и рыскает из стороны в сторону, вы просто не сможете упасть, сколько бы ни выпили. А уж установить контакт с людьми и вовсе не проблема! Спиртное слегка завело наших друзей, и они будоражат толпу, как закваска. Скоро уже со всех сторон звучит хор голосов.

— Отдохнуть вечером? — кричит какой-то шахтер. — Нет, мы сразу же приступим к работе, но уже в другом месте! Если работать на одной только шахте — не проживешь!

— Почти все мы работаем еще часа четыре-пять — до десяти-одиннадцати вечера, — вторит ему другой, — хотя побочный заработок облагается особенно высоким налогом, если только не сумеешь его скрыть. И в субботу мы тоже работаем до шести часов.

— А то как нам платить долги? — откликается третий. — Мы все берем в лавке в кредит, даже картошку. Мы миллионеры! Сложите вместе наши долги — вот тебе и несколько миллионов!

— Зато хорошей ветчины нам взаймы не дают! Ее мы видим только в витринах мясных лавок!

— Ну, на ветчину поглядеть, и то хорошо. Не можешь же ты хряпать все, что тебе нравится!

Кондуктор трамвая — он в плоской фуражке и заношенной форменной тужурке — вскоре проявляет себя заядлым шутником, прямо-таки заводилой всей этой потехи. Он, видимо, тоже не боится, что в толпу, где каждый знает друг друга, может затесаться шпик. Особенно зло прохаживается он по всему, что относится к его собственной сфере деятельности.

— Самый классный вагон всех времен! — говорит он, указывая на допотопный, неуклюжий, насквозь проржавевший трамвай, которому мы пересекаем путь. — А это кладбище! — кричит он, когда мы проползаем мимо трамвайного депо. — Вагоны там — сплошь столетние трупы!.. Наша зарплата — удивительнейшая зарплата! Ни один кондуктор не может позволить себе отпуск на несколько дней. Нашей зарплаты не хватает даже на то, чтобы выбраться в Мадрид, хотя мы, железнодорожные служащие, можем поехать туда за полцены — сто пятьдесят песет!

— Да, — вторит ему несколько голосов, — зарплата в Испании — это что-то позорное! Но что нам делать при таком правительстве?

— Откуда у нас силы, чтобы защищаться, если мы работаем по двенадцать — четырнадцать часов в день!

— И ведь нельзя сказать, что в Испании мало денег? У наших директоров их достаточно, у акционеров тоже!

— И у министров в Мадриде — те тоже едят не одни только оливки, грабансо и картошку!

— Попы тоже не тощают! Нынче в Линаресе они опять заставляют школьников продавать значки на улицах в пользу миссии. Я своей дочери запретил участвовать в этом вымогательстве!

— А ведь бывает, и рабочие цепляют на себя эту дрянь!

— За границей говорят, Испания — это рай, — снова подает голос кондуктор. — Рай? Ну да, пожалуй что и рай — голодный рай!

И так далее, издевка за издевкой, до самого Линареса. Настроение как перед бунтом, но люди только громче хохочут при каждом язвительном замечании, и все. Никто не знает, как от него избавиться, от этого режима, так хотя бы обольем его презрением и насмешкой, и пусть наша общительность будет нам защитой!

Прогуливаясь по городку недалеко от центра, мы попадаем в квартал, населенный по преимуществу шахтерами. Он во всех отношениях напоминает Бельявисту в Севилье (только больше масштабом). О том, что во всей округе нет воды, свидетельствует хотя бы осел, несущий на себе объемистые сосуды, из которых домашние хозяйки за несколько сантимо наполняют свои кувшины.

Там, где царит такая вот массовая бедность, разумеется, существуют и вконец опустившиеся люди, в сущности уже сломленные жизнью. Вот ниже под нами, там, где улица начинает подниматься с окраины к центру, на самом солнцепеке, в канаве, лежит несчастный в изодранной рубахе. На него никто не обращает внимания. Вероятно, он спит, хотя непрестанно шлепает себя ладонью по лицу, отгоняя назойливых мух. По-видимому, он не особенно страдает по крайней мере в данный момент, потому что он совершенно пьян. Зато действительно тягостное впечатление производит его собрат по несчастью, которого мы видим потом в городе возле кучи отбросов. Он желтый и тощий как скелет, на нем старая дырявая фуфайка с чрезмерно длинными рукавами и изодранные в клочья вельветовые брюки, он надел их прямо на голое тело. Он не пьян — ему просто нечем заплатить за рюмку вина, это несомненно. Он не может купить даже куска хлеба, и он до того сломлен духом, что не может решиться попрошайничать или воровать. Нет, он стоит, сгорбившись, у кучи отбросов, сваленных здесь бог знает сколькими домохозяйками, и лихорадочно роется в них обеими руками. Затем вдруг сует что-то в рот, кажется морковный объедок, и жадно жует, насколько позволяют плохие зубы…

Мы едем трамваем на железнодорожную станцию Баеса, расположенную за семь километров, в долине Гвадалквивира, и поездка эта оказывается сущим приключением. Однако вовсе не потому, что на сей раз вслед за кондуктором вагон обходит контролер, проверяя оторванные билеты: это обычное явление в испанских трамваях, начальство явно не доверяет низшему персоналу. Нет, дело совсем в другом.

«Рельсы тут не менялись вот уже шестьдесят лет, — со вздохом говорит нам вагоновожатый, — и на многих участках стерлись чуть ли не до самых шпал». Уже вскоре после выезда из города дорога, извиваясь, начинает идти под уклон. «Больше пятнадцати километров в час тут давать нельзя, не то на повороте вагон сойдет с рельсов», — говорит вожатый. Это сильный человек, он то и дело энергично тормозит, иначе — авария. «Всю руку сводит от напряжения», — ругается он.

Однако больше в вагоне никто не ругается, хотя вагон переполнен: всю дорогу до станции нас сопровождает наряд полицейских, в форме и с карабинами. Неведомо зачем они каждый раз приезжают на станцию к прибытию поезда, встречают его на перроне, терпеливо дожидаются, пока он отбудет дальше на Мадрид пли на Севилью. и тем же трамваем возвращаются обратно в свинцовый город.

Слуги божьи

Господствующее положение над уэртой под Мурсией занимает Монтеагудо, не очень высокая, но издали заметная гора с остатками старинной мавританской крепости на ней. На развалинах крепости воздвигнута огромная, в четырнадцать метров высотой, статуя Христа. В одну линию, как если бы они составляли сплошную перекладину, распростер свои руки Спаситель. Он не висит на кресте. Он стоит как владыка, как судья — и горе жертвам, которых приколачивают к этому кресту! Ибо здесь стоит не Христос Нагорной проповеди, несущий в мир любовь, не друг бедных и угнетенных и, уж конечно, не бунтарь, можно даже сказать, революционер, образ которого явственно просматривается сквозь напластования евангельских легенд. Здесь стоит Христос — символ, если не сказать главная приманка, испанской церкви, наиболее властолюбивой, жестокой и запятнанной кровью клерикальной организации всех времен, ближайшего союзника и пособника Франко и компании, разделяющего полную ответственность за его злодеяния.

Свои властолюбивые притязания испанское духовенство воплощало не только в монументах Христа, среди которых монтеагудский лишь один из наиболее броских, но и в многочисленных, порой весьма роскошных церквах. И все же самые великолепные с точки зрения искусства здания Испании возведены не христианами, а маврами. Выполненная в красноватом камне гранадская крепость Альгамбра, несмотря на свою объемность, внешне хотя и импозантное, но довольно-таки невидное сооружение. Зато христианские зодчие и художники не противопоставили ничего равноценного фантастической, выдержанной в сказочно нежных тонах восточной орнаментике ее зала послов, расцвеченного узорами 152 различных образцов, ее разбитого вокруг заколдованного пруда миртового двора, или львиного двора, окруженного 124 колоннами, с фонтаном из черного мрамора, украшенным двенадцатью львами. Особенно наглядно это видно на примере дворца эпохи Возрождения, который Карл V построил рядом с Альгамброй на месте снесенного (!) крыла мавританской крепости. Где-нибудь еще в Испании этот дворец с его двухэтажным, окруженным колоннами круглым двором мог бы произвести великолепное впечатление (знатоки считают его лучшим архитектурным памятником эпохи испанского Возрождения). Однако рядом с волшебным миром тысячи и одной ночи здесь, на горе, он выглядит невероятно сухим и скучно прозаичным, как неожиданно объявляет вам даже официальный туристский путеводитель.

Бесподобна, несмотря на безобразную переделку, — добавление барочных хоров и капеллы, для чего пришлось снести 63 колонны, — и служащая ныне собором кордовская мечеть с ее уходящим в полумрак и оттого кажущимся бесконечным лесом из 856 колонн, которые связаны в продольном направлении красно-белыми подковообразными арками и с каждым шагом меняют свою перспективу. Это здание было главной мечетью западного ислама и, имея базис 179 на 129 метров, являлось одной из самых больших мечетей в мире. Но, разумеется, христианские строители не сидели сложа руки. В готическую эпоху наряду с барселонским, а также самым большим по размерам севильским собором они создали в Бургосе шедевр архитектуры, почти ничем не уступающий лучшим соборам Франции. Своего рода памятником в честь победы христианства над маврами — их столица Гранада пала в 1491 году — явился по-настоящему красивый и — что было в те времена исключением — не изуродованный вычурной барочной капеллой дворец эпохи Возрождения в Гранаде, в котором похоронены так называемые католические короли Фердинанд, Изабелла, Филипп Красивый и Хуана Безумная. Широко известен начатый в раннем романском стиле и законченный в стиле пышного барокко собор Сантьяго де Компостела в Галисии, в котором в серебряном ларце якобы хранятся останки апостола Иакова.

Внушительным сооружением в стиле барокко с классическим интерьером является также великолепно расположенная на берегу Эбро в Сарагосе церковь Нуэстра Сеньора дель Пилар, привлекающая к себе многочисленных паломников. Ее большой центральный купол окружают десять куполов поменьше, выложенные парцеллановыми плитками, по углам стоят четыре выразительные башни. В церкви нашла приют дама, играющая в некотором роде роль национальной героини Испании и одновременно— общепризнанной покровительницы полиции (!). Это Virgen del Pilar, или Пречистая дева на колонне, в виде изящной алебастровой статуэтки XV столетия, которая установлена на обшитой серебром мраморной колонне в особо торжественно украшенной капелле. На этой самой колонне 2 января 40 года божья матерь якобы явилась апостолу Иакову, который направлялся в Компостелу!

В тот день, когда я наношу деве визит вежливости, колонны не видно, она скрыта под своего рода кринолином или абажуром из дорогой глянцевитой ткани. Голова мадонны окружена ярким сверкающим ореолом, бесчисленные свечи, зажженные перед алтарем верующими, — целый лес свечей — льют в полумрак свой таинственный свет. Все устроено очень ловко, и нельзя не признать: сарагосская дева имеет у публики исключительный успех. Нигде в Испании в будничный рабочий день я не видел так много коленопреклоненных людей, как перед этой алебастровой фигуркой; сложив руки, они неподвижно стоят на коленях, закрыв глаза, либо как зачарованные созерцают чудо, время от времени крестятся и, прежде чем двинуться дальше, отвешивают глубокий поклон. Разумеется, здесь много стариков, особенно старух, но есть и удивительно молодые люди. А когда верующие проходят дальше, уже через несколько шагов их чувства подогреваются двумя висящими на стенке гранатами, двумя из трех, которые, согласно надписи, были якобы брошены в святыню 3 августа 1936 года «красными» злодеями и, как видно, не взорвались.

Но меня больше интересует то, что происходит за задней стеной капеллы, обращенной прямо в церковный зал. Здесь перед довольно глубоким отверстием в стене стоят в очереди богомольцы, опускаются один за другим на колени и, как мне кажется, засматривают в дыру. Что они там видят? Дав волю своему любопытству, пристраиваюсь в очередь и я. Подойдя к отверстию, хоть и не становлюсь на колени, но все же низко наклоняюсь, чтобы заглянуть в него. К моему изумлению, я ничего не вижу, кроме куска материи, который закрывает отверстие с той стороны стены. Я протягиваю руку и пытаюсь отвести материю. Она хоть и колышется, но не подается. Так, не солоно хлебавши, я уступаю место следующему в очереди — молодому человеку, судя по внешности, рабочему, и внимательно наблюдаю, что он станет делать. И тут все разъясняется: он касается материи губами, он целует ее! Гигиеничный обычай, нечего сказать: ведь сколько людей тут проходит! Оказывается, отверстие устроено прямо за колонной со святой девой, а этот кусок ткани — подол ее кринолина, который — как же иначе? — обладает чудотворными свойствами…

Для церковного строительства в Испании находят деньги и в наши дни, даже когда речь идет не только о починке прохудившихся крыш. Обе угловые башни сарагосской церкви, выходящие на берег Эбро, построены лишь в 1962 году; 12 октября этого года в день национального праздника, учрежденного в честь открытия Америки Колумбом, они были освящены с небывалой помпой, при невиданном скоплении народа. В Барселоне продолжают работать и над осуществлением проекта Храма святого семейства, начатого в 1882 году в новом буржуазном квартале, — самой абсурдной церкви, какую мне когда-либо приходилось видеть.

Проект грандиозен. Храм будет иметь двенадцать колоколен от 100 до 115 метров высотой, увенчанных разноцветными звездообразными маковками, и главную башню в 160 метров высотой, в безвкусном неоготическом стиле. Эти башни устремлены ввысь и представляют собой чудовищное скопление слипшихся вертикальных громад. Все стены храма, в особенности порталы, покрыты патологическими проростами пластических изображений на библейские темы, омерзительной мешаниной декоративных элементов в виде растений, морских раковин, птиц, огромных корней зубов и т. д., так что в голову невольно приходит мысль о раковой опухоли. Гротескная, разнузданная оргия безвкусицы! Строительный камень почти нигде не выявлен в неискаженной плоскости. На человека с неизвращенным восприятием этот труд жизни архитектора Антонио Гауди, который в кругу своих обожателей слывет гением и превозносится до небес, производит в лучшем случае курьезное впечатление. К счастью, пока что готов лишь «Фасад рождения», абсида и несколько порталов. Большинства запроектированных башен и крыши еще нет, но стройка идет!

Патроны этого Храма искупления хвастают тем, что его строительство финансируется исключительно за счет пожертвований и доброхотных даяний. И вот в проспекте для иностранцев читаем следующее обращение:

«Набожный христианин! Ты, который радуешься первым шагам в сооружении этого Храма искупления, посвященного Иисусу, Марии и Иосифу, ты, который из всего вышеизложенного можешь составить себе представление о том, какое чудо хочет поднести человек своему Господу Создателю для поклонения ему, во искупление бесчисленных оскорблений, наносимых ему, и забвения, которому его предают, и молчания, которым его обходят, помоги и ты подаянием, дабы строительство святого Храма могло быть продолжено и завершено. Путник, любующийся памятником и искусством, его оживляющим, прояви в великодушной щедрости благородство своего возвышенного сердца!»

Но не одни только церковные постройки поглощают деньги. Широко разветвленный аппарат паразитирующего духовенства, начиная от мелких деревенских священников и кончая архиепископами и кардиналами, многие из которых живут отнюдь не аскетами, требует еще более крупных сумм. И вот в домах божьих без конца идет вымогательство и поборы! Каждый мало-мальски популярный святой обязательно имеет где-нибудь собственную кружку для пожертвований. В этом отношении за стеной капеллы «Пречистой девы на колонне» дела тоже идут куда как бойко, ибо возле куска ткани, к которому в конвейерном порядке прикладываются богомольцы, стоит ящик для сборов, и никто не проходит мимо, не бросив в него монету, а то и целую бумажку (я как исключение лишь подтверждаю правило). Разумеется, немалые барыши получает церковь и от торговли свечами, которые верующие жертвуют богу. А в связи с открытием в Риме церковного собора не только в Линаресе, но и по всей Испании продавались значки в пользу Всемирного съезда католического духовенства. Особенно много киосков я видел на улицах Мадрида, пестро украшенных, увешанных призывами, возле которых стояли элегантные дамы, из благотворительности посвятившие себя служению благородному делу. Только в столице за один-единственный день было собрано на «Domund», как называлось это мероприятие, 10 миллионов песет!

Испанская церковь бдит. Она делает все возможное, чтобы поддерживать в простых людях веру в лучшую жизнь в загробном мире и таким образом удержать их от борьбы за лучшую жизнь в этом — борьбы, которая опасна и для духовенства. Однако и у церкви есть свои трудности. Наш гранадский приятель Фернандо несколько сгущает краски, утверждая, будто вся Испания стоит на коленях и молится.

Одна провинциальная католическая газета опубликовала весьма неутешительное сообщение своего лиссабонского корреспондента. «Если сегодня португальцы являются католиками, — пишет он, между прочим, — то ничто не свидетельствует о том, что они останутся католиками завтра. В Португалии также идет опасный процесс обмирщения общественного мнения». А «Национальный секретариат катехизиса», то есть церковного воспитания, заявил: «Печальная истина состоит в том, что в стране, называющей себя католической, более 70 % молодежи не принимает участия в церковной жизни и пребывает вдали от бога и его церкви». Если эта цифра верна, замечает корреспондент, то к 1970 году, когда население Португалии возрастет до 12 миллионов человек, среди них будет лишь 4 миллиона действительно верующих, посещающих церковь католиков. Что и говорить, очень мало для народа, который столь многим обязан католицизму!

Провинциальный священник, с которым я разговорился вскоре после опубликования статьи, на мой вопрос, не наблюдается ли нечто подобное и в Испании, откровенно признал:

— К сожалению, у нас дела обстоят не лучше. Значительная часть молодежи уходит из-под нашего влияния. Мы утратили правильный подход к молодым людям, не умеем по-настоящему заинтересовать их, наши методы устарели, несовременны. А рабочие и подавно относятся к нам враждебно.

Об этом повсюду, не в одном только Линаресе, говорили нам и сами рабочие. Один мадридский рабочий-металлист сказал мне:

— Испанский рабочий не ходит в церковь, у него просто нет на это времени, если б даже он и хотел. Женщины — те, конечно, ходят, но главным образом для того, чтобы поболтать с подружками и развлечься.

Страх перед окончательным отчуждением народа от церкви — одна из причин, побуждающих отдельных представителей духовенства, подобно вышеупомянутому ондарскому священнику, искать путей сближения с народом. Вот еще один конкретный пример, о котором мне рассказали. Весной 1962 года на одном крупном заводе в Севилье вспыхнула забастовка. Заводской священник уже не раз выражал свое недовольство бесчеловечным поведением заводской администрации. Оно, по его мнению, было причиной ничтожной посещаемости еженедельной мессы в заводской капелле. После поражения забастовки ему было бы совершенно невозможно оставаться на заводе. Поэтому он не возвратился к исполнению своих прежних обязанностей, а предпочел открыто солидаризоваться с рабочими. Известно также письмо 339 баскских священников своим епископам от 30 мая 1960 года, в котором они протестовали против методов дознания (пыток), применяемых испанской полицией в отношении «нарушителей зачастую маловажного или несправедливого закона». А во время забастовки горняков весной 1962 года власти были даже вынуждены прибегнуть к арестам среди священников, так как некоторые из них весьма резко выступили в защиту бастующих.

Надо сказать, высшее, и уж во всяком случае низшее, баскское духовенство издавна занимает совершенно особое положение внутри испанской церкви. Уже во время гражданской войны оно в значительной своей части стояло на стороне республики, как и вообще все баски — в высшей степени сознательное национальное меньшинство.

Однако верхи испанского духовенства никогда не пойдут на подлинные уступки, хотя, исходя из чисто тактических соображений, и могут в некоторых случаях, например в вопросе о цензуре, рекомендовать режиму Франко известные послабления. И большинство простого народа, по-видимому, прекрасно отдает себе в этом отчет. Более того, безошибочное чутье, в той или иной мере свойственное простым людям, подсказывает им, что в лице «слуг божьих» они чаще всего имеют дело с циничными лицемерами, не заслуживающими ни малейшего доверия. Во всяком случае мы сами, я и Хосе, однажды наблюдали в кордовской мечети сцену, которая лишила нас последних иллюзий На этот счет, нас, отъявленных скептиков, все же склонных допускать наличие искренних убеждений даже у противника.

На хорах, которые победоносное христианство так нелепо втиснуло в лес мавританских колонн, собрались певчие, одетые в черные костюмы. Они сидят на великолепных резных стульях, расставленных вдоль трех внутренних стен хоров. Спереди хоры открыты, а за нешироким проходом видна помпезная главная капелла, перед которой сейчас никого нет. Лишь несколько мальчиков, одетых в Красно-белые костюмы, деловито снуют по проходу взад и вперед. Певчим кажется, что они укрыты от посторонних взоров, и они нисколько не подозревают, что мы — именно мы! — стоим в тенистом уголке перед хорами, наполовину скрытые какой-то статуей.

Эти господа собрались здесь затем, чтобы в торжественном песнопении восславить господа Иисуса Христа, его мать и его святую церковь, напомнить многочисленным туристам, а также и самим испанцам, любующимся мечетью, что они не в мусульманском, а в католическом храме. И основная масса певцов действительно поет что-то монотонно-невыразительное, с уныло-неподвижными лицами, явно механически, словно отбывая повинность. Много минут подряд тянут они все на одной ноте, и лишь под конец их в общем-то недурные голоса повышаются и складываются в нечто похожее на мелодию, которая тоже, впрочем, не отличается богатством вариаций. Однако нескольким певчим, сидящим позади у короткой стены, это занятие явно наскучило. Поначалу их трое. Это господин с воинственными черными усами, полный каноник с гладко выбритым розовым лицом слева от него и господин с огромной лысиной — справа, очевидно самый старший из троих. У них, несомненно, превосходные голоса, однако они не поют, а болтают между собой, сдвинувшись головами. Точнее говоря, один из них все время рассказывает, а двое других жадно слушают. Затем все трое начинают хохотать, и их смех отчетливо слышен в зале даже на расстоянии, сквозь громкое пение хора. Вновь и вновь покатываются со смеху священники, а толстяк даже придерживает молитвенником живот — чего доброго, еще лопнет…

— Посмотри на эти жирные рожи, — шепчет Хосе, — Держу пари, они рассказывают друг другу последние анекдоты!

Похоже, Хосе прав, во всяком случае ничего набожного в их смехе нет. И надо сказать, веселье их заразительно: мы с Хосе тоже начинаем смеяться, хотя совсем по другим причинам. Двое певчих, сидящих в одном ряду, откладывают молитвенники, осведомляются о причине потехи и, получив разъяснение, тоже начинают весело похохатывать. Лишь когда в проходе между хорами и капеллой появляется несколько посетителей мечети, слуги божьи унимаются, толкают друг друга в бока, указывая головой на зал, делают благочестивые лица и разом принимаются петь «ad majorem Dei gloriam»[7].

He такими представляют себе певцов верующие, которые вместе с нами слушали набожное пение в церковном зале. Жаль, что не все католики Испании имеют возможность время от времени наблюдать эту поповскую комедию. Тогда актеры окончательно вышли бы у них из доверия!

Зрелища вместо хлеба

Не одна только церковь, проповедуя терпение и послушание и обещая царство небесное смиренным и набожным, помогает удерживать значительную часть испанского народа в повиновении режиму. Франко обладает и другими, внешне безобидными, зато тем более действенными средствами отвращения масс от опасных намерений, а тем паче поступков.

«Хлеба и зрелищ!» — гласил девиз императорского Рима. Хлеба в Испании мало, зато зрелищ предостаточно. Правда, финансируются они не государством, а за счет самих зрителей. Однако, не видя просветов в своем существовании, люди с жадностью, прямо-таки с одержимостью набрасываются на этот эрзац, помогающий им хоть на миг забыть о своих невзгодах.

На горе Тибидабо, с вершины которой открывается великолепный вид на Барселону с окрестностями и на море, то и другое — церковь и игрище — стоят бок о бок. Построенная на самой верхушке горы церковь Святое Сердце Иисусово, несмотря на свои скромные размеры, подобно базилике Сакре-Кёр на Монмартре в Париже видна почти отовсюду и служит отличительной приметой каталонской столицы. Однако вблизи она многое теряет и не очень привлекает посетителей. Зато в великом множестве барселонцы поднимаются на фуникулере в парк, где всегда полным-полно народу. Там крутится гигантское колесо, едва ли уступающее по величине знаменитому колесу в венском Пратере, и вместительные кабины возносятся в небо и снова летят к земле. Там кружит над бездной самолет, и вагоны на русских горах устремляются в пустоту, словно навстречу катастрофе. Дело в том, что весь парк с его тирами, палатками и рестораном разбит на крутом склоне горы. Парк на Тибидабо далеко не самый большой в Европе, скажем, с «Тиволи» в Копенгагене его и не сравнить. Однако расположение и планировка скромного барселонского парка уникальны, прямо-таки сенсационны, нигде еще вы не ощутите с такой определенностью: если что-нибудь не так, прости-прощай, божий свет! У испанцев, любителей сильных ощущений, такое щекотание нервов чрезвычайно популярно.

Та же любовь к сильным ощущениям влечет еще большие массы народа и к «наиболее испанскому» из всех зрелищ — бою быков. Здесь игра действительно идет не на жизнь, а на смерть, правда только лишь для актеров. У быка с самого начала нет никаких шансов остаться в живых, но и его противники, особенно матадор, подвергаются немалой опасности. Разумеется, у корриды есть и своя элегантная сторона. Яркие шелковые костюмы бойцов, легкие, прямо-таки танцующие движения пеонов и матадора, кроваво-красная мулета способны привести в восторг и самого сентиментального зрителя.

Коррида, которую мне довелось увидеть на мадридской арене, не относится к числу особо торжественных представлений, в которых выступают первые тореадоры, а сидящие на лучших местах дамы стремятся затмить друг друга праздничными нарядами. Забивают новильо — черных быков не более трех лет от роду. У них нет той силы, той яростной ожесточенности, какие проявляют в бою взрослые быки. И все же как доблестно защищают они свою шкуру!

Особенно необузданный темперамент выказывает третий новильо (всего их восемь), сравнительно небольшой бык с на редкость длинными и острыми рогами. После того как пеоны прячутся за дощатую перегородку, он, подобно своим предшественникам, бросается к стоящей поблизости от рампы жалкой кляче пикадора. Туловище лошади, как и наездника, защищено толстым кожаным поясом, а глаза завязаны, так что она не видит быка. Атака быка дает пикадору возможность поковырять пикой в спине животного. Однако в пылу борьбы бык словно вовсе не замечает этого безобразия, поддевает рогами лошадь под брюхо, отрывает ее вместе со всадником от земли и швыряет на песок! Подоспевшие служители с трудом ставят дрожащую клячу на ноги и уводят ее с арены, а быка, которому, по-видимому, пустили еще слишком мало крови, натравливают на запасную лошадь. Через несколько секунд бык опрокидывает и ее вместе с пикадором.

Однако не слаще приходится и матадору. Во время игры красным полотнищем маленькая черная бестия, уже несущая в спине четыре бандерильи — пестрые палки с крючками, позволяет себе внепрограммный фланговый удар, всаживает в бок тореро один из своих рогов и чуть не опрокидывает его. Тореро весьма негероично пускается наутек, бык резво преследует его и наносит удар в зад. Тореро летит наземь, а бык готовится окончательно разделаться с поверженным врагом, который лежит, не смея пошевелиться. Лишь подбежавшие пеоны, отвлекая быка мулетой, в последний момент спасают матадору жизнь. Вид у матадора плачевный. Бык в клочья изодрал его великолепные розовые шелковые штаны, они едва прикрывают его голый зад. Он хромает, с трудом стоит на ногах и бледен как мел. И хотя он мужественно продолжает бой, чистой работы уже не жди. Вместо того чтобы поразить быка в сердце одним или двумя ударами шпаги, он тратит на него целых семь шпаг! Одна из них отскочила, наткнувшись на кость, остальные, наполовину уйдя в тело живучего зверя, так и остались торчать в нем. Этот плачевный, многократно освистанный бой будет стоить несчастному матадору карьеры, ибо такие провалы не прощаются. Мертвого же быка, победившего морально, когда конная упряжка уволакивает его с арены, публика награждает аплодисментами.

Надо сказать, и из прославленных матадоров не один был убит быком. Таков знаменитейший матадор Манолете. Уже закончив свою карьеру, он по желанию Франко выступил еще раз в Кордове в пользу Красного Креста. После этого его уговорили дать последнее представление — как рассказывают, в Линаресе, — и там, в самую последнюю минуту, судьба настигла его в образе могучего быка, который сделал выводы из полученных ранений и совершенно неожиданно кинулся не на красную тряпку, а на человека. В Кордове Манолете поставили великолепный памятник…

Подобно многим крупным матадорам, Манолете умер очень богатым человеком — мультимиллионером. Между тем нанимаемые самими матадорами и составляющие единую труппу бандерильеро, пикадоры и пеоны зарабатывают весьма скромно. Кроме матадоров на корридах обогащаются импрессарио и скотоводы — большей частью помещики, разводящие боевых быков, за которых заламывают баснословные цены, в двадцать и в пятьдесят раз превышающие цены на обычный скот. Однако народ платит, хотя входные билеты необычайно дороги. Коррида, на которую я попал, имела почти полный сбор, хотя в ней не выступала ни одна знаменитость. Бои быков устраиваются лишь в теплое время года, и богачи, разумеется, сидят на теневой стороне, а бедняки, прикрыв головы бумажными шляпами, жарятся на солнце на «дешевых» местах. Шахтеры Линареса рассказывали нам, что они тоже идут на всяческие ухищрения, лишь бы посмотреть бой быков: по целой неделе голодают, влезают в долги или, если представится случай, в последний момент продают заблаговременно купленные билеты по более высокой цене.

У иностранцев коррида нередко вызывает отвращение. Вот и сейчас позади меня сидит просто одетый человек, не разберу, какой национальности, и не переставая ругается на плохом испанском языке:

— Это варварство! Позор! Мучительство животных! Это низость! Им следовало бы стыдиться!

И так далее и тому подобное. Однако испанцы не остаются в долгу и немедленно отвечают.

— Заткнитесь! — кричат они. — Вы что, не кушаете бифштексов? Зачем вы тогда здесь сидите? Зачем вы вообще сюда пришли? Человек тоже умирает! Вы ничего в этом не смыслите! Заметьте, вы в Испании!

А какой-то мелкий буржуа, по всей вероятности фашист, распалившись, хвастливо заявляет:

— Мы, испанцы, справились с Наполеоном, справимся и с такими вот иностранцами!

Впрочем, бой быков не нравится и некоторым испанцам. Как-то раз я разговорился о смерти Манолете с одним испанцем, правда, он приехал на родину лишь погостить. «Мне не жалко этих мясников, — сказал он мне. — Напротив, я готов кричать браво быку. Наконец-то нашелся один, который отомстил за себя. Ведь как жестоко они обходятся с этими животными!»

Разумеется, есть что-то отталкивающее в том, что убийство живого существа делают предметом народного развлечения. Но если разобраться по сути, коррида не является изобретением франкистского режима. Традиция боя быков намного старше испанского фашизма и несомненно переживет его. К сожалению, в настоящее время она исправно служит ему, хотя, впрочем, не столь превосходно, как футбол — пришедший из-за границы вид спорта, который за последние десять лет далеко превзошел в популярности отечественную корриду. Большая арена для боя быков насчитывает от 15 000 до 30 000 мест, большой стадион— до 100000, причем пустующих мест, как правило, не бывает. Хотя билеты на футбол довольно дороги — одна только плата за вход составляет в среднем 35 песет, а доплата за сидячее место достигает 180 песет, — они все же намного дешевле билетов на корриду. За последние годы испанские футболисты добились сенсационных успехов и в международных состязаниях, прежде всего благодаря прославленной команде «Реаль-Мадрид», которая пять раз подряд выходила победителем в чемпионате Испании и впоследствии неоднократно завоевывала кубок Европы по футболу, но затем все же проиграла команде «Бенфика-Лиссабон.»

Мой друг Хосе — заядлый болельщик и обожатель «Реаль-Мадрид». Я видел, в каком глубоком унынии сидел он в парижском бистро, когда команда-чемпион проиграла матч молодым португальцам. Он был уверен в победе «Реаль-Мадрид» и даже заключил на этот счет несколько пари. Страсть к футболу не то чтобы ослепляет непреклонного старого республиканца, а делает его удивительно нечувствительным к теневым сторонам этого вида спорта. Теневым сторонам? Да. В таких спортивных клубах, как «Реаль-Мадрид», «Атлетико-Мадрид», «Барселона», числятся действительно превосходные игроки. Однако все эти испанские команды, так же как французские и итальянские, — команды профессиональные. Люди привлечены в них за огромные суммы, особенно это относится к многочисленным иностранцам, как правило затмевающим своих испанских коллег. Зачастую иностранцев натурализуют или снабжают дедом — испанцем, чтобы освободить место для новых иностранцев. Между прочим, все крупнейшие звезды «Реаль-Мадрид» — южноамериканцы Ди Стефано и Дель Соль, швед Симонссон не испанского происхождения. К настоящему спорту все это имеет весьма малое отношение, это показуха, причем показуха, совмещенная с интенсивным бизнесом и выполняющая определенную роль в обработке масс франкистской диктатурой.

Впрочем, в начале сезона 1962/63 года основные испанские команды явно переживали кризис формы. Мы видели довольно скромную игру «Атлетико-Мадрид», которая выступала при свете прожекторов на огромном стадионе «Эстадио метрополитано» против чемпиона острова Мальта — очень слабой команды «Хайбэрниэнс», игравшей с девятью защитниками. «Реаль-Мадрид», к отчаянию Хосе, также потерпела вначале несколько неожиданных поражений от противников, которые считались намного слабее ее. Это и неудивительно. Ведь известно, что даже самый богатый спортивный клуб — а «Реаль-Мадрид» чудовищно богат! — не спешит списывать со счетов игрока, за которого заплачены миллионы. Однако и такая звезда испанского футбола, как Ди Стефано, один из самых дорогих игроков в мире, с каждым годом делается на год старше. Ди Стефано, которому со следующего сезона отводится лишь роль тренера при клубе, чтобы он мог полноценно заместить уезжающего в Италию Дель Соля, будет стоить немалых хлопот и, вероятно, больших денег. Игроки «Ре-аль-Мадрид» несомненно стары, хотя они и сумели еще раз с величайшим напряжением сил занять первое место в списке лучших спортсменов Испании, полагаясь где на свою удачу, где на невезение сильнейшим конкурентам.

Разумеется, в Испании можно увидеть и другие зрелища. Мы не удосужились посмотреть испанское кино. Названия фильмов — среди них наряду с испанскими много заурядной американской продукции — звучат не ахти как привлекательно. К тому же нам не улыбалось простоять час в длиннющей очереди, растянувшейся на десятки метров перед билетной кассой.

В области театра, казалось бы, дела должны обстоять не намного лучше. Однако я с изумлением убеждаюсь, что по крайней мере здесь интеллигенты и люди искусства добились за последние годы известных свобод и умело пользуются ими.

Все мы знаем о том, что в первые дни гражданской войны франкисты подло убили величайшего из испанских поэтов XX века Федерико Гарсиа Лорку. Всего лишь три года назад едва ли можно было купить в испанском книжном магазине книгу этого поэта-гуманиста. Вот почему я был приятно поражен, увидев на одном из крупных книжных киосков на Рамбла плакат, большими буквами извещавший о продаже полного собрания сочинений Лорки. Это был однотомник на тонкой бумаге, отпечатанный, правда, в Аргентине. (Кстати сказать, этот же книготорговец рекламировал и романы Бласко Ибаньеса, числящиеся в ватиканском списке запрещенных книг). Но удивительнее всего то, что в Мадриде, в театре «Бельяс артес», совсем рядом с Испанским банком, идет в отличной постановке трагедия Лорки «Boda de sangre» («Кровавая свадьба»).

«Кровавая свадьба» — пьеса из крестьянской жизни, выносящая суровый приговор родовой вражде и кровной мести. Основное в ней — это отказ, который корыстный отец дает бедному жениху в пользу богатого молодого человека. Пьеса написана необыкновенно выразительным языком, идущим от народной речи и вместе с тем поэтически приподнятым, увлекающим читателя своим свободным ритмом. Заключительную сцену, потрясающий плач мертвых, скорее лирического, чем драматического характера, в ее подлинном звучании вообще очень трудно воспроизвести в переводе, в ней столько горького отчаяния, что мы склонны расценивать его как обычное преувеличение и без того многословных южан.

Пока что у постановки очень мало зрителей. Возможно, мадридские театралы не любят чересчур трагических пьес. А быть может, они еще побаиваются открыто интересоваться пьесой, автор которой до последнего времени стоял вне закона как противник франкистского режима.

Зато публика валом валит в театр «Инфанта Исабель», билеты в который раскупаются на много дней вперед. Сейчас в нем идет пьеса популярного автора комедий Альфонсо Пасо «Las que tienen que servir». Название это проще всего перевести как «Служанки». Это очень лихой, но отнюдь не безобидный бурлеск. Главные героини, испанки, служат в одной из многочисленных американских семей, въехавших в страну с сооружением в ней американских военных баз. Янки стремятся навязать «недоразвитым» американский образ жизни, что приводит к гротескному столкновению двух миров и самому безжалостному осмеянию американизма, какое только можно себе представить. Нет таких унижений, через которые автор не протащил бы американцев. Например, хозяин дома не выходит на сцену, а, накачавшись виски, буквально вваливается в дверь и падает в объятия служанки, а после ужина засыпает на столе. Испанцы — возлюбленные девушек, ожесточенные не вовсе безуспешными попытками двух американцев соблазнить их невест пошлыми и лживыми посулами, ничего не хотят знать о виски, а все более непреклонно вливают в себя вальдепеньяс и, набравшись духу, учиняют потасовку, которой так не хватало. Публика то и дело взрывается смехом. Чем круче приходится «защитникам», тем сильнее вопят и неистовствуют зрители. Глубокая, по-видимому укоренившаяся во всем испанском народе антипатия к американцам торжествует здесь поистине изумительный триумф!

В своем программном вступительном слове Пасо заявляет, что, поскольку его правительство заключило с Соединенными Штатами договор, он обязан видеть в них доброго союзника. «Таким образом, конкретно меня может беспокоить лишь то, что они пытаются изменить мой мир, мои идеи, мои склонности и весь мой образ жизни». Какова затрещина союзнику Франко?!

Гран-Виа

Мадридская Гран-Виа, которая вскоре после площади Кибелы отходит вправо от более широкой, однако не столь оживленной банковской улицы Калье-де-Алькала, полого поднимается чуть повыше старейшего высотного здания города, шестнадцатиэтажной «Телефоники», а затем, слегка поворачивая, идет вниз к площади Испании, — одна из самых представительных и роскошных улиц в Европе. Правда, в пасмурные дни она кажется несколько мрачной и узкой, с обеих сторон зажатой высокими фасадами домов: это не идеальная улица для военных парадов и торжественных шествий. Однако ряды роскошных магазинов, растянувшихся чуть ли не на полтора километра и лишь изредка прерываемые филиалом какого-нибудь банка, почти не имеют себе равных на Европейском континенте. Здесь, в этих магазинах, есть все: элегантная мужская и женская одежда, превосходная обувь, дорогие кожаные изделия, дамские сумки из крокодиловой и змеиной кожи, роскошные духи, а также сувениры, главным образом помпезные донкихоты и черные боевые быки. Многочисленнее других, однако, представлены ювелирные и часовые магазины, наряду с испанскими филиалы швейцарских, особенно женевских, фирм. Миллионные ценности сверкают в их витринах. И конечно, здесь есть несколько больших кинотеатров и кафе. Шумным, плотным потоком движутся по проезжей части автомобили: в Испании еще вовсю пользуются гудками. И наверное, еще более плотной массой идут по нешироким тротуарам люди. Это не рабочие, это более или менее прилично зарабатывающие буржуа, спешащие по делам или просто гуляющие. Клиенты же всех великолепных магазинов не простые мадридцы, а — в туристский сезон — иностранные туристы и — в течение всего года — богачи и крупные дельцы всей страны: почти все они имеют в Мадриде второе место жительства.

Город ювелиров оказывает свое магическое влияние не только на светских дам, которые стремятся затмить друг друга жаром золота, блеском бриллиантов, изумрудов и рубинов. Как раз во время нашего пребывания в Мадриде в высших кругах общества, в клубах и кафе только и было разговору, что о новой дерзкой вылазке похитителей драгоценностей, которую они предприняли в Палас-отеле, третьем по величине, после «Рица» и «Кастельяна-Хильтон», отеле столицы. Они украли у американской туристки Уинифред Раннелс чемоданчик с драгоценностями — бриллиантами и платиновыми брошами — на сумму около 1,2 миллиона песет в тот самый момент, когда служащие отеля по распоряжению американки, но в ее отсутствие, переносили ее багаж в другой номер. Служащие вне всяких подозрений, однако воров не нашли. Почти одновременно в одном частном доме произошло подобное же ограбление. Оба этих преступления — лишь звенья целой цепи нераскрытых налетов. За последние недели похитители драгоценностей обчистили одну за другой целый ряд квартир. Однако больше всего мадридцев занимает вопрос, нет ли связи между этими грабежами и сенсационным ограблением в отеле «Кастельяна-Хильтон», происшедшим несколько месяцев назад. Тогда супруга графа де Лугарнуэво, представителя старинного испанского аристократического рода, потеряла украшения, стоившие, по оценке графской четы, 30 миллионов песет. Полиции удалось напасть на след лишь шести миллионов. Этот случай осложняется тем, что и у занимавшей соседний номер западногерманской туристки было похищено украшение, наиболее ценную часть которого обнаружили в номере графской четы! Испанская пресса много недель подряд писала об этой истории. Было даже объявлено о предстоящем вскоре сенсационном раскрытии дела и дано понять, что преступники не имеют ничего общего с профессиональными ворами, орудующими в отелях. В обществе даже прополз слушок, что в деле, возможно, замешаны представители высшей аристократии. Затем совершенно внезапно на это дело опустилась завеса молчания, и это произвело не меньшую сенсацию, чем само известие об ограблении. И вот теперь новый ряд грабежей. Не орудуют ли тут одни и те же лица? Не идет ли речь о преступниках, которые вращаются в кругах мадридского общества, вхожи в отели и квартиры богачей и благодаря своему общественному положению осведомлены о наличии и даже местах хранения драгоценностей?

Как бы там ни было, в известном смысле можно утверждать, что мадридское высшее общество, будь то испанцы или иностранцы, притягивает к себе таких людей, чью любовную заинтересованность собой оно полностью заслуживает. Это верно и в отношении другой категории «заинтересованных», которые избрали своим поприщем не только Мадрид, но и Барселону, и другие города Испании, а именно: иноподданных, преимущественно американских, гангстеров.

Не так давно какая-то молодая пара, в которой одна из переводчиц с английского совершенно определенно признала англосаксов, похитила в крупнейшем ювелирном магазине Мадрида драгоценностей на многие миллионы песет. Дело рук иностранцев, судя по «почерку», и нераскрытое ограбление одного итальянского транспортного агентства в Мадриде: во время вечернего гулянья на глазах у многочисленных зрителей преступники вытащили из помещения агентства несгораемый шкаф и увезли его.

«Графы» Грифо и Чино оказались итальянцами; несколько месяцев подряд они были желанными гостями в лучших домах Мадрида и всей Испании и, между прочим, под всевозможными предлогами выманивали крупные суммы у молодых и старых аристократок. Но вот «граф» Чино заказал в небольшой типографии в Пальма-де-Мальорка бланки с грифом одного палермского банка. Владелец типографии заподозрил неладное и поставил в известность полицию, которая и арестовала «графов». Как выяснилось, один из них был повар Каспаре Грифо, другой — торговый служащий Росарио Чинке, оба с Сицилии. При обыске у них нашли изрядный запас кокаина, — правда, он оказался в основном бикарбонатом с небольшой примесью наркотика. Считают, что эта пара имела отношение к широко распространенной в Мадриде торговле наркотиками.

Не из итальянцев, работающих под аристократов, а главным образом из американцев, замаскировавшихся под художников с экзистенциалистскими бородами, состояла банда гангстеров и торговцев наркотиками, на чей след напали в Барселоне и на Балеарских островах. Поводом к ее раскрытию послужило убийство богатого промышленника Ровиросы. Он был убит несколькими ударами стилета на своей квартире в Барселоне. Ровиросу часто видели в обществе бородатого «художника» иностранца. На месте преступления нашли перчатку, которую убийца надевал, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Перчатка была распорота стилетом и давала основания думать, что убийца поранил себе руку. «Барселонским убийцей в перчатках», как окрестила его пресса, оказался дезертир американских военно-воздушных сил Джеймс Вагнер. Ему как наиболее подходящей личности банда поручила осуществить убийство. План убийства был разработан американским «поэтом и преподавателем языка» Стивеном Хьюстоном. Другими членами банды были американская певичка Глория Стюард, подвизавшаяся в аристократическом ночном кафе Барселоны, жительница Нью-Йорка Карен Хэнд и несколько проживающих на Балеарских островах американских «туристов». «Боссом» всего предприятия был американец Джозеф Хэнд, владелец «школы по обучению языку» в Барселоне. Следует ли отнести на счет этой банды другие загадочные убийства последних лет, как, например, убийство семидесятилетней жительницы Аугсбурга Киттельбергер или одной западногерманской туристки, пока неясно. Однако несомненно одно: убийство людей было лишь побочным источником доходов для гангстеров, которые бойко и широко торговали наркотиками в международном масштабе.

Естественно, общественность глубоко обеспокоил тот факт, что вскоре после ликвидации этой банды в барселонском «обществе» произошло новое убийство. Супруга известного фабриканта госпожа Мерседес Ноэль де Ромеро, элегантная светская дама пятидесяти лет, в один прекрасный день, как обычно, поехала в город за покупками и бесследно исчезла. Лишь несколько дней спустя на одной из пустынных улиц пригорода Барселоны был найден ее автомобиль. Обстоятельства этого дела во многом напоминают обстоятельства исчезновения фрау Киттельбергер, разве что тогда в пригороде был обнаружен не автомобиль, а ограбленный труп убитой.

Похоже, что дороги, по которым ездят служащие американских военных баз, стали местом многочисленных преступлений, не в последнюю очередь автомобильных катастроф, после которых, как правило, пьяные янки ударяются в бегство. Жертвами американских бандитов стали даже сами служащие баз. Так, один американский офицер был избит и тяжело ранен незнакомцами в своем собственном доме в Мадриде; в нападающих он определил американцев. Безразличие и неспособность американской военной полиции вошли в пословицу; полагают, что они в немалой степени способствуют процветанию гангстеризма. Но вот вопрос: кто призвал янки в страну защищать тех самых людей, которые сейчас вместе со всем народом громко возмущаются преступлениями «защитников»? Не кто иной, как Франко, поддерживаемый у власти этими людьми! Это он в 1953 году заключил с Соединенными Штатами пресловутое соглашение о помощи и предоставил американцам многочисленные военно-морские и военно-воздушные базы!

Между прочим, официально Гран-Виа именуется вовсе не Гран-Виа, а «Авенида де Хосе Антонио». Во всяком мало-мальски крупном испанском городе одна из главных улиц носит это имя, и не потому, что в Испании есть тысячи Хосе Антонио, нет. Речь все время идет об одном и том же Хосе Антонио, самом гнусном из всех — о Хосе Антонио Примо де Ривера, сыне свергнутого в 1930 году монархистского диктатора генерала Мигеля Примо де Ривера, основателе фашистской фаланги, который, спасая своей демагогией привилегированные сословия: аристократов, крупных буржуа и попов от надвигающейся социальной революции, мобилизовал массы мелкой буржуазии против дурных, безбожных уравнителей «марксистов» и преступными террористическими методами проложил путь франкистским палачам. Весьма вероятно, не «генералиссимус», а Примо де Ривера стал бы первым фашистским диктатором Испании, если бы он не совершил оплошность, дав законным республиканским властям арестовать, а после начала военного мятежа отправить себя в потусторонний мир.

29 октября 1962 года фалангисты праздновали 29-ю годовщину со дня основания фаланги. Она появилась на божий свет 29 октября 1933 года на одном из собраний в Театре комедии в Мадриде. Каждый год в этот день в одиннадцать часов утра фалангистские главари собираются в театре в одном и том же зале. С потолка и с балконов свисают государственные и фалангистские флаги. Транспарант мелодраматически уверяет, что «павшие национал-синдикалисты», как именуют себя члены фаланги, всегда в строю. Три огромных лавровых венка завершают декорацию, если только не счесть декоративным элементом присутствие высокопоставленных особ, как, например, министров труда и информации, мадридского алькальда и шефа полиции.

Перед публикой, которой поневоле приходится благоговеть и слушать, произносится одна-единственная речь, скорее даже зачитывается или, вернее, отслуживается наподобие мессы неким доном Эмилио Родригес Тардучи, «который знал основателя», — длинная речь, произнесенная Хосе Антонио двадцать девять лет назад на этом самом месте. Это программный документ вспоенного кровью и слезами испанского фашизма, в своих основных положениях повторяющий мысли Муссолини и Гитлера, направленный против свободы и прежде всего против марксизма и рабочего класса. Человек, которого один из современных апологетов фалангизма назвал «крестителем», — имеется в виду Иоанн Креститель, — «принесшим в Испанию новое евангелие гуманизма (!)», бросает в нем ожесточенный вызов социализму, который «проповедует чудовищную догму классовой борьбы», ведущую лишь к «ненависти, к разрыву и забвению всех братских связей и солидарности между людьми». После доклада поется партийный гимн «Лицом к солнцу»; он приносит избавление растроганному, равно как и приуставшему, обществу фанатиков: наконец-то им дозволено отправиться домой или в ближайший бар, вкусить долгожданного полуденного аперитива, сегодня особенно обильного по случаю торжества.

В этот же час справляются торжества в Аликанте. Главное из них — месса в капелле тюрьмы, где сидел «основатель», и возложение венка на крест, воздвигнутый на Том месте, где главарь фашистов был расстрелян.

Руководящие партийные боссы, гражданский губернатор Мадрида и прочие сановники выезжают за город на особую церемонию, справляемую в «Базилике Святого креста» в Валье-де-каидос, на торжественную перекличку перед «основателем». Валье-де-каидос, или; «Долина павших», — это впадина на юго-восточных склонах Сьерра-де-Гвадаррама, поросших зеленым, пахнущим смолой хвойным лесом, всего в нескольких километрах от знаменитого (также и по «Дон-Карлосу» Шиллера), внушительно сурового монастыря Эскориал. От Мадрида туда всего час езды на автомобиле. Посреди долины стоит голая скалистая возвышенность. На ее вершине воздвигнут огромный крест в полтораста метров высотой — на этот раз не Христос в форме креста, а самый обыкновенный крест с полукругло-выпуклыми накладками на лицевой стороне. Под крестом в скалу, куда он уходит своим основанием, и врублена «Базилика» — огромная сводчатая галерея, в плане также имеющая форму креста. В месте пересечения крестовин возвышается купол, несущий на себе вырастающий из горы монумент. Все стены «Базилики» выложены разноцветной мозаикой, на что ушло, как поясняет путеводитель, пять миллионов камней. Эту церковь начали строить в 1951 году и открыли для публики в 1958-м. Она рассчитана на 150 тысяч человек. Путеводитель умалчивает лишь об одном: она строилась руками невольников, принудительным трудом пленных республиканцев и антифашистов. Под полом церкви-аркады имеется подземная галерея. В ней должны быть постепенно захоронены все фашисты, убитые во время гражданской войны. Здесь уже помещены останки 35 тысяч трупов, и ежедневно прибывают все новые гробы. Их число предполагается довести до 200 тысяч. Известно, что гражданская война обошлась Испании в один миллион человеческих жизней, причем от казней и бомбардировок гражданского населения погибло больше людей, чем на полях сражений.

Один из главных виновников массовых убийств лежит здесь, так сказать, на месте номер один, отмеченном на полу церкви особой надписью и, как торжественно возвещает путеводитель, указанном лично генералиссимусом Франко. Самому себе этот доживающий свой век массовый убийца велел соорудить нечто вроде трона для официальных приемов; трон стоит под куполом, в левой ветви «Базилики», тогда как в правой стоит такое же кресло для примаса испанской церкви архиепископа толедского — великолепный символ единения двух властей — фашистской и церковной — во всех злодеяниях, чинимых в Испании! И вот 29 октября фашисты приезжают из Мадрида, устраивают перекличку перед своим мертвым главарем, возлагают на его могилу пять роз — символ фаланги — и возвращаются в Мадрид.

Миллионы испанцев проклинают Хосе Антонио, глашатая массовых убийств, порабощения и варварской эксплуатации всего народа, дав ему бранную кличку «каудильо». Но не напрасно Гран-Виа названа его именем, ибо без мрачной деятельности Хосе Антонио и его сообщников она не была бы тем, что она есть, а паразитов, толпящихся в роскошных магазинах «авениды», давно бы и след простыл. Но они и поныне продолжают беззастенчиво наживаться на поте и слезах своих соотечественников — как же им не чтить память Хосе Антонио, вставшего на их защиту!

Инквизиция под сенью звездного знамени

Мир тесен. Возвращаясь из гостей, мы с Хосе завернули в университетский городок Мадрида, великолепно спланированный и построенный задолго до франкистской эры и упорно защищавшийся республиканцами во время гражданской войны. Парапеты плоских крыш факультетских зданий испещрены надписями. Студенты увековечили тут себя не только безобидными шутками вроде: «Ищу невесту, я миллионер» или, уже на французском языке: «О ты, который проходишь мимо, задержись, уйди в себя и подумай о том, что здесь был бессмертный Дювивье!», над каковым изречением по-испански написано: «Французы идиоты!» Нет, гораздо более многочисленны гневные возгласы вроде: «Смерть монархии! Смерть духовенству! Долой Франко! Вон американцев!» Затем мы садимся в поезд метро, который должен доставить нас через весь центр в район города возле станции Южная… Она работает отлично, эта мадридская подземка, построенная по образцу парижской, вот только в городе с двухмиллионным населением ее сеть могла бы быть и погуще. Вагон битком набит сидящими и стоящими пассажирами — людьми, которых мы, разумеется, ни разу в жизни не видели. Но вот совершенно неожиданно стоящий рядом с нами рабочий — он уже изрядно сед — хлопает Хосе по плечу.

— Ты опять в Мадриде, Хосе? — спрашивает он. — Как твои дела?

Сияя от радости, они обнимаются. Диего, рабочий автосборочного завода, старый боевой соратник Хосе. Два года назад мой друг свиделся с ним впервые после гражданской войны. И в этот свой приезд, не далее как позавчера, Хосе отправился проведать Диего, но в его прежней квартире он застал незнакомых людей, которые понятия не имели, куда делся прежний жилец.

— Круто он со мной обошелся, домовладелец, — говорит Диего. — Пятнадцать лет я прожил в доме съемщиком, как вдруг приходит хозяин и заявляет: «Либо покупайте квартиру за тридцать тысяч песет, либо съезжайте!» Так уж у них заведено в старых домах для рабочих, когда хотят сдавать их подороже или снести. Что мне было делать? Откуда взять тридцать тысяч, когда я зарабатываю всего тысячу девятьсот в месяц? И вот теперь я живу в жалкой дыре в пригороде: одна комната меньше половины этого вагона. У меня жена и двое дочерей, мне сорок восемь лет. Но долго мы в Испании не задержимся…

Я вижу, как Диего жестами и отрывистым шепотом осведомляется у Хосе обо мне. «Все в порядке, — довольно громко произносит Хосе, — это наш». За грохотом колес я не разбираю, о чем они говорят дальше, но в конце концов выясняется, что мы идем вместе к одному товарищу Диего, с которым он хочет поговорить насчет своего выезда за границу. Возможно, мы и сами сможем кое-что сообщить о положении за Пиренеями.

Через четверть часа мы уже сидим в тесной, но чистой комнате в старом многоквартирном доме где-то в Мадриде. Мы устроились на деревянных стульях и скамейках вокруг прямоугольного стола, перед нами рюмки дешевого, но совсем недурного вальдепеньяса с широких равнин Манчи. Мы — это трое пришельцев с подземки, хозяин квартиры Мигель, сильный, серьезный мужчина за сорок, каменщик по профессии, и стройный высокий Фелипе, которому на вид не больше тридцати. Он лишь несколько недель назад приехал в Мадрид из Андалузии. Все трое наших приятелей — Диего, Мигель и Фелипе помышляют о бегстве за границу. Первый — из-за скверного жилья и заработка, второй — потому что он в конце лета выступал перед своими друзьями рабочими за забастовку, впрочем безрезультатно, и теперь в любой момент должен ждать увольнения, а то и ареста, третий — потому что он был одним из руководителей забастовочного движения в Севилье.

— Конечно, в борьбе за свои права астурийские горняки ушли довольно далеко, — говорит Мигель, — они уже давно добились наивысших ставок во всей горнодобывающей промышленности. Еще до февральской забастовки они получали от восьмидесяти до ста песет в день. Потребовали сто сорок — сто пятьдесят. В конце концов им дали сто двадцать и пообещали впоследствии повысить до ста пятидесяти. В Мадриде на различных пред-106 приятиях дело дошло лишь до символической приостановки работы на несколько часов, а у Маркони бастовали один день. Но вот в Каталонии борьба была очень упорной. В Барселоне, в филиале одной немецкой фирмы электротоваров, по-моему у Сименса, еще в сентябре три тысячи рабочих снизили производственный темп больше чем наполовину и работали так несколько дней, а когда администрация объявила локаут, вышли на открытую демонстрацию и предъявили свои требования. Даже в Андалузии, в Севилье, была забастовка на заводе компании «Индустрия Сусилиариа де авиасион», на котором работает восемьсот человек. Правда, она кончилась не совсем так, как ожидали, и наш друг Фелипе в результате потерял место, но все же начало положено!

Я прошу подробнее рассказать об этом выступлении рабочих.

— Дело было так, — рассказывает Фелипе, — Мы давно уже были недовольны по различным причинам. Дирекция помыкала нами, как только могла. Например, в сочельник смена, работавшая до одиннадцати вечера, хотела отпроситься домой пораньше, чтобы провести канун рождества с семьей. Господа-католики нам отказали. Однако нашего начальника производства, дона Антонио Иньигес и Санчес-Архона, в шесть часов на заводе уже не было! Но в другой раз мы все-таки добились своего. По закону о профсоюзах каждый рабочий в смене имеет право на получасовой перерыв для отдыха и еды. Дирекция предоставляла нам лишь двадцать минут. В конце концов благодаря нашей солидарности мы пробили себе эти полчаса. Но меньше всего нас устраивало то, что мы вкалывали за тридцать шесть, максимум сорок семь песет в день, и это за квалифицированный труд, ведь работа на заводе не из простых! Мы сразу потребовали как минимум сто пятьдесят песет в день. При этом мы ссылались на одного из вице-директоров предприятия, он же одновременно был секретарем католической патронатской организации. Незадолго перед этим он заявил, что минимальная заработная плата должна быть не менее ста двадцати песет в день. Когда мы забастовали, этот самый секретарь пришел к нам на собрание и по всей форме заявил: «Возобновите работу. Обещаю вам, если вы немедленно вернетесь на рабочие места, вы получите свои полтораста песет!» К сожалению, рабочие поверили ему. А в выплатной день получили конверты с зарплатой и открыли обман: в среднем нам заплатили лишь по сорок пять и восемьдесят восемь сотых песеты в день, всего лишь на пять и восемьдесят восемь сотых больше, чем мы получали прежде! Мы тут же снова забастовали. Но на этот раз администрация показала нам спину и объявила локаут. Рабочих взяло опасение, что они не сумеют добиться своего, и они согласились возобновить работу. После этого двадцать рабочих уволили окончательно, несмотря на общую трехчасовую забастовку солидарности. Заработную плату, разумеется, выше не поднимали, больше того, дирекция даже угрожала отнять уже сделанную надбавку.

Я спрашиваю, как вела себя полиция во время забастовки.

— Полиция, — отвечает Фелипе, — вела себя так, как и следовало ожидать. Когда мы забастовали во второй раз, в час ночи были взяты пятеро рабочих прямо из постели, а в девять утра еще четверо. Это была «полисиа сосиаль» — политическая полиция в штатском, в нее набирают всякий сброд. Двоих арестованных отпустили через десять дней. На них наложили штраф в двадцать тысяч песет, и нам пришлось собрать им эти деньги. Троих отправили в казарму.

— Вы должны знать, что это означает в Испании, — перебивает Диего. — У нас существует обязательное восьмимесячное военное обучение. Солдату платят всего лишь полпесеты в день, а кормят до того скверно, что он голодает или портит себе желудок, если ничего не прикупает. Но эти восемь месяцев засчитывают, если проработать пять лет на заводе. А вздумал артачиться — пожалуйста в казарму!

— Самое страшное в Испании, — замечает Мигель, — это до сих пор то, как полиция обращается с арестованными. И не только «полисиа сосиаль», «гуардиа сивиль» нисколько не лучше!

— Недаром казармы «гуардиа сивиль» в Севилье зовутся кварталом жертвоприношений, — говорит Фелипе. — Там пытают всех, не только политических, но и взломщиков, и мелких воришек, пусть даже они во всем признаются, — а вдруг они что-нибудь утаили, ведь возможно же такое! Крики истязуемых часто разносятся далеко вокруг. Два года назад там чуть не запытали до смерти арестованного антифашиста Эмилио Родригеса Мартина. Его привязали ремнями к скамье и сдавливали ему ноги до тех пор, пока он не терял сознание, а когда он приходил в себя, начинали все сначала. На следующий день они заставили его бегать распухшими ногами и дергали его при этом за уши и за волосы, а под конец в кровь растоптали ему ступни. Потом они били его молотком по печени, колотили кулаками по шее и ушам, пинали в пах. Так ничего от него не добившись, капитан «гуардиа сивиль», который его допрашивал, с такой силой ударил его в лицо, что тот упал без сознания и в таком состоянии был доставлен в тюремную больницу. Эмилио Родригеса приговорили к пятнадцати годам тюрьмы.

— В Бильбао и Овьедо после весенней забастовки горняков они лютовали еще страшнее, — говорит Мигель. — По закону полиция должна не позже чем через семьдесят два часа передать арестованного суду. На деле же полиция держала у себя арестованных горняков и антифашистов намного дольше, иных по целому месяцу. При этом их зверски истязали. У тамошней полиции кроме избиения плетками и резиновыми дубинками совсем другие методы: удары тяжелой линейкой по подошвам и голым пальцам ног, удары по лицу мокрым бельем, — так почти не остается следов, — удары кулаком по ушам, пока человек не глохнет. А то еще подвешивают арестованного за волосы, за руки или за кисть, зачастую на два дня, привязывают его к столу, избивают и вывертывают ему руки и ноги, пока не возникнет угроза перелома. Ему растаптывают сапогами не только ноги, но и руки, ему загоняют щепки под ногти и между пальцами, его заставляют часами, а то и днями стоять на горохе, рисе или гравии, через него пропускают электрический ток, ему стягивают гаротой горло, так что он почти задыхается, его заставляют есть бумагу, и так грубо пихают ее в рот палкой, что обдирают ему нёбо, ему жгут огнем ягодицы и половые органы. Нередко заключенного пытают на глазах его родных или арестованных товарищей, больше того, пытают даже членов его семьи, чтобы заставить его заговорить. Сам дьявол не смог бы выдумать все те зверства, которые лежат на совести этих негодяев. В Бильбао в застенках так называемой Общественной бригады они двадцать четыре дня особенно жестоко истязали арестованного в июне товарища Рамона Ормасабаля, члена Центрального Комитета Коммунистической партии, и Ибарролу, председателя одной католической организации. От пыток Ибаррола временами терял рассудок. Ормасабаль был приговорен военным судом к двадцати, а Ибаррола — к девяти годам тюрьмы. Гонсало Хосе Вильяте, которого в это же время пытали в полицейском управлении Бильбао, не вынес мучений и пытался покончить с собой, перерезав себе сонную артерию. Многие верные товарищи кончают с собой.

— И все же, если полиция заявляет, что кто-то покончил с собой, это не всегда так, — вставляет Диего. — Три дня назад газеты сообщили, что Хулиан Гримау Гарсиа, тоже член Центрального Комитета, выбросился из окна здесь, в Мадриде, во время допроса в полиции. Это наглая ложь. В данном случае нам достоверно известно, что произошло. Гримау был до того изувечен, что они не посмели представить его в таком виде суду, где могли оказаться иностранцы, и просто выбросили его из окна. Но он остался жив[8].

Фелипе рассказывает об участи двадцати уволенных с завода рабочих, в число которых входит он сам. «Патронат», организация предпринимателей всей Испании, объявил им бойкот, и они нигде не могут найти работу. Их даже не пустили на их прежний завод выправить трудовое свидетельство, без которого вообще невозможно поступить на какое-либо место. Дирекция отказалась выплатить им хотя бы зарплату за последние две недели работы. Самого Фелипе разыскивает полиция. Он бежал из Севильи и жил в разных городах. Последние несколько недель он тайно живет в Мадриде.

— Но теперь все, — с довольным видом говорит он, — теперь я могу уехать из Испании.

Я спрашиваю, каким образом ему удалось раздобыть паспорт. Нет, доказать, что он состоятельный человек и на этом основании получить туристский паспорт, этого он никогда бы не смог. Он устроил себе самый обыкновенный эмигрантский паспорт, он, которого полиция ищет по всей стране.

— Взяткой в Испании все можно, — смеется Фелипе. — У нее тоже есть своя положительная сторона, у нашей испанской коррупции!

Все испанские государственные служащие, начиная с низших и кончая наивысшими, берут взятки, утверждает он. У многих побочные доходы превышают сумму жалованья, взяточничество, так сказать, полуофициально признано режимом.

— Когда идешь с каким-нибудь делом в министерство или в профсоюз, тоже государственное учреждение, тебя принимают очень холодно, часами заставляют ждать и в конце концов заявляют, что им некогда. Но покажи им только бумажку — можно сказать, сто песет — минимальный тариф для мелких услуг, — и все вдруг пойдет заметно быстрее. Точно так обстоит и с полицией. Все полицейские — самые бессовестные рвачи. Чтобы они остановили на шоссе большой автомобиль или машину иностранных туристов — никогда! А если где случится серьезная катастрофа, они стремятся смыться, чтобы не утруждать себя лишней работой. Зато они буквально охотятся за мотороллерами и всякой автомобильной мелюзгой, другими словами, за рабочими. Особенно учащаются штрафы к концу месяца, тогда полицейские половину денег кладут себе в карман. Многие служащие полиции под тем или иным видом получают побочные доходы с американских игральных автоматов, — они установлены в каждом баре. Так вот, теперь о паспорте. Официально паспорт на выезд стоит полтораста песет. Если твой профсоюз не дает согласия, есть выход. Ты идешь в особое агентство, подчиненное полиции, и там тебе все оформляют. За тысячу песет ты получаешь свидетельство о прохождении обязательной шестимесячной «общественной службы», — без него вообще нельзя выехать за границу, — хотя, может, ты не отбыл на этой службе и дня, а еще за тысячу — паспорт. Вот Диего тоже не хочет оставаться в Испании, и он просто не верил, что этот номер у меня пройдет. Но со вчерашнего дня документы у меня в кармане, и через два-три дня я надеюсь пересечь границу.

Я интересуюсь, каковы взгляды и настроения трудового народа Испании. Конечно, отвечают мне, подавляющее большинство испанских рабочих понимает, что их борьба — это не просто борьба за свои права, за голое экономическое существование. Разумеется, все они против Франко и на предприятиях, где все знают друг друга, открыто ругают «режим». Американцев не только ненавидят, но и презирают, по крайней мере в Андалузии, с того дня, когда американский военный самолет сделал вынужденную посадку на заснеженном поле в Сьерра-Неваде. Из-за неблагоприятной погоды персонал американской военной базы отказался прийти на помощь своим попавшим в беду летчикам, среди которых были раненые, и испанцам самим пришлось снимать их с гор. Между прочим, когда Кеннеди объявил блокаду Кубе и все опасались, как бы не началась война, огромная толпа народу собралась перед полицейской казармой возле американской воздушной базы в Торрехон-де-Ардос, километрах в двенадцати восточнее Мадрида. На этой базе, как говорят, стоят готовые к запуску межконтинентальные ракеты. Несколько тысяч взбудораженных людей были готовы штурмовать казарму и помещать запуску ракет, который мог бы втянуть Испанию в атомную войну. Зато Фидель Кастро весьма популярен во всей Испании. Немалую симпатию снискал себе и Лумумба. Монархия, на которую американцы, возможно, сделают ставку в случае, если Франко не сможет больше удерживать власть, не имеет в Испании никаких перспектив. Так говорят наши друзья испанцы, нечто подобное говорили мне и буржуа. Сторонников монархии ничтожно мало, это главным образом представители высшей аристократии. Возможно, на какое-то время народ примет короля, если таким способом можно будет избавиться от Франко, но это удовольствие ненадолго — в крайнем случае на несколько недель.

— А долго ли вы рассчитываете пробыть за границей? — спрашивает Хосе у эмигрирующих.

— Недолго, — не колеблясь, разом отвечают все трое, — режим скоро рухнет.

— Франко держался так долго потому, что его как врага социализма поддерживали американцы и весь капиталистический Запад, — говорит Мигель. — Но с тех пор обстоятельства изменились. Теперь у нас много молодых рабочих, они хотят жить и хоть и слышали о поражении в гражданской войне, но не испытали его на себе. Оппозиционные партии и группы сегодня тоже более или менее едины. И наконец, изменилось соотношение сил на международной арене. У нас теперь совсем другая опора. Социалистический лагерь усилился. А империалисты ослаблены отпадением бывших колоний. Испанский народ это чувствует, и это его воодушевляет. Жаль, я не могу показать вам тележку моего соседа Родригеса, он живет перевозкой мелких партий товара. Прежде его тележку тащил осел, теперь он запряг в нее мотороллер — так быстрее. На тележке рядом с номером телефона стоит название экипажа: «Спутник». Разумеется, Родригес хочет дать понять, что применительно к условиям Испании он обслуживает молниеносно. Но знаю я эту лису, своим «Спутником» он хочет сказать и нечто другое: дескать, он отлично понимает, кому принадлежит будущее!

В франкистских застенках

Западные лидеры не устают выставлять себя непреклонными защитниками так называемого «свободного мира». При этом они хотят, чтобы под свободой понималась не только свобода для привилегированного меньшинства обогащаться за счет своих соотечественников и чужих народов. Ведь для достижения этой высокой цели им достаточно послать под огонь часть имеющихся в их распоряжении войск. Нет, они выставляют себя борцами за идеалы буржуазной демократии, которые наряду со свободой торговли и промысла включают в себя, как известно, свободу вероисповедания, печати, собраний, союзов и так далее, а также защиту оппозиционно настроенных граждан от полицейского произвола. Они спекулируют на близорукости людей, которые не видят, как часто они отступают от этих идеалов даже у себя дома, как цинично они пытались утопить в крови требования свободолюбивых народов (Голландия в Индонезии, Бельгия в Конго, Франция в Индокитае, а затем в Алжире, США в Гватемале и на Кубе и т. д.). И им нипочем тот компрометирующий факт, что в своей борьбе против мира социализма они нисколько не стесняются объединяться с фашистскими и полуфашистскими диктатурами. Вспомним деспотические режимы в Южном Вьетнаме и Южной Корее, Португалию Салазара и красу фронта западных государств — Южно-Африканскую Республику расиста Фервурда и его присных.

К таким подпоркам «свободного мира» относится и франкистская Испания, фашистская диктатура чистой воды. Правда, Испания еще не является членом НАТО, так как левые силы в Англии, Норвегии, Голландии, а также в Италии, Бельгии и Дании оказывают на этот счет серьезное сопротивление, с которым нельзя не считаться. Однако это не помешало Соединенным Штатам еще в пору президентства Эйзенхауэра в одиночку договориться с Франко о тесном военном сотрудничестве, особенно о создании американских военных баз на Иберийском полуострове. Тем самым франкистская Испания стала составной частью военного фронта западных государств. Помимо того и в ведущих политических кругах Западной Европы уже не делают никаких оговорок на ее счет. Приведем три характерных примера.

В мае 1962 года, прибыв в Мадрид, английский министр внутренних дел Батлер недвусмысленно заявил на обеде, данном испанским министром иностранных дел, что он всегда рассматривал Испанию как существенную составную часть фронта западных держав в борьбе против коммунизма и он испытывает чувство стыда за то, что Испания так долго была исключена из международного сообщества государств.

В мае 1961 года западногерманский министр экономики Эрхард подписал в Мадриде экономическое соглашение с Испанией, предусматривающее участие западногерманского капитала в испанских предприятиях и другие формы помощи в развитии испанской экономики. По этому поводу Эрхард заявил, что Испания тесно связана с Западной Европой и в будущем Пиренеи должны рассматриваться не более как обычная государственная граница. Сеньор Кастелья вручил Эрхарду высшую испанскую награду для иностранцев — Большой Крест Изабеллы Католички и заверил его в том, что установление более тесных отношений между Западной Германией и Испанией укрепляет европейскую солидарность, выдающимся поборником которой он, Эрхард, является.

Боннский военный министр Штраус уже в марте 1961 года решительно настаивал на необходимости исследовать технические возможности использования Испании в качестве полигона для военной подготовки солдат бундесвера и размещения военных баз обеспечения.

В этой Испании, которую Лондон, Бонн и Вашингтон славословят как своего союзника и поддерживают экономически, народ лишен всяких политических прав. Тысячи ни в чем не повинных людей томятся в франкистских застенках или отгорожены от своей родины непреодолимой для них стеной Пиренеев. Не враги народа, а простые граждане, в 1936 году призванные законным, народом избранным правительством на защиту тех самых демократических свобод, которые якобы так высоко ставят правительства западных стран, либо граждане, которые и впоследствии остались верны идее демократии. Что это? Злостная ложь противников «режима»? Невозможная, немыслимая вещь двадцать четыре года спустя после окончания гражданской войны! Слов нет, невероятный, но, к сожалению, незыблемый факт!

В 1960 году группа адвокатов из пяти стран — Англии, Чили, Венесуэлы, Аргентины и США — путем запросов в испанское министерство юстиции и мадридскую коллегию адвокатов попыталась установить число политических заключенных в Испании. По полученным данным, их оказалось около трех тысяч. В эту цифру не входит гораздо большее число испанских граждан, для которых установлен режим так называемого смягченного заключения, то есть живущих на воле под постоянным полицейским надзором. По приблизительным подсчетам, в Испании имеется несколько сот тысяч ссыльных.

Лишь в одной только бургосской тюрьме в октябре 1960 года насчитывалось 393 политических заключенных, приговоренных в общей сложности к 9825 годам тюремного заключения, из них 60 — к срокам от 2 до 10 лет, 62 — к срокам от 12 до 20 лет, 246 — к 30 годам и 10 — к срокам от 40 до 50 и даже до 60 (!) лет. 103 заключенных провели в тюрьме от 2 до 10 лет, 249 — от 10 до 20 лет и 41 заключенный просидел в тюрьме больше 20 лет, то есть практически с окончания гражданской войны! В апреле 1961 года число политических заключенных в бургосской тюрьме возросло до 410. Если вспомнить, что в Испании имеется двенадцать тюрем размером с бургосскую, в которых содержатся политические заключенные, само собой напрашивается вывод, что полученная пятью адвокатами цифра, вероятно, сильно занижена.

Поскольку судьи — проводники политики франкистского правительства, их жертвами, казалось бы, должны быть исключительно коммунисты да еще, пожалуй, анархисты. И действительно, членов героической Коммунистической партии Испании франкистский режим преследует с особенным ожесточением. Так, в сентябре 1959 года коммунист Симон Санчес Монтеро был приговорен к 20 годам тюрьмы только за то, что высказался в печати за использование легальных методов в борьбе за повышение заработной платы. 19 ноября того же года 18 рабочим, деятелям искусства и интеллигентам были вынесены приговоры на сроки вплоть до 20 лет за то, что они якобы участвовали в работе VI съезда испанской Коммунистической партии в Праге. Однако общеизвестные и достоверные факты свидетельствуют о том, что франкистский террор в равной мере направлен и против анархистов, социалистов, каталонских и баскских автономистов, оппозиционно настроенных католиков и даже на либералов, монархистов и проявляющих недовольство фалангистов. Вот несколько примеров.

В апреле 1960 года «за подрывную деятельность» был арестован и приговорен к 20 годам тюремного заключения Карлос Ребельон, член Исполнительного комитета объединенной Социалистической партии, а вместе с ним и несколько других членов этой партии. 8 ноября 1958 года вместе с 54 другими социалистами был арестован и заключен в карабанчельскую тюрьму под Мадридом адвокат-социалист Антонио Амат Маис. В мае 1961 года он был выпущен из тюрьмы и с тех пор живет в режиме «смягченного заключения». Его преступление состояло в том, что он якобы участвовал в работе съезда Социалистической партии Испании, проходившего в Тулузе во Франции.

19 мая 1960 года в Барселоне, на концерте, посвященном столетию со дня рождения поэта Марагаля, присутствовавшие запели каталонский гимн на слова Марагаля. Вмешавшаяся полиция арестовала много молодежи, а также доктора Хорхе Пухоль Солей — профессора Барселонского университета и руководителя католической молодежи Каталонии. Военный суд приговорил его к семи годам тюремного заключения.

В ноябре 1960 года в Мадриде начался суд над группой либералов и монархистов, среди которых были писатели, один профессор университета, представители аристократии и брат епископа малагского. Они обвинялись в подрывной деятельности, особенно в сотрудничестве с испанской эмиграцией. На этом процессе, который закончился лишь в марте 1961 года, только баскский интеллигент Антонио Менчака был приговорен к одному году тюремного заключения, хотя государственный прокурор требовал девяти лет тюремного заключения для каждого из обвиняемых. Причину семи остальных оправдательных приговоров, помимо того, что здесь сыграла роль принадлежность обвиняемых к верхам общества, следует искать в особых обстоятельствах, на которых мы еще остановимся.

Меньше повезло Хосе Роману Алонсо Урдиалесу, двадцатидвухлетнему члену организации фалангистской молодежи. В 1960 году на мессе, посвященной памяти Примо де Ривера, основателя фаланги, он крикнул: «Франко, ты предатель!» — и за свое безрассудство был приговорен к 12 годам лишения свободы.

Не делается снисхождения и женщинам. Так, в 1939 году крестьянка Эсперанса Алькала Мартинес за участие в гражданской войне была приговорена к 20 годам тюрьмы. Условно отпущенная на свободу, она покинула Испанию, но имела неосторожность снова совершить «преступление»: вернулась из эмиграции, за что получила 26 лет. Вот уже 18 лет сидит в тюрьме и Магдален Гомес Уэрос.

Юридические основания, на которые опираются приговоры, ничем не ограничивают произвола судей. Они восходят к чрезвычайному закону от 2 марта 1943 года, который определяет меру наказания за вооруженный мятеж — от 12 лет тюремного заключения вплоть до смертной казни, а также, помимо собственно актов насилия и незаконного хранения оружия, за следующие действия: распространение «ложных» и «тенденциозных» слухов, могущих нарушить общественный порядок, спровоцировать международный конфликт и подорвать престиж государства, армии или органов власти; участие в заговоре в любой форме или участие с той же целью в собраниях и конференциях; прекращение работы, забастовки, участие в рабочих коалициях и т. д., если эти действия преследуют политические цели и влекут за собой серьезное нарушение общественного порядка. Закон предусматривает вынесение приговора обвиняемым в сокращенном судопроизводстве. Как обвинителю, так и защитнику — обычно это официально назначаемые офицеры без юридических знаний, — отводится на подготовку всего четыре часа. В 1944 году чрезвычайный закон был заменен уголовным кодексом, но на практике к нему прибегали вновь и вновь, и декретом от 21 сентября 1960 года его статьи снова по всей форме введены в действие. Комментируя этот факт, французский журнал «Энформасьон католик энтернасьональ» от 1 марта 1961 года с полным основанием писал:

«Считают, что этот декрет… ставит своей целью создать атмосферу страха… С его помощью можно подавлять любую политическую оппозицию, даже вполне законную, соответствующую естественным принципам политической этики».

Итак, объединившиеся в НАТО защитники западной «свободы» имеют, кажется, все основания заинтересоваться кошмарными порядками, царящими в тюрьмах их союзника Франко. В римской газете «Эспрессо» было опубликовано письмо, которое политические заключенные бургосской тюрьмы направили священнику Оуэнсу. Из письма явствует, что в тюрьме нет никакого отопления, температура зимой падает до минус 14°. Стены и полы находятся в таком запущенном состоянии, что их невозможно отмыть, и они превратились в опасный очаг инфекции. Душевые работают плохо, клозетов недостаточно. Больных лечат плохо или вовсе не лечат. Так, некто Альфредо Касаприма умер от почечной болезни, не получив никакой медицинской помощи. Заключенным не дозволяется ни писать своим адвокатам, ни видеться с ними. По ничтожнейшему поводу налагаются драконовские наказания. Так, несколько заключенных, письменно просивших начальника тюрьмы более прилично обращаться с ними, были посажены на 95 дней в одиночки.

Согласно другим документам, кормят в тюрьмах настолько плохо, что заключенные могут поддерживать свое существование лишь за счет передач от друзей и родных.

Еще хуже обращается с арестованными испанская полиция. По закону полиция должна в течение 72 часов представить арестованного судье. В действительности арестованные по нескольку недель остаются в руках полицейских, их нередко ежедневно избивают и пытают. Вот что писали 339 баскских священников в письме от 30 мая 1960 года, адресованном их епископам:

«В полицейских комиссариатах нашей страны пытки применяют как метод дознания по отношению к нарушителям зачастую маловажного или несправедливого закона. Достаточно злостного подозрения — и полицейский уже имеет право избивать, пытать или увечить любого, даже ни в чем не повинного гражданина».

Известно, что почти всех арестованных на концерте в честь Марагаля зверски избивали в полицейском участке. Например, Махина Санмарти и Росет, как неопровержимо доказано, били кулаками и дубинками. Хаиме Касахуана Рока часами допрашивали, требуя назвать человека, отпе-читавшего каталонский гимн; при этом каждый вопрос сопровождался пощечинами, кулачными ударами и пинками. Доктора Солей также нещадно били по спине и подошвам ног. Не будет преувеличением сказать, что полиция франкистской Испании является инквизицией в чистом виде.

Мы привели здесь только информацию, тщательно проверенную Международным комитетом движения за политическую амнистию в Испании. Этот комитет, учрежденный 25–26 марта 1961 года в Париже съездом, на котором присутствовало 500 делегатов, поддерживают сотни видных деятелей политической, научной и культурной жизни Западной Европы и США. Назовем здесь лишь несколько известных имен: писатели Генрих Бёлль и Казимир Эдшмид (ФРГ), драматург Фридрих Дюрренматт (Швейцария), королева-мать Элизабет (Бельгия), своим письмом навлекшая на себя чрезвычайное негодование придворных и реакционных кругов, скульптор Генри Мор и лауреат Нобелевской премии Филип Ноэль-Бейкер (Англия), писатели Квазимодо, Витторини и Альберто Моравиа, художник Гуттузо, мэр Флоренции Ла Пира (Италия), Морис Торез и Бенуа-Фрашон, политические деятели Венсан-Ориоль и Эдгар Фор, председатель парижской коллегии адвокатов Поль Арриги, писатели Арагон, Андре Шамсон, Франсуа Мориак и Жан Кокто, художники Шагалль и Пикассо (Франция).

Моральное давление, которое оказывает комитет, уже принесло некоторые, правда незначительные, результаты. Непосредственно на его счет следует отнести вышеупомянутые оправдательные приговоры на мадридском процессе в марте 1961 года, освобождение из бургосской тюрьмы ослепшего Адольфо Гарсиа Прието, пробывшего в заключении 18 лет, перевод адвоката-социалиста Антонио Амат Маиса на режим «смягченного заключения». О том, какой отклик нашел в Испании мартовский съезд в Париже, свидетельствует письмо от 16 мая, посланное комитету Маргаритой Макарро. Она писала:

«Горячее спасибо за все, что вы делаете, чтобы освободить всех политических заключенных, которые находятся в испанских тюрьмах. Мой брат Фернандо Макарро Кастильо уже 22 года в тюрьме. Теперь ему сорок. Это человек, который не знает жизни, а только страдание. Мы пробовали сделать все, что позволяли наши скромные средства. Желаю вам многих успехов. Ценю ваши усилия, направленные на то, чтобы весь мир услышал голос тех, кто страдает».

К сожалению, объявленная Франко 12 октября 1961 года амнистия по случаю 25-летнего «юбилея его правления» не может считаться действительным успехом; она прежде всего была направлена на то, чтобы обмануть мировое общественное мнение. Так, из всех политических заключенных бургосской тюрьмы был освобожден всего лишь один, а на заключенных со сроком заключения от 20 лет и выше амнистия вообще не распространялась. Поэтому комитет в поддержку амнистии продолжает свою работу, прежде всего по широкому сбору подписей под требованием амнистии, которое заслуживает всяческой поддержки. При всем том надо заметить, что комитет, учитывая свой разносторонний политический состав, не ставит перед собой никаких политических задач, а преследует чисто гуманистические цели. Однако это не помешает нам отметить политическую важность поднятого комитетом фактического материала о франкистском терроре в Испании. Пусть политические лидеры Запада не думают, будто они смогут закрыть глаза на эти факты и под видом простодушных гуманистов-христиан и демократов и впредь любезничать с палачом и заплечных дел мастером Франко!

Диктатура паразитов

Хотя около трех пятых территории Испании заняты не пригодными для земледелия горами и городами, а другую значительную ее часть составляют засушливые бесплодные земли, Испанию нельзя назвать обиженной природой страной. Издавна орошаемые равнины вокруг Валенсии, Мурсии, Альмерии и Гранады сказочно плодородны, а что касается засушливых земель, то и они при целесообразном хозяйствовании окажутся вполне пригодными для рентабельного зернового земледелия, виноградарства и скотоводства, не говоря уже о традиционном оливководстве. Недра Испании богаты полезными ископаемыми, особенно углем, железом, медью, свинцом и ртутью, ее народ смышлен и трудолюбив. С этой стороны нет никаких препятствий к тому, чтобы его жизненный уровень был так же высок, как в любой другой европейской стране. Между тем по своему жизненному уровню Испания стоит на одном из последних мест в Европе наряду с Португалией, Грецией и Южной Италией. Так, в 1960 году, если верить не особенно надежной испанской статистике, совокупный общественный продукт в Испании составлял в денежном исчислении лишь около 17 000 песет на душу населения.

Узкая паразитическая прослойка, весьма разношерстная по своему составу, столетиями жила за счет награбленного в Южной Америке золота, наживалась на поте и нищете народных масс, особенно мелких крестьян и сельскохозяйственных рабочих.

Во главе паразитов стояла монархия. Ни один из многочисленных испанских королей не жил аскетом, подобно Филиппу II, сыну Карла V, жестокому преследователю морисков (крещеных потомков мавров) и еретиков, душителю нидерландской свободы. Жертва собственной фанатичной приверженности церкви, которая благодаря ему приобрела такое могущественное положение в испанском королевстве, он жил уединенно в скромной комнате рядом с церковью мрачного дворца-монастыря Эскориал, распорядившись поставить свою постель так, чтобы все время видеть в окно алтарь. Бурбоны, пришедшие к власти после смерти последнего Габсбурга (1700 год), особенно не любили эту мрачную монастырскую резиденцию. Они построили в Мадриде огромный, пышный дворец Паласио-де-Ориенте, утопающий в роскошных садах, и другие потешные замки, где и жили в свое удовольствие. За ними тянулась высшая аристократия, владельцы латифундий и позднее крупные собственники-горожане и финансисты, а также князья церкви со своими присными. В одной только Испании насчитывается И архиепископов и 54 епископа! К началу XIX столетия испанская церковь владела 17 % всей пригодной для обработки земли; перед началом гражданской войны она имела 16 000 поместий, 8000 домов и 4000 монастырей. Частным предпринимателям и коммерсантам нелегко было выбиться из-под гнета этой старой феодальной прослойки. Однако с первыми успехами индустриализации, особенно в Каталонии и Стране Басков, и они, разумеется, не менее усердно, чем феодалы, но более современными методами принялись эксплуатировать неимущих.

Еще более удачливым в этом отношении оказался иностранный капитал: за соответствующую мзду он получил у жадных до денег королей право эксплуатировать богатства недр Испании. Особенно сильные позиции заняли вначале англичане: во второй половине XIX века они завладели крупнейшими медными рудниками на Рио-Тинто и под Тарсисом (провинция Уэльва), а также крупнейшими железорудными месторождениями на севере Испании; почти всю руду они вывозили морем в Англию. Помимо того они прочно утвердились в электротехнической и пробковой промышленности. По оценке англичан, к началу фашистской интервенции против молодой Испанской республики английские капиталовложения в Испании достигли суммы не менее чем в 40 миллионов фунтов стерлингов. Испания стала важным местом приложения капитала для Франции и Бельгии, а позднее и США. И наконец, в страну стал проникать немецкий монополистический капитал. Вначале это были главным образом филиалы электропромышленных концернов «Сименс», «АЭГ» и «Осрам», филиалы заводов красок, объединившихся впоследствии в «ИГ Фарбениндустри»; в концессиях на добычу руды участвовали концерны Круппа, «Металл АГ Франкфурт» и Акционерное общество Штальберг. После первой мировой войны за ними последовали военно-промышленные концерны Рёхлинга, Ганиеля, Отто Вольфа и «Ферайнигте штальверке». По оценке испанцев (инвестиции часто носили замаскированный характер и с трудом поддаются учету), в 1930 году иностранные капиталовложения в Испании распределялись следующим образом: Англия — около 40 %, США — 23, Франция — 18, Германия — 9, Бельгия — 6 и Швейцария — 4 %.

Стремясь сбросить с себя иго этой малочисленной, но могущественной кучки эксплуататоров, испанский народ 28 января 1930 года положил конец почти семилетней диктатуре монархистского генерала Мигеля Примо де Ривера и 14 апреля 1931 года, после победы республиканцев на выборах, высказался за установление республики. Король Альфонс XIII бежал за границу. Быть может, впервые за многие столетия у народа появилась надежда на коренное улучшение условий своего существования. Правда, буржуазное крыло республиканского лагеря вовсе не собиралось сколько-нибудь полно удовлетворить требования рабочих и крестьян, как это доказало правительство правого республиканца Лерруса и его консервативных последователей, поддержанное клерикал-фашистской организацией «Аксион популар» во главе с крупным помещиком Хилем Роблесом.

Несомненно, раскол рабочего класса на коммунистов, социал-демократов и анархо-синдикалистов значительно ослабил его силу. И все же по республиканской конституции 1931 года народ добился для себя политических прав — свободы слова, свободы печати, свободы собраний, восьмичасового рабочего дня и введения социального страхования. Настаивая на своих дальнейших требованиях, рабочие перешли к широкой стачечной борьбе. Уже в 1930 году в Испании прошло 527 забастовок, в которых принял участие миллион бастующих, против 100 забастовок в 1929 году. Все более часто забастовки переходили в вооруженную борьбу. Именно такой была забастовка горняков Астурии в октябре 1934 года. Бастующие обратили в бегство правительственные войска, но затем забастовка была жестоко подавлена посланными правительством марокканскими частями и наемниками иностранного легиона генерала Франко. Крестьяне и сельскохозяйственные рабочие, вначале перешедшие к самопомощи и захватившие помещичьи владения, были согнаны правительством с занятых земель и все больше солидаризировались с борющимися горняками и индустриальными рабочими.

В начале 1936 года перед лицом правительственной деспотии и усиливающихся происков фаланги, которая уже стала вербовать сторонников в офицерском корпусе, по инициативе коммунистической партии все народные силы объединились в Народный фронт. Несмотря на помехи, чинимые реакционным правительством в ходе предвыборной борьбы, 16 февраля того же года Народный фронт одержал решительную победу на выборах и добился абсолютного большинства в кортесах — испанском парламенте. Это был момент, когда перед испанским народом, казалось, наконец-то открылся путь к низвержению многовекового господства отечественных и иностранных поработителей, путь к свободе.

Однако угнетатели не сидели сложа руки перед надвигающейся катастрофой. Нерешительная политика правительства Асаньи, сформированного исключительно из левых буржуа и поддерживаемого Народным фронтом, в немалой мере облегчила фашистам подготовку к путчу. Правда, под давлением массовых организаций Асанья все же решился официально запретить фалангу и арестовать Хосе Антонио Примо де Ривера, однако главарь фашистов при посредничестве Серрано Суньера смог и из тюрьмы Аликанте сноситься с находившимся на Канарских островах генералом Франко и давать политические установки фалангистам, перешедшим к широкому и беспощадному террору. Фашистский путч начался 17–18 июля 1936 года вооруженным восстанием на Канарских и Балеарских островах, в Испанском Марокко и нескольких крупных городах самой Испании. Это и было началом гражданской войны, через три года ввергнувшей Испанию в пучину величайшего национального бедствия.

В нашу задачу не входит излагать здесь историю гражданской войны в Испании. Тем, кто желает подробно ознакомиться с событиями этого периода, можно настоятельно рекомендовать тщательно документированную, хорошо написанную, отмеченную строгой обдуманностью суждений книгу доктора Марион Эйнхорн «Экономические предпосылки немецко-фашистской интервенции в Испании в 1936–1939 годах», вышедшую в Берлине в издательстве «Академия». Особой заслугой автора является то, что она подробно показала, какую решающую роль сыграл немецкий монополистический капитал и его гнусное порождение — гитлеризм в пестовании испанского фашизма.

У немецкого империализма было несколько причин желать поражения Испанской республики и тесного сближения с испанскими реакционерами. Эти причины существовали задолго до Гитлера и франкистского путча. Это защита немецких капиталовложений в Испании перед лицом социальных требований испанских рабочих и крестьян; расширение экспорта немецкого капитала в Испанию вплоть до ликвидации финансового господства англичан, американцев и французов; увеличение немецкого товарного экспорта в Испанию; обеспечение немецкой промышленности важным в военном отношении сырьем; использование территории Испании для производства и испытаний новых видов немецкого оружия и, наконец, — с прицелом на вторую мировую войну — вовлечение важной в стратегическом отношении Испании в фашистский блок, что отрезало бы Англию от Средиземноморья, серьезно затруднило сношения Франции с Африкой по морю и создало сильную угрозу Франции с тыла, на Пиренеях.

Надо сказать, что и в течение гражданской войны внутри республиканского правительственного лагеря то и дело возникали разногласия, которые, несмотря на весь героизм борцов за республику, играли на руку врагу. Тем не менее Франко едва ли смог бы победить, если бы итальянские и прежде всего немецкие фашисты не оказали ему быстрой массированной помощи вооружением и войсками. С другой стороны, страх английских, американских и французских капиталистов перед непредвидимыми последствиями победы Народного фронта, а также трусость и глупость западных социал-демократов типа Леона Блюма, боявшихся малейшего риска и навлекавших на себя риск вдесятеро больший, породили преступную политику «невмешательства» и привели к закрытию пиренейской границы для поставок республиканцам оружия. Ввиду большой географической удаленности Испании от СССР, единственной в то время социалистической страны, это окончательно предрешило судьбу республики. Тяжелую ответственность немецкого монополистического капитала за конечную победу Франко невозможно преувеличить. В этом его вина перед испанским народом, который с поражением республики лишился человечески достойного будущего и был ввергнут в настоящее рабство.

И сейчас, двадцать четыре года спустя после окончания гражданской войны, хотя Франко и удалось из страха перед поражением и ввиду общей истощенности страны уклониться от участия во второй мировой войне вопреки настояниям Гитлера и Муссолини, большая часть испанского народа при почти полном политическом бесправии влачит жалкое существование в условиях феодального общества на раннекапиталистической стадии развития.

Около 55 % трудоспособного населения страны все еще занято в сельском хозяйстве. Уже само распределение земель говорит о многом. В Испании насчитывается в общей сложности 5 989 637 владельцев земельных участков. 3 128 953 из них (или 52.23 %) владеют участками площадью менее чем в 1 гектар, и в их совокупном владении находится лишь 4,23 % всей годной для обработки земли. 1805 012 (или 30,13 %) сельских хозяев владеют участками площадью от 1 до 5 гектаров, а совокупно — 6,33 % годной для обработки земли. Таким образом, около 30 % крестьян имеет участки, способные прокормить семью лишь при самых благоприятных условиях, например если они расположены в зоне орошения. Зато 51283, или 0,86 %, собственников имеют поместья площадью более 100 гектаров и владеют в общей сложности 53,51 % всей годной для обработки земли. Из этой пятидесяти одной тысячи 10 500 собственников владеют поместьями площадью свыше 250 гектаров. В свою очередь, среди этих латифундий насчитывается 3706 хозяйств площадью от 1000 до 5000 гектаров и 394 площадью свыше 5000 гектаров! При этом следует заметить, что многие крупные землевладельцы имеют по нескольку поместий, которые зачастую расположены далеко одно от другого, а то и в разных провинциях. Каждое из таких поместий приводится статистикой как самостоятельное, так что в действительности число крупных землевладельцев меньше, а средние размеры их поместий больше.

Как отзывается такое положение вещей на продуктивности сельского хозяйства, нетрудно себе представить. Мелкие крестьяне, по большей части неграмотные, понятия не имеют о современной агротехнике. Их знания ограничиваются теми сведениями, которые на протяжении бесчисленных поколений отцы передают сыновьям. Но если б далее они обладали познаниями агронома с высшим образованием, им было бы это ни к чему; откуда взять деньги на затраты, без которых невозможно повышение урожайности? На устройство оросительных систем в засушливых местностях, на удобрения и средства борьбы с вредителями, на усовершенствование плугов и других сельскохозяйственных машин, не говоря уже о тракторах и комбайнах, на концентрированные корма и высокопродуктивные породы скота? Вот почему их урожаи чрезвычайно низки, за исключением орошаемых областей, которые занимают лишь 2 из 20 миллионов гектаров обрабатываемой земли и которые опять-таки принадлежат крупным хозяйствам. Земли мелких крестьян малодоходны еще и потому, что их владельцы вынуждены каждые 2–3 года оставлять поля под паром, чтобы как-то возместить отсутствие удобрений. Продуктивность скотоводства, страдающего от отсутствия хороших кормов и болезней животных — туберкулеза рогатого скота и чумы свиней, так низка, что в 1962 году Испания, чтобы покрыть потребность богачей и иностранных туристов в продуктах, была вынуждена импортировать довольно большое количество сливочного масла, сыра, говядины, свинины и даже баранины.

С другой стороны, крупные помещики, у которых, казалось бы, есть деньги и для капиталовложений и для «покупки» специальных познаний, как правило, не проявляют интереса к повышению продуктивности своих хозяйств и тем самым своих барышей. Все их интересы направлены на то, чтобы как можно приятнее издержать эти барыши. Они предпочитают сидеть в мягком уютном кресле. Портить себе сон заботами об умножении доходов, которые из-за обширности латифундий так высоки, что их не прожить даже при самом мотовском образе жизни, — этого не хочет никто из господ помещиков!

Не выше производительность и в испанской промышленности. Дело не только в том, что по сравнению с большинством других европейских стран Испания, если не считать Каталонии и Страны Басков, делает лишь первые шаги по пути индустриализации. Подавляющее большинство испанских промышленных предприятий очень мелки, и издержки производства на них чрезвычайно высоки. Это верно не только для текстильной промышленности, где широко распространена работа на дому, но и для современных отраслей, таких, как автомобиле- и тракторостроение. Среди 536 000 промышленных и кустарных предприятий Испании имеется 453 000 таких, на которых число рабочих составляет менее 5 человек! К этому следует добавить устаревший станочный парк. В текстильной промышленности, например, более или менее отвечает современным требованиям лишь 15–20 % оборудования, в тяжелой промышленности — лишь 25 %. Все эти предприятия, несмотря на значительно более низкие ставки заработной платы, не в состоянии конкурировать с высокопроизводительными современными предприятиями. Например, установлено, что производительность веретена и ткацкого станка в испанской текстильной промышленности гораздо ниже, чем в других средиземноморских странах, а выработка на каждого рабочего в сталелитейной промышленности составляет чуть больше трети выработки сталелитейщиков в Италии, Бельгии или Западной Германии. Разумеется, на производительности сказывается и недостаток обученных рабочих. Большинство промышленных предприятий Испании удерживается на внутреннем рынке лишь благодаря защитительному барьеру в виде ограничения контингентов импортных товаров и высоких таможенных пошлин. Согласно введенному в 1962 году новому таможенному тарифу, пошлина на импортные товары, по правительственным данным, составляет в среднем 24–25 % против 18–19 % во Франции и Италии, которые считаются странами с высоким таможенным барьером. Согласно же сообщению экспертов Международного банка, для Испании типичен тариф в 30 %, а для изделий из железа и стали, машин и оборудования даже в 30–45 %.

Само собой разумеется, издержки чрезмерно дорогостоящего отечественного производства, при котором часто страдает и качество, относятся за счет потребителя, не говоря уже о таможенных пошлинах на импортные товары.

Положение испанского транспорта также не из лучших. Сеть государственных железных дорог протяженностью в 18 000 километров совершенно недостаточна. Однако самое главное, как мы неоднократно наблюдали, это то, что рельсовые пути и вагонный парк катастрофически устарели. В испанском торговом флоте общим водоизмещением в 2 миллиона тонн насчитывается 53 судна более чем двадцатипятилетней давности, общим водоизмещением 148 500 тонн. Эти суда ни на что не годны. По крайней мере половина испанских шоссейных дорог, протяженность которых, по официальным данным, составляет около 120 000 километров, совершенно непригодна для автомобильного транспорта. Правда, есть несколько новых дорог государственного значения, отвечающих самым высоким требованиям, однако правительство не торопится подтягивать до современного уровня остальные магистрали, важные и для страны, и для развития туризма: на это, по его планам, должно уйти 16 лет! Не облегчает жизнь испанцев и нерасторопность, ненадежность почты. Так, пакеты весом более 500 граммов отправитель должен лично сдавать на почтамт. Из-за ошибки в оплате почтового сбора отправителя также вызывают на почту. Письмо из Западной Европы в Мадрид идет восемь дней, а то и дольше. Даже в пределах столицы письмо может идти несколько дней, так что мадридские министерства предпочитают сноситься со столичными адресатами через частные агентства.

Малопроизводительная испанская экономика лишь с величайшим трудом пробивается на мировой рынок. Несмотря на то что расходы по оплате труда у испанских предпринимателей гораздо ниже, чем у их европейских конкурентов, многие испанские изделия, особенно промышленные, и дороже, и более низкого качества. Валовая продукция большинства шахт снижается в результате хищнической эксплуатации залежей на протяжении многих десятков лет. Экспорт традиционных, издавна шедших на вывоз сельскохозяйственных продуктов (вина, фрукты, оливковое масло, пробка и т. д.) ограничен как малой производительностью сельского хозяйства, так и спросом на них. В 1959 году на долю экспортируемой продукции приходилось лишь около 4 % совокупного общественного продукта Испании. Это сравнимо лишь с нормой экспорта Турции, входящей в число стран — членов Организации европейского экономического сотрудничества[9]. В 1960 году стараниями правительства экспорт несколько поднялся, но уже в 1961 году снова застыл на одном уровне и в первой половине 1962 года был лишь на 3 % больше прошлогоднего. В 1961 году испанский экспорт исчислялся суммой в 42 562 миллиона песет (24 867 миллионов в первом полугодии) и на 22 975 миллионов песет соответственно (на 10 595 миллионов в первом полугодии) отставал от импорта, резко возросшего в силу причин, о которых будет сказано ниже. В первой половине 1962 года экспорт увеличился лишь на 660 миллионов песет против того же периода прошлого года и составил 25 527 миллионов песет. Так как за тот же период импорт снова возрос и достиг суммы в 49 625 миллионов песет, полугодовой дефицит торгового баланса увеличился до 24 098 миллионов, что вдвое превысило ту же сумму за прошлый год. Лишь доходы от туризма и приток иностранных инвестиций и вспомогательного капитала позволили кое-как выровнять платежный баланс.

Социальные последствия такого непроизводительного хозяйствования мы описали с достаточной полнотой. Это ничтожные заработки рабочих, нищенские доходы мелких крестьян, удлиненный рабочий день, когда каждый работающий помимо своего основного места, где он отрабатывает установленные законом восемь часов, имеет еще одно побочное, по большей части на другом предприятии. Ко всему этому следует добавить скверные, не имеющие себе равных в Европе жилищные условия.

Надо сказать, определенные круги в верхних слоях испанского общества с некоторых пор стали энергично критиковать существующее положение вещей. Часть предпринимателей и коммерсантов, а также молодых представителей мадридской бюрократии обнаруживает стремление превратить Испанию из слаборазвитой в промышленно развитую страну и вывести ее из изоляции и автаркии, которые длительное время парализовали ее хозяйственную жизнь. Эти люди отнюдь не помышляют о социальной революции. Они безоговорочно стремятся к укреплению испанского капитализма. Образцом для них служит экономика таких стран, как Англия, Франция, Италия и Федеративная Республика Германии, в которых современный капитализм давно ликвидировал засилье феодалов и перещеголял их своим могуществом. При реорганизации правительства 10 июля 1962 года этим «новым», или, как их еще называют, технократам, с неохотного согласия Франко удалось стать во главе важнейших министерств, руководящих хозяйством страны, причем в этой сфере ничего не смыслящий в экономике глава государства и вновь назначенный заместитель премьер-министра генерал Муньос Гранде как будто предоставляют им более или менее полную свободу действий. Так, старый генерал, возглавлявший министерство промышленности, был замещен сорокатрехлетним инженером, а министром информации и туризма был назначен тридцатидевятилетний интеллигент. Этот новый курс начался еще раньше, в 1959 году, когда Испания вступила в Организацию европейского экономического сотрудничества, провела девальвацию песеты, сделав ее обратимой, а также «либерализовала» импорт, то есть начала отменять жесткие ограничения на ввозимые товары, что и привело к резкому увеличению импорта, о котором говорилось выше. В феврале 1963 года Испания изъявила желание вступить в Европейское экономическое сообщество.

Уже в 1960 году испанское правительство обратилось в Международный банк с просьбой произвести оценку экономических возможностей страны. Эксперты банка представили свой отчет в августе 1962 года, и он лег в основу четырехлетнего плана развития, «plan de desar-rollo», который был предметом многочисленных обсуждений. Рекомендации экспертов Международного банка шли совершенно независимо от того, чем могут закончиться переговоры о вступлении Испании в Европейское экономическое сообщество. Между тем вступление Испании в Сообщество или хотя бы ассоциация с ним немыслимы без существенного повышения производительности труда в испанской экономике, ибо в своем нынешнем виде она была бы неконкурентоспособна на внешнем рынке, а без таможенной защиты — и на внутреннем. Каковы же те меры, которые предлагают эксперты?

Разумеется, их план не имеет ничего общего с планом перестройки хозяйства в социалистическом духе. Напротив, эксперты как нельзя более напирают на рост роли частного предпринимательства. Для достижения намеченных целей правительству предлагается установить «контрольные задания»: ежегодное увеличение общественного продукта на 5 %, развитие частных и общественных капиталовложений в целом, а также в отдельные отрасли хозяйства, укрепление внешнеторгового платежного баланса. Предполагается, что и само испанское государство будет делать при этом известные капиталовложения. Однако главная его задача — побуждать частных предпринимателей и капиталистов к мероприятиям и капиталовложениям в желаемом направлении.

Поскольку создание конкурентоспособной промышленности предполагает интенсивный ввоз машин и прочих средств производства в условиях наибольшего благоприятствования, план постулирует полную либерализацию ввоза, то есть отмену импортных контингентов, которые все еще охватывают половину предметов импорта, а также существенное снижение высоких таможенных пошлин, особенно на основные товары. Экспорт должен поощряться путем постепенной отмены бюрократических лицензий на вывоз и все еще существующих экспортных контингентов, распространения принципа косвенного налогообложения на все виды экспортных товаров, повышения страховочной ставки при страховании экспортных кредитов, учреждения особого министерского центра пропаганды внешней торговли.

Что касается иностранного капитала, то и в последние годы он притекал в Испанию весьма интенсивно. В 1962 году сумма иностранных капиталовложений в предприятия с долей участия иностранцев в 50 и более процентов составляла 66 миллионов долларов (в 1961 году — 37,5 миллиона). Это главным образом американский (30 %), западногерманский, швейцарский, французский и английский капитал; англичане, как и повсюду после второй мировой войны, с их господствующих позиций были вытеснены американцами. Иностранные капиталовложения в предприятия с долей участия иностранцев менее чем в 50 % достигали в 1962 году суммы в 120 миллионов долларов. По Данным доктора Марион Эйнхорн («Экономические предпосылки немецко-фашистской интервенции в Испании в 1936–1939 годах»), из западногерманских монополий с 1950 года снова принимают участие в испанских предприятиях или учреждают в Испании собственные филиалы фирмы Маннесмана, Ганиеля, Круппа и Флика, «Дойче банк АГ», «Динамит АГ», «АЭГ», «Сименс», «Фарбверке Гёкст», «Вакер хеми АГ», «Ланц АГ», «Мессершмитт АГ» и «Дойче Гольд унд Зильбершейдеанштальт». Почти все эти концерны и в прошлом отличались особенной «любовью» к Испании. Эксперты Международного банка предвидят в будущем сокращение объема иностранных капиталовложений и, утверждая, что последние дают Испании «важные преимущества», рекомендуют по мере возможности поощрять их. Помехой иностранным капиталовложениям служит существующий порядок, по которому инвеститором с долей участия более чем в 50 % можно стать лишь с принципиального согласия испанского совета министров, а всякое прямое вложение капитала иностранцем должно быть одобрено министерством промышленности. Эксперты ратуют за снятие этих ограничений. С величайшей осторожностью касаются они жгучей проблемы — испанского сельского хозяйства. Они не осмеливаются требовать ликвидации крупного частного землевладения, хотя раздел латифундий — по крайней мере, на бумаге! — уже давно стоит в программе франкистского правительства. Господа эксперты хорошо понимают, какое отчаянное сопротивление встретило бы подобное предложение. Они прячутся за удобной отговоркой, что не во всех крупных поместьях хозяйство ведется плохо, поэтому, на их взгляд, сперва следует оценить 10500 землевладений площадью более 250 гектаров по степени их хозяйственного использования, а затем уж приступать к «реформе». Зато они тем решительнее настаивают на скорейшем укрупнении раздробленных крестьянских хозяйств или, что одно и то же, на ликвидации мелкого землевладения. В ходе этого мероприятия к 1970 году из сельского хозяйства должно быть вытеснено около 800 тысяч рабочих (или одна шестая их часть!). Высказывается надежда, что это будет способствовать и расширению применения сельскохозяйственных машин и тракторов. Надо заметить, что в ограниченных масштабах слияние мелких участков проводится в Испании уже с 1952 года. Этим мероприятием охвачено 1,8 миллиона гектаров. Продуктивность хозяйств, согласно официальным статистическим данным, поднялась от 2 до 13 процентов на гектар — результат не блестящий.

В промышленности, где к 1970 году будет занято 8,6 миллиона рабочих против 6,8 миллиона в 1960 году, наряду с постройкой новых высокопроизводительных заводов и фабрик основной упор делается на модернизацию уже существующих предприятий. Предпринимателей можно побудить к этому, еще сильнее продув их сквозняком свободной конкуренции. Этой цели и служат перечисленные выше меры по снятию ограничений в области внешнеторговой политики. К тому же следует снять контроль над ценами со стороны властей, отменить фиксированные государством цены и особые преимущества, предоставляемые казной так называемой промышленности национального значения, отказаться от порядка, при котором определенные секторы обязаны приобретать лишь продукты испанского производства. Предприниматели, со своей стороны, должны получить полную свободу по собственному усмотрению увольнять рабочих. Настоятельно рекомендуются также меры по обучению и переобучению рабочих, так как недостаток квалифицированной рабочей силы является одним из самых узких мест индустриализации.

Особенно мозолит экспертам глаза «Институте насиональ де индустриа», ИНИ, — государственная монополия по финансированию и контролированию промышленных предприятий, владеющая акциями как с малой, так и с преобладающей долей участия, всего на сумму не менее чем в 60 миллиардов песет. ИНИ был основан в 1941 году для оживления разрушенной гражданской войной, почти полностью отрезанной от воюющей Европы испанской экономики, особенно для преодоления самых опасных прорывов производства, — для выполнения задач, перед которыми пасовало частное предпринимательство. Он вырос в огромную монополию, охватывающую самые различные отрасли хозяйства, и стал организацией, с помощью которой режим обеспечивает своих заслуженных деятелей доходными местами. Вполне возможно, это самый большой очаг коррупции в стране, и мнение экспертов, что в своем стремлении к власти ИНИ осуществляет крупные капиталовложения без учета их рентабельности, несомненно имеет под собой все основания. Ориентируясь в основном на частное предпринимательство, эксперты рекомендуют не только проводить более серьезную политику в области капиталовложений, направленную на повышение производительности и ускорение экономического роста, но и лишить ИНИ права приобретать акции здоровых частных предприятий и фирм в тех отраслях хозяйства, которыми активно интересуются частные предприниматели, или даже передать долю участия ИНИ, прежде всего малую долю, в частные руки путем открытой распродажи акций.

В конечном счете эксперты Международного банка, а вместе с ними и технократы в правительстве хотят преобразовать испанскую экономику, управляемую бюрократически, в как можно более свободное товарно-денежное хозяйство и тем самым дать частному капиталу и частному предпринимательству импульс, который должен вызвать быстрый экономический рост. Вопрос только в том, не слишком ли оптимистичны их ожидания.

«Нойе цюрхер цайтунг», газета в высшей степени капиталистической, товарно-денежной ориентации, отзывается на этот счет чрезвычайно скептически. Позволим себе привести выдержки из статьи ее сотрудника Рудольфа Фрая, опубликованной в номере от 12 декабря 1962 года. Он пишет:

«Нарисованная экспертами картина будущего испанской экономики на деле почти повторяет во всех своих конструктивных компонентах товарно-денежное хозяйство западноевропейского типа. Несомненно, отрадно, что за системой товарно-денежного хозяйства признается способность решить проблемы и развивающейся страны. До сих пор подобная точка зрения еще нигде не была успешно опробована на практике. Но позволительно спросить: не предъявляются ли тем самым к товарно-денежному хозяйству чрезмерные требования? Достаточно ли в данном случае создать свободный рынок без всякой уверенности в том, что институциональные предпосылки, необходимые для функционирования системы, заведомо налицо? К числу таких институциональных предпосылок, несомненно, относится капиталистическая умонастроенность в самом широком смысле слова, способность и готовность положительно реагировать на материальные стимулы, по собственной инициативе искать материальной выгоды. Как обстоит дело с этой предпосылкой?»

Дальнейшая индустриализация Испании, согласно отчету экспертов, в большой мере зависит от того, достаточно ли в стране предпринимательской инициативы, чтобы воспользоваться всеми возможностями, которые предложит будущее. Конечно, в Испании имеются деловые люди, но значительную их часть еще ни разу не обдувал свежий ветер (иностранной) конкуренции. Превратятся ли они в новой ситуации автоматически в удачливых, готовых рисковать предпринимателей? Опять-таки, для намечаемого расширения производства нужны новые люди с новой инициативой. Есть ли они? В отчете этот вопрос не ставится, а между тем это не праздный вопрос, если вспомнить, что на итальянском Юге и в соседней Португалии частнопредпринимательской инициативы днем с огнем поискать. К этому следует добавить, что в Испании, как и в Италии, доходы значительно варьируют в зависимости от района. Половина промышленной продукции Испании производится в трех районах, которые вместе составляют примерно одну десятую площади страны. А по мнению экспертов Международного банка, опять-таки при дальнейшем развитии промышленности следует стремиться к ее рассредоточению. Готовы ли предприниматели взять на себя соответствующую инициативу?.. Опыт итальянского Юга отнюдь не обнадеживает на этот счет. В большинстве случаев итальянскому государству пришлось гораздо более энергично включаться в работу по поднятию производства, чем первоначально предполагалось.

«Испания должна больше экспортировать, чтобы иметь возможность приобретать все больше и больше импортных товаров, необходимых для ее экономического развития. Для многих предпринимателей это будет нечто новое, необычное. Переориентация на иностранные рынки требует не только знания этих рынков и соответствующей информации… но и готовности взять на себя все связанные с нею тяготы и усилия. Правда, в отчете говорится, что правительство должно различными мерами создавать атмосферу, благоприятствующую всем тем, кто желает производить на экспорт, порождающую «умонастроение экспортеров». Однако еще не доказано, что «умонастроение» предпринимателей безусловно может быть решительным образом изменено материальными стимулами, возможностями больше заработать. Общеизвестно, что даже в такой стране, как Англия, в послевоенное время не удалось в желаемой мере «пробудить» это «умонастроение экспортеров».

Прибавим от себя, что крупные помещики, несомненно, будут в еще меньшей степени реагировать на усилившийся материальный стимул, чем промышленники. А что касается простых крестьян, то научить их, пусть даже после искоренения самых мелких, совершенно нежизнеспособных хозяйств, современным, рациональным методам хозяйствования — задача, рассчитанная на десятки лет, и едва ли испанское государство, служащее совсем другим интересам, всерьез возьмется за ее разрешение.

Не следует сбрасывать со счетов и то сопротивление, которое встретят намеченные реформы. Владельцам латифундий безусловно не улыбается экспроприация и раздел их собственности. Промышленники, чувствующие себя так уютно под защитой высоких таможенных тарифов, будут их отстаивать. Люди, живущие за счет государственной монополии, будут отстаивать свои привилегии.

Молодые мадридские технократы толковали мне о том, что в какой-либо другой демократической (буржуазно-демократической) стране было бы едва ли возможно сломить сопротивление всех этих групп, но, дескать, в том-то и преимущество диктатуры, что она мало считается с их интересами. Надо полагать, эти технократы совершенно не понимают классового характера этой самой диктатуры.

Если даже «план развития» и приведет к улучшениям в некоторых сферах жизни (благоустройство шоссейных, железных дорог и т. д.) и закладке новых современных промышленных предприятий, весьма маловероятно, что в обозримом будущем Испания достигнет уровня развития, который позволит ей встать в один ряд со странами — членами Европейского экономического сообщества. Кстати сказать, шансы Испании на то, что ей удастся в ближайшем времени договориться с Сообществом, стали исчезающе малы после разрыва Сообщества с Англией. Эта неудача не замедлит сказаться прежде всего на экспорте апельсинов, который имеет для Испании такое большое значение и которому грозит потеря обширного западногерманского рынка. 1 января 1963 года ФРГ повысила пошлины на испанские апельсины с 10 до 13 %, тогда как пошлины на итальянские понизились с 10 до 7 %. Если Испании не удастся объединиться с Европейским сообществом, то с 1970 года испанские фрукты будут облагаться двадцатипроцентной пошлиной, а Италия будет ввозить их беспошлинно!

Эксперты Международного банка установили, что за последние годы норма роста общественного продукта в Испании равнялась в среднем 4,4 %. Около 2 % общественного продукта относится за счет иностранного капитала. Учитывая кризис американского платежного баланса, эксперты полагают, что в ближайшие годы приток иностранного капитала сократится. Несмотря на это, они с согласия испанских правительственных чиновников устанавливают явно завышенную среднегодовую норму роста общественного продукта в 5 %. При этом они молчаливо подразумевают, что такого роста можно добиться рациональным использованием наличных средств производства; однако на практике дело сведется к тому, что в будущем еще большая часть национального дохода будет «экономиться», то есть не доходить до потребителя и переводиться в капиталовложения. Ведь нельзя всерьез ожидать, будто помещики, попы, промышленники, коммерсанты, банковские воротилы, члены правительства и прочие прихлебатели режима затянут потуже пояс, чтобы финансировать этот «план». Напротив, они сделают все, чтобы свалить возросшие расходы на рабочих и мелких крестьян. Уже по этим соображениям нечего и надеяться на быстрый подъем жизненного уровня трудящихся масс Испании.

Для такого пессимистического прогноза есть и другие основания.

В течение 1962 года бастующие рабочие в разных областях страны получили прибавку жалованья, которую им никогда не дали бы по доброй воле, а из страха перед новыми взрывами режим даже счел нужным начиная с 1963 года повысить обязательный минимум заработной платы с 36 до 60 песет в день. Не говоря уже о том, что и такой зарплаты рабочему хватит лишь на полуголодное существование, эта уступка всего-навсего очень скромная компенсация за чудовищное вздорожание стоимости жизни, происшедшее в последние годы. Инфляция в 1963 году нарастала ускоренным темпом, несмотря на все заверения правительства в обратном. Плата за жилье и цены на большинство продуктов (фрукты, овощи, мясо, рыбу и т. д.), а также на уголь снова значительно повысились. По официальному индексу, стоимость продуктов питания, если принять 1959 год за 100, в феврале в Барселоне составляла 156 пунктов. Получаемые рабочими прибавки зарплаты в свою очередь оказывают ускоряющее воздействие на инфляцию, так как предприниматели, разумеется, стараются переложить возросшие издержки по оплате рабочей силы на покупателя. Кроме того, и политика наращения основного капитала отдельных предприятий и расширения капиталовложений, а также растущий импорт из-за границы ведут к взвинчиванию цен, которому не видно конца. Таким образом обеспечивается все новая пища недовольству рабочих и крестьян, а такие меры, как изгнание сотен тысяч людей из деревни в промышленные центры, где, как правило, нет приличного жилья, еще более усугубляют его. Выезд рабочих за границу может означать некоторое ослабление боевых сил испанского рабочего класса, но, с другой стороны, известия о том, что условия жизни за Пиренеями все-таки лучше, должны толкать к борьбе миллионы оставшихся дома. Опыт забастовочной борьбы 1962 года, в ходе которой, несмотря на тяжелые потери, рабочие добились важных начальных успехов и вынудили власть имущих к частичным уступкам, укрепил веру в себя среди значительной части испанских рабочих. И было бы просто удивительно, если бы в будущем испанский рабочий класс не боролся еще более активно за изменение своего бедственного положения!

Пока что Франко и его клика все еще стоят у власти благодаря полицейскому террору, направленному против всех антифашистов, и такие меры, как известное ослабление цензуры, не делают этот террор менее невыносимым. Из месяца в месяц военные суды поточным способом выносят жесточайшие приговоры коммунистам, социалистам, левым католикам и всем вольнолюбцам. Имя Хулиана Гримау стоит в начале списка запытанных, осужденных и казненных борцов за свободу. И этот деспотический режим еще более, чем когда-либо, поддерживается иностранным капиталом! Прямое тому доказательство — основание в 1962 году нового банка для финансирования промышленности, «Банко де десаррольо эспаньоль», с капиталом в 200 миллионов песет. Помимо «Банко эспаньоль де кредите» и «Банко де Гипускоа» в его создании приняли участие «Интернэшнл файнэнс корпорейшн», «Морган гэрэнти интернэшнл бэнкинг компани» (Вашингтон), «Барклейз бэнк» (Лондон), «Банка коммерчале итальяна» (Милан), банк «Ротшильд фрэр» (Париж) и «Дойче банк» во Франкфурте-на-Майне.

Кстати сказать, с 1953 года Испания получила от США 1,15 миллиарда долларов под видом помощи на развитие хозяйства. В свою очередь американцы держат в Испании 30 000 военнослужащих с семьями и владеют военными базами, прежде всего выгодно расположенной военно-морской базой Рота под Кадисом, которую они намереваются переоборудовать под базу для атомных подводных лодок с «Поларисами» на борту. Лихорадочно стремится снискать расположение мадридских властителей и боннское государство. В мае 1961 года было подписано еще одно соглашение о предоставлении Франко кредита на сумму в 200 миллионов марок. На секретных переговорах в январе 1960 года уже совсем была достигнута договоренность с Франко о том, что бундесвер получит в Испании военные опорные пункты, склады для хранения оружия, воздушные базы и плацы для тактических учений, и лишь протест со стороны обманутых Бонном союзников по НАТО помешал осуществить этот план. Позволим себе сказать всем господам, проводящим такую политику, что они ведут себя как пособники кровавой тирании и враги испанского народа. Уже одно их сотрудничество с франкистским режимом раз и навсегда лишает их права выступать в роли защитников свободы и демократии!

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Гавань Барселоны — одна из крупнейших на Средиземном море

Рамбла

Каталонская площадь — Барселона имущих

После наводнения под Барселоной осенью 1962 года

Между Валенсией и Гранадой. На каменистом холме под палящим солнцем не растет ничего, кроме непритязательного кустарника

В горах Каталонии

Цыгане

В Южной Испании можно встретить и такое стадо

Глоток холодной воды из козьего меха

Давильщики винограда за работой

Улица в Альбаисине, мавританском квартале Гранады

Улица в Гранаде

Уборка мусора в Гранаде

Хижины бедноты под Севильей

Куэвы — пещерные жилища

Площадь Кибелы

Молодая испанка

У ручья

Старая цыганка

На улице деревни в Южной Испании

Колокольня Хиральда — достопримечательность Севильи

Сколько еще можно утешать людей верой в лучшую жизнь на том свете?

Альгамбра

Кордовская мечеть, превращенная в собор

Фонтан со львами, окруженный 124 колоннами

Эскориал

Миртовый двор с заколдованным прудом

Базилика в Долине павших — место паломничества фашистов

Готический собор в Бургосе

Знаменитый собор Сантьяго де Компостела

Мадридские ребятишки — продавцы вафель

В Барселонском соборе

Церковь Нуэстра Сеньора дель Пилар в Сарагосе — место стечения многочисленных паломников

Храм Святого семейства в Барселоне — абсурднейший проект церкви

Памятник знаменитому тореро Манолете в Кордове

Зрелища вместо хлеба

Гран-Виа. Мадрид

После работы рабочие спешат на работу

Стадион спортивного клуба Реаль-Мадрид

Площадь Испании — памятник Дон Кихоту

Испанка в праздничном наряде

Федерико Гарсиа Лорка — величайший из испанских поэтов, подло убитый фашистами

Испанские рабочие и студенты на демонстрации протеста против диктатуры Франко (в Бонне, ФРГ)

INFO

Ренар, Гастон

В ТЕНИ АЛЬГАМБРЫ, Путешествие по Испании.

Пер. с нем. Смирнова В. А. М, «Мысль», 19 67

142 с.; 12 л. илл. (Путешествия. Приключения. Фантастика).

32И

Редактор А, Д. Шапошников

Оформление художника О. Айзман

Художественный редактор Г. М. Чеховский

Технический редактор С. П. Лебедева

Корректор В. И. Пантелеева

Сдано в набор 30 декабря 1960 г. Подписано в печать 25 марта 1967 г. Формат бумаги 84х108 1/32. № 2. Бумажных листов 2.25 + 0,37 вкл. Печатных листов 7,56 + 1,26 вкл. Учетно-издательских листов 8,29. Тираж 30 000 эка. Цена 69 коп. Заказ № 1222. Темплан 1967 г. № 213.

Издательство «Мысль».

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Главполиграфпрома Комитета по печати

при Совете Министров СССР.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Примечания

1

Блюдо из риса, моллюсков, улиток, рыбы и мяса.

2

Уэрты (huertas) — орошаемые плодородные равнины вблизи больших городов на юге и востоке Испании.

3

Персонаж из «Нибелунгов».

4

Вега — название искусственно орошаемой плодородной низменности к западу от Гранады.

5

«Добро пожаловать в Севилью! Пирелли» (испан.).

6

Эрмандада (Hermandad) (испан.) — ироническое название полиции в Испании.

7

«К вящей славе божьей» (лат.).

8

Хулиан Гримау, несмотря на протесты мировой общественности, по приговору военного суда казнен 20 апреля 1963 года.

9

В настоящее время Организация экономического сотрудничества и развития.

Content

Гастон Ренар
В ТЕНИ АЛЬГАМБРЫ
Путешествие по Испании

«Социальнейшая демократия»

Барселона

Апельсины и оливы

В тени Альгамбры

Люди Ондары

Фотографировать запрещается…

Испания строит…

Свинцовый город Линарес

Слуги божьи

Зрелища вместо хлеба

Гран-Виа

Инквизиция под сенью звездного знамени

В франкистских застенках

Диктатура паразитов

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания