Али Асгар Мохаджер

ПОД НЕБОМ ПУСТЫНИ

Деште-Кевир

*

Главная редакция географической литературы

Сокращенный перевод с персидского

Н. САФАРОВОЙ

Художник В. И. ЮРЛОВ

М., «Мысль», 1965

Приближались новогодние каникулы 1961 года. Нам посчастливилось в эти дни совершить поездку на окраины Великой Соляной пустыни Деште-Керир. Поездку возглавлял доктор Хафез Фарманфармайан — профессор истории Тегеранского университета. Он помог собрать средства для путешествия. Благодаря его настойчивости велись эти записки. Хотя автором книги является один человек, она представляет тем не менее квинтэссенцию увиденного и услышанного в пути всеми участниками экспедиции.

Разумеется, записки эти не претендуют на научно-исследовательский характер. Они не сообщат читателям ничего нового, неизвестного до сих пор. Это не дневник путешествия и не историческое или географическое изыскание.

Не будет также излишней скромностью признаться и в том, что участники этого путешествия не смогли даже как следует познакомиться со многими достопримечательностями пустыни Деште-Кевир, о которых писали их предшественники.

Однако и древние путешественники оставили существенный пробел в описании пустыни: они ничего не рассказали о людях, населяющих край.

Если наши заметки нарисуют картину жизни людей этих районов Ирана и донесут их голос до читателей, мы будем считать себя вознагражденными с лихвой.

Глава первая

Подготовка к путешествию, — Неподобающая для экспедиции одежда, — Витамин «В» в комплексе и конфеты шанар-панир, — Летняя веранда кафе-ресторана в Новом Шемираке, — Яичница на вазелине, — Запрещение начальника полиции Нума фотографировать, — Мечеть, — К умений горшечник, — Чалмокосцы в гостинице «Бахар», — Шоссе Кум — Кашан, — Страх перед скорпионами Кашана, — Фотограф без фотоаппарата, — Аромат кардамона и розовой воды «голаб» на кашансном базаре, — Раскрытие «тайной секты, нетерпимой к памятникам старины», — Попечители святилищ — знатоки древности, — Ткачи паласов зилу в Кашане, — «Медведи» на ткацкой фабрике.

Мы готовились к путешествию около месяца, воображая, будто направляемся на вершину легендарной горы Каф[1]. Когда спрашивали, где мы собираемся провести новогодний праздник, мы неторопливо и хладнокровно отвечали: «В Соляной пустыне Деште-Кевир». Потом устремляли немигающий взор в собеседника и молча ждали, когда он снова обретет дар речи и распространится о риске этого предприятия. Один из знакомых говорил: «Эй, брат, Соляная пустыня не место для прогулок и развлечений. В таком пекле не на что смотреть…» Другой вторил ему: «Слыхал я, что страшнейшие песчаные бури и летучие пески в этой пустыне сбивали со следа целые караваны верблюдов и погребали их в своих недрах. Как вы решаетесь ехать туда?»

Примечательно, что такие разговоры в конце концов нагнали-таки на нас страху.

Листая книги Насире Хосрова[2], Ибн Хаукаля[3], Мукаддаси[4] и европейских путешественников о пустыне Деште-Кевир, мы серьезно начинали побаиваться такого путешествия. Ведь кого-кого, а самих-то себя мы не могли обмануть!

Ни много ни мало, а вот уже целых двадцать лет мы ежедневно свершали походы из дома на службу, усаживались там за письменные столы. К нашим услугам всегда были готовы обед и ужин. Если вдруг неожиданно поднимался ветер, мы тотчас захлопывали окно; лил дождь — брали зонты, плащи, галоши; становилось жарко — включали кондиционер, а холодно — электрический камин «Колеман».

Случалось нам почитывать хроники путешествий, греясь и нежась у теплых печей.

Уже перед самым отъездом мы достаточно четко уяснили, что никогда не путешествовали по Соляной пустыне с Насире Хосровом! Насире Хоеров и другие совершили эти путешествия без нас. А мы лишь читали о них, уютно устроившись в весьма комфортабельных гостиных. Может, действительно, не узнавши броду, лучше не лезть в воду? Пожалуй, не мешает посоветоваться с учеными-знатоками, выведать всю правду, хорошую и плохую, о страшной пустыне.

Ученые, должно быть, не раз совершали поездки в эти места и отлично осведомлены об опасностях путешествия. Они знают географию этих районов, досконально изучили ветры, бури и летучие пески пустыни.

Мы направились к одному ученому — специалисту по засушливым, безводным районам. Что же он нам сказал? Как вы думаете? Он говорил с нами обо всем, кроме качеств самой пустыни. Из его речей мы могли сделать вывод, что пески Деште-Кевира достались ему в собственность по наследству от отца, что право владения этими землями навсегда закреплено в управлении имуществом за его семьей. И худо придется тому, кто ступит ногой на эту землю. Пропадет ни за что. Если же он, ученый муж, соблаговолит разрешить поездку туда, а путешественники захватят с собой по меньшей мере два «виллиса», один геликоптер с радиопередатчиком, цепи для прокладки путей в песках, тогда, конечно, дело пройдет успешно. Правда, при этом он должен дать еще строгий наказ из Тегерана, чтобы в пустыне не лил дождь и не дул ветер!

После такой беседы опасения и страхи возросли. Нам стало мерещиться, что «божья пустыня» похожа на торговую лавку, отступное при передаче которой достигло фантастических размеров.

Мы зареклись не ходить больше к ученым-знатокам, решили как-нибудь сами справиться со своими сомнениями.

Сговорились с одним фотографом, объяснили ему цель поездки. «Что за чудесное путешествие! — воскликнул он. — Обожаю такие приключения, и мой фотоаппарат готов для съемки. Когда же двинемся в путь?»

После долгих споров решено было отправиться в дальнюю дорогу на рассвете 26 эсфенда 1339[5].

* * *

Сказано — сделано. Когда мы выехали из городских ворот, на часах было ровно половина седьмого утра. Позади остались по-весеннему оживающие поля Алиабада[6].

Даже внешний наш вид свидетельствовал о безрассудстве предпринятого путешествия. Представьте себе, что некий хорошо одетый отпрыск английских лордов попадает в одну компанию с парнем из тех ханиабадских типов, какие водятся в Тегеране, да еще вдобавок к ним присоединяется ловкий исфаганский торговец. Потом эту тройку сажают в машину, которую ведет чрезвычайно воспитанный и дисциплинированный учрежденческий шофер, и отправляют в самое пекло пустыни! Вот так выглядела наша компания. Одежда путешественников могла вызвать у прохожих только смех. У одного костюм был отутюжен с иголочки, а рядом его сосед облачился в грубое платье альпиниста. Фотограф лихо натянул спортивную куртку, а возле него, сгорбившись, скромно сидел наш шофер. В машине. среди хаоса дорожных припасов мелькали яркие коробки зеленого горошка, банки рыбных консервов среди нейлонового белья вперемежку с пижамами и кальсонами. Узкие изящные фляги с виски стояли на жестяном умывальнике, а витамин «В» в комплексе и туалетная бумага обрели соседство со связкой чеснока и пачкой конфет шакар-панир[7].

В багажнике машины было навалено столько груза, что его вполне хватило бы для поездки на Северный полюс. Мы захватили лопату и кирку, широкие доски и канистру для воды, бензин и массу точных приборов для исследований. Я не представлял себе, кто из нас четверых смог бы справиться с киркой или лопатой, если, не дай бог, это понадобилось бы. Ручка толстенной лопаты вряд ли подошла бы даже иездскому чернорабочему, не то что нашим тонким пальцам, привыкшим листать страницы исторических хроник или нажимать спусковую кнопку фотоаппарата. Да разве можно сыскать в Тегеране хоть одного родителя — да простятся ему грехи, — который приучал бы обожаемое детище к «презренному» домашнему труду, не говоря уж о работе с лопатой? Не успели мы доехать до Кехризека, как один из спутников вытащил из кармана маленький, тюбик и, аккуратно отвинтив крышечку, начал мазать губы тонким слоем крема.

Сухость губ и употребление крема — это лишь пролог к главе о поисках удобного места для короткого привала в ущелье Хасанабад. Там, в Новом Шемиране, был ресторан. Мы подкатили к летней веранде ресторана, и наш благовоспитанный шофер со словами «Слушаюсь, корбан!»[8] затормозил машину.

Так как Хасанабад расположен недалеко от Тегерана, можно было заранее сказать, что вкус масла и сыра в этом кафе не будет отличаться от вазелина. Вскоре, однако, выяснилось, что такое предположение являлось оскорблением вазелину.

Боясь ресторанного масла, мы попросили изжарить яичницу на сливочном масле, которым заранее запаслись.

Спустя некоторое время перед нами на столе появилась тарелка с шипящей яичницей. Мы тотчас удостоверились, что хозяин кафе, припрятав наше масло, радушно угостил нас блюдом, приготовленным на каком-то другом масле! Видно, ему сначала хотелось сжечь эту яичницу, но потом он раскаялся в своих намерениях и остановился на полпути — несколько кусков ее были съедобными.

В ресторане завтракали кроме нас еще два-три шофера грузовых машин со своими подручными. На столе у них стояла миска отличного маста[9]. Перед каждым лежал хлеб. Мозолистые, измазанные в тавоте руки брали хлеб, неторопливо тянулись к миске с кислым молоком, макали его и отправляли в рот. После некоторой паузы операция повторялась. Шоферы знали по опыту, что лучшим завтраком в пути является кислое молоко, особенно если прибавить к нему сахара. Чрезвычайно непринужденно предложили они нам отведать хлеба с мастом. Мы не заставили себя ждать. Это был поистине замечательный завтрак. «Куда ни едем, — рассказывали они, — обязательно покупаем хороший мает и кладем в тряпку. Вода стекает, и получается творог. Когда нужно, берем немного этого творогу, распускаем в тепловатой воде, чтобы стал сочнее, добавляем туда сахара и едим с хлебом».

Что ни говори, а эти шоферы оказались гораздо умнее нас. Их не волновала проблема масла и сыра в кафе Нового Шемирана.

Не успели мы проглотить последние куски хлеба, как в кафе с гамом и криком ввалилась орава охотников. Красивые патронташи и сверкающие дула ружей слепили глаза. По счастливой случайности эта компания приехала в Хасанабад тоже из Тегерана. Из шумной их беседы мы поняли, что охота была для них скорее предлогом к развеселому путешествию. В этой компании заводилой и шутником оказался седой невысокий старик. Лицо его начинало улыбаться раньше, чем раскрывался рот. Раскаты хохота взлетали как мыльные пузыри, он смеялся громче всех. Черты лица охотника были довольно привлекательными, и наш фотограф, как черепаха, потихоньку вылез из своего панциря; в его глазах загорелся огонек творческого азарта. В терном кафе он выбрал наилучшее место для съемки и попросил охотников позировать. Те бодро согласились.

И тут мы поняли, что фотограф ехал за чудесами и сенсациями, нам же хотелось запечатлеть на пленке обыденную жизнь людей, которые трудятся не покладая рук в селах и деревнях пустыни Деште-Кевир. Кроме этого основного расхождения во взглядах наш фотограф бесспорно обладал одним положительным качеством и двумя простительными маленькими слабостями. Его положительное качество заключалось в необыкновенной разговорчивости. Он ни на минуту не замолкал. Если в пути случалось кому-нибудь прихворнуть и угрюмое молчание угрожало экипажу, стоило слегка зацепить нашего фотографа, и он начинал говорить! Перед нашим взором возникали целые картины красот и мерзостей природы, мастерски нарисованные прирожденным оратором в ярких словесных образах.

А недостатки его были таковы: во-первых, он терпеть не мог фотографировать; во-вторых, всячески мешал другим делать это.

Уже у Кушке-Носрет Глаза путников начали слипаться. Еще бы! После отъезда на рассвете и пережитых накануне волнений как не захотеть спать? От нечего делать те, кто еще бодрствовали, меланхолично считали пролетающие мимо телеграфные столбы. Форма и вид их красноречиво свидетельствовали о нерадивости строителей. Даже самые неопытные руки в обычное время никогда не смогли бы вбить в благословенно ровную землю столь кривые колья.

К полудню мы добрались до Кума[10]. Вы сами знаете, что творится в Куме в предпраздничные дни, сколько туда съезжается «божьего люда»! Нам, конечно, хотелось получше познакомиться с городом и кумскими жителями, но не в такой свалке, толпе и гомоне. Поэтому мы решили сначала направиться к месту, которое неизвестно почему называется «обителью исцеления».

Если вы встанете на кумской площади лицом ко входу на базар, то как раз напротив, в проходе, увидите постоялый двор. По слухам, он был давным-давно выстроен здесь каким-то сердобольным лекарем. Видно, этот лекарь принимал больных тут же. Над дверьми дома до сих пор сохранились коврики, на которых красовались стихи соответствующего содержания. Наверное, в те времена болящие Кума уже если и попадали сюда ненароком, то сначала должны были прочесть для храбрости эти стихи. Ну, а если все-таки не помогало, то тогда уж покорно протягивали лекарю ночные горшки и давали щупать пульс. Мы не удержались от соблазна списать слово в слово эти довольно-таки тяжеловесные стихи. Вот они:

Да будет всесильно лекарство и вечна хвала исцеленью.

Здесь пышно шатер свой раскинула мудрость,

Там высится храм ублаженья аллаха.

Здесь радость надежды являет болящим лекарство.

Там — вечный покой, души исцеленье,

Здесь двигает всем медицина, наука всесильная греков,

наука о таинствах тела,

А там — откровенья Корана и вечная заповедь бога.

Здесь мудрость родит размышленья, терзанья ума

и познанье.

Могущество мира того в единственном гласе судьбы —

покорности вечному року.

Наверное, автор стихов и сам понимал сильную погрешность их против здравого смысла. Поэтому, желая искупить вину, он расписал по обеим сторонам двери наверху пространную газель[11]. Надпись эта также была сделана на ковриках:

Очарованный влюбленный занемог в разлуке долгой,

Лишь любовное свиданье излечить смогло б его.

Если встанет в изголовье над больным сама любовь,

Ничего тут не поможет, кроме родинки лукавой,

Розовых ланит чудесных и граната уст любимой.

Сердцу, раненному горем, и мятущемся в печали,

Утешеньем станет песня, виночерпий с полным кубком,

страстный танец и веселье, нежной лютни перезвон.

Мозг, отравленный сомненьем, ядом мысли и терзанья,

Ищет полного забвенья в зелени прохладной сада,

Трав, цветов, узорах слова и преданьях старины.

Если от такой болезни исцеление не скоро снизойдет

на человека,

Удивляться здесь не надо.

Ибо, кто познал страданья, лихорадку мук любовных,

Испытал тот боль незнанья, близкую лишь тем, кто

вечно к высшей истине стремится.

Ну, а если жар любовный постепенно ослабеет и

родит покой и благость,

Вот уж это будет чудом!

* * *

Город Кум — рай для праздных и убежище для страждущих. Многое из жизни современного Кума подтверждает слова Якута[12] об этом городе. Если вам удастся попасть в Кум 17 марта, остановитесь на улице Пророка и понаблюдайте за толпами людей. Вы согласитесь с мнением Якута. В пестрой толпе паломников колышутся палевые чалмы из Джоушегана, войлочные шапки из Бафка, велюровые шляпы из Тегерана, «шаб-колах» — домашние шапочки зеленого или желтого цвета — из Рафсенджана, мешхедские покрывала от солнца, кепки из Резайе, кожаные шапки из Себзевара, белые и красные фески из Сенендеджа, клетчатые платки из окрестных сел и деревень. А как одеты люди! Головные уборы абсолютно не гармонируют с их костюмами. Пу-, блика щеголяет в широченных штанах из хлопчатобумажной ткани различных расцветок фирмы Хадж Али Акбари, зеленых шалях, бостоновых пиджаках, поверх которых надеты лаббаде[13], наброшены толстые и тонкие аба[14], а иногда и просто пижамы. Вот как примерно одет житель Рафсенжана, приехавший в Кум на праздники: на голове — кепка, на шее — завязанный крупным узлом галстук, от плеч до пояса — бостоновый пиджак, ниже — отутюженные, обуженные, наподобие ружейного дула, брюки, поверх всего этого — тонкое заплатанное аба, на ногах — гиве[15], надетые на босу ногу.

Трудно, конечно, представить, что иранский народ не имеет национальной одежды. Однако внешний вид людей, прибывших в Кум со всех концов страны, заставляет усомниться в этом. Дело в том, что какой-нибудь керманшахский крестьянин или себзевйрский чернорабочий, продавец фруктов из Горгана или аптекарь из Джандака ни за что не наденут привычной домашней одежды, когда они отправляются на паломничество в Кум. Уже на подножке маршрутного автобуса люди отрекаются от одежды своих дедов и покупают по дороге все, что ни попадется под руку. Только бы не ударить лицом в грязь в новом месте перед своими же соотечественниками! А те, глупцы, тоже напяливают на себя пестрые тряпки, и, таким образом, священный город Кум превращается в месиво самых невообразимых красок.

Мы отправились на центральную площадь, откуда когда-то начал расти город. Улицы, переулки, тупики, постройки, ворота, стены жилищ — все было обращено в сторону священной площади города, все тяготело к центру. Если не сто процентов населения Кума, то во всяком случае большинство шло сюда со своими горестями и отсюда ждало избавления от зла и несправедливости. Если бы вам пришло в голову представить город Кум без святилища в центре, то колоссальные просторы пустыни Деште-Кевир увеличились бы на площадь, равную теперешнему Куму.

Мы увлеклись было рассуждениями, как вдруг подле нас вырос словно из-под земли полицейский на велосипеде. «Что поделывают господа? — произнес он негромко и добавил: начальник сказал мне: «Ну-ка взгляни, не фотографируют ли они, не дай боже, а то кажется, что им удалось кое-что заснять».

Хотя блюститель порядка говорил с нами сравнительно мягко, однако мы не сочли нужным поинтересоваться, начальником чего является его хозяин и были вынуждены прибегнуть к спасительному письму, которое в свое время милостиво подписал сам министр шахиншахского двора. Показали письмо полицейскому и не сразу догадались, что этот «представитель власти» не знает грамоты и не может прочесть ни слова. Он лишь старательно сделал вид, что дочитывает последние строчки, потом, взглянув на герб министерства шахиншахского двора на письме, чрезвычайно вежливо произнес: «Это из дворца?» Получив утвердительный ответ, пошел немного впереди нас. С. этого момента и до последней минуты пребывания в городе Куме он неустанно нас охранял.

Видимо, на окончательную достройку соборной мечети Кума понадобится много лет. Однако теперешнее ее здание свидетельствует о добросовестности и усердии прежних зодчих и строителей. Ведь в наше время, когда только планы строительства какой-нибудь четырехкомнатной школы вырастают в бумажные горы величиной со стол управляющего отделом просвещения, сооружение мечети такой высоты и громадных размеров кажется поистине удивительным. Об уникальных особенностях ее архитектуры следовало бы расспросить одного из спутников — историографа; что же касается нас, непросвещенных, то мы никак не могли обнаружить внутри этой мечети признаков седой старины эпохи великого шаха Аббаса[16]. Наоборот, перед нами раскрылись во всем блеске свежие следы модернизации мечети в виде люминисцентного освещения. Каждый уголок ее, каждая ложбинка, древние купола — все было разукрашено люминисцентными лампами. Но ужаснее всего оказались опухоли крикливых громкоговорителей, которые воинственно выстроились против минаретов и успешно состязались с ними.

Неотделимой частью любого общественного здания — хочешь не хочешь — являются уборные. Мужские и женские уборные соборной мечети в Куме представляют самые многолюдные места в Иране. Если вообразить при этом, что в уборных есть водосливные приспособления, то это окажется пустой мечтой! На границе пустыни вода ценится на вес золота. Если бы здесь даром давали несколько литров воды для смывания нечистот, никто все равно не стал бы ее тратить на это. Зато для удобства посетителей, одетых в длинное, тяжеловесное платье, в стенку вбито огромное железное кольцо, к которому прикреплены два крюка.

К счастью, при устройстве здесь общественных уборных были учтены старые традиции, которые имеют нечто общее с практикой общественных писсуаров европейцев. Как и в старину, роют обычно сточную канаву под прикрытием цементной загородки. Мужчины располагаются на корточках друг подле друга на краю канавы в самых неудобных позах и оглашают окрестности протяжным кряхтеньем и вздохами.

Мы заглянули через окна в огромный зал мечети. Там колыхались людские толпы. Каждый в меру своих сил и возможностей стремился поскорее расстелить молитвенный коврик под ногами и таким образом закрепить за собой местечко. Какой-то проповедник взывал сразу ко реем верующим. Казалось, что его внимательно слушают. На самом же деле каждый был занят своим: одни совершали намаз[17], другие сидели с отсутствующим видом, третьи уставились на проповедника, а четвертые просто дремали. В этой толпе под одной крышей люди были разобщены и чужды друг другу. Только обожженные солнцем морщинистые лица свидетельствовали о том, что они уроженцы одной страны, соплеменники.

Покинув двор мечети, мы бездумно побрели по улицам Кума и остановились перед лавкой, которую в старые времена назвали бы горшечной. От нечего делать принялись разглядывать сделанные под фарфор чаши и сосуды для кальянов[18]. Не успели мы даже заикнуться о цене, как в глазах хозяина сверкнул алчный огонь желания сбыть товар во что бы то ни стало. Мгновенно заработала фантазия, как будто он мысленно покинул родные горизонты Кума, совершил путешествие к далеким границам Ирана и сию минуту вернулся обратно. «Господа, — сказал он, — теперь уже не делают кальянов из таких глиняных кувшинов. Эти кальяны хранятся у меня еще с давних времен. Сами изволите видеть, как они сохранились. Товар только для иностранцев…»

Может быть, дорогим читателям известна манера «сбыта товара во что бы то ни стало». Во всяком случае во избежание недоразумения имеем честь доложить, что «сбыть товар» означает пустить в ход возможные и невозможные словесные ухищрения, дабы одурачить, провести или подзадорить покупателя. Покупатель должен с закрытыми глазами приобрести товар, чтобы не иметь права потом возвратить его обратно, если обнаружится обман. Под эту рубрику как нельзя лучше подходит практика некоторых итальянских торговцев, которые на Таймс-сквер в Нью-Йорке ловят в свои сети какого-нибудь индийского раджу. Да и сами отечественные торговцы-антиквары на улицах Надери и Фирдоуси в Тегеране не лучше. Наконец, к этой категории продавцов относится множество сельских жителей, которые в азарте пошли вслед за археологами на раскопки древностей. К этой компании можно отнести и некоего талантливого искусника, который потихоньку мастерит «уникальную рукопись» «Икд ал-Ула», а потом, измазав ее в песке и пыли, вплетает в нее тысячу стихов из Корана и преподносит все это какому-нибудь наивнейшему простаку-востоковеду. К этой группе также принадлежат торговцы-дельцы тех городов Ирана, через которые пролегают туристские маршруты.

Любая разбитая черепица, отколовшаяся от стенки бассейна бакалейщика, любая ржавая, вышедшая из употребления монета, страничка из отслужившего свой век фолианта стихов, любой оброненный бродячим дервишем топорик превращаются в диковинку, в археологическую редкость, памятник искусного мастерства наших предков. Если подобные товары находят покупателей, то в конечном счете ничего страшного не случается: является гость из-за границы и приобретает кусок разбитой черепицы. Ну и что? Он одержим страстью и, как каждый влюбленный, естественно, становится жертвой своей слепоты. А вот что сказать, когда в подобный коммерческий оборот пускаются кувшины, чаши, одежда, домашняя утварь и другие предметы первой необходимости?

Как мы ни старались показать кумскому горшечнику, что он принял нас не за тех, — ничего не вышло. И тогда мы решительно предпочли обществу этого ловкого торговца «древностями» знакомство с Народным парком Кума.

Когда-то на месте Народного парка было кладбище, а сейчас устроен садик, где имеется немного деревьев, а также и могил. Говорят, чем больше в городе парков, тем легче город дышит. К сожалению, эта правильная мысль не подходит к Народному парку в Куме. Торговые давки сдавили его таким плотным кольцом, что он сам еле переводит дух. С центральной улицы Кума, которая одной стороной примыкает к парку, не заметишь никакого сада вообще. Если вы любитель природы и свежего воздуха, то сможете полюбоваться широчайшими ветвями и листьями деревьев, растущих за его пределами.

Нельзя, однако, не отметить за последние десять лет некоторых улучшений в благоустройстве города Кума: построены кирпичные заводы, правительственные здания, новые гостиницы и рестораны. Правда, мы так и не выяснили, привил ли рост благоустройства города трудовые навыки людям, привыкшим не работать. Даже и сейчас с первого взгляда можно догадаться, что основной статьей дохода населения Кума являются паломники и приезжие, которые по праздникам устремляются на юг страны и останавливаются проездом в гостинице «Бахар», чтобы немного передохнуть и закусить с дороги.

Гостиница «Бахар» находится на священной площади Кума. Если хотите знать ее точный адрес, мы его можем сообщить. В том месте на площади Кума, где стоят рядом тридцать — сорок наспех сооруженных лавок и киосков, выделяется обширная развалюха, на западной стенке которой прибита вывеска:

«Уповаем на аллаха. Гостиница бульвара»

Служащие в гостинице «Бахар» весьма исполнительны и прилежны. Не в пример прочим работникам они никогда не жалуются на усталость, ибо обстановка в гостинице всегда спокойная, мирная и располагающая к отдыху. Только здесь тегеранские красотки могут беспрепятственно появляться без взятой напрокат неизящной чадры и протягивать обнаженные руки за тарелками с челоу-кебаб[19]. В салоне гостиницы с одинаковым удовольствием собираются офицеры в аксельбантах, стиляги в обуженных донельзя брюках, так называемые путешественники, которые нарочно не смывают с лица дорожную пыль и грязь. Всем хорошо в приятной атмосфере этого оазиса благожелательности, окруженного со всех сторон хмурым и насупленным городом. Когда же посетителей становится больше и никто уже не обращает внимания друг на друга, сюда заглядывают и сами чалмоносцы — муллы, чтобы отведать тарелку-другую челоу-кебаба.

* * *

Времени было в обрез; и нам следовало двигаться дальше, в Кашан — город, который, по словам историка Хамдаллаха Мостоуфи[20], «построила Зобейда Хатун, супруга Харун ар-Рашида[21]…», город, о появлении которого должна была сожалеть впоследствии супруга Мирзы Таги-хана — Великого Везира[22] и посылать тысячу раз в день проклятья Зобейде Хатун.

Дорога из Кума на Кашан точно такая же, как из Кашана в Кум, — сравнительно широкая, посыпанная гравием, с глубокими кюветами по обочинам и такими ухабами, которые превращают машину в ощипанную курицу. На этой дороге, как, впрочем, и повсюду в Иране, основная пища водителей машин — пыль да песок.

По выезде из Кума на протяжении двадцати фарсахов[23] нечего и ждать какого-нибудь населенного пункта, и так почти до самого Кашана. Справа от вас тянется гряда каменистых холмов, а слева — длинные языки песков пустыни. В небе парит одинокая птица, вероятно отбившаяся от стаи. Вдруг с востока подул такой сильный ветер, что наш осмотрительный шофер повел машину с минимальной скоростью, оберегая нас. Вначале мы думали, что машина не выдержит ухабов этой дороги. Но когда взгляд шофера упал на перевернутый у обочины дороги грузовик, стало ясно, что ураганный ветер пустыни ничуть не лучше плохой дороги.

Если бы мы в гостинице «Бахар» не запили плов основательной порцией дуга[24], то наверняка никогда не увидели бы заброшенной гробницы имам-заде по дороге из Куйа в Кашан. Шофер остановил машину, и мы, спасаясь от ветра, вошли в просторный двор. Разве можно слыть настоящим туристом и пройти мимо столь редчайших куполов старинного святилища. Очарованные, мы осмотрели большой двор и ступили на айван[25]… Позже нам стало известно, что местное население называет это сооружение гробницей царевича Ионы, прах которого покоится под куполом, и что подобное строение можно найти в любой деревушке Ирана.

К счастью, в помещении не оказалось ни души. Входная дверь к могиле была на щеколде. Каждому хотелось, чтобы кто-нибудь другой вышел вперед и распахнул дверь гробницы. Кругом повисла зловещая тишина. Тот среди нас, кто более других соответствовал миссии археолога, хотел было надолго затянуть бесполезный привал, продемонстрировать непрочность постройки, стуча кулаками по запертой двери, пока ее не откроют. Но под взглядами остальных он не решился этого сделать и произнес: «Нет уж, бог с ней. Без шуток, к чему все это? Ну хотите, я возьму и открою дверь?» Он торопливо сбросил щеколду и распахнул дверь. Как только наш «смельчак» увидел траурные покрывала на гробнице и мрачные своды святилища, то не выдержал и в панике бросился наутек. Мы бежали следом за ним. Фотограф тоже был убежден, что эта гробница служит прибежищем для грабителей и не представляет интересного объекта для фотосъемки. Потом он все-таки щелкнул несколько раз общий вид строения, уступая настойчивым просьбам друзей, чтобы навсегда запечатлеть место трусливого бегства путешественников.

Около четырех-пяти часов пополудни мы наконец добрались до Кашана. Муниципальная гостиница жаждала клиентов, а мы очень устали и чувствовали себя разбитыми с дороги.

В кровь иранцев издавна въелся страх перед кашинскими скорпионами. «Удовольствие» от английской соли и фолуса[26], которые скармливали нам в детстве, заодно с этим первородным страхом перед скорпионами оказали-таки свое действие на нашу нервную систему. Весь ужас положения заключался в том, что надо было проспать одну ночь, отдавшись на милость скорпионов. Нечего было и думать о помощи со стороны, потому что сами кашанцы до смерти их боятся.

Как только мы вошли в номер, сразу же бросились осматривать одеяла, подушки, проверили каждую из трех постелей — скорпионов не нашли. Но постельное белье оказалось несвежим. Мы сделали вид, что не обратили на это внимания. Однако коридорный, внимательно наблюдавший за нашими манипуляциями, быстро сказал: «Простите, господа, я сейчас же сменю белье!» Он ушел и тотчас вернулся с бельем, думая, что вполне нас этим удовлетворил.

Понимая, что наша робость в конце концов приведет к самым дурным последствиям и нам не миновать жала скорпиона, мы решились спросить у коридорного.

«Ну, а что слышно о скорпионах?» — задали мы ему вопрос наигранно насмешливым тоном, маскировавшим утробный страх.

Коридорный молча смерил нас долгим-долгим взглядом, как будто мы находились где-то на подступах к Кашану. Однако три пары тревожных глаз, впившихся в него, не дали возможности ответить положительно, и он только произнес: «Эх, господа, ну что тут делать скорпионам в городской гостинице? Вот за городом, где много песка, слежавшейся земли, — там они еще водятся».

Хорошо, что усталость и тяготы пути окончательно сморили нас, потому что, поразмыслив еще немного, мы неминуемо пришли бы к выводу, что никакая сила не могла остановить скорпионов на пути из старых кварталов города в муниципальную гостиницу.

Лучшее средство против стужи, страха и усталости — виски. Мы уселись в кружок возле протопленной печки и разом осушили одну флягу из наших запасов. Но благотворность воздействия этого дорогостоящего напитка на некоторых оказалась весьма сомнительной, потому что не прошло и часа, как все в один голос заговорили о цене времени и недопустимости его траты на отдых. Мы поднялись с места и пошли осматривать город. Шли, шли и дошли до городской площади. Наше внимание привлекла одна из многочисленных лавок-докканов[27]. То ли на нас подействовало выпитое виски, то ли возобладали городские привычки, но мы без спроса и разрешения ввалились в лавку. Ремесленники склонились по углам мастерской над разграфленными на квадраты листами бумаги и вычерчивали орнамент будущего ковра. Они дружелюбно, приветливо поздоровались с нами, ни словом не упрекнув нас за непрошеное вторжение. Завязался разговор. Слушая их, мы представили себе мастерские, где изнуренные тяжким трудом и рано поблекшие кашанские девушки склоняются над основами ковров и под их тонкими пальцами мертвая шерсть расцветает невиданными узорами.

История, которую поведал нам хозяин мастерской, заставила нас очнуться от дремотных мечтаний. «Тот маленький коврик, который подарили английской королеве Елизавете, когда она была в Иране, — рассказывал он, — выткал мой брат». Теперь, конечно, этот коврик висит в каком-нибудь из залов Букингемского дворца как память о поездке в Иран. Когда королева смотрит на него, она в глубине души восхищается прелестью национального искусства иранцев.

Неплохо бы как-нибудь устроить открытую дискуссию по вопросам иранского ковроткачества, чтобы до конца выяснить все нужды и горести иранских ковроткачей. А дискуссию направить по такому руслу:

1. Следует ли рассматривать ковроткачество в Иране как один из видов национального искусства, искусства, завещанного дедами и прадедами, искусства, заслуживающего всяческого почета и являющегося предметом гордости иранцев? Следует ли охранять это искусство, несмотря на все беды, которые оно приносит самим ков-роткачам?

2. Не лучше бы командировать специалистов во все концы Ирана, чтобы они подсчитали количество людей, имеющих ковры, а потом сравнили бы эту цифру с количеством крови, кожи и мяса, потраченного ковроткачами на изготовление этих шедевров. Если результаты подсчета окажутся плачевными, не целесообразнее ли прочесть фатиху[28] коврам?

3. Разве не следовало бы посоветоваться с профессорами-экономистами? Если они считают выгодным дальнейшее существование этого ремесла, пусть по крайней мере хоть постараются улучшить положение ковроткачей.

Иногда начинаешь сомневаться в том, что ковроткачество в Иране является отраслью промышленности. Что такое промышленность, как не путь постоянных доходов страны? Исходя из этого, посмотрим, во-первых, каков объем экспорта наших ковров, во-вторых, имеется ли у них постоянный, устойчивый рынок сбыта, в-третьих, сколько часов заняты в год на производстве ковроткачи для выделки ковров на экспорт, в-четвертых, какова производительность труда рабочих и какую долю прибыли получают они сами.

Попробуйте задать все эти вопросы нашим маклерам по сбыту ковров. Услышите весьма обнадеживающие и патриотические ответы. Конечно, при условии, если дельцы будут уверены, что вы не из министерства финансов или отдела по налогообложению.

То же самое можно сказать и об иностранцах. Если вы показываете коврик тончайшей работы какому-нибудь швейцарскому советнику или тащите представителя Международного общества по борьбе с плешивостью в Музей изящных искусств Ирана и демонстрируете перед ним шедевры ковроткачества, то они багровеют от удовольствия и рассыпаются в похвалах нашему национальному искусству. Однако попробуйте разыскать немецких, английских и американских коммерсантов, которые постоянно имеют дело с иранскими коврами. Вы услышите от них, к величайшему огорчению, что рынок сбыта турецких ковров, не в пример иранским, гораздо устойчивее.

…Когда мы подошли к входу на кашанский базар, выяснилось, что наш фотограф под предлогом плохого освещения оставил фотоаппарат в гостинице. Невзирая на это, мы вошли в узкий темный коридор базара, намереваясь познакомиться с нравами кашанцев.

Кашанский базар — настоящий восточный базар. В узком прямом коридоре его терпко благоухали и клубились до самых крытых сводов ароматы кардамона, розовой воды «голаб», седра[29], хны, перемешивались запахи влажной земли, свежих овощей, вареной лапши, студня из бараньих ножек и голов. Иногда из лавчонок валяльщиков войлока долетала отвратительная вонь шерсти и отравляла все вокруг. В рядах бакалейщиков, как и в старину, продавались желтый имбирь, марена[30], рафинад, сахарный песок, чай, шафран, в особых местах шла торговля мастом, сыром, шире[31], замороженными сладостями (руйехи), рисовым супом, маскати[32]. Незваными гостями на этом базаре были только пепси-кола и ее сестра кока-кола. Эти двое как наглые прихлебатели: чуть зазеваешься, а они уже и проскочили через дверные щели и уселись за расстеленную в доме скатерть.

У валяльщиков войлока на кашанском базаре в ходу только два вида болванок для изготовления шапок: одна болванка — для шапок большого размера, а другая — для шапок детских. Что же делать тем, у кого голова средних размеров? На них шапок нет. Мы заглянули в несколько лавок, где изготовляют войлочные шапки, и теперь во всеуслышание заявляем, что на всем кашанском базаре не смогли подобрать для себя шапок подходящего размера. Валяльщики войлока в эту пору соблюдали пост; день клонился к закату, им было не до торговли, тем не менее они все-таки отчаянно пытались извлечь хоть какую-нибудь материальную выгоду из этой комической ситуации: лавочники, все без исключения, сокрушенно клали шапки на колени и прободали растягивать изо всех сил тульи. Будто из малого можно сделать великое! В конце концов они сами искренне удивились, почему до сих пор не изготовили болванок для шапок средних размеров.

Важным средством перевозки людей и грузов в Кашане и окрестностях служат помимо быков, верблюдов, ослов… «виллисы». Возле базара на городской площади к вашим услугам множество «виллисов» разнообразных возрастов: новых, подержанных и давно устаревших. «Виллис» от силы может вместить пять человек. Но кашанские шоферы очень радушны к своим землякам. Они набивают навалом в беззубый зев «виллиса» до тринадцати человек крепкого телосложения, в основном крестьян, и трогаются в дальний путь. Жалко, что ни одна машина не прибыла из окрестностей, пока мы находились на городской площади. Вот бы поглядеть на пассажиров, какой у них будет вид после такой поездки. Не сразу, наверное, они придут в себя и поймут, где у них руки, а где ноги.

Мы вернулись в нашу гостиницу. Хмель от виски постепенно выветрился, а страх перед скорпионами возобновился. Решено было изо всех сил бодрствовать и отрабатывать дальнейший маршрут путешествия. Но усталость, к счастью, взяла свое: глаза начали слипаться и вскоре мы погрузились в сон. Это была первая ночь, проведенная под чужой крышей, вдали от Тегерана и родного дома.

Кашан, как и другие селения в пустыне, пробуждается рано. Солнце пустыни жестокое и упорное, поэтому нужно вставать чуть свет и успеть к полудню переделать все дела. Когда солнце взбирается на середину неба, крепкий кашанский крестьянин уже почти совсем выбивается из сил.

На полпути из Кашана к парку Фин мы повстречали у святилища Баба Лулу кашанских крестьян, которые поливали зеленевшие неподалеку побеги пшеницы и ячменя. Они устроили передышку и поболтали с нами.

Святилище Баба Лулу имеет большой просторный двор, обнесенный портиками. Позади двора тянется поле. Основание купола святилища выложено кирпичом, а далее конический купол декорирован мозаикой. Конус купола состоит из двадцати граней — апсид, а на самой маковке его красуется жестяная пятерня[33]. Громада купола не гармонирует с небольшой, покрытой деревянной решеткой гробницей Баба Лулу.

Мы спросили у мотавалли (попечителя святилища) Ага Мехди, кто здесь похоронен. «Баба Лулу», — ответил он. Само святилище пустовало; Ага Мехди еще сообщил нам, что кашанцы посещают его всего один раз в год, в «день убиения Омара»[34].

По этим отрывочным данным мы догадались, что Баба Лулу и есть знаменитый иранский «террорист» эпохи утверждения ислама, который отправил на тот свет второго халифа Омара. Нам, впрочем, было не под силу довести исследование до конца. Мы вошли внутрь гробницы, чтобы прочесть фатиху, и увидели висящий на решетке могилы какой-то документ. После чтения его у нас не осталось и следа сомнения в том, что «хозяин скромного дома» именно тот Абу Лулу, который единожды в год да сзывает кашанцев на свою могилу, чтобы они почтили память бунтаря, восставшего против зла и насилия.

…Простившись с Баба Лулу, мы двинулись дальше в путь, к парку в городке Фин.

Когда подъезжаешь к парку Фин, тебя охватывает какое-то неведомое волнение. Не хочется сразу ступить в чащу исторического парка. Поэтому мы замешкались у входных ворот. Девчонки в чадрах, и мальчишки с книжками в руках шли по домам из медресе Аллаяра Салеха. Шли они стайками, равнодушно проходя через парк, как будто на уроке истории не дошли еще до эпохи Насера од-Дин-шаха[35]. А нас не покидало странное чувство, знакомое, наверное, тем, кто на рассвете шагал за гробом в старинную покойницкую в Тегеране, где омывают усопших перед последним путем их на кладбище. Имеется в виду древнейшая тегеранская покойницкая — госсал-хане, которая находится на площади Шуш в большом саду, где растут белые тополя. За тополями лицом к дороге располагаются кельи — ходжре. Представьте, что весенним утром вы попадаете в этот сад. Ласковый, теплый ветерок чуть колышет зеленые листья тополей, и в тишине сада рождается какой-то монотонный шум. Кажется, будто издалека доносится слабый плеск сотен тихоструйных фонтанов. Но вот из полуоткрытых дверей покойницкой до вас долетает скорбный плач женщин, детей и бульканье воды, выплеснутой из ведра; эти печальные звуки врываются диссонансом в легкий шелест ветра и ложатся на сердце гнетущей тоской. Если вам приходится задержаться здесь, в этом саду, то значит, не кончена еще процедура омовения покойника перед отправлением на кладбище. И вы неустанно шагаете в тени белых тополей, у вас тяжело на душе, и тревожно сжимается сердце.

Шорох фонтанов в парке Фин, стройные стволы кипарисов, подвижная светотень его цветников ничуть не повинны в том, что вас охватили столь грустные воспоминания. Нет. На такие размышления навели две заброшенные бани под сенью густых деревьев. Вам очень хочется облазить сверху донизу этот парк, навсегда запомнить великолепие и пышность чинар, но все время что-то тянет вас к развалинам старых бань. Это знаменитые бани. Вам чудится, будто вы тайком узнали о содержании шахского фирмана[36], присланного с гонцом к Великому Везиру, которому этот же гонец и вскрыл вены тут же, в бане.

Видно, в сердце Великого Везира было гораздо больше отваги, чем у нас с вами, потому что после чтения фирмана шаха он смог продиктовать способ своего же умерщвления, а мы спустя 110 лет в волнении ступали по развалинам дома, где он был убит. Эти развалины, послужившие местом гибели Великого Везира, ничем особым не отличаются. Помещение слегка реставрировали, но, очевидно, после его смерти никто не заботился о чистоте бани. А может быть, причина заключалась в том, что после Великого Амира ни один везир не пожелал мыться в этой бане. Садовый сторож показал нам также и другую баню, которая называлась царской (салтанати).

Исследуя двери и стены этих бань, мы неожиданно напали на след «важнейшего научного открытия», которое в своем роде оказалось беспрецедентным. Мы крепко уцепились за основную нить открытия и на обратном пути в любом пункте нашего путешествия без устали проверяли, сравнивали наблюдения и пришли к заключению, что множество фактов подтверждают наше открытие. При осмотре дверей и колонн старинных кашанских бань мы обнаружили нечто свидетельствующее о существовании определенной секты, о которой нет упоминания ни в исторических хрониках, ни в биографических сводах, ни в одной из книг о народах мира. Возникновение секты относится к очень отдаленным временам, но последователи ее здравствуют и поныне, развивая бурную, как и в старину, деятельность. Поразительно то, что члены этой секты рассеяны по всему свету и абсолютно незнакомы друг с другом. По-видимому, какие-то тайные крепкие узы связывают их между собой, роднят и толкают к одной и той же весьма специфической деятельности. Мы назвали их «сектой оставляющих памятные надписи». Если вы не поспешите насмешливо отнестись к нашему открытию и обвинить нас в заблуждении, а дочитаете эту страницу до конца, вы, конечно, согласитесь с тем названием, которое мы выбрали для этой секты. У секты нет особых культовых зданий. Как и мы, члены ее почитают единого бога и поклоняются четырнадцати непорочным святым[37]. Разница между нами только в том, что последователи секты говорят: «В каком бы месте земного шара мы ни находились, мы будем всегда противниками памятников старины. И нет лучшего способа для выражения нашего отвращения к ним, чем свобода пера. Если вы захотите узнать, почему мы ненавидим памятники старины, мы ничего вам не ответим. Но стоит нам попасть в мечеть, святилище, старинную баню, минарет, бассейн — короче, в любое строение, источающее хоть немного аромата древности, нас охватывает какой-то экстаз. Тотчас мы хватаемся за калам[38], чернила, ножи, мел, уголь, краску. Если ничего нет под руками, то просто ногтями царапаем памятные надписи на древних памятниках». Экспансивность этого племени настолько велика, что они поистине выступают противниками не только старинных построек, но и современных. Мы сокрушенно указали сторожу на такие надписи. А он сказал, что вот уже несколько лет как здесь следят за нарушителями порядка и не разрешают портить ограду сада и стены бань. Он еще не договорил до конца, как мы, взглянув па стену, прочли следующие надписи:

«В память о Феридуне Парвин. 1960 год».

«Это память от Иреджа Ноупарвара. 1960 г.»

«Ниматолла Абд ол-Али Бахман. 1960 год».

Не забудьте, что сторож беседовал с нами в полдень 18 марта 1961 года. Читаем дальше. А дальше шла надпись, сделанная латинскими буквами:

«Sled Ali-Mohammad Yadullahi 2/III-61 г.»

Наверное, автор, осмотрев место убийства Великого Везира, проникся отвращением к своему иранскому происхождению и предпочел латинский алфавит персидскому. Так или иначе, а пресловутый сеид Али Мохаммад Йадоллахи успел побывать здесь за 16 дней до нас, одурачил сторожа и свершил-таки свое черное дело.

* * *

Прямо из ворот парка Фин вам следует пройти к святилищу Ибрахима. Описание его архитектурных деталей, купола, гробницы и примыкающих сооружений опубликовано в изданиях Общества национальных памятников. Вы убедитесь, что выглядит оно сейчас не столь уж плохо. Но время идет, и святилище дряхлеет. Мало-помалу оно теряет свой доход, свою клиентуру. Кашанцы совсем забросили святилище Ибрахима. Вероятно, поэтому Управление по делам археологии нё принимает мер по охране и реконструкции его.

Если ваши башмаки не скрипят, вам, быть может, удастся пройти незамеченным мимо просящих глаз в главный двор святилища, увидеть его простор, величественность кипарисов возле большого продолговатого бассейна, заглянуть в конюшню, которая вплотную примыкает к двору, осмотреть огромную голубятню, расположенную в северной части двора. Жаль, однако, что путь в крытом проходе святилища вымощен камнем и никоим образом не подходит к туристским башмакам, утыканным железными гвоздями. Только мы собрались полюбоваться зеркальной инкрустацией айванов, как из засады вылез, сгорбленный Аббас-ага и острым взглядом впился в наши тени. Нам не удалось притвориться, будто мы его не заметили. Во-первых, это был старик и поэтому заслуживал почтения; во-вторых, он являлся единственным хранителем тайны святилища; в-третьих, мы должны были фотографировать, а двери гробницы были подвластны только ему; в-четвертых, он был представителем специфического сословия нашей страны — благородного сословия мотавалли, настоятелей святилищ. Мы поспешили ему навстречу. Сначала обменялись приветливыми улыбками, затем поздоровались, потом расспросили о здоровье, и вот уже завязалась беседа.

Итоги таких знакомств мы оценили в конце путешествия, когда стали подсчитывать наши расходы. Оказалось, что самые крупные расходы шли на подношения почтенным попечителям святилищ.

У наших настоятелей святилищ был налицо один совершенно неизлечимый недуг: считая должность попечителя ниже своего достоинства, они все ударялись в археологию. Как только эти люди замечали, что ваша одежда чем-то отличается от обычной, они тотчас распахивали «походную сумку дервиша» — чанте, полную небылиц, хватали вас за руку и увлекали в тьму истории. Путь в прошлое благодаря им становился все длиннее и длиннее, пока вы уже едва держались на ногах. Так и не разобрав что к чему, вы вдруг соображали, что попали в доисторическую эпоху. Медленно, тяжко опираясь на палку, вы карабкались обратно из глубины прошлого вслед за попечителем, минуя мрачный и зловещий туннель времени. И — о счастье! — снова попадали в наше время; по пути вам, конечно, встретилось в длинном коридоре истории и святилище Ибрахима. Наша бедная память изнемогала под грузом тех сведений, которые обрушил на нее Аббас-ага, так что мы чуть-чуть не позабыли о цели разговора.

«Как случилось, что вы стали попечителем святилища?»— спросили мы его. «Моя мать, — ответил он, — девяносто лет тому назад перестроила это здание. С тех пор мы живем здесь всей семьей».

Аббас-ага хотя и понял, что мы абсолютные профаны в археологии и поэтому покорно слушаем все его рассказы, но все-таки надеялся, что мы связаны с Управлением по делам археологии. Он, вероятно, думал про себя: «Может быть, эти приезжие служат в каком-нибудь отделе управления. Надо бы доложить им на всякий случай устно о своих бедах». Дело обстояло именно так, ибо он произнес:

«Я неоднократно писал письма в Управление по делам археологии, чтобы выделили мне хоть какие-нибудь средства для ремонта святилища, а ответа так и не получил».

Мы спросили о теперешних доходах святилища.

«Эх, господин, — сказал он, — с того времени как появились машины, плакальщицы, роузе-ханы[39] и паломники проезжают дальше в степь, а в святилище и не заглядывают. Доходы наши сошли на нет. Сейчас мы уповаем на самого святого Ибрахима и тяжким трудом добываем себе пропитание, чтобы не умереть с голоду. Если уйти отсюда, то и вовсе погибнешь в бедности».

Вот оно что. Оказывается, «виллисы» увозят толпами богомольцев и паломников из Кашана, а бедного Аббаса-ага оставляют наедине со святым Ибрахимом. Попечитель говорил сущую правду. В глубине двора святилища сестра, мать и дочь Аббаса-ага сучили пряжу. За один килограмм шерсти, который они обрабатывали в течение пятнадцати дней, выручали всего двадцать пять риалов[40].

«Видите, — сказал Аббас-ага, — мы, приверженцы святого Ибрахима, так бедны, что вынуждены сучить пряжу и лишь этим зарабатывать на хлеб».

Аббас-ага, видимо, привык фотографироваться с туристами. Он живо приказал женщинам сесть перед объективом с прялками — те ничуть не противились. Посередине двора на веревках было развешано выстиранное белье. Шальвары и чадры, сушившиеся на солнце, были сшиты из очень грубой ткани. Женщины до полудня, наверное, мучились со стиркой и сейчас вконец выбились из сил. Поэтому они равнодушно сидели перед фотоаппаратом. Мы взглянули на белье и подумали: отчего это в маленьких городках, деревнях и селах, где бедность всего сильнее, на женскую одежду идет больше материи? Шальвары и чадры длиннее и толще. А ближе к большим городам, где средний уровень доходов населения выше, на женскую одежду идет все меньше и меньше ткани. Все части женского туалета — трусики, бюстгальтеры, платья — короче, легче и прозрачнее воды. Мы снова взглянули на веревку с бельем. Может, обнаружится здесь особый товар, который галантерейщики называют «раковиной для жемчуга», — трусы? Нет. Кроме нескольких пар длинных шальвар из грубой йездской саржи черного цвета, мы так ничего и не увидали и побрели к голубятне. Если в святилище нет паломников, которые устраивали бы трапезы и выбрасывали остатки еды птицам, — а тут еще и засуха, оголяющая поля, — откуда взяться голубям? Голубятня была пуста…

Что же осталось у нас в памяти от этого места? Запомнился длинный заброшенный остов голубятни, четыре больших и малых минарета святилища да пара чрезвычайно проницательных, всевидящих глаз Аббаса-ага…

Если в эти края попасть еще через полстолетия, то жизнь здесь останется все такой же, как и прежде. Поэтому нет резона волноваться из-за упущенных или незамеченных деталей быта здешнего населения. Вряд ли что-либо канет в вечность в ближайшее время. Жизнь тут течет медленно и тихо, а солнце выжигает всякую тягу к подвижности и беспокойству. Уж лучше пощедрее отблагодарить Аббас-ага, а взамен захватить с собой его молитву о благополучии…

* * *

Расположенное у входа на кашанский базар кафе «Ширин» обслуживало посетителей не очень-то быстро: нам пришлось постоять в очереди. Оказывается, все служащие кафе отправились в Мосаллу[41], остался всего один официант. Большинство посетителей этого кафе состояло из тех, кто также собирался в Моссалу и перед поездкой спешил пообедать. В зале и вокруг кафе было полным-полно шоферни, владельцев «виллисов».

Празднование аль-Фетра[42], по всем официальным и неофициальным календарям Ирана, в этом году падало на 19 марта. Поэтому волей-неволей нам пришлось посетить кафе «Ширин» накануне, то есть 18 марта, чтобы подкрепиться в дорогу.

Не совсем удобно было нарушать пост из-за одного дня. Слегка стесняясь, мы заказали челоу-кебаб и вскоре резво принялись за еду. Вдруг по соседству с нами уселся молодой мулла и без малейшего замешательства тоже заказал себе порцию челоу-кебаба. Наверное, он приехал сюда издалека и не собирался здесь задерживаться. Тем не менее, дивясь столь нескромному поступку муллы, мы неодобрительно покосились в его сторону, так как знали чрезвычайную набожность слуг аллаха, их упорство в соблюдении норм внешнего поведения правоверных мусульман.

Он понял по нашим взглядам, что здесь какое-то недоразумение, не вытерпел и, повернувшись к нам, дипломатично заметил: «Час тому назад сообщили из Кума, что показался месяц, — значит, пост окончен и начался праздник Фетр». После этого бедняга с таким аппетитом начал уплетать челоу-кебаб, что нам стало его жалко.

Вот уж действительно, как тесна связь между судьбой человеческого желудка и нахмуренным ликом луны! Что поделаешь?! До сих пор многие в Иране высчитывают ход луны по орбите. Но лунный год[43] идет по пятам за солнечным[44] и тянет следом за собой весь иранский народ. Во многих иранских семьях глава семьи получает жалованье на службе по солнечному календарю, а рассчитывается с прислугой, роузе-ханом, продавцом мыла — лоточником, бродячим бакалейщиком по лунному. Итак, полжизни иранского народа находится под залогом солнечного календаря, а другая половина — под залогом лунного. Эта путаница порождает такую неразбериху в общественной жизни, что только правительственными циркулярами и воззваниями можно предотвратить смуту и беспорядки.

Мы тоже радовались наступлению праздника аль-Фетр. С его приходом несколько разрядилась бы тяжелая атмосфера поста, слегка улеглись бы народные страдания и все помыслы людей сосредоточились бы вокруг пищи.

В кафе «Ширин» царило радостное оживление, подогреваемое жаркими песнями Марзийе[45]. Жизнь казалась лучше. Мы беззаботно глазели по сторонам, рассматривая убранство кафе. По стенам были развешаны рекламы пепси-колы, изображения крестоносцев и портрет святой девы Марии с ее воинственными грудями. Стены украшали также портреты бородачей, висевших плечом к плечу. Без слов ясно, что среди таких красот и веселья посетителю нет никакого дела до качества мяса, его сорта и возраста. Клиента совершенно не интересует, какому животному принадлежит это наитвердейшее мясо, тем более что ко многим посетителям нивесть откуда подкрадывается дремота и заволакивает все пеленой.

А дремать было некогда…

…Огромная толпа мусульман Кашана собралась у своего излюбленного святилища — гробницы Хабиба ибн Мусы. Мы тоже решили сойти за местных верующих и отправились туда же. Надо сказать, что кашанцы раз и навсегда назвали это святилище «местом поклонения Хабибу ибн Мусе». Если спросить у жителя Кашана, как пройти к Хабибу ибн Мусе, он начнет чесать в затылке, а потом нерешительно протянет: «Вам, наверное, надо к месту поклонения Хабибу ибн Мусе?» Только постовой, стоявший неподалеку, сразу сообразил, что мы нездешние. Без лишних разговоров и путаных советов он молча повел нас по улицам и переулкам, проводил до самых ворот святилища и исчез. Мы остановились в нерешительности перед входом в огромный двор. На площади перед гробницей святого скопилось несметное количество правоверных мусульман. Мы сразу вспомнили печальный случай из истории с майором Имбри[46], и сердца наши затрепетали от страха. Ну разве можно было до зубов вооруженными фотоаппаратами, инструментами, походным снаряжением да вдобавок еще этим проклятым треножником являться к толпе подозрительно косящихся на вас мусульман у гробницы святого? Особенно в первый день праздника аль-Фетр.

Во дворе перед гробницей люди уже расстилали ковры, разжигали и кипятили самовары, расставляли рядами тарелки со сладостями и фруктами. Они намеревались со спокойной душой и совестью приступить к свершению важнейшего религиозного обряда. А тут появляются какие-то посторонние люди в неподходящих к этому случаю вызывающе ярких костюмах и желают их фотографировать. Да, это была непростительная глупость с нашей стороны. Но что поделаешь?

Еще по дороге сюда нас окружила с гиканьем, топотом и толкотней ватага уличных и базарных мальчишек. Они неотступно следовали за нами и взяли нас в плотное кольцо возле крытого входа во двор святилища. Как вы понимаете, этого было вполне достаточно, чтобы мы были замечены всеми, кто находился во дворе. На нас воззрились сотни глаз. Путь к отступлению был отрезан.

Страх ведь тоже имеет свои особенности. Пожалуй, он посложнее храбрости. Не так прост и примитивен. Внешне страх выражается довольно ясно, но внутренне он побуждает человека к тысяче хитростей и ухищрений. Страх диктует быстрые решения, заставляет избегать тупиков и толкает человека в наступление, когда некуда отступать. Вот и здесь страх наградил нас таким подзатыльником, что мы, не успев опомниться, очутились прямо на самой середине двора святилища.

Поневоле с независимым выражением на лицах мы проследовали мимо расстеленных ковров, самоваров и всякой всячины в поисках попечителя святилища. Появился высокого роста человек с наброшенным на плечи аба. Он сразу же позабыл о своих праздничных хлопотах и пошел с нами. У попечителя было очень подходящее имя — Ага сеид Багер Моваззеб[47], и он оказался неплохим гидом. Однако, если бы на его вопрос о нашей принадлежности к правительственным учреждениям мы ответили отрицательно, он был бы весьма огорчен. Поэтому мы сначала «оказали ему сопроводительное письмо министра шахиншахского двора, и только тогда он повел нас к лестнице на крышу святилища. Нам не терпелось поскорей избавиться от любопытных глаз и приступить к наблюдениям за верующими сверху, незаметно для них самих. Этому желанию, однако, не суждено было сбыться.

Ведь каждому и всякому не разрешается лезть на крышу святилища, но уж если это разрешено и путь открыт, почему бы им не воспользоваться?

Стайка мальчишек, больших и малых, а также какой-то почтенный старец с палкой взобрались туда раньше нас.

Двор святилища с крыши выглядел как беспорядочно пестрая мозаика. Сверху было отлично видно, как и вокруг него группируются люди. Несколько богачей в противоположных концах двора бесплатно кормили бедняков, раздавали милостыню. Чтецы Корана сбивчиво дочитывали суры[48]. Уже давно объявили появление молодого месяца и окончание поста, и они торопились прочесть за один час молитвы, которые полагалось читать на рассвете.

На крыше святилища красовались купол и два минарета, покрытые довольно изящной изразцовой резьбой. Во дворе святилища был сооружен железный навес — вероятно, в память о дождливых днях. Этот модерный навес был устроен таким образом, что мог с успехом заменять старинный деревянный помост, на котором обычно разбивают шатер для роузе-хана.

Как известно, иногда встречаются весьма темпераментные люди, которые от избытка чувств бросаются головой вниз с высоты. Поэтому мы сочли более безопасным, чтобы на верхушку минарета отправился один из нас в сопровождении фотографа и оттуда осмотрел панораму Кашана, а другие остались бы тут же, на крыше святилища, и побеседовали с кашанцами.

Удивительно красивый и покойно-величавый вид открывается с высоты минарета на просторы Кашана. Неровные крыши жилищ, сработанные усердными предками кашанцев из соломы с глиной, добытой здесь же, на окраине пустыни, и по сей день защищают их потомков от жгучего солнца. Конусообразные, округлые и плоские кровли домов, лавок, ледников и постоялых дворов изо всех сил тянутся кверху, насколько позволяет им глина, из которой их сделали. Они стойко противостоят беспощадным ветрам пустыни, храбро ощетинившись в небо своими вентиляторами — бадгирами.

Ребятишки, залезшие вместе с нами на крышу святилища, расшалились не на шутку. Они шумели, носились взад-вперед, прыгали и неуемно резвились. Мы заволновались: попечитель мог раскаяться, что пустил нас. Поэтому, подозвав одного из мальчишек, мы завели с ним оживленную беседу. Его приятели из любопытства и зависти сразу же навострили уши, подошли поближе, чтобы слышать наш разговор.

— Как тебя зовут?.

— Али Мохаммад Барати.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Отец есть?

— Есть.

— Чем он занимается?

— Был погонщиком верблюдов, а сейчас работает на кирпичном заводе.

— А мать?

— Мать — прачка.

— Ты учишься?

— Нет.

— Что же ты делаешь?

— Тку паласы зилу в мастерской.

— Сколько зарабатываешь?

— В день три тумана[49].

— Сколько часов работаешь в день?

— Десять часов (!).

— Давно работаешь?

— Пять лет.

— Что делаешь с деньгами?

— Все отдаю матери.

— Братья, сестры есть?

— Две сестры и два брата. Один брат в солдатах, другой сучит пряжу.

— Ну, а как работается?

— Да ничего. Весь день согнувшись готовлю основу для паласов зилу.

Он протянул руки. Кожа на обеих руках мальчика от кистей до кончиков пальцев была покрыта рубцами и трещинами. Да, до сих пор мы не знали толком, как ткут эти паласы зилу. Однако и сейчас не отважились спросить, почему понадобилось по десять часов в день, не разгибая спины, вручную ткать паласы, начав все это с восьми лет.

Усадив другого мальчика на место Али Мохаммада Барати, мы учинили допрос и ему.

— А тебя как зовут?

— Асгар Касйан.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Отец есть?

— Есть. Хасан Касйан.

— Чем он занимается?

— Служит дворником в городской управе. Сколько зарабатывает — не знаю.

— А мать?

— Жена Абд ор-Рахима. Прачка.

— В школу ходил?

— Нет, ни разу.

— Чем занимаешься?

— Работаю в мастерской, готовлю основу для паласов зилу.

— Сколько зарабатываешь?

— В день три тумана.

— Сколько приходится работать?

— Когда рамазан[50], работаю с восхода до полудня, а летом — с утра до вечерней молитвы.

— Что делаешь с деньгами?

— Все отдаю отцу.

— Братья, сестры есть?

— Нас четверо братьев. Один медник, другой в Тегеране торгует вареным мясом, третий каменщик.

Вначале мы не обратили внимания на то, что он, говоря о матери, нарочито уважительно произнес: «Жена Абд ор-Рахима». Когда же мы закончили наш с ним разговор, мальчики громко расхохотались. Засмеялся и сам Асгар, а его самый близкий друг очень серьезно объяснил нам: «Асгар — подкидыш». Сам виновник этого разговора оказался более других доволен таким обстоятельством. Ведь только эта особенность выделяла его среди сверстников. Когда они величали Асгара между собой подкидышем, он воображал себя на голову выше остальных. Да, большое «удовольствие», наверное, корпеть, не разгибая спины, по десять часов в день с восхода до вечерней молитвы! Мы только не могли понять, как можно после такого тягостного труда и невзгод еще быть в хорошем расположении духа, прыгать, бегать и резвиться. Друг Асгара выглядел несколько почище, поопрятнее других. Мы сообразили, что он, наверное, учился в школе и богатый отец заботится о нем. Интересно побеседовать с ним, чтобы наглядно представить разницу в положении этих двух подростков.

— Твое имя?

— Джавад Ноушараф.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Отец есть?

— Да, Хабибе Саккаи, водонос при этом святилище.

— А мать?

— Мать не работает.

— В школу ходишь?

— Сейчас нет. Шесть классов кончил.

— Что же ты делаешь?

— Работаю на прядильной фабрике.

— Сколько зарабатываешь?

— Три тумана в день.

— Работаешь много?

— В день десять часов.

— Братья и сестры есть?

— Двое братьев и две сестры. Я самый младший.

Мы решили, что фабрики и мастерские Кашана переполнены тринадцатилетними подростками, и спросили:

— На фабрике все рабочие вашего возраста?

— Нет, у нас есть и «медведи», — ответил Джавад Ноушараф.

— При чем тут медведи? Разве медведи могут работать? Мальчишки молча в недоумении уставились на нас. Тут вмешался почтенный старец, который поднялся с трудом на крышу, опираясь на палку.

— «Медведями» они называют старших, — пояснил он.

Слова высокого старика с палкой привлекли наше внимание к его особе. У него обожженное солнцем смуглое лицо, сутулые плечи. Если бы время его пощадило, он, наверное, мог бы еще лет двадцать работать, а сейчас…

— Ревматизм у меня, — пожаловался старик.

Мы решили побеседовать с ним. Но на все наши вопросы он отмалчивался. По выразительной игре мускулов на его лице мы догадались о внутренней борьбе, происходящей в нем. Мы поняли, что он не хочет рассказывать о себе при болтливых и любопытных мальчишках. Наверное, он почтенный семьянин, у него дети такого же возраста, как эти сорванцы, да еще и другие рты. А говорить неправду о себе ему неловко, потому что ребятишки — его земляки и знают о нем все.

Этот старик кашанец работает, наверное, на фабрике, где ткут паласы зилу, либо выделывают бархат. Если он не рабочий, то наверняка земледелец, а болезнь вывела его из строя и оторвала от привычной сельской работы. Если ни то ни другое, то, возможно, он служил регистратором самого низкого ранга в канцелярии знаменитой кашанской фирмы по сбыту сахара, рафинада и чая и ввиду длительной болезни остался без работы. А сейчас остаток жизни проводит в переписке с министерством таможен, шахским двором и министерством юстиции. По вечерам, наверное, раскладывает копии всех своих писем, читает вслух жене и детям и восхищается стилем и почерком.

В это время наш фотограф спустился с минарета, и ребятишки бросились к нему. Мы улучили удобный момент и спросили старика о его профессии. Он улыбнулся и очень спокойно ответил: «Я безработный, господа. Сейчас трудно с работой. Пахнёт ветерком из Тегерана, ногам и лучше. Я долго лечился. Иншаалла[51], если полегчает, снова поеду искать работу в Тегеран».

Итак, обстоятельства оказались намного проще тех, что мы предполагали. Этот человек был одним из тысячи тысяч завороженных Тегераном. В юности он покинул свое хозяйство, чтобы любым способом попасть в столицу. Долго мыкался там в поисках заработка. Наконец устроился пекарем в пекарне Сангаладжа[52]. Через несколько лет он стал главным пекарем. Дела шли в гору. Так как он был хорош собой, стал захаживать в Шахре-ноу[53], завел себе рьяных любовниц и долго пользовался их расположением, играя на ревности. Постепенно забывались дела, пекарня отступила на второй план, и вот он за бортом. Ему отказывают от места. Но годы стояния на ногах возле раскаленных угольев, на которых пеклось тесто, сморщили его лицо и загубили ноги. Исчезла привлекательность молодости, появилась старческая сутулость, как-то незаметно исчезли и поклонницы.

…Между тем Ага сеид Багер Моваззеб в обмен на предложенную ему сториаловую ассигнацию сообщил: «Под этим куполом, что изволите видеть, находится гробница великого шаха Аббаса»[54]. Трудно было поверить его словам. Где Исфаган и где Кашан? Как же быть с особой привязанностью шаха Аббаса к Исфага-ну? Когда смотришь на купол мечети шейха Лотфолла в Исфагане, хочется навеки уснуть под этой диковинно вознесенной в небо чашей и никогда не пробуждаться. До чего же плохой вкус был у шаха Аббаса Великого, если он расстался с шахской площадью в Исфагане и препоручил свой бренный прах скорпионам, обитавшим в кашанской земле святилища Хабиба ибн Мусы! Сториаловая ассигнация еще имела силу, поэтому Ага сеид Багер Моваззеб великодушно продолжал:

«Шах Аббас весьма почитал святого. Сеида погребли на том месте, где святилище. Шах Аббас завещал, чтобы его похоронили рядом со святым. Завещание шаха является «шахом завещаний», поэтому прах великого пастыря города Исфагана поместили в святилище Хабиба ибн Мусы».

Мы спустились по ступенькам вниз. Распрощались со всеми нашими случайными соседями по крыше. Попечитель провел нас сквозь толпу мусульман до самых ворот святилища и был необычайно услужлив. А на улице снова кашанские мальчишки с шумом окружили нас. Мы и мечтать не могли о столь «пышных» проводах!

Толпа мальчишек не позволила нам как следует прочесть предвыборные лозунги. Правда, в этом не было особой нужды. Мы знали, что население Кашана выдвинуло в меджлис господина Аллаяра Селеха[55]. Все-таки было интересно узнать, о чем писалось в этих лозунгах, чтобы понять, почему кашанцы не выбрали в меджлис более богатого и преуспевающего кандидата, а предпочли ему Аллаяр-хана…

Глава вторая

О том, как ни один путник не может выдраться из Кашана. — Политическое значение Аббасавада, — Нетенз из «четвертого климата», — Город Зрдестан разочаровывает путешественников, — Бегум-ханум в чадной Зеферненда. — Накрошенный в молоко хлеб и порошок ДДТ. — Ага Реза, няризнин, седлает подъемный кран. — Святая дева Мария в чайной «Дельгоша». — Варна пищи в Соборной мечети Наина. — Старинная крепость Наина сооружена во времена до Адама, — Стадо безработных служен святилища. — Лолита в каинском кафе «Фард».

Из Кашана нам нужно было попасть в Наин. У края шоссе, ведущего в Наин, красовался дорожный знак, поставленный здесь не то городской управой Кашана, не то автодорожной инспекцией. На вывеске лицом к нам было слово «Кашан». На обратной стороне указателя тоже стояло «Кашан». По разумению местных властей тот, кто захотел бы выехать из Кашана, только потратил бы попусту время. И все-таки мы были уверены, что доберемся до Наина! Еще бы! У нас под руками была куча географических карт. Мы могли свободно разыскать даже город Наин, а не только нужное направление по давно проложенной дороге Кашан — Наин. Городские власти, конечно, хорошо знали эту дорогу к югу от Кашана, по которой толпами двигались в Наин погонщики верблюдов, ослов, фургонщики и шоферы. Так почему же они повесили такую странную вывеску? Всю дорогу до самого Нетенза мы размышляли об этом и наконец единодушно сошлись на том, что власти поставили такой дорожный знак неспроста, а для борьбы с контрабандой: пусть контрабандисты знают, что им никогда не выбраться из Кашана!

Через полкилометра от окраины города сразу обрывается полоса жилья, зелени, деревьев, будто все живое предчувствует бездну и замирает на месте не в силах ступить ни шагу вперед. У края этой бездны без всякого перехода раскаленная пустыня распластывает крылья и мчится вслед за машиной так, что к Нетензу вы прибываете вместе. Надежная дорога напоминает здесь мелкую ссадину на шкуре носорога. Тойнби[56] мыслил совершенно реально, когда сравнивал пустыню с океаном. Его сравнение могло оказаться неудачным для любого места на земном шаре, а в Иране оно нашло себе полное подтверждение.

Великая Соляная пустыня Деште-Кевир и пустыня Лут в Иране имеют все, что и океан, кроме одного — воды. Безбрежная, необъятная, бесконечная до тоски волнистая ширь сыпучих песков. Здесь в минуту может взгромоздиться целая песчаная гора, а мгновение спустя ураганный ветер рассеет ее в пространстве. Бедная дорога в ужасе перед безжалостной пустыней жмется к горам, ища у них защиты. В Иране не найти дороги, проложенной в пустыне, которая бы пренебрегла защитой гор и очертя голову легкомысленно протянулась в глубь песков. Как же мы должны быть благодарны нашему гористому, испещренному холмами и складками ландшафту! Если бы на теле земли не было выпуклостей, которые называют горами, вряд ли жители Тегерана познакомились бы с жителями йезда, Кермана, Чахбахара и стали соплеменниками. Куда бы вы ни двинулись между двумя грядами горных кряжей Эльбурса и Загроса, невозможно добраться в бескрайних песках Соляной пустыни и пустыни Лут до какого-нибудь населенного пункта, островка зелени и деревьев. Жизнь возможна тут только под прикрытием гор и холмов. Горы здесь спасительный заслон всему. Если бы Плановая организация Ирана предложила жителям Нетенза компенсацию в сто миллионов фунтов, они и тогда не согласились бы покинуть высокие отроги гор и переселиться куда-нибудь в другое место пустыни, где. не видать надежной их тени.

На подъезде к Нетензу путники проезжают мимо чайной в Аббасабаде. Надо сделать привал, освежить руки и лицо в проточной воде ручья, который журчит возле дома. Аббасабад еще не пал так низко, чтобы числиться заброшенной деревушкой. Красноречивым свидетельством его политического и культурного значения являлись предвыборные лозунги и реклама аспирина фирмы «Байер». Радиоприемник, принадлежащий хозяину чайной, был столь мощным, что пение Вигона[57] долетало до самого ручья. Мы четверо выпили по два маленьких стакана чаю, уплатив при этом как за десять больших, и тронулись дальше в путь.

После Аббасабада дорога сразу попадает в объятия гор. Могучие горные кряжи скрывают от глаз путников пустыню. Люди вздыхают с облегчением и думают про себя: хоть пустыня и недалеко, но по крайней мере не видна. К тому же вскоре вдали показался Нетенз и своим живописным видом скрасил пейзаж каменистого плато.

Нам показалось, что Нетенз похож на Голабдаре[58], но гораздо обширнее его. Город как будто втиснули в узкий горный проход. На деревьях пока не было еще ни почек, ни бутонов. Мы не собирались задерживаться здесь, поэтому не состоялось и наше знакомство с местными жителями, которые в этом узком ущелье выращивают грушевые деревья.

Обидно, что о таком горном лесистом месте с прекрасным воздухом, куда даже сефевидские шахи специально выезжали на охоту и летний отдых, ничего нельзя сказать, кроме того, что мы сказали. Если бы даже нам представился случай снова попасть туда и подольше пожить в этом городке с чудесным климатом, то и тогда, мы не смогли бы дополнить наши первые впечатления о Нетензе. Сам историк Хамдаллах Мостоуфи, известный своей научной точностью и добросовестностью, говоря о Нетензе, ограничился весьма краткой его характеристикой: «Нетенз относится к четвертому климату[59]. Город обширный, и вокруг него около тридцати селений. Налог с его жителей равняется десяти туманам и двум тысячам пятистам динарам».

Нетенз со своими грушевыми деревьями исчез в туче пыли и песка, поднятой машиной. И снова открылась девственная грудь пустыни. Солнце скрылось за хребтом Кергес. Легчайшие блеклые тени заката повисли в бескрайних далях пустыни. Растаяли белые полоски солончаков у темно-синего горизонта, а громады гор у Нетенза стали рельефнее и меньше.

Чем ближе мы подвигались к селению Абйазан, тем все больше дорога уходила в сторону от спасительных гор. Понемногу стало закрадываться необъяснимое беспокойство. Ну что это за своевольная дорога, которая неизвестно почему вырвалась из гор и бежит себе прямо в глубь пустыни? На фотографа была плохая надежда. Он оказался убежденным сторонником системы разделения труда, и на его долю в этот момент выпало время сна. Наш шофер тоже был занят своим делом. Как только колеса начинали буксовать, он давал газ, и только тогда машина продвигалась вперед. Некоторое время мы продолжали ехать, обескураженные и растерянные. Желая друг друга подбодрить, мы вспомнили о картах, компасах, альтиметрах и других приборах, взятых в дорогу. Волнуясь, развернули карту Нетенза, С большим трудом нашли Абйазан. Разобрали по карте, что у Абйазана дорога расходится на две ветки: одна идет на Исфаган, другая — на Эрдестан. Большинство древних путешественников, не доехав до Абйазана, сворачивало прямо на Исфаган, а мы предпочли дорогу на Эрдестан!

В тот момент, когда мы разбирались, плутая по карте, где находится Абйазан, шофер воспользовался нашим замешательством и проехал несколько километров далее Абйазана. В глубине души мы были совсем не прочь сбиться с пути и попасть в Исфаган. В Тегеране нам показали, как нужно пользоваться компасом и картой. Обучение длилось всего полчаса. Здесь же, в таком волнении и тревоге, при постоянных толчках машины, быстро вылетели из головы основы знаний, преподнесенных нам в Тегеране. По поводу карты возник спор, похожий на драку стервятников, когда они слетаются к падали — жертве пустыни — и дерутся из-за добычи. Но прохлада, наступившая с закатом солнца, несколько остудила пыл спорящих. И все единогласно согласились отложить практическое пользование картами и компасами до возвращения в Тегеран. Все же, чтобы не сбиться с дороги, мы решили посмотреть по карте, какой ближайший населенный пункт значится на дороге от Нетенза до Эрдестана. Если мы попадем туда, значит, едем правильно.

Судя по карте, мы должны были попасть после Абйазана в Могар. Непривычное и неблагозвучное слово «Могар» само по себе способно испугать кого хочешь. Особенно же в сумерках, когда впереди дорога видна всего лишь метров на двести и ясное звездное небо пустыни обрушивает на усталые плечи путников всю свою тяжесть. Мы не сомневались, что, если вам пришлось бы спуститься в подвал своего дома и, замерев на месте, в кромешной тьме громко произнести несколько раз слово «Могар», вы больше никогда бы в жизни не ходили туда.

В шесть часов пополудни машина остановилась возле чайной в Могаре. Мы заметили глинобитные стены и деревья, видневшиеся в пятистах метрах от дороги. Хозяин сказал, что там находится деревня Могар. Если бы машина не нуждалась в мелком ремонте, мы никогда бы не отважились выпить чая в Могаре. Не было настроения расспрашивать хозяина и вообще разговаривать. Какие-то оборванные ребятишки стояли возле дома и внимательно следили за проворными руками шофера, копавшегося в автомобильном моторе. Ребятишкам нечем здесь заняться. Каждый день они приходят из деревни к чайной, чтобы послушать радиоприемник хозяина. Это единственное их развлечение.

* * *

Темный коридор ночи, тянувшийся от Могара вдаль, показался нам одним из длиннейших туннелей, виденных за всю жизнь. Безмолвие этого туннеля было столь тягостным, что даже шум колес машины тонул в нем. Только молодой двурогий месяц развлекал утомленный взор путников. Мы чувствовали разбитость во всем теле, а сказать об этом вслух каждый стеснялся. Если кто-нибудь жаловался на усталость, другой, в душе завидуя его смелости, говорил: «С чего бы это? Ведь и поработать еще не успели!» В таких случаях лучше всего молчать. Но такая маскировка тоже не спасала положения, потому что наш шофер справедливо счел бы наше молчание за дремоту и обиделся. А мы не хотели, чтобы единственный среди нас трудящийся неверно истолковал бы наше физическое состояние. Мы с трудом выжали из себя два-три вопроса, случайно пришедших на ум. Задавать вопросы дело нехитрое. А вот ответить хоть на один из них гораздо труднее. На это нужно больше времени. Постигнув эту премудрость, мы страшно обрадовались, задали шоферу несколько вопросов и, пока он думал и отвечал, выиграли время и спокойно дремали до самого Эрдестана.

По нашему мнению, Эрдестан только вводит в заблуждение путешественников. Путники, разбитые, усталые, оставив позади версты ужасной пустыни, приближаются к городу в надежде обрести здесь пристанище под крышей, устроить привал, смыть дорожную пыль и грязь, а утром бодро, в хорошем настроении отправиться осматривать город. Эти мечты зародил в нас сэр Перси Сайкс[60], который совершенно легкомысленно написал: «Эрдестан в какой-то мере не имеет себе равных в Иране: площадь его составляет четыре тысячи футов, а население — двадцать тысяч человек. Здесь плодородные земли и великолепные сады, и я никогда не забуду удовольствия, испытанного мной в тени здешних деревьев». Когда мы, измученные, прибыли в Эрдестан, темный город был погружен в столь глубокую дремоту, что мы сразу отчаялись разбудить его. Очень трудно было отыскать хоть одну живую душу, которая бы бодрствовала в этот поздний час. Машина, блуждая по закоулкам, несколько раз попадала в тупики. То перед нами вырастала баня, то мельница. Мы проплутали так около получаса, пока не попали на проспект Эсламбул. Эрдестанский проспект Эсламбул в лучах электрических фонарей напоминал макет раскаленной пустыни. Сразу было видно, что проспект выстроен недавно и пока еще не заселен. Негде здесь остановиться с дороги. Какой-то подручный шофера сказал нам: «Не теряйте зря времени в Эрдестане: тут нет ни кафе, ни гостиницы. Езжайте в Джоугенд, это в четырех фарсахах отсюда, там есть приличная чайная». Нам так не хотелось следовать его совету в эту пору ночи. Собрались было проехать в полицейское управление или адресный стол, чтобы взять несколько адресов для ночевки. Но мы точно не знали, есть ли в Эрдестане полицейское управление и будет ли от этого какой-нибудь толк; поэтому скрепя сердце согласились с подручным шофера и тронулись дальше в путь. Но тут произошла задержка из-за опустевшего бензобака. Шофер так наговорился в пути, что не мог взобраться на крышу машины, распутать канаты и стащить вниз канистру с бензином. Блуждая по городу, мы наконец в ночной тьме разыскали бензоколонку. Промешкали немного перед строением, напоминавшим конюшню или кофейню. Как мы ни смотрели, а ничего похожего на шланг не попадалось на глаза. Наверное, из-за темноты. Вдруг открылась какая-то конура, из нее появился шланг, и бак нашей машины наполнился бензином.

* * *

Когда устанешь, путь кажется длиннее, а дорожные ухабы и ямы ощутимее. Дорога показалась утомительнее из-за того, что, не осмотрев города Эрдестана, проехали его без остановки, так и не увидев живописных садов этого селения. Чайная в следующем поселке, где мы остановились, — Зеферкенде — при всей своей неказистости оказалась более гостеприимной, чем Эрдестан. Дверь дома растворилась перед нами при первом же стуке. И Бегум-ханум — хозяйка заведения — проводила уставших путников в комнаты. Прохлада пустыни пробрала нас до костей. Бегум-ханум хорошо знала это ощущение. Дрожащими руками она быстро разожгла самовар. На скамье расстелили ковер, появились банки рыбных консервов, зеленого горошка. Мы ждали хлеба, яиц и маета. Тепло от жаровни медленно возвращало нас к жизни, и замершие было челюсти пришли в движение… Кроме нас в комнатушке никого не было, и ее предоставили в полное наше распоряжение. Присутствие сгорбленной тощей Бегум-ханум скрашивало непривычную обстановку и смягчало брезгливость к насекомым, особенно клопам и вшам, и неудобство сырого пола. Все это было проглочено нами, как баклава[61]. Мы быстро освоились в доме.

В глуши пустыни женщина, испытавшая превратности судьбы, уверенно и с достоинством принимала избалованных столичных гостей. Она расспрашивала нас о здоровье и старалась насытить изголодавшиеся желудки, так как хорошо знала, каким нетерпеливым бывает голодный и усталый путник. По-матерински говоря с нами, она одновременно работала по-мужски. В этой бескрайней пустыне мы впервые повстречали бедную чайную, где всем управляла женщина и отлично справлялась с хозяйством. При всем том хозяйка была осторожной и на наши вопросы отвечала уклончиво. Покончив с ужином, мы спохватились, что так ничего и не узнали о ее жизни. Когда хозяйка вышла в соседнюю комнату, чтобы принести тарелку с яичницей, мы заметили через полуоткрытую дверь молоденькую девушку, сидящую у корси[62]. Женщина сразу прочла немой вопрос в наших взглядах и ответила: «Нет, я здесь не одна. Зять уехал в село, чтобы привезти воды, вот и ждем его с минуты на минуту». Хозяйка, оказывается, еще и предусмотрительна. А почему бы ей и не быть осторожной? Чайная далеко от села, и четверо незнакомых мужчин сидят в трех метрах от ее дочери, и только стена в двадцать сантиметров отделяет их от нее. А эти четверо не обычные путники, а пришельцы из легендарного и греховного Тегерана. Тревожно размышляя, она продолжала внимательно прислушиваться к нашей беседе о том, оставаться ли здесь ночевать или сейчас же ехать в Наин. Наконец верный инстинкт подсказал ей, что с нашей стороны ее семье не грозит опасность, так как у всех нас есть жены и дети, а сами мы вежливы друг с другом, а самое главное, смертельно устали. Тут она вмешалась в разговор и посоветовала заночевать у нее, а на рассвете отправиться в путь. Ее совет, как нам показалось, больше был продиктован материальными соображениями. Тем не менее он был нами принят, и мы уснули в задней комнате чайной.

До чего же красиво слово «Зеферкенд»! «Зеферкенд» из тех слов, которые, не имея особого смысла, ласкают слух. В нем заключена какая-то музыка, которая побуждает повторять это имя снова и снова. Бывает, что вы слышите какую-то мелодию и она вам нравится. Вы долго твердите ее. Когда вы хотите напеть что-нибудь, она первая приходит вам на память. Мало-помалу эта мелодия становится частью вас самих и сопутствует вам до конца жизни. Слово «Зеферкенд» похоже на такую мелодию.

Сама чайная в Зеферкенде бедна. Входная дверь ведет в сени, по обеим сторонам которых расположены две комнаты. В одной из них живет Бегум-ханум с дочерью и зятем, а другая служит хранилищем для воды — абамбаром[63]. Не забудьте, что вы находитесь на границе пустыни. Посередине этой комнаты, расположенной слева от сеней, вырыт бассейн, до самых краев наполненный водой. Другими словами, это своеобразный крытый водоем. В степях и пустыне самым дорогим является дождевая вода. Вода здесь драгоценнее жемчуга. Нужно изо всех сил стараться ее сберечь, упрятать подальше от солнца. Солнце пустыни жестоко. Не успеешь и глазом моргнуть, как оно превращает воду в пар. Бывают такие года, что и капли дождевой воды не увидишь. Поэтому лучше уж запрятать воду в надежное место, подальше от всепроникающих солнечных лучей. Эту воду берут для совершения малого омовения — тахарата и для омовения после намаза, ею же утоляют жажду. Трижды в день Бегум-ханум, ее дочь и зять совершают намаз. Если считать за живую душу и грудного младенца дочери Бегум-ханум, то по меньшей мере один раз в день все они отправляют естественные надобности и посещают уборную с полными кувшинами воды. Вот как обстоит дело с водой в чайной Зеферкенда. Если же учесть, что по ночам здесь останавливаются проезжие грузовики, а шоферы и подручные их ночуют в доме, то можно представить себе, ценой какого труда Бегум-ханум и ее зять должны наполнять доверху водой домашний бассейн. Положительная сторона дела, однако, заключалась в том, что если проезжие и прохожие и потребляли воду в чайной Зеферкенда, то взамен их здоровые желудки безвозмездно удобряли в укромном местечке почву, где росло сто пятьдесят стволов миндальных деревьев Бегум-ханум, приносивших небольшой доход.

Только в шесть часов утра мы смогли рассмотреть хорошенько сад, дом и шоссе, а издали увидели полуразрушенные стены селения Зеферкенд. Солончаки пустыни безжалостней проказы. Пока они не дождутся воды, без всякой помехи бегут между грядками, покрывают землю белым налетом, потом подымаются вдоль глинобитной ограды, раздирают ее и валят на землю. С невероятным трудом можно вырастить здесь несколько деревьев. Во время дождя деревья обносят глинобитной оградой. Но в тяжелую годину, когда небеса пустыни не приходят на помощь человеку, ничего не остается здесь, кроме карикатуры на эту ограду. Разве можно надеяться, что при постоянной засухе и жгучем солнце эти деревья когда-нибудь зацветут? Земледелец здесь уповает на аллаха.

* * *

Прошел целый час со времени пробуждения, пока мы вкусили воды из бассейна и ознакомились с уборной, открытой всем ветрам. Сильный ветер, поднявшийся с юго-востока, вселял тревогу и заставлял поторапливаться; надо было быстрее завтракать и отправляться в путь.

В минувшую ночь возле чайной остановился грузовик, шофер и его помощник заночевали здесь. Нам хотелось разглядеть этих двух постояльцев и разузнать, почему среди ночи они подняли шум, а утром едва слышно, потихоньку завтракают. Тут же мы узрели и лик зятя Бегум-ханум. При взгляде на него фотограф экспедиции тотчас бросился к фотоаппарату и хотел натощак пощелкать снимки. Но горячее молоко, которое Бегум-ханум поставила перед ним, спасло ее зятя от насилия. Зять Бегум-ханум был смуглый, широконосый и толстогубый. Судя по этим признакам, он происходил из южан, был невысок ростом, по руки и ноги у него казались длиннее обычного. Особенно странное впечатление производили его нелепые и неловкие движения. Видно, это был малый простецкий. Бегум-ханум, вероятно, намеренно выбрала среди всех мужчин Зеферкенда такого себе в зятья, чтобы сохранить за собой право полновластной хозяйки в чайной.

Шофер ночного грузовика, нисколько не обращая внимания на происходящее вокруг, размачивал хлеб в горячем молоке и жадно ел его руками. Невзначай он заметил, что за нашим завтраком нет-нет да и сверкнет то ложка, то вилка. Ему пришло в голову, что он тоже городской житель и не пристало шоферу ударять лицом в грязь в присутствии почтенной публики.

«Сколько еще ждать, пока принесут ложку?» — нарочито громко сказал он зятю Бегум-ханум, но вовремя спохватился, поняв, что его приказание не имело здесь прецедента и могло привести только к конфузу. Да и что ему делать с ложкой, если содержимое миски наполовину опустело? Когда разговор коснулся чайной, он, заметив, что кое-какие меры нами уже приняты против неудобств здешней обстановки, заявил:

— Хотя я здесь бываю частенько, но всегда помню о предосторожности и посыпаю постель порошком «ДДТ».

Вполне довольный своим маневром, он перевел разговор на дороги.

— Дорога здесь неплохая, не такая, как, не дай господи, дорога из йезда на Исфаган. Тут ходят машины, которые их выравнивают.

Итак, теперь у нас шоферы не жалуются на отсутствие дорог, а утешаются тем, что грейдеры выравняют ухабы и рытвины караванной дороги.

* * *

Мы распрощались с милой Бегум-ханум и двинулись в путь. Минут через пять Зеферкенд совсем скрылся из виду. По обеим сторонам шоссе, за широкими предгорьями, простирались высокие склоны двух далеких друг от друга и параллельных горных хребтов, поросших какими-то зарослями. Круглые колодцы подземных оросительных каналов — канатов[64] — дырявили грудь пустыни. Множество этих колодцев и сеть оросительных каналов указывали на близость крупного населенного пункта. После часа езды расстояние между двумя горными кряжами увеличилось и пустыня стала видна во всей красе. С края горизонта показались окрестности Нейестанека. Если бы мы вдруг не увидели в пекле пустыни нечто похожее на строительные машины, мы ни за что не свернули бы с шоссе и спустя час преспокойно оказались бы в Наине. Но зрелище современной техники в заброшенной, безмолвной пустыне пробудило в нас такое любопытство, что мы не могли проехать мимо и не разузнать, в чем там дело.

Сам факт появления новейшей техники в раскаленной пустыне свидетельствует о растущем благоустройстве, о том, что в жадную пустыню пришли люди с новым оружием и она поневоле должна отступить. Шофер охотно свернул в сторону от шоссе и через несколько минут остановил машину возле строительных механизмов. Мы подошли ближе. Это были два компрессора, две гидравлические машины (водочерпалки), один подъемный кран отечественного производства. Около машин стояло семь-восемь рабочих. Они готовились к рытью подземного оросительного канала. При нашем появлении рабочие торопливо принялись за работу. Это было первое, что нам бросилось в глаза. Они, вероятно, решили, что приехала комиссия с обследованием. Заработали компрессоры, рабочие переоделись в спецовки. Мы стояли и наблюдали. При этом нам показалось странным, что вся техника — компрессоры, подъемный кран, подсобные механизмы — была свезена в пустыню только для того, чтобы спустить одного рабочего — кяризника в колодец. Другими словами, для работы, которую веками в Иране выполнял один деревянный ворот, ныне переправляют в отдаленнейшие пункты компрессоры и стальной подъемный кран. Возможно, этот агрегат был рассчитан и на другие операции. Однако из разговоров с рабочими мы узнали именно то, о чем рассказали.

Конечно, если мы в этих записках развернем научную дискуссию о подземном орошении, о проблеме ирригации, об артезианских, глубинных и обыкновенных колодцах, то наши читатели будут вправе обвинить нас во вмешательстве не в свое дело. Дискутирование вопроса о том, является ли строительство канатов в Иране наилучшим способом использования подземных вод, выходит за рамки нашей компетенции.

Но если, боже упаси, мы рискнем все же вмешаться и храбро выскажем свое мнение по вопросу подземного орошения, то в подражание некоторым университетским опусам мы в предисловии кратенько расскажем о пользе воды для жизни общества, затем приступим к описанию формулы химического ее состава. Две трети сообщения мы посвятим именно этой теме., а потом так увлечемся пересказом мыслей гидрологов прошлого и настоящего о воде, что решительно потеряем основную нить рассуждения. А в конце вообще можно свернуть в сторону и ворсе позабыть о первоначальном намерении описать систему канатов в Иране. Поэтому, как видите, исходя из интересов читателей не следует обращаться к этой теме. Кроме того, если считать верным, что в Иране свыше восьмидесяти процентов населения занято в сельском хозяйстве, то, значит, восемьдесят процентов жителей Ирана знакомо с канатами.

Лучше скажем другое. Восемьдесят процентов населения Ирана тысячелетиями водят дружбу с канатами. Они считают канаты частью своей жизни. И покуда горы Эльбурса и Загроса не сдвинулись с места, а небо пустыни все так же скупо, эта дружба будет по-прежнему крепкой и нерушимой.

Второе, что привлекло наше внимание, это была одежда рабочего-кяризника, больше похожая на саван. Не кажется ли вам странным сочетание вида новейших компрессоров с обликом несчастного кяризника? Не странно ли видеть их вместе у края колодца каната? Перед тем как схватиться за трос и скользнуть в глубь колодца, рабочий-кяризник ответил на наши вопросы.

— Ваше имя?

— Реза Асадоллапур Бафрани.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Давно ли работаете кяризником?

— Двадцать лет.

— Сколько часов в день приходится работать в колодце?

— Десять часов (!).

— Какой заработок?

— В день десять туманов (!).

Так как рабочий спешил и не был расположен к болтовне, на остальные наши вопросы не последовало ответа: кяризник скрылся в глубине колодца. Мы тоже не могли ждать его в течение десяти часов, чтобы услышать ответ на свои вопросы. Прощальные приветствия потонули в грохоте компрессоров. И вот мы снова на шоссе.

Вблизи Наина красовался придорожный плакат:

«Министерство сельского хозяйства.

Акционерное общество ирригации Наина.

Строительный участок № 2 каната на Кашан (Моазеддийе)».

Недалеко от шоссе большой бассейн сверкал прозрачной водой. Вода из каната вливалась в водоем с одной стороны, а с другой — лилась в ручей и потоком шла к Городу Наину. Журчание воды в бассейне было прекраснейшей музыкой, которую приходилось слышать жителям окруженного пустыней Наина. И бассейн, и чистейшая вода — все добыто из канатов, протянутых от Моазедийе до самых горных отрогов.

До сих пор мы нигде не видели, чтобы внешней части каната, его выходу на поверхность земли придавали такую к^соту и великолепие. Канат сам по себе является воплощением жизни Ирана… Все, чем земные недра располагают, канат до капли отдает людям, но с муками и страданиями. Неторопливо подымается канат из глубин и медленно тащится до окраин сел и городов, чтобы влить в жаждущие кровеносные сосуды полей обновленную кровь. Канат не похож на шутливые и легкомысленные горные реки. Он никогда не обнажит свое тело напоказ, чтобы все увидели, как он изнемог и обессилел на пути служения народу. Незаметно, тихо течет себе и трудится так, что его усилия всегда служат источником жизни и надежды. Обычно канат подымается на поверхность, к солнцу, в каком-нибудь укромном далеком селении, деревушке: то сверкнет возле моста или у столетнего дерева, то появится у заброшенной стены, а то и во дворе мечети, чтобы внятно заявить о своем существовании.

А сейчас перед нами впервые канат вывели обнаженным под самое пекло для обозрения пеших и едущих. Конечно, в бескрайней шири мертвой пустыни огромный водоем представлял поистине впечатляющее зрелище: мелкие легкие волны бились у берегов водоема, бирюзовая вода искрилась и переливалась, кричали птицы — все это выбивало почву из-под ног критиков. Но все-таки в такой демонстрации обилия воды сквозило нечто от рекламы, использованной устроителями рабочего участка № 2 в целях, не имеющих ничего общего с задачами министерства сельского хозяйства в области ирригации.

* * *

Никому в пути не возбраняется забыть строгий режим питания и прислушиваться лишь к естественным запросам желудка. Не успев въехать в город Наин, мы сразу очутились в чайной «Дельгоша». Радиорепродуктор там оказался хуже объявлений фирмы «Факопа». Его рев дробил в куски немощный мозг. Зато мы удостоились такого завтрака, который был возможен только здесь и нигде больше. Обстановка в чайной была самой обычной. Пожалуй, лишь скамейки, покрытые наинскими циновками, да оцинкованные столы (для прочности и долголетия) представляли что-то новое.

Однако, если убранство дома для нас не было в новинку, то наш вид, костюмы вызвали сильное любопытство горожан. Разумеется, поодиночке каждый из нас не выглядел странно. А если и были небольшие отклонения от норм в костюме, то во всяком случае он был вполне терпимым для посторонних глаз. Когда же мы вчетвером волею судьбы предстали вместе, то наш внешний вид мог испортить настроение любому.

Представление о Тегеране и тегеранцах у жителей провинции, которые в глаза не видали столицы, складывается обычно по материалам радиопередач, из газет и журналов. А иногда воображаемые образы подкрепляются рассказами тех, кому посчастливилось там побывать. Как бы ни было, а всегда эти образы связаны с внешней приятностью. Наши же фигуры в пестрых, разношерстных костюмах полностью разрушали гармонию этого образа.

Поэтому жители с любопытством глазели на нас, заглядывая в окна чайной. Они не выдерживали этого зрелища более минуты и бежали от грустной действительности. В эти мгновения, ощущая на себе жжение иронических взглядов, приходилось утешаться лишь сознанием того, что все-таки мы тегеранцы, полные чувства превосходства столичные жители. Подобно многим «с белыми воротничками» из Тегерана мы вспомнили о святой своей миссии: нас сотворил господь, для того чтобы изредка, в жажде зрелищ, мы посещали провинции и, прищурясь, наблюдали издали полную забот и суеты жизнь народа, а потом равнодушно проходили мимо.

Конечно, в данном случае речь идет не о нас. Но если бы все встало на свое место, жители Наина должны были бы при нашем появлении в чайной «Дельгоша» кликнуть градоначальника. «Что за беспорядки устроили, господа? — сказал бы тот. — Что вам надо от жителей Наина? Кто вам поручил браться за перо и бумагу, навьючивать на спины фотоаппараты и в скрипучих башмаках расхаживать по улицам и переулкам Наина, заносчиво рассматривая и унижая жителей? Категорически вам заявляю, чтобы в течение двух часов вы собрались и духу вашего не было в городе. В противном случае я прикажу полицейским, чтобы каждому из вас дали по лопате, подзатыльниками погнали вас на поля и заставили бы там хорошенько потрудиться».

На стенах чайной «Дельгоша» висели такие экспонаты, которые избавили нас от бесплодных мыслей. На переднем плане лезло в глаза изображение святой девы Марии, которая, сложив полные руки на груди, вперила взгляд своих голубых глаз прямо на пауков, устроившихся над картиной. Под ней висел огромный плакат, по всему полю которого красовалось фото гигантской бутылки пепси-колы. Хозяин по своему вкусу так разместил рекламу пепси-колы, что горлышко бутылки целилось как раз в нижнюю часть портрета святой. Над картиной девы Марии висела цветная рамка, где красивой вязью было написано по-арабски: «Нет могущества и силы, кроме как у аллаха». Вдобавок возле дома стояло рядом несколько велосипедов фирм «Три ружья» и «Геркулес», а на одном-двух из них красовались транзисторные радиоприемники.

Поездка без определенной цели и разработанной жесткой программы заключает в себе тот недостаток, что человеку кажется, будто осмотр любого города следует начинать с соборной мечети. Так как соборная мечеть якобы определяет вкратце живую характеристику города, а у вас не хватает терпения осмотреть весь город, вы можете довольствоваться кратким его указателем — видом мечети — и сразу во всем разобраться.

Но мечеть явно слаба в одном важном отношении — мало дает для познания сегодняшнего облика города, так как всегда обращена спиной к будущему и лицом к прошлому. Никто из нас четверых не питал страсти к прошлому, а если и увлекался им немного, тоне обладал талантом беседовать с предками у стен мечети. И все-таки мы сочли необходимым осмотреть соборную мечеть Наина..

Не сделав этого, мы косвенно признали бы свою несостоятельность в решении какой-то части нашей задачи. И вот, поминутно спрашивая то одного, то другого, мы наконец разыскали дорогу к ней через развалины старинной городской цитадели и вскоре ввалились во двор мечети.

Соборная мечеть Наина разрушена наполовину, а заброшена полностью. Кажется, будто она существует только для того, чтобы жители ближайших улиц могли поддерживать между собой дружеские отношения. По крайней мере это единственная ощутимая польза, которую наинцы извлекают сейчас от мечети.

Двор мечети застроен с трех сторон, толстые колонны из обожженного кирпича поддерживают тесаные арки. Михраб[65] украшен был еще в старину крупной лепкой из обожженной извести и вместе с деревянным мембаром[66] был окружен железной решеткой. Перед нами вдруг вырос, как внезапная смерть, господин Насролла Камбари в заплатанном аба, чтобы открыть замок на верхней ступеньке михраба, а заодно и кладезь своих познаний. Не успел он разомкнуть первый замок, как откуда ни возьмись сбежались во двор мечети наинские ребятишки с кувшинами для воды на плечах и младенцами на руках. Наш фотограф привел в раж от шумной беготни детей и разглагольствований господина Камбари. Около часа провозился он на дощатом мембаре, снимая кадр за кадром. Жители Наина столько понавешали заветных лоскутов, тряпок, четок на этот мембар о восьми ступеньках, что можно было разглядеть только небольшую его часть. Нам очень хотелось узнать, кто и когда построил этот резной мембар. Но тут обнаружились некоторые затруднения. Во-первых, в мечети было темно. Во-вторых, надписи оказались расположенными на верхней части мембара, и мы никак не могли разглядеть их. В-третьих, трудно было разобрать почерк. Согласитесь, что обратиться за помощью к господину Насролла мы считали ниже своего достоинства. Даже по внешнему виду можно было понять, что он вряд ли сумеет прочесть эту надпись. Поэтому мы отказались от попытки разобрать текст, надеясь, что в публикациях Археологического общества Ирана мы найдем сведения о мембаре и михрабе наинской мечети.

Зато на стенах и двери мечети мы обнаружили другие письмена, которые легко прочли, так как они принадлежали пресловутой секте «оставляющих памятные надписи».

Во времена расцвета Наина сектанты просачивались в толпу молящихся мусульман, а когда мечеть пустела, они принимались за свое дело. Один из них написал следующее: «На память от Буну Габр-заде». Другая душещипательная надпись была интереснее. Сначала представьте себе льстивое лицо сектанта, а затем прочтите это:

«На память от Халила Мохаффафипура Найини, который во время зимних десятидневных каникул в 1959 году был здесь в сопровождении своего дорогого двоюродного брата, посетившего Наин после долгого отсутствия. Настоящим прошу, чтобы после моей смерти помянули бы меня, ничтожного».

Ну что ж! Если господин Мохаффафипур и впрямь скончался, то мы четверо, да и все читатели, почтим его память, как он того заслуживает!

Внимательно разглядывая мечеть, читая самые различные надписи, мы в одном из простенков ее обнаружили обрывок пожелтевшего и испорченного временем объявления, половина которого была приклеена к стене, и на полях его народ весьма бесцеремонно добавлял свои комментарии. Так как из содержания этого документа следовало, что это объявление, похожее на мольбу, написано начальником просвещения округа Наин, прекраснейшим человеком своего времени, мы решили поведать читателям о наиболее важной части этого документа. Таким образом, мы вторично доводим до сведения жителей Наина содержание этого объявления, а они в свою очередь на призыв милейшего деятеля культуры должно быть воскликнут:

«Лаббейка [67].

«…Почтенные, уважаемые граждане округа Наин! Всем известны ваше очевидное почитание религиозных обычаев, с одной стороны, и стремление к охране чистоты и красоты своего города — с другой.

…Лучше бы для варки пищи для нищих выбирать другое место: либо частные жилища, либо другие помещения… Врата и стены мечети, которые являются обителью бога, не следует загрязнять варкой снеди. Ведь создателю не угодно, чтобы вы оскверняли его дом, а сами зарабатывали всепрощение за подаяние нищим хлеба насущного… Если некоторые лица после этого не захотят соблюдать настоящее предписание и будут варить пищу в соборной мечети (упаси господи!) или будут как-нибудь еще загрязнять и портить мечеть, то их арестуют, а там далеко ли до ответственности в этом мире, да и в том мире не столь уж достойно… Начальник по делам просвещения округа Наин Йемини Шариф».

Многое из того, что мы хотели разузнать о жителях Наина, прояснилось для нас после чтения этого циркуляра. Во-первых, мы узнали, что, по свидетельству авторитетного должностного лица, жители этого селения— почтенные и уважаемые люди. Во-вторых, что они равно питают склонность как к сохранению религиозных обрядов, так и к поддержанию чистоты и красоты города. В-третьих, что наперекор жителям самого Наина, в город приезжают чужаки из других мест, сразу же идут в соборную мечеть и начинают стряпать там еду. В-четвертых, что начальник просвещения по причине застенчивости не может публично осудить этих чужаков и поэтому обращается к наинцам, которые лучше осведомлены, чтобы они сами призвали к порядку нечестивцев. Так как начальнику отдела просвещения предоставлено право издавать указы со ссылкой на религиозные догмы, то он говорит о недовольстве бога порчей святой обители и неуместной благотворительности населения.

С крыши мечети нам открылось печальное зрелище. Было ясно, что соборная мечеть осталась одна-одинешенька в этой старинной части города и нет у нее никаких попечителей, кроме начальника просвещения. На единственном ее минарете был прикреплен флуоресцентный фонарь, который на полметра увеличивал высоту минарета. Шофер, взобравшийся вместе с фотографом на верхушку минарета, утверждал, что высота его равна пятидесяти шести ступеням. Господин Камбари, желая отметить большую высоту мечети, добавил, что от подножия до верхушки минарета семьдесят семь ступеней. Найдется много исследователей и туристов, которые, подобно нам не взобравшись еще ни на один минарет, скажут, что ученый обязан самолично влезть на минарет и тем самым де-факто уточнить сведения. Но стоит им добраться до основания минарета, как они тут же отказываются от своих слов. Мы, имея в виду именно таких исследователей, решили ограничиться измерением тени минарета на земле и точным фиксированием наших вычислений. Так и сделали. Оказалось, что в половине одиннадцатого утра 19 марта 1961 года длина тени минарета соборной мечети Наина составляла тринадцать шагов!

С крыши мечети хорошо просматривались развалины древней наинской крепости. Господин Камбари уверенно сказал: «Эту крепость возвели как только появилась жизнь на земле!» Сколько мы с ним ни спорили, он не уступал. Поскольку это было единственное услышанное нами предание об истории возникновения города Наина, мы вынуждены его так и передать читателям со слов господина Камбари.

На крыше мечети вокруг нас становилось все более шумно. Мальчишки, пришедшие по воду на двор мечети, один за другим взбирались на крышу здания. Так как они лезли туда с большими кувшинами, нельзя было подвергать их опасности. Поэтому, пренебрегая дальнейшими историческими изысканиями, мы спустились вниз и покинули мечеть.

Все путешествующие, следуя старинному обычаю, после осмотра соборной мечети посещают загородный сад — Мосаллу. Мы предполагали, что увидим там еще одну мечеть, так или иначе похожую на соборную. Но господин Хосейн Орузйан, отрекомендовавшийся слугой управителя делами семейства Пирнийа, предостерег нас от заблуждения. Мосалла в Наине оказалась большим просторным парком с великолепным дворцом внутри, который служит преимущественно местом погребения членов семейств Пирнийа, то есть, другими словами, Мосалла в Наине — это семейный мавзолей Пирнийа. Дворец стоит посередине парка в окружении кипарисов, сосен, фисташковых деревьев. Мы хором прочли фатиху и тут же покинули парк, так как были уверены, что владельцы этого мавзолея никоим образом не претендовали на то, что сооруженный ими памятник представит когда-нибудь археологическую ценность. Выйдя из ворот, мы решили осмотреть большое водохранилище, устроенное тут же, у стен парка. Оно оказалось основательно возведенным бассейном с тремя вентиляторами и двумя кранами. Один из кранов находился в самом парке, а другой — прямо на проезжей дороге. Прощаясь с Хосейн-ага, мы чуть было не спросили его, почему он распахнул перед нами ворота парка, даже не спросив, кто мы и откуда, и пустил нас, четверых незнакомых людей, осматривать семейный мавзолей. Но подобный вопрос мог оказаться и нетактичным, и похожим на выговор, чего никак не заслуживал гостеприимный и радушный Хосейн-ага.

Наконец дошла очередь и до святилища, расположенного как раз напротив Мосаллы, на другом конце улицы. Нам рассказывали, что устроители Мосаллы постарались специально разбить парк по соседству со святилищем Солтана сеида Али ибн-Ибрахима ибн-Мусы ибн-Джафара. Конечно, такое соседство было в свое время весьма благотворным. Но в настоящее время это святилище, как и многие другие в Иране, заброшено, а жители Наина не оказывают ему нц малейшей помощи и внимания.

Вот уж действительно, мы, иранцы, известные в мире ислама как шииты[68], исповедующие толк асна ашария, славимся тем, что свято чтим семейство Али и всемилостивейшего пророка. Возможно, такой славе мы обязаны еще и тем, что многие из членов святого семейства прожили большую часть жизни в Иране и погребены на иранской земле. И вместе с тем совершенно непонятно, почему святилища и гробницы этих святых заброшены и о них никто не заботится. Народ при всем своем религиозном рвении и нужде в святых остается совершенно равнодушным к судьбе святилищ.

Дело в том, что жизнь иранского народа тесно переплетается с существованием святилищ. Святилище — ближайший и задушевный друг иранца. Заботы, горести и надежды иранских крестьян четырнадцать веков покоятся за деревянными решетками святилищ, и всем известно, что даже день Страшного суда не сможет порвать эти духовные узы. Если же и предположить невозможное, что такой разрыв когда-нибудь и произойдет, то все равно не мешало хотя бы для истории сохранить частично эти памятники старины, свидетелей жизни прежних поколений, и слегка их подремонтировать.

Ворота того святилища, к которому мы теперь направлялись, по обеим сторонам входа украшены двумя облицованными мрамором и покрытыми росписью минаретами. Внутри — кладбище. Как и повсюду, здесь сначала хоронили внутри святилища, затем во дворе, потом возле портиков в углах и вокруг святилища, пока кладбище не протянулось за ворота и не захватило окрестные земли. Из достопримечательностей святилища в памяти у нас ничего не осталось, кроме ощущения легкости проникновения туда. Двор святилища был пуст. Человек шесть чтецов молитв бросились было к нам, чтобы помочь советами. К сожалению, они ничего не знали о святилище, кроме его названия и времени основания. Поскольку им хорошо было известно, что самый несведущий мусульманин сейчас может вычитать в путеводителе все эти данные, то они не рассчитывали на щедрое подношение и проводили нас досадливыми взглядами.

В час пополудни мы стояли уже под деревянными сводами ворот Наина. Надо было закусить и отдохнуть — и снова в путь.

Тут же неподалеку, под деревянной аркой ворот, расположилось кафе «Фард». В этом кафе готовятся такие кушанья, на переваривание которых понадобится целая неделя. Поэтому кафе «Фард» привлекает лишь искателей выгоды и, таким образом, пользуется большой популярностью у клиентов. Итак, мы вошли в кафе, где царила тоска, и заказали жареного барашка. Нас осенило вдохновение испробовать содержимое фляги с виски, пока будут готовить обед. Мы так «вдохновились», что не заметили, как уже полчаса сражались с жареным барашком, как с жевательной резинкой, упражняя свои челюсти в совершенно бесполезном деле. Вскоре мы окончательно убедились в бессмысленности наших занятий. Заметив, что все люди заняты только едой, не обращают на нас ни малейшего внимания и даже не смотрят в нашу сторону, мы сначала подумали, что они вроде нас мучаются с жестким мясом. Но, поразмыслив, отвергли это предположение. Посетители кафе «Фард», жители ближайших кварталов Наина, должны были давно привыкнуть разжевывать «жареного» барашка и прочие кушанья. Это занятие должно было стать их второй натурой, и они, трудясь над едой, свободно могли смотреть по сторонам. Мы уж собрались причислить посетителей кафе из-за их равнодушия и безучастности к разряду скучных, пресных людей. Как вдруг распахнулась дверь напротив кафе и из соседней комнаты вышли две хорошенькие девушки. Они смело вошли в зал кафе. Обе рыжеватые шатенки, в изящных узких шортах. Мы сразу сообразили, что все посетители кафе принесли в жертву здоровье, заказав несъедобную пищу, чтобы был предлог подольше задержаться здесь. Они были правы. Эти две девушки возраста героини романа Набокова[69] «Лолита» принадлежали к сорту тех аппетитных девиц, которые пребывают в детстве до тех пор, пока незаметно для себя, проснувшись однажды утром, вдруг не ощутят тяжесть двух нежных, требующих ласки грудей. Походка, манера сидеть, двигаться и тысяча других мелких движений их были совсем еще детскими. Легкая грациозность их была гораздо привлекательнее расчетливо неожиданных жестов и мимики зрелых женщин. Они входили и выходили из кафе кокетничая и рисуясь. Когда девицы проходили через зал, тягостная атмосфера разом разряжалась. Слышалось сдерживаемое дыхание, искусственное покашливание и нетерпеливые смешки. Но вот они снова появлялись в салоне, все стихало, и только молнии взглядов посверкивали в тишине. Глаза, осужденные вечно созерцать миражи женщин, вдруг обрели счастье лицезреть наяву двух юных девушек, без малейших усилий фантазии свободно скользить по их обнаженным рукам, устремляться к их декольте и жадно блуждать по жарким телам.

К сожалению, первым человеком, постигнувшим всю необычность обстановки, оказался отец этих девиц, человек лет шестидесяти. Войдя с улицы в кафе, он сразу оценил создавшееся положение и загнал своих детищ в дом. Долго ждали клиенты кафе появления девиц. Но мы-то хорошо знали, что пожилые люди гораздо опытнее тех, которые питают бесплодные надежды, поэтому, не мешкая, отправились к хозяину, чтобы расплатиться с ним.

* * *

Покидая Наин, мы остались под впечатлением вида гебрской[70] крепости (городской цитадели), возведенной в «доисторические времена», и зрелища живых петухов и кур, которых наинцы приторачивают по обеим сторонам тюков, навьюченных на ослов, и возят их так, вниз головами, из деревни в деревню. Правда, кое-кто из членов нашего экипажа не мог свидетельствовать об этом по причине внезапного сна. Поэтому наинцы смело могут выступить с опровержением такого заявления.

Глава третья

В деревне Вида ткут холсты, а в селении Эрденан имеется кадастровая контора. — Йеед относится к «третьему климату». — Нападки Хамдаллаха Мостоуфи на жителей Йезда. — Золотое яйцо Филиппа. Рассеянность Аристотеля и нагота матери Александра, — Свадьба Александра Македонского на «шахском майдане» в городе Исфагане. — Узники Александра Македонского в Йезде, — Наступление йездцев на пустыню. — Массивный вес памятников старины — залог их долголетия. — Культ коровы. — Трудовое воспитание рабочих-кяризнинов в столице пустыни. — Лопата йездского рабочего не уступает и трактору. — С Али — правда, а Омар да будет проклят. — Амир Ронн од-Дин воздает сладким напитком тем, кто потчевал его мочой. — Вода, воспетая поэтами Йезда. — Продавец терьяка обвешивает покупателей. — Шофер уповает на бога, а пассажиры беспокоятся.

При выезде из Наина клещи гор размыкаются и просторы по обеим сторонам шоссе тянутся до самого горизонта. Темную полоску гор теперь не видно за тучами пыли, песка и тумана. От Наина вы едете километров семьдесят к юго-востоку по бескрайней выжженной пустыне и добираетесь до селения Экда. Одинокая, беззащитная деревушка брошена на открытом месте. Единственное преимущество ее перед Наином в том, что она еще глубже шагнула в пески. Путешественник, проехав через нее, понимает, что за его спиной находится надежный мост в случае бегства из пустыни.

Миновав деревню Экда в три часа пополудни, стремясь поскорее попасть в йезд, мы не мешкали ни минуты и даже не взглянули, как ткут холсты в Экда.

От селения Экда шоссе бежит вперед перпендикулярно океану песка, по краям которого тянутся, сверкая на солнце, узкие ленты солончаков. Если у вас есть бинокль, вы можете рассмотреть за солончаками еле видимые очертания Эрдекана. А если бинокля нет, то нужно ехать прямо около пятидесяти километров, пока не доберетесь до самого Эрдекана и воочию не убедитесь, как сжился этот городок с солончаками.

В соответствии с данными, которые приводятся в «Географическом словаре Ирана», в Эрдекане имеется полный набор, административных учреждений, как-то: уездное управление, городская управа, полицейское управление, финансовое, кадастровая контора, отделы сельскохозяйственный, просвещения, филиал Национального банка Ирана, жандармерия, отдел здравоохранения, больницы шахских благотворительных организаций, а также есть там магазин, гараж, базар, гостиница и мечеть.

Когда же вы отложите справочник и непосредственно осмотрите городок, то обнаружите нечто похожее на тело обессилевшего странника, лежащего плашмя в пустыне у отрогов далеких гор и подставившего солнцу голые свои кости. Город прежде всего состоит из площади, где растут хилые сосны и кипарисы. Есть еще одна немощеная пыльная улица, на которой кроме людей в чалмах можно увидеть и вывеску городской управы и отдела здравоохранения. А остальная часть города напоминает поделки из глины, выполненные малыми детьми, когда они горстями таскают глину и лепят из нее город без помощи взрослых, по своему вкусу.

Если все жилища Эрдекана водрузить одно на другое, то высота этого сооружения оказалась бы меньшей, чем здание торговой фирмы братьев Эрдеканянов на проспекте Саади в Тегеране.

Кажется, будто самая обширная и оголенная часть пустыни раскинулась между Эрдеканом и Иездом. Быстро промелькнут шестьдесят километров между этими городами. По дороге, в песках, почти не встречается чертополоха. Видно, население Эрдекана и других окрестных деревень веками выкорчевывало с корнями всю растительность пустыни и употребляло ее на топливо для очагов и бань. А новые кусты не успевали вырастать.

В шесть часов пополудни 19 марта 1961 года мы въехали в йезд. Если бы нам удалось еще до приезда в этот город ознакомиться с тем, что пишет о нем Хамдаллах Мостоуфи, мы, увидев Йезд, обязательно послали бы проклятие в адрес почтенного автора. В его труде «Услада сердец» («Нузхат ол-колуб») высказано столько несправедливостей о Йезде, как ни об одном другом городе.

Высокопарность его стиля делает мучительной всякую попытку сократить описание: «…в старинных сочинениях Йезд причисляли к области Истахр, провинции Фарс, и он относится к третьему климату… Климат йезда умеренный, а вода там из кяризов и канатов[71], которые проходят по многим частным владениям внутри города, и жители сооружают на них водохранилища — сардабы и крытые бассейны, куда надо спускаться. Большинство построек облицовано кирпичом-сырцом, потому что дожди там редки, а глина крепкая. Город этот хороший, чистый и укрепленный. Производят там хлопок, зерно, фрукты и шелк, однако не столько, чтобы хватало местным жителям, и многое ввозят сюда из других областей. Из фруктов необыкновенно хорош гранат. Население исповедует толк имама Шафи (шафииты). Ремесленники и кустари здесь очень хорошие люди, а чиновники там в большинстве удивительно заносчивы, жадны и развратны. И тамошние жители слывут за слабовольных…»

К счастью, мы раньше не читали этого места и поэтому при въезде в город были избавлены от раздумий. Похоже было на то, что хотя род Хамдаллаха Мостоуфии жил долгие годы в Казвине, однако автор изо всех сил старался избавиться даже от капли иранофильства. Да он и не виноват, так как, по собственному признанию, был родом из арабов, а кроме того, и управляющим казначейства областей Казвин, Зенджан, Абхар и Тармин. Другими словами, этот летописец арабского происхождения по современным понятиям был начальником финансового управления.

Питая неприязнь к благородным жителям Казвина, Зенджана, Абхара и Тармина, он собирал с них прямые налоги. Вполне достаточно быть начальником финансов, чтобы прийти к столь несправедливому суждению: «…жители слывут за слабовольных». Если при том еще сидеть в управлении финансов и наблюдать жизнь города Йезда из окна!

А уж если подобно Хамдаллаху Мостоуфи нацепить очки арабофильства, то можно еще больше состряпать клеветы, поговорив хотя бы о тамошних зороастрийцах. Да упокоит аллах прах отца Хамдаллаха Мостоуфи хотя бы за то, что он, следуя научной достоверности или по равнодушию, не сказал худого слова о бессловесных стенах и дверях города йезда. А ремесленников этого города признал очень хорошими и праведными людьми. И только какую-то часть «дельцов» йезда, которые, видно, и в те времена служили чиновниками по сбору налогов, как, впрочем, и сейчас, и сотрудничали с ним самим, считал прохвостами и преступниками.

Два века спустя один из последователей Хамдаллаха Мостоуфи по имени Джа’фар ибн-Мохаммад Джафари продолжил дело, начатое его предшественником. Он был из «сеидов[72] йезда, ведших родословную от Хосейна», то есть, так или иначе, а предки его были тоже из арабов. Занимая важный пост в государственной канцелярии Йезда, он приступил к составлению книги по истории и географии города. Нам кажется, что было бы грешно воздержаться от пересказа некоторых отрывков из этой книги, касающихся истории происхождения города. А всем будущим туристам-путешественникам необходимо прочесть до поездки в йезд эту книгу, чтобы овладеть ключом к пониманию истории города — колыбели мужества. Жаль, что Проза и стиль Джафара ибнМохаммада Джа’фари при сравнении с прозой наших заметок весьма архаичны, поэтому с разрешения уважаемого издателя «Истории Йезда» мы перескажем своими словами отрывки из этой книги.

Доблестнейший сеид рассказывает, что Ардешир Бабакан[73] «завоевал весь мир». И его преемник Дараб, шахиншах Ирана, собирал подати с правителей всех стран. Одним из аккуратных и постоянных данников Дараба был Филипп — греческий царь. Он, как и другие правители, посылал ежегодно Дарабу отличный выкуп — корзину, полную яиц. А яйца были все золотые и серебряные. Но вот Филипп заболевает. Прах царя предан земле, а его место занимает сын Александр — новый царь Греции.

Александр, не успев взобраться на ступеньки отцовского трона, объявляет, что отныне запрещает посылать дань. И никто не смеет отправлять ее иранскому шаху. Народ, жаждавший свободы, неистово приветствует Александра и громко бьет в ладоши. Гром аплодисментов достигает ушей иранского шаха Дараба. «В чем дело?» — спрашивает Дараб. Ему сообщают, что Филипп умер, а его сын, стиляга, занявший престол, объявил, что народ Греции никому не будет больше платить дани. Дараб, по существу человек доброй души, опечалился. После совещания с временным премьер-министром послал одного из своих подданных к Александру в качестве посла доброй воли, чтобы тот постращал греческого царя, рассказав о могуществе и силе шахиншаха, и наставил молодого монарха на путь истинный. В конце концов гонец должен был собрать обычную подать и вернуться в Иран.

Когда посол прибыл во дворец царя и взглянул на Александра, он усомнился в успехе своей миссии, потому что перед ним предстал молодой парень с бритым лицом и завитыми волосами, в алой клетчатой рубашке и голубых, обуженных книзу брюках. Посол решил, что такой царь не достоин вести беседу с ним, посланцем Дараба, и собрался вернуться на родину. Но Александр позвал его и после расспросов о здоровье спросил, что ему здесь угодно. Посол доброй воли вынужден был передать послание от Дараба. Александр преподнес послу стакан холодной воды: «У нас такой обычай, — сказал он. — Перед тем как дать ответ на послание, мы сначала угощаем глотком холодной воды, а потом уж сообщаем нашу волю». Посол выпил воду и стал ждать ответа. Александр сунул левую руку в задний карман брюк, вытащил тонкий кинжал и повертел вокруг пальцев правой руки: «Господин посол, прошу прощения, но вынужден сообщить вам неблагоприятные вести, — промолвил он. — Не моя здесь вина. Отец был властным человеком и полностью подчинил волю моей матери, еще очень молодой женщины. После смерти отца поведение моей матери в корне переменилось. И я не в силах противодействовать ее прихотям. Недавно, то есть позавчера, она собралась в баню и приказала своей служанке принести ей клетку с курицей, которая несет золотые яйца, в предбанник, чтобы развлечься во время мытья. Ведь господину послу известно, что греческие банщицы плохие массажистки и очень медленно работают. Итак, служанка взяла клетку с курицей и отнесла ее в баню, а сама стала ждать, пока мать кончит мытье и выйдет в предбанник. Моя мать страстно привязана к этой птице. Нагишом, простите за откровенность, она подошла к клетке, открыла дверцу, вытащила курицу и начала с ней играть. А надо вам сказать, что у насесть тут один гувернер — дядька страшно нахальный и пустой человек. Он постоянно досаждает мне. Его имя Аристотель.

В этот день он искал меня повсюду и не мог найти. Наконец ему пришло в голову завернуть в баню. Не произнеся «Йа аллах»[74], он заглянул в предбанник. Мать от неожиданности выпустила курицу, чтобы прикрыть наготу. Что там, дело прошлое! Курица вылетела из предбанника и след ее простыл». Посол доброй воли, который мысленно находился в этой бане, услышав последние слова Александра, пришел в себя. «Не расстраивайтесь, — успокоил он Александра. — Передайте мой привет и поклон вашей матушке и скажите ей, что я лично постараюсь разыскать у нас в стране такую же курицу, что несет золотые яйца, и пришлю ей. Между прочим, мне очень хотелось бы встретиться с вашим приятелем Аристотелем, но времени у меня мало, я должен вернуться в Иран». Он распрощался с Александром и вернулся на родину.

Пересказывая Дарабу точно и трогательно ответ Александра, он опустил ту часть, которая относилась к Аристотелю и смущению матери Александра. А всю вину приписал служанке. Но Дараб был человеком опытным. Он понял, что Александр хочет его надуть. И решил, что именно этот посол явится в дальнейшем лучшим посредником между ним и Александром. На этот раз послу вручили мяч и клюшку для игры в конное поле и снова послали его в Грецию с напутствием. Дараб давал понять Александру, что тот еще ребенок и должен играть и забавляться, а не править страной. Дав слово привезти матери Александра курицу, несущую золотые яйца, посол спешно начал поиски. Но вскоре отчаялся ее найти и, боясь шаха, тронулся в путь.

Через сутки к вечеру посол прибыл ко дворцу Александра. На этот раз он очень вежливо и смиренно поведал о том, как доложил шахиншаху Ирана историю с курицей и потребовал у шаха для облегчения горя матушки греческого властелина царский подарок. И вот мяч и чоувган[75], которые послал шах Ирана в дар. И да будет известно его величеству, что он, посол, содействовал посылке такого дорогого подарка. Александр раскусил замысел Дараба, но послу не показал вида. Он пригласил его на ужин. За ужином мать Александра занимала гостей премилой болтовней, кокетничала, и посол доброй воли совершенно был ею очарован. На следующий день он попросил у Александра политического убежища. Но Александр вовсе не был простаком. Он заявил послу доброй воли, чтобы тот снова вернулся на родину и передал бы шаху искреннее его, Александра, признание в уважении и благодарность за присланные подарки. Он считает их хорошим предзнаменованием и думает, что при поддержке и милости шахиншаха он сможет добиться успехов и процветания. Незадачливый посол грустно распрощался с Александром, с его матерью и снова вернулся в Иран. Он передал Дарабу ответ Александра, умолчав о подробностях приема и банкета, чтобы Дараб, упаси боже, сам не отправился в Грецию поглядеть на Александра.

Дараб на этот раз разгневался и решил задать Александру хорошую головомойку. Однако премьер-министр посоветовал ему снова послать ко дворцу Александра посла доброй воли. Авось греческий царь перестанет все-таки упрямиться. Дараб согласился с предложением премьер-министра. В третий раз влюбленный посол снаряжается в дальний путь. Ему вручают кошель, набитый кунжутными семенами, и наказывают, чтобы по прибытии во дворец Александра он рассыпал кунжутные семена перед греческим царем. Автор «Истории йезда» говорит, что таким способом Дараб уведомлял Александра: «Войско мое бесчисленно, и ты не думай тягаться с нами». Но автор обходит молчанием, почему Дараб использовал кунжутные семена. Мы ожидали, что автор указанной книги исследует хотя бы этот вопрос и уточнит, имелись ли во времена Дараба на территории всех шахиншахских владений семена мельче, чем семена кунжута, или нет. Во всяком случае, горемычный посол взвалил на плечи кошель с кунжутом и отправился к Александру.

Волею судьбы Александр в день приезда посла сидел с военачальниками в зале и играл в «двадцать одно». Мать Александра ходила вокруг стола и следила за военачальниками, чтобы они не плутовали. Посол доброй воли появился в зале и прямо прошел к Александру. Поклонился ему и без заминки высыпал к его ногам кунжутные зерна.

— Да буду я вашей жертвой, — сказал он. — Шахиншах Ирана послал вам этот кошель с кунжутом.

Александр задумался и понял, что посол доброй воли и на этот раз не раскусил намерений Дараба. Поэтому он приказал военачальникам быстро подобрать кунжутные зерна и выбросить их вон из дворца. Мать Александра была очень чистоплотной женщиной, и поведение посла ей не понравилось. Ворча, она покинула зал. Ее золотые косы мелькнули за окном, а посол рванулся за ней вдогонку. Но Александр схватил посла за ворот и не пустил его. Тот сконфузился: «Прошу прощения, что помешал вашей игре. Я хотел только успокоить госпожу царицу, а царя избавить от забот. Мне совестно, что испачкал одежду светлейшего и загрязнил пол в зале». Александр простил посла и, обласкав, отправил в Иран.

Дараб из рассказа посла понял, что Александр, выбросив кунжутные зерна, хотел сказать этим, что у него есть такие храбрецы, которые одолеют войско шахиншаха. Дараб вышел из себя и решил покончить разом с этим самодовольным и глупым мальчишкой.

Автор «Истории Йезда» говорит: «Решив так, Дараб направил четыре тысячи всадников против Александра, полный решимости сразиться с ним насмерть. Александр, не медля, выступил со своим войском навстречу Дарабу. Возле Хамадана два войска сошлись». Четверо военачальников Дараба, тайно сговорившись, направили письмо Александру, обещая убить Дараба, если Александр пожалует каждому из них по целой стране. Когда наступил день сражения, Александр пообещал им подарить по стране, и договор был заключен. На другой день войска выстроились друг против друга. В бою иранские военачальники напали на Дараба и смертельно его ранили. Дараб свалился с лошади. Знамя иранцев было повержено во прах, а войско разбито. Александр подоспел к изголовью умирающего Дараба, спешился, коснулся его чела, назвал себя и просил у него прощения. «Твои люди предали тебя, — сказал он, — а я не замышлял против тебя плохого. Пожелай что хочешь, и я выполню твою волю». «У меня три желания, — проговорил Дараб. — Первое — воздай кровной местью моим убийцам, чтобы больше они не подняли руку на властелинов своих. Второе — женись на моей дочери, а когда у нее появится наследник, пусть царствует в нашем доме. Третье — обходись хорошо с моим народом, чтобы после тебя они хорошо обходились с твоим». Александр не торопился жениться на Роушенек — дочери Дараба. Он приказал сначала построить город Исфаган, а потом уж сыграть пышную свадьбу на площади — «шахском майдане». В день коронации Александр приказал привести убийц Дараба. Военачальники, довольные и радостные, с готовностью предстали перед ним. Александр — он был невысок простом, — стоя на ступенях трона, повелел принести четыре почетных халата. Их надели на военачальников. После этой церемонии Александр потребовал главного писца и стал диктовать ему указ на владение целыми странами каждому из них. Еще не просохли чернила царского фирмана, как Александр обратился с такой речью к военачальникам:

«Я исполнил свой уговор с вами, но завещание моего тестя для меня свято». Военачальники побледнели. Они было хотели возразить, как подскочили четыре здоровенных палача, повергли их на земь и отрубили им головы. Роушенек, сидевшая на балконе дворца Али Капу, видела все происходящее, и, когда было покончено с военачальниками, она помахала ручкой Александру и ангельская улыбка тронула ее очаровательные губки.

До сих пор повествование не имело прямой связи с историей йезда. Но дорогой читатель должен сначала увериться в твердости и непреклонности нрава Александра, а потом уж прочесть о подробностях основания и появления города Йезда. Нам кажется, что читатель, который добрался вместе с Александром до этого места повествования, может свободно проникнуть в тайну появления города Йезда.

Короче, после разгульных дней Александр расстается с Роушенек и приступает к захвату других земель, твердо забирая бразды правления в свои руки. Добравшись до пустынь Хорасана, где сейчас расположен город Йезд, он приказал войскам соорудить крепость и прорыть русло реки. И поставил там наместником одного из своих людей.

Так образовалось поселение, которое назвали Ракесе — первое строение будущего города Йезда, известное также под названием «тюрьмы Зулькарнейна»[76].

Так как столь многословное повествование никак не соответствует характеру наших кратких записок, мы расскажем здесь конец этой истории, отважно заимствуя для полноты сведений отрывок из «Географического словаря Ирана».

«Летописцы по-разному толкуют происхождение города Йезда. Одни считают, что Йезд построен Александром Македонским, он вошел в историю под названием «Александровой тюрьмы»». Подтверждая это, Хафиз[77] говорит:

Мое сердце заныло от страха перед

«Александровой тюрьмой».

Я связал свои пожитки и отправился

в царство Солеймана.[78]

А тюрьмой его назвали потому, считают они, что во времена господства Александра один из шахских принцев города Рея, из династии Кей, поднял мятеж и напал на Александра. Тот разгромил его, обратил в бегство, а военачальников, происходивших из знатных иранских семей, захватил в плен и заточил их в тюрьму. После ухода Александра узники поладили со стражей, добились послаблений, стали рыть подземные каналы, и постепенно это поселение превратилось в современный город Йезд.»

Каждый, кому пришлось хоть и мельком, как нам, видеть город йезд и старательных йездцев, согласится, что йездцы, конечно, происходят от тех самых иранских военачальников из знатных семей, которые подняли восстание против могущественнейшего покорителя мира и его приспешников. А потом, будучи брошенными в тюрьму, поладили со стражей, но не для того, чтобы бежать из этих диких мест, а для того, чтобы благоустроить и заселить пустыню.

Первым делом узники прорыли оросительные каналы, возделали почву, а потом построили жилища и наладили ткацкое ремесло. Они построили свой город без укреплений, прямо в степи. Можно смело сказать, что дракон пустыни с огнедышащим зевом после битвы с йездцами всегда оказывается побежденным. Йездцы не боятся безбрежной пустыни. Из опыта знают, что только непрерывным трудом можно одержать верх над ее просторами.

* * *

До Йезда оставалось около тридцати — сорока километров, а кругом, куда ни посмотришь, тянулись пески пустыни, тронутые рукой человека. Казалось, будто йездцы тысячелетиями в поисках драгоценного клада день и ночь рыли сыпучие пески пустыни. Холмы, ямы, рвы, расселины, бугры, гребни тянутся на протяжении сотен километров вокруг йезда. Они ослабляют мощь пустыни и сводят на нет ее господство. Будто многочисленное войско дружно выступило в поход, вооруженное сотнями тысяч лопат, и вонзило их в грудь пустыни, взрыло тучи песка и шаг за шагом двигало эти груды земли, до тех пор пока не достигло намеченного рубежа. Тогда на эти горы песка и щебня хлынули потоки воды, подобные валам реки Карун, и превратили все вокруг в месиво глины. Из этого моря глины возник город Йезд. Только землетрясение, рвущее на куски гранит, могло породить весь этот хаос построек на гладкой коре пустыни.

Город йезд поистине столица пустыни, йездцы не раз учиняли набеги на нее и отвоевывали новые земли у песков. Это, бесспорно, величайшая победа йездцев. Если йездцы не любят говорить об этом, то только потому, что они не разговорчивы по натуре. Терпеливо-упорные, они своими натруженными руками завоевали право быть неограниченными властелинами пустыни.

Колеса машины; коснувшись асфальта первого же проспекта йезда, покатили мягко, без толчков. Страха перед опасной дорогой как не бывало. Грудь дышит свободнее, и мы ощущаем пьянящее чувство уверенности и спокойствия, разливающееся по сжатым в комок нервам. Такую уверенность чувствует заблудившийся ребенок, когда после долгого скитания его ручонка вновь покоится в теплой и надежной ладони отца.

Столица пустыни тихо и неторопливо готовилась к празднику. По проспекту Пехлеви колыхалось море велосипедов. Улицы и проспекты йезда превратились в велосипедный трек. Молодой ахунд[79], купец, зеленщик, студент, поэт, кяризник, адвокат — все были на велосипедах и ехали рядами. Автомашина казалась на этих улицах диковиной и должна была сдерживать ход. Город, который жил спокойной, размеренной жизнью, отвергал любой вид поспешности, торопливости. Велосипеду нужно было совершить чудо, чтобы утвердить право на существование в цепи обычаев йезда. Толпы велосипедов в этом городе напоминали европейцу улицы Амстердама, с той лишь разницей, что в Амстердаме только дважды в день, в определенные часы, вырастал лес велосипедов, а в Йезде веломашины двигались по улицам с утра до вечера.

Столица пустыни Ирана и в другом отношении напоминает голландский Амстердам. И даже превосходит его. Население Амстердама постоянно воюет с Атлантическим океаном, вырывая у него куски суши. Жители йезда сражаются с песками пустыни и добывают в них драгоценную влагу.

Дом, в котором мы остановились, когда-то назывался гостиницей «Администрации 4-го пункта»[80], и история его такова. Появление в столице пустыни американцев вызвало необходимость постройки для них гостиницы. За городом отыскали небольшой сад и назвали его гостиницей «Администрации 4-го пункта». Спустя некоторое время, когда сотрудникам этого учреждения надоело бездельничать среди трудолюбивых йездцев, они назвали городом это бесплодное место пустыни и покинули его. А там нашелся некий умник из местных, присох к этой постройке и стал величать «американское наследство» гостиницей прежнего 4-го пункта. Чем непонятнее и замысловатее название, тем сильнее ажиотаж у приезжих тегеранцев, тем больше они оставляют в таком отеле денег.

Мы тоже были тегеранцами, поэтому пришлось расположиться на ночлег именно здесь.

* * *

Не знаем, как вам покажутся на слух два слова — «Амир Чохмак». Когда же мы впервые услышали и увидели площадь и ворота Амира Чохмака, нам показалось, что эти слова прозвучали как смесь слов «Чомак» и «Батманкалидж»[81], сопровождаемые треском каменного пестика, дробящего в ступе кристаллы соли. Досточтимый Чохмак, полное имя которого, кажется, было Амир Джалал од-Дин Чохмак, во времена Шахроха был правителем Йезда. И — о игра судьбы! — со своей приспешницей из гарема Биби Фатеме Хатун он постарался благоустроить город. Память о нем сохранилась в виде архитектурного памятника в центре города. Площадь Амира Чохмака в Иезде попорчена сейчас модернизаторами, и от нее ничего не осталось, кроме обветшалой кровли над тем, что, по-видимому, было входом на базар. Приверженцы новейшей реконструкции города собирались снести обломки, но Управление археологии Ирана воспротивилось этому и затормозило ход благоустройства города. Управление археологии одержало верх и отстояло полуразрушенные ворота. Но средств на их реставрацию у него нет. Поэтому теперь уже налицо факт полного их разрушения и гибели.

Вероятно, Управление археологии очень слабонервно. Оно не желает лицезреть внезапный обвал и гибель исторических памятников. Вместе с тем, оно полно решимости позволить времени постепенно подтачивать исторические реликвии, чтобы не тревожить себе барабанных перепонок и при этом еще и сберечь доброе имя.

Мы со всех сторон осмотрели ворота Амира Чохмака. Поскольку нам нечего было добавить к сказанному предшественниками, то пришлось вернуться на городскую площадь, а оттуда в соборную мечеть. Вдруг мы заметили что-то вроде скелета гигантского ископаемого чудовища. Позже в пути мы не раз встречали в иранских городах подобные сооружения. Все они были похожи друг на друга как две капли воды. Но гигантские размеры сооружения на площади Амира Чохмака в Йезде не шли ни в какое сравнение с остальными. Имя этого чудовища — нахль[82]. Вам не найти ни в одном из биологических и ботанических словарей этого названия. Рвение фотографа при съемке страшилища свидетельствовало о том, что нахль обладал большой ценностью подобно любому древнему памятнику. Если мы не ошибаемся, нахль служит в провинции тем, чем паланкин на верблюде в старые времена в Тегеране, с той лишь разницей, что нести и поднимать деревянный нахль, обвешанный коврами и тряпьем, не под силу и двумстам крепким мужчинам. По приблизительным подсчетам, того количества деревянных жердей, из которых сооружен нахль, вполне хватило бы на постройку пяти йездских домов. Странно, что ни одному архитектору не пришла в голову эта простая мысль, а нелепое сооружение до сих пор преспокойно полеживает на площади.

Иногда массивность и громоздкость архитектурных памятников является причиной их долговечности и избавляет власти от больших расходов. Вероятно, нахль относится к числу таких памятников. Почему, спрашивается, труженики и бедняки йезда, как, впрочем, и других городов Ирана, живя в мазанках и лачугах, создают столь пышные и никчемные творения?

На том основании, скажем мы, что и жители Исфа-гана построили мечеть шейха Лотфолла, шахскую мечеть, дворец Али Капу и дворец Чехелсотун; на том основании, что и наши прадеды построили трон Джемшида в Персеполе; на том основании, что и возведен Парфенон — храм Зевса в Афинах, собор святого Петра в Ватикане и Нотр-Дам в Париже.

Мотивы возникновения такого рода гигантских построек во всем мире одинаковы. Они похожи на гостиницы. Иностранца принимают в аппартаментах, чтобы продемонстрировать таким образом ему высокий жизненный уровень страны по масштабам этих сооружений. Каждый, кто едет за рубеж, но не собирается там долго оставаться, наблюдает жизнь народа этой страны из комфортабельных отелей. Поэтому стараются сделать все, чтобы такие здания выглядели пригляднее.

Жерди нахля, сваленного на площади Амира Чохмака, хотя и окутаны сегодня пеплом и пылью времени, все-таки являются великолепными в своем роде творениями. Кажется, будто усердный нищий народ из плоти и крови воздвиг это тяжеловесное сооружение, чтобы во время траурных мистерий устраивать достойные своего города зрелища.

Распространенное прозвище города йезда в Иране — Храм молитвы (Дар ол-Абаде). Однако нам показалось, что в Храме молитвы считают самым почитаемым существом корову. На хребтине этого священного животного возят груз и не дают ему ни минуты покоя. Корову здесь ценят не менее осла. На корову напяливают вьючное седло и заставляют работать вовсю. Наверное, йездцы были первыми людьми, которые прониклись уважением к достоинству коровы и догадались об ее стыдливости. Путешественник, привыкший к обычному виду коров, попав в Йезд и увидев их в таком одеянии, невольно тянет руку, чтобы стащить шапку в знак почтения.

Когда небо скупо на влагу, нет нужды ни в кровле, ни в цементе, ни в строительном материале. От солнечного пекла спасаются за саманными крышами, циновками и легкими полосатыми ковриками, а страшные ветры пустыни загоняют в щели вентиляторов-бадгиров[83], чтобы они порастрясли свою ярость. Город Йезд дышит через бадгиры. С крыши соборной мечети йезда, откуда вы глядите на город, можно увидеть целые стаи йездских вентиляторов. Жилые дома, мечети, водохранилища — все снабжено вентиляторами. Воздух внутри помещений постоянно приводится ими в движение и делает вполне сносной жизнь под кровлями. Если когда-нибудь— не дай боже — придется жителям йезда поселиться в современных коттеджах вместо теперешних домов, следовало бы подыскать более покорных людей, чем йездцы, и переселить их в новые дома. А йездцев оставить в покое. Пусть они живут в своих глинобитных хижинах с дворами и бадгирами. Однако, думается, это время никогда не наступит, потому что среди иранцев не найти более терпеливых и выносливых людей, чем йездцы.

Долготерпение йездцев до сих пор не превзойдено. Это упорство и терпение не вызывают раздражения. Оно действенно, динамично. йездец крепко стоит на земле, наносит удары, изматывает соперника, берет его измором, а уж тогда идет в наступление, и все ему нипочем. Именно это качество выносливости сделало йездского крестьянина, рабочего-кяризника существами выдающимися. Помещику, желающему прорыть в своем имении подземный канат, лучший совет такой: пусть поселит на своей земле трех семейных рабочих-кяризников и спокойно ждет, пока на поверхности земли не покажется вода. Йездский кяризник издавна славится в Иране как созидатель деревень и усадеб. С того дня, как йездцы разбили стены «Александровой темницы» и прорыли от подножия гор Ширкух до самого города подземный канал, никто не может сравниться с ними в искусстве прокладки канатов. Во всем Иране не найдешь каната, к которому не приложил бы руку йездский рабочий.

Если вонзить в землю в один ряд пять-шесть йездских лопат, то ими можно взрыхлить участок величиной с целый сад. Конечно, если при этом налегать на лопаты, как йездские крестьяне. Усердие, терпение и выносливость крестьян Храма молитвы ничуть не уступают качествам трудолюбивого кяризника, который по десять часов в день роет колодцы, создавая шахту каната. Йездские крестьяне во время посева выстраиваются по пять-шесть человек друг за другом и выбрасывают в такт лопаты, равномерно вскапывая землю под пашню. Йездский крестьянин не любит работать кое-как, и, если послать его хоть на барщину, все равно он обработает землю так, как подобает рачительному хозяину. Легкомыслие и тяга к услужению не свойственны характеру йездского крестьянина. Труд под палящим солнцем стал его второй натурой.

Урок, который с детства усваивает йездский труженик под небом пустыни, представляет науку борьбы с подвохами природы. Жестокость здешней природы нельзя мерить на обычный аршин. Если приходят в движение ветры, то это сильнейшие вихри. Если начинают шевелиться пески, то уж вырастают целые песчаные горы, йездские крестьяне вечно меряются силой с коварной природой. А в цепи человеческих ценностей считают стоящими всего два звена: вечный труд и бремя забот, воздержанность и привычку жить впроголодь.

Зато йездский торговец самый назойливый из всех живых существ, населяющих пустыню. Его усидчивость, страсть к купле-продаже и ко всему, что вмещается в эти понятия, составляют его существо. Поразительно, как всюду, куда он ни попадает, ему удается с успехом вести торговые дела. Его внутренние качества и внешний вид не меняются и за пределами йезда. Все поступки йездского торговца продиктованы благоразумием и величайшей осторожностью. Он сует нос в каждую дыру, если считает это достойным внимания. Всем своим существом он впивается в объект своего интереса, и никакие силы не могут уж тогда его оторвать, пока он не выудит всей выгоды. Щелканье костяшек счетов йездского купца слышно аж по ту сторону границы.

Объектив глаз его в глубоких впадинах на смуглом лице постоянно обращен к далеким горизонтам. При всем этом он обладает необыкновенно развитым чувством собственности, никогда не вступит в торг с компаньоном, если капитал того больше хоть на одну копейку. Он только тогда платит налоги, когда уверен, что они пойдут на постройку водохранилища-абамбара где-нибудь в пустыне, хотя ему заведомо известно, что устройство абамбаров давно вышло из моды, а сооружение их исключено из планов развития и реконструкции страны!

Йездский купец представляет единицу, важную в экономическом отношении, прочно стоящую на своем месте. Если волею случая он становится одиноким, то и тогда не нуждается в хозяйке. Помолясь, он сам шьет, моет, прибирает по дому. К семи часам утра у него все подметено, убрано и он сидит в ожидании клиентов, йездский купец царит в пустыне и под скупыми ее небесами извлекает драгоценную влагу из недр, а ведь все начинается с его деловой конторы.

В соборной мечети Йезда, мы изменили наше представление о минаретах. Ранее мы полагали, что стройные минареты придуманы для того, чтобы противостоять округлости и ленивой дремоте купола. Ведь если бы минареты не вздымались в небо, то вялая покорность круглых куполов действовала бы расслабляюще на человека. Поэтому с двух сторон купола в большинстве святилищ и мечетей сооружают по два минарета.

Когда взгляд правоверного мусульманина скользит по гладким изразцам купола вниз, минарет заставляет его поднять голову и глянуть на небо. Мы привыкли к минаретам по обеим сторонам купола. А в соборной мечети йезда все было наоборот. Два изящных красивых минарета высились по обеим сторонам ворот. Широкий двор мечети отделял их от купола. Оба минарета, красуясь поодаль, являли собой шедевр искусства независимо от ансамбля в целом. Однако истины ради стоит сказать, что купол соборной мечети йезда при всей его величине не придает ей великолепия.

Столица пустыни кажется очень живописной, если смотреть с крыши мечети. Множество бадгиров и глинобитных хижин, яркая голубизна неба и ослепительный блеск солнечных лучей, скользящих по крышам жилищ, водохранилищ, далеких и близких куполов, создавали столь неповторимое зрелище, что даже наш фотограф не переставал торопливо щелкать своим фотоаппаратом.

За мечетью, внизу под нами, находился дворик жилого дома. Какие-то йездские девчонки высунулись из окна и что-то нам кричали. Когда ветер подул в нашу сторону, мы услыхали, кажется, следующее: «Эй, поганые американцы, убирайтесь отсюда вон! Полюбуйтесь-ка на этих американских ослов!»

Лучше бы нам не знать персидского языка! После такой ругани надо было быстрее сматываться с крыши мечети и убираться восвояси. Первое мы Осуществили довольно быстро, а второе несколько медленнее: спустились с крыши и занялись осмотром дверей и стен, чтобы зафиксировать знаки, оставленные «сектой оставляющих памятные надписи». Ее творчество проникло и в столицу пустыни. Даже здесь члены этой секты умудрились оставить после себя след:

«На память от сеида Аббаса, сына сеида Али, сына сеида Мехди Банад Корд, Каждый, кто прочтет эти строки и не вознесет молитву Мохаммаду, будет проклят богом и пророком. Числа 28 марта 1958, в день 19-й рамазана, в ночь ахйа»[84].

Какой-то из них начертал на стене очень кратко и многозначительно:

«На память от господина Шариата Мадари, ученого секретаря математических наук, плешивого притом».

Нашелся среди любителей писать на стенах и поэт. Но сильнее оказался другой. Этот разгадал недружественные помыслы йездцев и, желая скрыть свою принадлежность к тайной секте, поспешил отрекомендоваться благонадежным:

«Начертал я на стене мечети слова:

Али — праведный, а Омар пусть будет проклят!»

Кажется, трудно представить, что в столице пустыни можно повстречать хоть одного праздного человека. Мы тоже так думали, пока не вышли из соборной мечети и не очутились на улице. Какой-то прохожий со свертком под мышкой торопился вроде как по делам. Заметив нас, он тотчас свернул с дороги и поздоровался. Вскоре выяснилось, сколь удачным для нас оказалось это неожиданное знакомство. Он без церемоний предложил проводить нас в ткацкую мастерскую. Если бы этот человек оказался даже агентом тайной полиции, мы все равно не отказались бы от его предложения. Еще лучше, когда сведущий государственный агент берет на себя труд гида и знакомит с достопримечательностями города! Мы обрадовались и тут же поладили с ним. Он вел нас по улицам, крытым тупикам, пока мы не очутились возле ткацкой мастерской Хосейна Ходжасте. В помещении стояли семь ткацких станков. По выражению кашанцев, здесь работали двое «медведей», а также несколько мальчишек. Один из «медведей» ткал шали. Возле него стоял чайник и самовар. Он сидел в стороне от других, отдыхая.

Ткацкий станок требует одновременной работы рук, ног и глаз ткача. Если унисон нарушится, то узорчатые йездские шали, покрывала и одеяла потеряют покупателей. Мы пробыли в ткацкой мастерской около часа. Наш визит оказался плодотворным с трех точек зрения: во-первых, с точки зрения эстетического удовольствия, выпавшего на долю фотографа; во-вторых, с точки зрения сделанного нами здесь научного открытия, которое по достоинству оценят исследователи, и в-третьих, с точки зрения монеты в один риал, нырнувшей в карман господина Хосейна Ходжасте.

Усвоив здесь специальные ткацкие термины, как-то: основная нить, педали, козлы, саз, бердо, подгонялка, ткацкий навой и т. п., мы впервые обнаружили в себе склонность к лингвистике. Мы даже полагали, что нам удастся написать отдельную главу об этих специальных терминах, но, к счастью, вскоре убедились в собственном невежестве и отказались от дальнейших изысканий. Нас печалило лишь то, что не удалось помочь другим лицам разобраться в этих терминах. Поэтому с глубочайшим извинением мы возлагаем труд по сличению этих терминов с различными деталями ткацкого станка, а также исторический анализ корней этих слов на специалистов.

А риал попал в карман господина Ходжасте потому, что нам чрезвычайно понравились красивые узоры на ткани, рождавшиеся под руками рабочих и завивающиеся по ткацкому павою. После показа лавки-мастерской и выколачивания из путешественников девяти тысяч риалов за покупки, Хосейн Ходжасте представил нам счет, в котором итоговая сумма была указана ошибочно на одну тысячу риалов меньше, чем следовало с нас получить. Мы умолчали об этом, но попросили, чтобы он проверил вторично подсчет. Купец для вящего доверия выписал все цифры по сиягу[85] и подвел итог. Результат счета был первоначальный. В третий раз подсчитали на счетах, и снова цифры показали, что он ошибся на тысячу риалов. Конечно, в ту пору мы поверили ему, убежденные в арифметических способностях йездцев. Мы взвалили на плечи тюки с покупками и пошли прочь. И все-таки мы должны признать две вещи. Первое: платя деньги и проверяя счета, мы не обратили внимания господина Хосейна Ходжасте на ошибку, которая была в нашу пользу и в ущерб ему. А сам Хосейн Ходжасте из-за боязни потерять хотя бы один грош очень торопился в подсчетах и поэтому допустил промах: А мы знали, что стоило нам заикнуться о таком просчете, как он безусловно тут же раз восемь — девять проверил бы подсчеты и, если бы снова не повторил прежней ошибки (маловероятно!), обязательно получил бы с нас эти сто туманов. Хотя бы потому, что мы сами того пожелали бы. Второе: господин Ходжасте просчитался, через печать мы публично объявляем себя его должниками в сто туманов и готовы уплатить их при одном условии: если господин Ходжасте лично прочтет наши записки, а не удовольствуется информацией через третьи руки.

После сделанных покупок следовало бы подкрепить свои силы, то есть подзакусить. Усталые, измученные, мы направились в лучший ресторан йезда и отведали там малоаппетитной жареной курятины. В неуютном салоне ресторана кроме нас находился только официант. С трудом мы жевали жесткое мясо. Вдруг в дверях вырос тип, морщинистый и невзрачный, поспешно подошел к нашему столу и предложил на выбор несколько штук йездских покрывал. Накупив только что разных вещей, мы, естественно, отказались от его товара. Он оказался весьма удобным торгашом — торговался сам с собой, постепенно сбавляя цену. Уяснив, что все усилия бесполезны, он покинул салон. А мы между тем совершенно напрасно вздохнули с облегчением. Ибо не успел официант скрыться на кухне, как наш знакомый снова появился и подошел к нам. На этот раз он вытянул шею и тихо сказал: «Есть у меня две-три хорошеньких бабенки да еще одна семейная, порядочная. А у вас есть машина? Тем лучше. Поедете за город, повеселитесь». Даже тени неловкости не заметно было в его хмельных глазах. Он был уверен, что если у него не купили покрывала, то живой товар купят обязательно. Здесь он сильно переусердствовал в ценах и выказал поразительную несговорчивость. Считая вопрос решенным, он вышел из ресторана, а мы принялись обсуждать щекотливое положение. Когда запас слов истощился, возбуждение улеглось и пестрая пелена воображаемых ночных развлечений, которую рисовала фантазия, потускнела, энтузиазм пропал. Мы отметили, что наша сговорчивость уязвима в трех отношениях. Во-первых, было рискованно заключать сделку, не видя товара. Во-вторых, из Тегерана понаедут на праздники в столицу пустыни всякие подонки. В-третьих, по неопытности мы могли бы угодить в полицию в незнакомом городе, особенно в праздничную ночь на ноуруз. А это совершенно не было предусмотрено нашей программой. Главное же, если мы попадем в полицию, то сам повод нашего привода таков, что все пути заступничества и ходатайства для нас оказались бы закрытыми.

После обеда полагалось бы и отдохнуть. Ибо созерцание неугомонных йездцев страшно утомляет человека, не привыкшего к труду. Но при самом простом сопоставлении мы обнаружили, что признаваться в усталости просто стыдно. Разве осмотр площади Амир Чохмака, поход в соборную мечеть, знакомство с ткацкой мастерской, покупка товаров стоимостью в девятьсот туманов, обретение нежданных ста туманов из-за ошибки в расчетах продавца достаточная нагрузка на один день? Разве так уж много ушло на это времени? Если бы наша программа предусматривала осмотр в течение дня мечетей Амир Чохмака, Риге Сеид Молла Исмаил, Сахл ибн-Али, Сеид Голе Сорх, двенадцати имамов, шаха Камал од-Дин, Хаджи Мирза-ага, Солтан шейх Дада Мохаммад и еще многого другого, тогда у нас было бы право на отдых. Мы же осмотрели всего две достопримечательности города и не могли придумать достаточных мотивов для отдыха. Таким образом, при всей жажде послеобеденного сна, отяжелевшие, мы все-таки пошли побродить по улицам в поисках средства, способного прогнать дремоту. Не верилось, чтобы наша измученная плоть заставила вспомнить о знакомстве со сводником — торговцем покрывалами. Мы настолько вышли из строя, что память отказывалась воспроизводить его сладчайшие посулы. Всему свое время. Ночью, за полчаса до сна, утром, перед пробуждением, — вот тогда мы порылись бы в памяти. Если нашлось бы нечто похожее на заманчивые картины, нарисованные сводником, мы дали бы волю фантазии.

Позже мы были очень признательны такой экономичности человеческой памяти, потому что спустя несколько дней нам довелось провести ночь на границе двух пустынь— Великой Соляной и пустыни Лут. Если бы в дорожной суме нашей памяти не оказалось подобного запаса грез, нам пришлось бы туговато.

К счастью, пока мы шагали по тротуарам йездских улиц, историограф экспедиции нашел-таки тему для разговора.

«Если вы не очень устали, — сказал он, — стоит посмотреть гробницу Амира Рокн од-Дина. Ведь этот почтенный человек еще в начале XIV века построил в городе Йезде мечеть, где имелись библиотека и обсерватория. Сохранись эта обсерватория до наших дней, мы пригласили бы жителей швейцарского города Берна сюда, в Йезд, чтобы они хорошенько познакомились с диковиной и не особенно уж хвастались своей башней с часами, на которых красуются деревянный петух, медведь, король и солдат. Каждый час медведи танцуют, король появляется из-за дверки, а потом скрывается. Туристы, посещающие город Берн, так рассчитывают свое время, чтобы оказаться напротив башни с часами, когда часы начнут бить, и посмотреть на движущиеся фигурки короля, петуха и медведя. Швейцарцы соблазняют доверчивых туристов этими часами.

Обсерватория Роки од-Дина имела два минарета. На одном из них стояла железная птица, которая двигалась в соответствии с положением солнца и всегда была обращена к нему. Эта птица в совокупности с несколькими дисками, колесиками, зубцами, механическими приспособлениями, обилием нитей и прочим определяла час, день, месяц, год по разным календарям — турецкому, арабскому, персидскому, византийскому. Кроме того, она указывала на различные фазы луны, пять смен намаза и т. п.

Однако поразительнее обсерватории, часов и календарей была история самого Рокн од-Дина, ее основателя. Ибо, согласно многочисленным преданиям, Йезд ополчился. против этого благочестивого сеида, который именно благотворительностью снискал себе народную любовь. Его пытались уличить в злом умысле. Однажды в Йезд прибыл издалека какой-то христианский купец, очень богатый. Купцу-иноземцу весьма понравился город Йезд, и он решил здесь поселиться. Спустя некоторое время шайка отпетых бродяг совершила налет на дом купца, где ему зверски отрубили голову. Тогда Атабек, правитель йезда, возвестил, что будто бы убил этого важного и почтенного гостя сеид Рокн од-Дин, подстрекаемый своими единомышленниками — религиозными фанатиками. Он схватил сеида.

Сначала приказал, чтобы наломали тамарисковых лоз и вымочили их в наимабадской воде. Когда лозы стали достаточно гибкими, незадачливого творца обсерватории оголили и всыпали ему тысячу палок. Удары были столь меткими, что лохмотьями кожи Рокна од-Дина набили целый кошель. Но не удалось палачам сломить гордость и уязвить достоинство сеида. Тогда Атабек приказал, чтобы старца в чем мать родила усадили на верблюда и провезли по улицам и базарам города, а чернь бы осыпала его насмешками, издевательствами и бранью. Чтобы карнавал был пышнее, проходимцам раздавали овечий помет. Когда мимо проводили верблюда, они бросали навоз в лицо, голову, грудь несчастного сеида. Бедняга просил воды. Подонки, окружавшие его и потреблявшие, видимо, в изобилии пепси-колу, мочились в кувшины и протягивали их сеиду. Отведал ли этой гадости сеид или нет — история умалчивает. Короче говоря, сеида Рокн од-Дина в плачевном состоянии привезли в крепость и заточили в темницу, устроенную в глубоком колодце крепости.

Как ни странно, а спустя некоторое время сеид Рокн од-Дин получил берат[86] о свободе, выхлопотанный его сыном. И те же самые подонки вытащили его из темницы, отвезли в дом правителя и с почтением предложили ему пост судьи, чтобы он вершил правосудие, как того пожелает. Но сеид недаром родился и вырос в городе Йезде. Его благородство не имело границ, как и пески пустыни. Он приказал привести того человека, который бил его плетьми, и щедро одарил своего палача тысячью эшрафи[87], но при этом нс забыл угостить его и тысячью палочных ударов! Дальше очередь дошла до тех, кто бросал, в него овечий помет. И каждому он отвалил по золотой монете. Потом приготовили целую посудину шербета, и сеид ложку за ложкой вливал его в глотку того молодчика, который преподнес ему в ужасный час кувшин с мочой.

Поистине удивительнейшая история! И при всей своей необычности вполне правдоподобная, потому что ничего другого и нельзя ожидать от йездцев, кроме такой смиренности и выносливости».

Поскольку другие мечети и памятники Йезда не имели столь грустной истории, мы решили их не осматривать, а пойти к йездекому водохранилищу с шестью вентиляторами-бадгирами.

Если вы перелистаете все художественные книги мира, то не найдете ни одной касыды[88], ни одного поэтического отрывка, посвященных описанию колодца, кяриза или источника. Даже в собраниях стихотворений поэтов Хорасана и Фарса вы не обнаружите таких материалов. Только в одном городе — Йезде — поэты и прозаики воспевают воду. Конечно, они в этом деле не оригинальны. Ведь поэты всегда воспевают сильных мира сего — властелинов, шахов. В столице пустыни была и будет настоящим владыкой драгоценная влага. Его превосходительство Амир Чохмак построил водохранилище поблизости от соборной мечети, и Джа’фар ибн Мохаммад Джа’фари, автор «Истории йезда», описывая водохранилище, посвящает ему следующие строки:

Прозрачна влага, сердца сладость!

Ты жаждущим даруешь жизнь,

Ты взоры светом озаряешь,

Порой судьбу миров вершишь.

Всему на свете — ты начало,

И власть дана тебе подстать,

Являешь людям грезы рая,

Чтоб откровением блистать.

Усталого ты ободряешь,

Больного тотчас исцеляешь.

. . . . . . . . . .

Исчезнешь лишь с лица земли —

Погибнет в муках все живое.

Прочтя еще раз второй бейт[89], вы сможете понять, чем является для жителей пустыни вода. Народный поэт йезда говорит, что вращение Земли, Луны, звезд и всего, что есть на небе, устремлено во след воде. Однако суть в том, что этот стихотворный отрывок, да и другие, отчетливо рисует постоянную нужду жителей пустыни в воде. Как отличаются чувства и думы этих людей от мыслей гилянского крестьянина, который большую часть года видит небо в тучах! Обилие осадков не позволяет ему оценить благотворные качества воды.

Историограф экспедиции, поведав горестную историю сеида Рокн од-Дина, избавил нас от дремоты. Когда он продекламировал последние строки стихов, мы подходили к водохранилищу с шестью вентиляторами-бадгирами.

Водохранилище оказалось внушительным строением с двумя выходами для кранов на разные улицы. Когда оно построено? Кем? Эти вопросы не так уж важны. А если и важны, то отвечать на них обязано учреждение, числящее себя хранителем прошлого.

Важно другое. Какой-то влиятельный правитель или филантроп построил такое большое красивое водохранилище и позаботился наполнить его водой. Громаду внутреннего помещения водохранилища и объем вмещаемой им воды, колыхавшейся под сводами купола, можно представить по размерам огромных вентиляторов. Когда видишь такое сооружение, хочется стать шефом по делам пропаганды и при помощи громкоговорителей, которые днем и ночью несут всякий вздор, закричать во весь голос о водохранилищах пустыни и призвать государственных деятелей к созданию именно таких «памятников», имеющих общечеловеческое значение. Никто до сих пор не задумывался сопоставить количество мечетей — новых и старых, малых и больших в городах Ирана с числом молящихся. Если такое сопоставление докажет, что в большинстве мечетей Ирана во время молитвы и духом благочестивых мусульман не пахнет, то надо запретить впредь строительство мечетей. А вместо них возводить другие общественно полезные сооружения. Всевышний аллах ни в одном из своих установлений не предписывал людям поклоняться ему в каком-то определенном месте. Где бы вы ни оказались в пустыне под бескрайним небом, вы можете спокойно прочесть молитву, совершить намаз и возблагодарить бога. Но под этим же бескрайним небом вы не можете так же легко достать питьевой воды или воды для посевов. Поэтому не будет большой дерзостью, если мы скажем, что быть строителем колодцев, водохранилищ, кяризов, школ, библиотек, караван-сараев, дорог, мостов, общественных уборных почетнее, чем быть создателем мечетей и дворцов.

Кстати, об уборных. Попробуйте полистать трактаты по мусульманскому богословию. Вы найдете там обилие глав, посвященных ритуалу отправления естественных надобностей. Однако во всех деревнях Ирана и почти во всех мечетях нет ни одной порядочной уборной, где человек смог бы осуществить эти предписания!

* * *

Если бы задержка в Йезде уменьшила наш страх перед предстоящим путем по пустыне, мы, конечно, остались бы здесь на день-другой. Но чувство страха так въелось в нас, что никакой ценой нельзя было его одолеть. Остался только один выход — изменить маршрут поездки. В йезде мы нет-нет да и замолкали вдруг, и тотчас наша фантазия рисовала призраки пустыни. В эти минуты путешественники очень сожалели, что им дарованы были от рождения столь болтливые, языки. Если бы в Тегеране, в кругу друзей, мы не дали слова проникнуть в эту пустыню, то сейчас без зазрения совести можно было бы легко изменить маршрут и вместо этого поехать в Исфаган и Шираз. Никто не был бы к нам в претензии.

Правда, можно в пустыню и не ездить, а сказать, что там были! Это был наилегчайший выход. Но маловероятный по двум причинам. Во-первых, наш шофер принадлежал к разряду людей прошлого поколения и как будто был очень слаб по части вранья. Мы должны были его уговорить или убедить, чтобы он поддержал нас и невзначай не разоблачил перед знакомыми. Приказать ему врать не совсем умно. Наш шофер понял бы это. А уговаривать его — значит потерять престиж. Для некоторых же участников нашей поездки это было хуже самой поездки в пустыню. Еще одно соображение удерживало нас от соблазна вранья: участником экспедиции был фотограф, который при величайшей своей склонности к долгим разговорам все-таки иногда щелкал аппаратом. Поневоле эти снимки будут продемонстрированы в Тегеране общим знакомым и друзьям. Может быть, найдутся шутники, которые завопят: «А где же снимки пустыни? Как ответить им? Что по тысячекилометровой дороге от Йезда до Мешхеда не нашлось ничего стоящего для фотосъемки? Правда и то, что наш фотограф очень общительный и компанейский человек. А такие люди постоянно рискуют превратить восемьдесят пять процентов нелепостей, которые они могут сказать, в сто процентов. Вообще беда всякой лжи в том, что «шила в мешке не утаишь»!

Ничего не оставалось делать, как продолжать наше путешествие по ранее намеченной программе, которую мы так легкомысленно поспешили объявить всем и вся.

Итак, доводы в пользу лжи натолкнулись на явные препятствия. А вот страх можно было побороть только мысленно. Все участники экспедиции были погружены в подобные размышления, когда оставались наедине с самими собой. Взвесив аргументы, мы единогласно пришли к одному выводу: предложить шоферу наполнить водой канистры, хорошенько проверить машину, обследовать гаражи и расспросить о качестве дороги из Йезда на Тебес. Всем понравилось это предложение, и мы с необычайной любезностью отпустили шофера на несколько часов.

Солнце узорчато светило сквозь пыльный туман песков пустыни, когда мы возвратились в гостиницу «4-го пункта». Затем слегка освежились и вышли снова побродить по улицам Йезда, чтобы увидать столицу пустыни в вечерний час.

Вечером улицы Йезда опустели. На следующий день приходился Новый год, и мужчины, по старинному обычаю, гораздо раньше возвращались домой. Тишину улиц будоражило лишь тегеранское радио: продавцы радиотоваров пока еще сидели в своих магазинах и проверяли работу репродукторов.

Мы не обнаружили на пустынных улицах Йезда ничего, что хоть немного успокоило бы и развлекло нас, за исключением двух вывесок. На первой вывеске было написано следующее:

«Доктор Махмуд Афзал.

Внутренние болезни, венерические, болезни носа

и нервной системы».

Содержание второй вывески было более обнадеживающее:

«Акционерная компания средств сообщения с

Мешхедом через Тебес с ограниченной ответственностью».

Яснее, кажется, выразиться нельзя. Особенно если учесть, что великое множество путников едет по дороге из Тебеса в Мешхед. Дорога давно протоптана и заезжена. Тысячи тысяч паломников, погонщиков караванов, верблюдов, ослов, пастухов и безымянных путешественников веками проезжали через йезд. Пешком и верхом они мужественно преодолевали перегоны пустыни, пока не добирались до священного города Мешхеда. А мы, вооруженные до зубов современной техникой, боимся тысячи километров дороги по пустыне?

Техника века — шесть цилиндров, прочный карданный вал нашей отличной машины были устроены так, что самое большее за двадцать четыре часа мы могли проделать этот путь. Нам не нужно было идти пешком, тащить кладь на горбу. Единственно, что требовалось от нас, — это поудобнее устроиться в машине и спокойно наблюдать пейзаж пустыни и бескрайних степей. Воды мы захватили предостаточно, а бензина и того больше. Провизии закупили столько, что четыре весьма запасливых человека могли бы свободно прокормиться. Так откуда же взялся этот въедливый страх, портящий настроение и смущающий душу? Уж не потому ли, что современный человек, вооруженный до зубов всеми средствами науки и техники для проникновения в сокровенные тайны природы, должен быть основательнее уверен в безопасности, чем человек прошлого? Где причина нашего страха? Не вызывала сомнений принадлежность к роду людскому, по крайней мере нас четверых. Оставалось только выяснить, к какому поколению мы принадлежим — к прошлому или современному. Конечно, мы, быть может, и не принадлежали к фаворитам современного поколения Ирана, но во всяком случае были из числа значительных людей своего времени, чтобы считать наши опасения за страх людей века машин и пуститься в хитроумные, вполне современные рассуждения, обосновывающие природу нашего малодушия. Но вдруг появился шофер, поздоровался и молча застыл в ожидании распоряжений под вопрошающими нашими взглядами. В чем дело? Это еще что за новости? Разве он не был послан разузнать все о дорогах пустыни? Почему же он молчит? Открытое, добродушное лицо и невинные глаза говорили за то, что шофер не притворяется несведущим. Просто он слишком воспитан и показывает нам, что, пока мы у него сами не спросим, он и рта не осмелится раскрыть. Такое усердие было очень приятно, но только не в этот момент. Сейчас Абдоллах-хан стал доверенным наших тайн, посвященным в горести и тяготы путешествия, и знает, как мы настроены по поводу самой опасной части пути. Он обязан сам быстрее рассказать о результатах разведки и избавить нас от беспокойства. Однако тот продолжал стоять как ни в чем не бывало и молчал. Наконец самый нетерпеливый из нас спросил:

— Ну, Абдоллах-хан, разузнал?

— Чего разузнал, господин?

— Вот так-так! Мы ведь договорились, что ты наведаешься в гараж и расспросишь о дороге?

— Я ходил, господин, в гараж. Машину подмазал тавотом. Сменил воду в канистрах, господин.

— О дороге так ничего и не узнал?

— Так ведь это шоссе, господин, как и везде, где мы ехали до сих пор, господин.

— Нет, милый, это не так! Дорога из Йезда на Тебес — караванная дорога. Ты должен был узнать, ходят ли в ту сторону машины или нет. Не было до сих пор случая, чтобы ты не выполнил поручение.

— Но, господин, у нас ведь машина. Все едут. А мы что, хуже других, что ли? Пустыня как пустыня. Сейчас, господин, иду!

— Поторапливайся. У нас остался один вечер. Как следует расспроси шоферов о дороге.

— Слушаюсь, господин. Когда прикажете доложить, господин?

— Как вернешься, иди сразу в отель, мы тоже придем туда.

И все-таки мы должны честно признаться, что при всех своих огорчениях откровенно наслаждались твердой уверенностью шофера. Наш страх не имел какой-то общечеловеческой всеобъемлющей основы, и не нужно было по этому поводу углубляться попусту в толкование социально-экономических понятий и терминов, которые только путаются на языке. Страх наш объяснялся очень просто. Мы были неопытны. Всю жизнь нас учили пожинать плоды чужих трудов. В дальний путь мы всегда отправлялись под присмотром старших. А сейчас, когда нам впервые захотелось самостоятельно совершить путешествие, мы оказались беспомощными болтунами. Может быть взвесив все трудности путешествия заранее, мы вероятнее всего отправились бы на пляж в Рамсер в машине, взятой напрокат в «Иранской национальной нефтяной компании» с бесплатными талонами на бензин. Никто бы нам не препятствовал в поездке в северные районы страны. Разве север Ирана менее интересен, чем Великая Соляная пустыня?

* * *

Мы шагали по улицам, освещенным электрическими фонарями, мимо ульев лавок и магазинов. Устав от мыслей, наблюдали, как торгуют залежалым товаром йездские продавцы. В Йезде, как и в других наших городах, неходовые товары специально выставляют напоказ рядом с бойким товаром. И при первом удобном случае сбывают их подвернувшимся покупателям.

Двое бродяг, а также несколько нищих плелись по тротуару. Они шли молча, терпеливо и покорно передвигая ноги. Вдруг тишину нарушил вопль, рвавшийся из глотки какого-то курильщика опиума. Мы запомнили лишь одну фразу из всех словечек, которые он отпускал в адрес своего обидчика: «Сукин сын, ведь просил тебя при самом начальнике налогов, дай пять мискалей[90] терьяка[91]». Вокруг собралась толпа нищих и зевак, готовая в случае надобности посочувствовать неудачнику. Но обиженный храбро продолжал свой путь, пока не исчез в темноте. Он по-прежнему вопил изо всех сил и сдабривал подробности события руганью. Суть происшествия заключалась в том, что герой купил в лавке пять мискалей терьяка. И уплатил за пять мискалей. А чтобы проверить вес драгоценного снадобья, потащил его в другую лавку. Там он убедился, что продавец надул его и продал терьяка всего мискаля на три. Покупатель был взбешен бессовестностью и наглостью продавца. Но в свидетели он призывал лиц официальных. И когда выкрикивал слова «начальник налогов», то так тянул звук «а», что для произнесения звука «и» в том же слове ему понадобились бы целые два ташдида[92].

Когда мы вернулись в бывшую гостиницу «4-го пункта», шофер связывал на дворе тюки с багажом. Заметив нас, он, продолжая работать, рапортовал нам прямо с крыши машины.

— Я ходил, господин, все разузнал.

— Что же говорят?

— Да ничего, господин. Шоссе ровное, неплохое, господин!

— А дожди не повредили дорогу, она не размыта?

— Дожди, господин? Нет, господин, они ничего не говорили об этом!

— Не мешало бы расспросить!

— О боже, господин. Не знаю. Как хотите, господин. Аллах милостив! Там шоссе такое же, как и везде, где мы ехали, господин.

Дальнейшие пререкания с шофером, уверенность в себе и упование на аллаха которого увеличивали пропасть между ним и нами, были бесполезными. Кроме того, наша настойчивость могла вскрыть истинную причину положения и шофер мог заметить омерзительный лик животного страха.

Пришлось притвориться и обычным образом отдавать распоряжения на завтрашнее утро. Договорившись о часе отъезда, мы оставили шофера за работой, а сами расположились в холле гостиницы, чтобы хоть б чем-нибудь поболтать. Но каждый так погрузился в свои мысли, что позабыл на время о существовании других. Тогдашнее состояние членов экспедиции понятно только юноше, который не умеет плавать, но, подзадоренной друзьями, из гордости подымается на пятнадцатиметровую вышку для прыжков в воду. Он заглядывает с высоты в зияющую пропасть бассейна. Если у него тотчас не закружится голова и он не плюхнется плашмя в воду, то все его существо охватит страстное желание немедленно спуститься вниз. Вниз любой ценой!

Первый, кто в этот вечер усердно агитировал за отдых, был фотограф. Он пожелал нам спокойной ночи и, томясь от постоянного безделья, отправился в свой номер.

Остальные продолжали начатый им разговор. Но уже через час оказалось, что фотограф не так уж заблуждался. Мы разом поднялись и пожелали друг другу спокойной ночи.

Глава четвертая

Прощание со столицей пустыни. — Дорога в пустыне в период дождей раскисает и расползается от воды. — Куполообразные сооружения и постройки. — Асадоллах Эсналуни — правитель Энджире. — Привычна улыбаться. — Предположение, что чайная служит пристанищем бандитов. — Разглагольствования фотографа до самого Хорунена. — Жандармерия занимается распределением почты. — Таблетки аспирина — плата за беспокойство. — Заброшенная лечебница. — Разговор с безработными Хорунена. — Мужчины Хорунена смеются над путешественниками. — Учеба — причина эмиграции. — Поэтический размер «бахре тавиль» пустыни, — Праздничные дни в Сагенде. — Бассейн длиной в семь фарсахов и пастухи, ночующие со стадами по пустыне. — Полгода на сухарях и наурме.

В шесть часов утра 21 марта мы распрощались с Йездом и тронулись в путь по направлению к Великой Соляной пустыне. Небо было облачно. Ветер утих. Небольшой дождь, выпавший прошлой ночью, освежил воздух. Запах прибитой пыли, поднимающийся от влажной земли, был настолько приятен, что все волнения как-то улеглись сами собой. Молчание, воцарившееся в машине, было нарушено одной фразой, свидетельствовавшей, однако, что нашу тревогу можно побороть более действенным средством. «Не плохо было бы захватить с собой из Йезда проводника, знакомого с местностью». Не ясно, кто произнес ее, но упорное молчание остальных выражало полное с ней согласие всего экипажа. Эта фраза была произнесена в тот момент, когда мы удалились от города километров на двадцать пять. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как заняться изучением карты.

Путь от Тегерана до йезда можно считать комментариями на полях книги о Деште-Кевир, которые слегка задевают самый ее текст, так как северную границу пустыни составляет хребет Эльбурс, а западную — хребет Загрос. Горы Кергес, Ширкух и возвышенности на широких просторах Соляной пустыни и пустыни Лут, хорошо видные издалека, напоминают высокие и низкие волны в безбрежном океане. Появление больших городов и малых селений между горными хребтами Эльбурса и Загроса — результат многовековых трудов человека. Этой проблемой, естественно, занимается Управление по изучению засушливых районов страны. Тем не менее обстоятельства возникновения этих населенных пунктов, замедленный темп процесса их развития или преуспевания могут послужить интересной темой для дискуссии и прекрасным материалом для исследования.

Вероятно, в очень давние времена жившие за горами Эльбурс люди глядели из-за башенных зубцов крепостей на океан песка и солончаков, на суровые просторы пустыни. Мало-помалу в душе у них зародилось желание подойти вплотную к пескам. И вот в те далекие времена они, так же как и обитатели океанского побережья, начали осваивать ближайшие районы и старались не слишком удаляться от «берегов». А потом, когда познали «океанские глубины» и понастроили опорные пункты в «прибрежных водах», отрешились от страха и начали продвигаться вперед. В течение нескольких веков они присоединили значительную часть песков Деште-Кевир к своим владениям. Ценой колоссальных усилий и тягот они так изучили пустыню, что больше не страшились ее таинств. Они проложили сквозной путь с юго-запада на северо-восток — путь из йезда через Тебес на Мешхед. Эта дорога поистине похожа на тонкую веревку, один конец которой прикреплен к столице пустыни, а другой— к Тебесу. Чтобы ужасающие ураганы пустыни не засыпали эту путеводную нить, в нескольких ее местах вбили кольца, прикрепив их к земле длинными кольями. Если нам не изменяет память, эти жалкие кольца, то бишь селения, называются так: Энджиравенд, Чахе Насер, Хорунек, Докале, Шахре Ноу, Сагенд, Аллахабад (ныне опустевший), Хемматабад, Ребате[93]-Поште-Бадам, Хоузе Колуги, Ребате-Хан, Ребате-Кельмерз, Ребате-Кур.

Дорога, бежавшая перед нами, и была как раз той тонкой спасительной веревкой, которой следовало держаться, когда мы выехали из Йезда и направились в центр пустыни.

Путники развернули рулоны карт и разложили перед собой те их части, которые относились к пустыне. Чтение подробной карты пустыни требует большей выдержки, нежели сама поездка туда, ибо на такой карте изображено великолепие всей пустыни. На самом деле путешественники, подобные нам, видят какой-нибудь один из ее районов. Часть карты пустыни, захваченная нами в дорогу, представляла по существу несколько листов чистой бумаги, где было нанесено лишь множество точек.

Дорога в пустыне имеет свои особенности, о которых следует хорошенько знать каждому туристу. Во-первых, это караванный путь, которым еще во времена второй мировой войны воспользовались для переброски грузовиков и цистерн с горючим. Во-вторых, она существует только при сухой погоде. В-третьих, если в течение десяти минут будет лить дождь, дорога превращается в месиво, расползается и пропадает в песках. В-четвертых, когда поднимается ураган, тонкую чернильную линию дороги будто стирают резинкой с листа бумаги. Она тут же исчезает, и от нее ничего не остается и в помине. А исчезновение дороги ведет к гибели путников в пустыне. Но это не простая пропажа людей. На самом деле вы теряете дорогу и не можете никуда добраться, ибо стремление добраться до какого-нибудь места обычно зависит от того, хотите вы туда попасть или нет. Человек, потерявшийся в пустыне, обречен на верную смерть, и ему нечего желать. Поэтому мы настоятельно советуем всегда иметь при себе карту. Для путешествия по пустыне лучше выбрать такое время года, когда не льют дожди, не дует ветер. Эти советы, разумеется, рассчитаны на тех, кто сегодня едет в Великую Соляную пустыню. А люди недавнего прошлого, сами прокладывавшие путеводную нить на рубеже двух пустынь— Соляной пустыни и пустыни Лут, для надежности устанавливали между каждыми двумя ближайшими селениями видные издалека путеводные знаки, ставшие затем своеобразным памятником эпохи.

Вот что писал о таких путевых указателях историк Мукаддаси: «Пустыня как море, можно пойти в любую сторону. С одним условием, если знаешь дорогу и не выпустишь из поля зрения хоузы или крыши этих хоузов». Насире Хоеров спустя пятьдесят лет после Мукаддаси говорил так: «И на этом пути по океану пустыни на расстоянии каждых двух фарсахов выстроены небольшие купола и водоемы, куда собирается дождевая вода. Устроены они в тех местах, где нет солончаков. Выстроены эти купола для того, чтобы люди не сбивались с пути и в жару и в холод могли отдохнуть там немного».

Дело куда как просто. Вдоль всей дороги, пролегающей в пустыне, роют ямы через каждые несколько фарсахов. Яма напоминает хоуз — бассейн для воды, и над ним возводят глинобитный купол. С двух сторон куполообразной крыши, доходящей до самой земли, пробивают отверстия. Когда идет дождь, вода затекает в отверстия и наполняет водохранилище. Купол такого хоуза служит также дорожным знаком для путников. Если дорога вдруг пропадает из-за непогоды, путник должен набраться терпения и двигаться вперед, пока не обнаружит спустя несколько часов пути спасительный купол. Если купол водохранилища не попадается на пути, значит, дорога потеряна. Правда, нам кажется, что эти купола были выстроены с другой целью, а по окончании строительства зодчий обнаружил, что они обладают и свойствами путевых знаков. Основное их назначение — защищать воду от солнечных лучей и сохранять ее в прохладе. Для вентиляции проделали отверстия в куполообразной кровле бассейна. Наверное, Насире Хоеров прихватил с собой в дорогу баклагу с водой и даже не пригубил воды из придорожных хоузов в пустыне, ибо в противном случае истинное назначение хоузов не ускользнуло бы от его проницательных глаз.

Мы не считали, сколько понастроено таких водохранилищ как в населенных пунктах, так и в самой пустыне. Если бы нам поручили их сосчитать, мы заявили бы, что на расстоянии четырехсот километров пути между йездом и Тебесом встречается свыше тридцати больших и малых водохранилищ. Надеясь на собственные запасы воды, мы равнодушно проехали мимо них.

Как только дорога удаляется от йезда и забирает в сторону гор Сийахкух, начинается собственно пустыня. Целое море крупного песка подступает к дороге с обеих сторон. Дожди и холода утрамбовали пески. Золотые лучи утреннего солнца блестят на их чистой, вымытой поверхности. Кажется, будто тысячи тысяч светлячков переливаются в солнечных лучах. Местами струйки дождевой воды, образовав небольшие русла, сильно изрыли пески. «Жаль, — говорил фотограф, — что освещения маловато и погода неподходящая. Если бы солнце, облака и небо подчинялись мне, я расставил бы все так, что это море песка вышло бы в кадре потрясающе». Поскольку ни один из этих природных факторов никогда в истории человечества не был подвластен ни одному фотографу, то совершенно невозможно кому-либо сделать отличный снимок песков Великой Соляной пустыни. Так думал фотограф.

Энджире — первый населенный пункт на нашем пути. То, что скрывается под сенью гор Сийахкух под видом населенного пункта Энджире, на самом деле всего лишь один-единственный караван-сарай. Напротив него находится водохранилище и обнесенный четырьмя глинобитными стенами дворик с несколькими деревьями.

Дорога пролегает как раз напротив въезда в караван-сарай и видна отсюда до самого горизонта. Караван-сарай по сей день служит людям. Об этом свидетельствовали три живых человеческих души и два верблюда, которые бродили по селению.

«Кто хозяин постройки?» — спросили мы у Асадоллаха Эскалуни. «Караван-сарай, — ответил он, — принадлежит семейству Тахери из йезда». При этих словах рот его до ушей расплылся в улыбке. Поскольку он показался смешливым, а лицо его свидетельствовало о весьма преклонном возрасте, фотограф соизволил сделать один-два снимка. Однако в ходе беседы мы обнаружили, что господин Эскалуни после каждого ответа расплывался в широчайшей улыбке. Он смеялся даже тогда, когда разговор касался отнюдь не радостных тем. Это недоразумение продолжалось вплоть до того момента, пока энджирейский старик, отвечая на наш последний вопрос, после некоторой паузы вдруг снова беззвучно улыбнулся. Губы его растянула усмешка. Тут-то мы и догадались, что бедняга вовсе и не был от природы смешливым. Его беззубые десны никак не совладали с губами. В отличие от беззубых стариков, у которых губы собираются в гармошку, у этого они расползались в стороны. Умный старик придумал хитрый выход. В конце каждой фразы он сопровождал невольное движение губ улыбкой. Вскоре это стало привычкой и выглядело так естественно, что чуть было не ввергло в заблуждение экипаж просвещенных путешественников.

Внутри караван-сарая Энджире шли два параллельных ряда келий-ходжре. Они располагались друг против друга по четырем сторонам внутреннего двора. Между ними тянулся проход, где, вероятно, помещались верблюды, жующие жвачку. Асадоллах Эскалуни обязан был сторожить и смотреть за порядком в караван-сарае. «Мы собираем колючки в пустыне, — рассказывал он, — и на верблюдах отправляем их в йезд. В Йезде их берут на топливо». К сожалению, старик не имел представления ни о чем другом на свете. Его мир ограничивался с севера караван-сараем в Энджире, с запада — хранилищем дождевой воды, с востока — жарким солнцем, а с юга — колючками, растущими в песках. Всю жизнь он бродил в этом мирке с двумя терпеливыми верблюдами. Своей маскирующей немощь улыбкой он справедливо предостерегал нас от неуместных вопросов.

Мы еще не отъехали от Энджире на расстояние десяти километров, как нам повстречался «виллис», который посигналил фарами и остановился. Какой-то человек в велюровой шляпе и юноша, похожий на ученика шофера, вышли из машины. Мы также вынуждены были остановиться, чтобы узнать, в чем дело. Они просили о том, в чем, будь это в другом месте, а не здесь, в выжженной пустыне, никто бы им не отказал. Тут же, в песках, столь незначительная просьба казалась невыполнимой. Мы вынуждены были посовещаться между собой. Шофер «виллиса» просил ни много ни мало — бензина. Он просил бензина только на пятьдесят километров пути от Йезда, не более десяти литров, уверяя нас, что в первом же селении можно запастись горючим. У нас был значительный запас бензина, но ведь и намека не было на «ближайшее селение», а кроме того, неизвестно, как в действительности там обстояло дело. Мы не имели представления о возможных затруднениях в пути и поэтому должны были двигаться вперед как самые отчаянные скряги, соблюдая максимальную осмотрительность. Мы пошептались и в конце концов сдались. Шофер тотчас сунул конец резинового шланга в бензобак нашей машины, отсосал и выкачал из него десять литров бензина. Затем небрежно попрощался и был таков. Мы тоже двинулись своей дорогой и больше не вспоминали историю с бензином, пока не попали в очередное селение. Выяснилось, что ни бензоколонки, ни нефтехранилища там не было и пет. Мы поняли, что на протяжении остальных трехсот километров до города Тебеса не будет и слуха о бензине! Вот почему шофер «виллиса», получив требуемое, поспешно простился с нами и удрал.

Удовлетворенные вполне собственным благородством, мы добрались до очередного селения, где, к счастью, имелась чайная. Она стояла у самой дороги. Пыль, грязь, усталость, толчки машины, гадкий привкус во рту — все это вынудило нас мечтать о хлебе, сыре и горячем чае. Послушный шофер остановил машину возле чайной. Мы вошли в дом, ожидая увидеть кипящий самовар, посетителей, занятых чаепитием и беседой. Но чайная выглядела запущенной, нежилой, покинутой даже насекомыми. Мы крикнули во весь голос в надежде, что покажется хозяин и поспешит к клиентам. Но в ответ ничего, кроме эха. Темень, мрак помещения, смутные очертания дверей и стен, вечное молчание пустыни и хмурое великолепие гор Сийахкух заставляли подумывать о бегстве отсюда. Казалось странным, что чайная со всей утварью, с клочком земли, возделанным под сад, была брошена без присмотра. Должен же здесь жить кто-нибудь в конце концов и радоваться встрече с подобными себе?

Трое из нас в один голос заорали что было мочи. Из глоток вырвался вопль подстать великим просторам пустыни. Горы Сийахкух немедля ответили нам эхом, а чайная и окрестности ее хранили гробовое молчание. Наши бесполезные вопли подтверждали, что в доме никого нет. Если там кто-нибудь и есть, то, наверное, из числа людей, сидящих в засаде и выжидающих удобного момента, чтобы напасть на нас. Такой вывод был сокрушительным ударом по нашему самочувствию. Ибо, въехав во врата пустыни, созерцая бесхитростные красоты этого края, вдыхая аромат утренней свежести, мы постепенно забыли о страхе, который убрался куда-то внутрь. А его место заняли ощущение смелости и другие приятные чувства. Но вид заброшенного жилья в пустыне возродил исчезнувший было страх со всеми его атрибутами. Диву даешься, как быстро страх овладел памятью и оживил слова, сказанные в свое время Ибн Хаукалем о пустыне Лут. Ибн-Хаукаль говорил, что «здесь больше разбойников, чем в других степях. Когда разбойника изгоняют из города или селения, он находит себе убежище в пустыне». К тому же и наш историограф не преминул добавить: «Не дай боже, вдруг да потомки грабителей — белуджей устроили засаду в окрестностях этого селения. Если они пронюхают, что здесь появилась машина, груженная багажом и четырьмя пассажирами-туристами, тут же нападут на нас и не дадут с места двинуться. Их способ умерщвления жертв не из приятных, потому что они без тени сострадания повалят на земь столь изящных людей как мы, подложат каждому по большому камню под голову, а другим камнем так грохнут по голове, что сразу позабудешь о страхе». При этих словах фотограф машинально снял шапку и запустил пятерню в волосы, будто желая убедиться в прочности своего черепа.

Шофер, старавшийся усерднее других докричаться хозяина, произнес:

«Пах, господин, что вы изволите говорить, господин. В таком пекле ничего такого не водится, на что позарились бы грабители. Нет, господин, эти басни еще с тех времен, когда тут проходили караваны верблюдов. А теперь здесь от силы в месяц проедет одна машина, господин». Несмотря на утешительные слова шофера, нас охватило желание выбраться отсюда, сесть в машину и поскорее уехать прочь. Поскольку быстро бежать к машине мешала походная одежда, мы шли более ускоренным шагом, нежели обычно. Усевшись, плотно захлопнули дверцы машины. Однако беззаботный шофер все еще оставался в доме, рассматривая двери и стены.

— Абдоллах-хан, — крикнул фотограф, — чего мешкаешь?

— Сию минуту, господин, сейчас приду.

И задумчивый, он подошел к машине, сел за руль, но не успел еще нажать на стартер, как из мрака чайной возникла женская фигура, голова и лицо которой были закутаны чадрой.

— Не угодно ли чаю? Я приготовлю, — тихо проговорила она.

Чудеса! Значит, все-таки есть тут живая душа, да еще из жестокосердных! Сколько мы ни кричали, как ни вопили, ей хоть бы что! Из какой дыры она вылезла? Медлить было нельзя. Мы снова вышли из машины и забросали женщину вопросами. Оказалось, что ничего странного тут нет. В селении Чахе Насер, как и в других, пастухи погнали стада овец к подножию гор, а муж почтенной хозяйки отправился по каким-то делам за несколько километров от Чахе Насер Просто наступил первый день праздника, хозяйка закрыла чайную и занялась дома шитьем. Услышав из крепости наши крики, она явилась, чтобы принять нас.

— Так не желаете ли чаю?

— Нет, ханум, очень вам благодарны, мы спешим, теперь уж в другой раз!

Когда машина тронулась с места, шофер сказал торжествующе:

— Вот, господин, я ведь говорил, господин, что в этих местах и слыхом не слыхать о разбое. Эта женщина одна-одинешенька остается в степи. Ничего тут у них нет. И воров им нечего бояться. Вы изволили заметить, господин, что дверь чайной была отперта, господин!

Тон Абдоллах-хана становился все более укоризненным, пока не лопнуло терпение остальных членов экипажа. Фотограф, восседавший возле него, завозился на месте, оглянулся назад и завел один из своих нескончаемых разговоров о качестве фотоаппаратов и способе обращения с ними. Если бы шофер не переборщил, вряд ли мы решились слушать подобное сообщение. Особенно потому, что прошло уже несколько дней путешествия, исчезла натянутость, связанная с привыканием друг к другу, излишняя вежливость и предупредительность. В любой момент можно было выдвинуть контртему разговора, избежать пустой болтовни, не имеющей практической пользы. Но в тот момент мы целиком превратились в слух, а фотограф полчаса беспрепятственно занимал поле битвы и смолк только тогда, когда мы подъезжали к селению Хорунек.

Несомненно, в первый день месяца фарвардина[94] жители Хорунека отдыхают и обязательно соберутся поглазеть на машину, остановившуюся возле чайной, окружат путешественников плотным кольцом. Хорунек находился по правую сторону шоссе, по которому мы двигались. Слева от шоссе расположилась жандармерия, чайная и жилище ее хозяина. Кровли лачуг в Хорунеке чуть-чуть возвышались над землей. Если смотреть на поселок прямо с дороги, то, кроме глинобитных стен, ничего и не увидишь. Когда мы остановились, на улице не было ни души. Хозяин чайной покрыл коврами скамьи, стоявшие у входа в дом, путники уселись и с удовольствием вытянули затекшие ноги. Хозяин живо интересовался новыми посетителями, расспрашивал, обменивался приветствиями, а жители Хорунека еще не успели подойти к чайной. Вдруг один из членов экспедиции заметил в тени забора возле одной из лачуг двух жандармов. Один из них был начальник, а другой подчиненный. Начальник, рослый парень, стоял так, чтобы путешественники его не видели. Он сказал что-то на ухо товарищу и скрылся за изгородью.

Подчиненный медленно направился к чайной, вошел и уселся на скамью прямо напротив нас. Возле него стояла маленькая девочка и держала его за руку. Добрая половина мужчин и ребятишек Хорунека подошла наконец к дому и окружила нас. Жители с любопытством поглядывали то на машину, то на фотоаппараты, то на пеструю нашу одежду и тихо переговаривались друг с другом. Видимо, они разбирали все по косточкам, оценивая нас по-крестьянски. А мы в это время знай себе уписывали яичницу. Жандарм как сел напротив, вперив в нас неподвижный взгляд гноящихся глаз, так и сидел не мигая, как бы демонстрируя нам свою военную выучку. Сидел он тихо, не шевелясь. Даже когда мы не смотрели в его сторону, то ощущали каждой жилкой острый клюв голодного коршуна, следящего за судорогой полуживых воробышков. До сих пор нам, жителям большого города, приходилось иметь дело лишь с полицейскими, и мы не знали, как нужно себя вести в присутствии жандарма. Что ему нужно от нас? Может быть, он хочет попросить денег? Зачем? Вероятно, следует рассчитаться за то, что мы едем по шоссе? Но каким образом посмеет этот жандарм на виду у всей публики потребовать с нас денег? Все равно нужно прибегнуть к словам, если хочешь изложить суть дела или претензию. Для разговора необходим повод. Наверное, поводом для беседы он изберет либо обстоятельства своей жизни, либо отдаленность селения Хорунек от центра, либо жаркий климат, трудности сообщения, долгие сроки военной службы, обилие домочадцев, пока не выскажет суть дела. И все-таки, сколько бы он ни рассказывал о себе, ему не удалось бы приплести к разговору вопрос о расчете за проезд. Маловероятно, что ему удастся пробить брешь в наших карманах рассказами о своей жизни. Он, видимо, затронет какой-нибудь более подходящий вопрос. К примеру, вопрос о тяготах военной службы и великого самопожертвования, которого требует охрана Хорунека. Он сыграет, быть может, на чувстве нашего патриотизма. Поскольку каждый патриот обязан материально помогать охране границ и рубежей государства, то придется раскошелиться. Это предположение казалось далеким от истины, так как жандарм — агент государства и за свою службу получает жалованье. Никто не виноват в том, что ему мало платят. Уже были съедены по порядку три тарелки яичницы, а мы все обдумывали поведение жандарма, строили предположения и отвергали их одно за другим. Но если наши домыслы были продуктом фантазии, то неподвижный, долгий взгляд жандарма был явью, и наше беспокойство возрастало с каждой минутой. Необычность этого казуса заключалась в его продолжительности, и любому могло прийти в голову, что лучшим объяснением неподвижной позы и беспрецедентной наглости жандарма явится предположение у того какой-нибудь болезни. Трудность заключалась в том, что это существо не раскрывало рта и смотрело на нас, изредка мигая ресницами. Наконец фотограф вышел из себя и шепнул:

— Похоже, что этот тип подрядился от госбезопасности следить только за проезжими.

Браво, умнейший фотограф! Наши предположения были порочны в корне. С самого начала надо было подумать об этом, потому что военнослужащий по закону не несет другой обязанности, кроме зашиты национального достояния. Мы должны были с первого взгляда понять, что этот жандарм — государственный агент. Охраняя жизнь и имущество жителей Хорунека, он одновременно печется о каждом проезжем и прохожем. Все, что кажется ему странным, таинственным и вредным для благополучия народа, он немедленно доводит до сведения начальства. Именно по этой причине наш жандарм превратился в сплошное зрение и слух и пытливо следил за нами. Оставалось только поверить в это нелепое предположение, как внезапно жандарм заговорил:

— Господа, я очень, очень извиняюсь. Моя дочка вот уже седьмой день как горит в жару, у нее болит грудь. Нет ли у вас, господа, какого-нибудь лекарства? Будьте великодушны!

Гноящиеся глаза смотрели на нас с мольбой, пытались разжалобить, только бы добыть лекарство для больного ребенка. На нашем месте и вам не пришло бы в голову, что нет у вас диплома медика. Тотчас же в стакан с чаем было брошено полтаблетки аспирина, и девочка его выпила. А на ладонь жандарма мы высыпали еще несколько таблеток и с облегчением вздохнули. Теперь со спокойной душой мы могли втянуть в разговор жандарма и праздных мужчин Хорунека. Для начала спросили жандарма, как он поживает, а затем:

— Господин начальник, разве здесь нет врача и аптеки?

— Простите, корбан, что изволите сказать?

— Доктора и лекарств?

— Если бы у нас, корбан, был доктор и лекарства, то мы не дожили бы до такого дня. Нет, корбан, у нас ничего нет. Несколько лет тому назад «Администрация 4-го пункта» построила здесь лечебницу, которая до сих пор пустует. Никто не заботится о здании лечебницы, скоро оно развалится совсем.

— Что же вы делаете, когда кто-нибудь захворает?

— Да ничего, корбан, уповаем на бога. Кто захворает, едет в йезд. Но беда не ходит одна. Больной должен ждать, пока сюда завернет грузовая автомашина, на которую его посадят после долгих упрашиваний, а потом уж отправят в Йезд. Недавно у одного из наших схватило сердце. Тут подвернулась проезжая цистерна с керосином. Пока его довезли до йезда, он и помер!

Постепенно круг слушателей рос и рос. Бедняги решили, что мы приехали сюда в качестве государственной ревизионной комиссии.

— Сколько в Хорунеке жандармов?

— С начальником поста всего шесть человек.

— Ладите ли вы с жителями?

— Ладим. Они все несчастные, безобидные бедняки. Тут не водится ни воровства, ни драк.

Надо было выслушать и вторую сторону, поэтому мы без обиняков спросили у толпы:

— А вы довольны этими ребятами?

— Да, господин. Они к нам не пристают.

Несмотря на то что три тарелки яичницы вполне удовлетворили наш аппетит, хозяин чайной решил воспользоваться моментом и принес еще одну тарелку. А сбоку поставил поднос, на котором стояли стаканы с чаем, рассчитанные на нас и, кажется, на всех присутствующих тоже. Не было смысла вступать с ним в спор, потому что, поставив очередную тарелку с едой и поднос с чаем, он проворно улетучивался. А искать его было некогда, так как жители Хорунека могли за это время разойтись. Поэтому мы махнули рукой на хозяина и снова разговорились с жандармом:

— Господин жандарм, вы не изволили сказать, кто же здесь начальник караульного поста? Почему он не подошел к нам? Мы бы с ним побеседовали.

— Корбан, я сию минуту уведомлю его.

Он взял за руку девочку и ушел.

Наступила вынужденная пауза. Через минуту подошел начальник стражи, пристукнул каблуками и откозырял нам. Его жесты показались нам, никогда не служившим в армии, весьма неожиданными, и мы слегка растерялись. После церемонного обмена учтивостями заставили его сесть. Чтобы его военное приветствие не пропало даром, показали ему рекомендательное письмо министра шахиншахского двора. Он чрезвычайно этому обрадовался. Вместе с тем в его глазах затаилась тень глубокого сомнения, и, когда мы спросили, как его зовут, он сначала покосился на одного из членов экипажа, на котором красовалась альпинистская куртка, смахивающая по цвету на военную форму, и сказал:

— Простите, корбан, я не могу разобрать в каком вы чине. Я должен отдать вам честь.

Парень ни минуты не сомневался в принадлежности одного из нас к военной касте. Он лишь хотел узнать, каков его чин. Мы отвергли предполагаемую близость нашу к военным кругам, чуть не поклявшись святым Аббасом. Но опытный жандарм, видимо, решил про себя, что вооруженные силы страны включают тысячу секретных объектов и наша группа прибыла сюда по спецзаданию. А совершать такую поездку в военной форме не всегда удобно. Во всяком случае он до последней минуты был страшно вежлив и очень благожелательно с нами беседовал.

— Я сержант Джалал Дехкан, являюсь начальником караульного поста.

— Вы довольны своим положением?

— Почему бы нет? Народ доволен нами, а мы им. Хуже всего здесь с сообщением и связью.

— Какой связью?

— Почтовой и телеграфной. Нам приходится из-за этого туговато.

— Как это? Разве у вас нет телеграфной связи с населенными пунктами?

— Нет, корбан. Как изволите видеть, здесь вообще нет телеграфной линии. Разве вам встретился по дороге хоть один телеграфный столб?

Да, мы совсем не обратили внимания на это. Конечно, вооруженные силы и жандармерия ради охраны порядка и благополучия сильных мира сего должны по всей стране иметь сеть пунктов связи. Мы принадлежали к разряду тех людей, которые считали свою армию аппаратом упорядоченным, хорошо оснащенным и мобильным. Слыхали также, что на армию расходуются самые большие средства, и отдавали должное руководителям этой организации в умении отхватывать огромные куши из бюджета страны, необходимые для содержания в должном порядке этой системы. Руководящие круги военного аппарата несли ответственнейшую миссию: от них зависела жизнь или смерть нации.

Эти мысли пришли нам в голову в шестидесяти восьми километрах от йезда, то есть в деревне Хорунек, заброшенной в сердце пустыни. Действительно, чем занимаются здесь, в раскаленной пустыне, шесть человек жандармов? В чем состоят их обязанности? Они охраняют безопасность деревни? Отлично. А если в один прекрасный день жители Хорунека взбунтуются из-за нехватки воды и пищи? Солнце пустыни разгорячит их головы, они повяжут черный лоскут, украшающий обычно траурные собрания, посвященные мученической кончине шиитских имамов, на древко лопаты и поднимут знамя свободы?! Что предпримут тогда шесть жандармов? Как они смогут сообщить в йезд и попросить подмоги? вероятно, они укроются на сторожевом посту и будут терпеливо ждать, пока не появится проезжая грузовая машина и после долгих просьб не посадит одного из них и не довезет до йезда, откуда он потребует вооруженных солдат на подмогу. Разумеется, за это время жители Хорунека примут свою конституцию и созовут парламент представителей. А жандармам, если те окажут сопротивление, придется предстать перед военным трибуналом. Ведь только по милости божьей жители Хорунека так незлобивы, покорны и терпеливы, что нет ровно никакой необходимости здесь в жандармах.

— Ну ладно. У вас нет телеграфа. А почта как работает, ничего?

— Нет, корбан. Почта работает нерегулярно. Письма, адресованные жителям далеких селений пустыни, Управление почт и телеграфа йезда копит за несколько месяцев. А потом отправляет с каким-нибудь автобусом или попутной машиной из Йезда в наши края. Письма вручают подручному шофера. Когда машина появится в Хорунеке, никто не знает. Может, утром, а может, ночью или на рассвете. Когда машина проезжает мимо караульного поста, подручный шофера швыряет сумку с почтой, а кто-нибудь из жандармов разбирает почту и разносит письма жителям деревни. Так как почта работает плохо, письма залеживаются в Йезде по два, по три месяца.

На наш взгляд, и сержант Джалал Дехкан, и жители Хорунека слишком уж сгущали краски, жалуясь на плохую жизнь. Разве может у жителей этого заброшенного и забытого всеми селения возникнуть какое-нибудь неотложное дело, ради которого понадобится вдруг телеграф? По этой же причине население Хорунека послушно и покорно, а вечная нищета не способствует воровству и преступности. И жандармам здесь тоже нечего делать. Не нуждаются они и в телеграфе, даже забывают о том, что он существует. Разве что в недолгие весенние дни, когда воздух становится мягче, сидят они под ласковыми солнечными лучами, погрузившись в несбыточные грезы. Проблема почты и телеграфа, писем, почтовой корреспонденции находится в прямой зависимости от умения жителей деревушки читать и писать. Может быть, они и смогли бы за месяц написать с десяток писем дальним и близким родственникам, не прибегая к услугам двух сельских грамотеев. Если бы в такой деревне, как Хорунек, имелась бы одна шестиклассная школа, один учитель на все классы и около сорока шести учеников, тогда Управление почт и телеграфа имело бы право не заботиться о регулярном почтовом сервисе. Оно ждало бы, пока ребятишки-школьники выучатся, подрастут, обзаведутся семьями и разъедутся в разные стороны. Вот когда понадобилось бы почтовое обслуживание! Конечно, мы не могли разъяснить это обстоятельство жителям Хорунека, потому что пропаганда подобных знаний населению, хотя бы и в раскаленной пустыне, привела бы к тому, что нам пришлось бы усомниться в безделье жандармов. Тем не менее среди обступивших нас жителей Хорунека нашелся мальчишка, по имени Сохраб Найеб-заде, который косвенным образом отверг притязания крестьян на регулярный почтовый сервис. Он рассказал нам следующее о шестиклассной школе Хорунека.

— Господин, у нас одна школа и директор.

— Как зовут господина директора?

— Господин Фазели.

— А учителей сколько?

— Один.

— Как его зовут?

— Господин Фазели.

— Он брат господина директора?

— Нет, это он сам и есть.

— Значит, господин директор и школой заведует, и учительствует?

— Да. Всего у нас сорок шесть учеников. Всех учит господин Фазели.

— Где же сейчас господин Фазели?

— Он уехал в Йезд за деньгами. Да, господин, вечером под праздник сказали, что из йезда никто не привез денег. Поэтому он сам поехал их получать.

— Когда же вернется?

— Кто знает.

Если бы рослые костлявые мужчины Хорунека не окружили нас стеной, мы расплатились бы с хозяином и ушли. Но было заметно, что люди хотят нам что-то рассказать, облегчить себе душу. Они переминались с ноги на ногу, шептались между собой. Наступила пауза. О чем же говорить с этими крепкими, тяготящимися праздностью людьми? Мы уже кое-что разузнали о жандармерии, следящей за порядком, почте и телеграфе, здравоохранении и просвещении в этих краях. Как будто исчерпаны все темы? Но куски огромного ломтя хлеба, который ловкий хозяин чайной скормил нам, лежали рядом с яичницей на тарелке. Они-то и послужили той соломинкой, за которую хватается утопающий. Так возник вопрос: чем же питаются здесь люди?

— Ну, так как же вы поживаете? Поздравляем с праздником ноуруз!

— У нас праздник двенадцать месяцев в году, — отозвался один из них.

— Это почему? Разве вы не сеете, не пасете овец, не роете канатов?

— Есть у нас канаты, да вода в них солона. Питьевую воду добываем из колодцев-хоузов.

Под хоузом они, конечно, подразумевали те самые самодельные водохранилища, встреченные нами в пути.

— У нас, крестьян, есть немного земли под хлопком, ячменем и пшеницей.

— Что же вы говорите тогда, что сидите без дела. Сельские работы потруднее всяких других дел!

— Эх, господин. Клочки земли сами по себе не обеспечивают работой. Засуха мешает посевам. На этих лоскутах земли, если подсчитать, только и работы что на месяц в году.

— Вам хватает своей пшеницы?

— Нет, господин, очень даже не хватает. Мы закупаем пшеницу в Йезде или Тебесе.

— Откуда же у вас берутся деньги на покупку зерна?

— От поденщины. Работаем чернорабочими. Иногда ходим в йезд, подрабатываем то тут, то там. Так и перепадает немного грошей.

— Вы платите налоги с посевов?

— А у нас не с чего платить налоги.

Перед нами открылось широкое поле деятельности для поучительных проповедей мужскому населению Хорунека, а также для преподания им в чрезвычайно популярной форме урока по экономическим и социальным наукам. Должно же наше пребывание здесь оставить после себя какой-то след? Если нам удастся разъяснить жителям отдаленных районов нашей родины социальные проблемы страны и ознакомить их с путем разрешения этих проблем, мы частично выполним миссию, которую возложили народные массы на плечи интеллигенции, на плечи «образованных».

— Так-так, браток. Вы говорите, что посевы деревни не обеспечивают пропитания и вам приходится ввозить пшеницу из других мест. Это не так уж плохо. А если посевы здесь никудышные, то и правительство с вас не берет за это налоги. Это тоже похвально. Вы должны молить бога за такое правительство. Таким образом, ни вы у правительства ничего не требуете, ни оно у вас. Так чего же вы плачетесь? Сами не платите налогов, а ждете, что правительство построит в Хорунеке лечебницу, пошлет сюда врача, лекарства, проложит дорогу и наладит почту и телеграф? Правительство обязано собирать налоги, чтобы справляться с делами такого рода. Что будут делать ваши дети, которые сейчас учатся у господина Фазели, после окончания школы? Ничего. Вы сами не трудитесь, и они займут ваше место, побросают лопаты и станут безработными. Займитесь-ка делом, поработайте, соберите деньги в складчину и на них пошлите в Йезд или Тегеран одного из окончивших школу парней. Пусть обучится там врачеванию. Знаете ли вы, какая будет от этого польза? По крайней мере ваша заброшенная лечебница приобретет нормальный вид. Уж если и придется кому-нибудь болеть, то врач хоть сможет прописать таблетки аспирина и сделать укол. Да и в других делах вы тоже можете сообща на свои деньги сделать много полезного. Разве это не лучше праздности, безделья и выклянчивания милостей у правительства?

Проще выразиться было нельзя. Люди растерялись. Все понимали, что главный пункт этих доводов был очень шатким, но крестьяне не могли уловить суть его. Одним словом, выступление наше оказалось вполне демагогическим. Даже фотограф не раскусил, что если эти несчастные и не платили прямых налогов с посевов, то косвенные налоги они платят! От покупаемых ими сахара и чая сильно попахивает ароматом косвенных налогов. И одежда хорунекских крестьян носила следы налогов, которые йездский ткач платил в государственную казну. Тягостное молчание толпы становилось все тоскливее. Как вдруг самый разговорчивый из них громко рассмеялся и заметил:

— Что это вы изволите говорить, господин? Да стоит нам послать одного из наших ребятишек в Йезд или Тегеран, тот ни за что не вернется обратно. Не захочет он работать на нас в такой дыре, если наглядится на Тегеран.

При этих словах рослые мужчины Хорунека заодно уж и с начальником караула дружно подняли на смех лектора. Мы же рассчитались с хозяином чайной, попрощались с неблагодарными жителями Хорунека и двинулись в путь.

Для того чтобы ученые не придрались к географическим названиям в этих заметках, мы до отъезда из Хорунека хотели довести до сведения читателей, что этот населенный пункт называется в «Географическом словаре Ирана» Херанок. Покойный Ле Стрендж[95] указывал также, что «дальше идет стоянка Хазане (которую по ошибке в некоторых рукописях пишут как Харане)…». Упорство, с которым искажают и переиначивают исконные названия городов и сел нашей страны, является фактором, толкающим уравновешенного человека в круг исследователей. По этой причине мы воздержимся от категорического утверждения правильности фонетического звучания слова «Харанок» или «Хазане», а даем ему название Хорунек, чтобы тем самым закрепить за собой достойное место в мире ученых. На всякий случай мы сообщаем, что сами жители этой деревни называют ее всегда Хоруне.

По имеющимся источникам, селение Хоруне является центром района Хоруне, который в свою очередь представляет один из районов провинции йезд (если в ближайшие годы не будет издан циркуляр, устав или постановление, меняющее административное деление страны). Судя по тому, что написано в «Географическом словаре Ирана», все деревни и селения по дороге от йезда на Тебес относятся к этому административному району. Другими словами, все деревни и села на протяжении четырехсот десяти километров от йезда до Тебеса подчинены деревне Хоруне, а та в свою очередь — провинции Йезд. По нашим подсчетам, четыреста десять километров равняются шестидесяти восьми фарсахам. Представьте себе, сколько человек приходится на эти четыреста десять километров! Около трех тысяч человек! Но это весьма приблизительная цифра десятилетней давности. За это время множество семей покинули пустыню и переселились в другие города Ирана. В настоящее время никакая сила не может удержать людей в глубинах пустыни. Кроме вынужденного рождения здесь на свет божий. И если, не приведи господи, министерство просвещения Ирана научит всех ребятишек — уроженцев пустыни — грамоте, огромные пространства иранской земли лишатся и таких крохотных поселений и превратятся в развалины, ибо жители пустыни чуют свежий ветер с той стороны Эльбурса и не видят никакой необходимости оставаться на родине.

* * *

Мы, как и многие интеллигенты, думали перед поездкой в Великую Соляную пустыню, что она похожа на гладкую, ровную ладонь, где нет ни ручьев, ни холмов, ни гор, ни рек. Это представление могло быть верным в какой-то степени, если иметь в виду все огромное пространство Соляной пустыни и пустыни Лут от гор Загроса до восточных рубежей Ирана, и от Эльбурса до границ Мекрана. Однако пассажирам, помещавшимся в кабине крохотной машины и часто знакомящимся с ухабами и выбоинами дорог пустыни, так не казалось. На самом деле Соляная пустыня ни в чем не уступает другим живописным уголкам нашей земли. Пустыня не однообразна, не утомительна. Подыскивая подходящее определение для пустыни из арсенала «божественного коллийата»[96], мы бы сказали, что ей не место среди газелей и касыд. Пустыня не обладает лаконичностью и изяществом газели и пространностью и плавностью касыды. К ней не подходит также определение месневи[97] — эпической поэмы. Зато она похожа на бесконечно долгий бахре-тавиль [98] со строфой, тянущейся от десяти до ста километров. В пустыне множество покатостей, уклонов и подъемов. Узоры пустыни похожи на крупный рисунок мазлеканских ковров. Язык пустыни пестрит тяжеловесными, резкими словами, но вместе с тем он очень благозвучен и приятен на слух. Нужно запастись терпением, чтобы вчитаться в ее письмена, пока постепенно не раскроется вам вся твердость и величественность замысла ее мелодии.

Через несколько километров после Хорунека караванная дорога становится очень приветливой. Какое-то время она бежит вдоль русла реки и высохших ручьев. Дорога как бы забывает о проблеме «быть или не быть». Она превращается в протоку и не помнит о священном обете служить людям. Это случается тогда, когда вы проезжаете мимо крохотной деревушки Докале. Ее часто приходится терять из виду, потому что на протяжении нескольких километров простирается царство холмов. Но вот вы избавляетесь от лицезрения громады камней, усеявших русло реки, и попадаете на твердую почву пустыни. Издали виднеется среди ослепительных солончаков прилепившееся к горизонту черное пятнышко селения Шахре Ноу.

Представьте, что из толпы придворных поэтов-панегиристов выбирают самого изощренного и маститого. Посылают его в свите могущественнейшего шаха Ирана в пустыню. Шах велит этому вралю воспеть его в касыде, придумать подходящее название для такого забытого богом места, как селение Шахре Ноу, и получить взамен сто кошелей золота. Невероятно, что придворный поэт, истощив весь запас воображения, назвал бы это селение Шахре Ноу (Новый город). Это не город и не деревня, а нечто вроде небольшого оазиса-сада, где растут финиковые пальмы, к тому же бесплодные. Наверное, когда караван верблюдов добирался до такого оазиса, люди спешивались и отдыхали под тенью пальм прямо нагишом. Пили воду из колодца. Кто дал этому оазису имя Новый город — неизвестно. Может быть, им был какой-нибудь хворый человек, который в горячечном бреду лихорадки принял тень финиковых пальм оазиса за райские кущи и с наслаждением дремал под деревьями, погрузившись в забытье. Больное воображение рисовало ему контуры прекрасного сказочного города. А выздоровев, в кругу близких и родных примерно так вспоминал он тяжелое путешествие:

«На самом краю пустыни, чуть живые от лихорадки, мы вдруг набрели на красивый город. Воздух его так благостен, что все немощные и больные воскресли и ободрились. Я во всем мире не встречал такого места».

Либо надо согласиться с таким происхождением названия селения, либо искать ключ к решению странной загадки в известном изречении арабов «Имена даруются небом». В этой деревушке самой многолюдной оказалась наша машина с четырьмя пассажирами на борту, которая на несколько минут остановилась возле пальмовой рощи, а потом тронулась дальше в путь.

Двигаясь к востоку от пальмовой рощи Шахре Ноу в глубь пустыни, мы стали свидетелями одного из чудес этого края. Близ синего полукружия гор за тончайшей вуалью тумана и паров снова появилась пустыня. Белые пески со всех сторон наплывали к подножию гор. Издалека казалось, будто тысячи синих бутылок погружены до половины в россыпи перламутровой соли. Песчаные волны неумолчно бьются о грудь утесов, взлетая вверх и вниз. Когда дорога совсем близко подходит к горам, хорошо видно скольжение сыпучих песков у подошвы горных хребтов. Кажется, будто миллионы светлых муравьев внезапно приходят в движение, наскакивают друг на друга и расползаются во все стороны. Легкое, невесомое скольжение песков обусловлено здесь, видимо, сухостью скупого неба над этой частью пустыни. Бедность осадками подтверждается также великим множеством чертополоха, растущего здесь на больших площадях.

В десять минут первого пополудни 21 марта мы въезжали в деревню Сагенд. Поскольку праздничные дни ноуруза были в разгаре, даже птица и та не била крылом. Сигнальный гудок машины заставил вылезти, из убежища жандарма, который поспешил поздравить нас с праздником. От него мы узнали, что, во-первых, здесь, в Сагенде, возле дороги, похоронен принц Касем, сын Абу-аль Фазля, и жители денежными пожертвованиями помогают содержать это святилище. Во-вторых, сержант Хосейн Малеки, начальник караульного поста, уехал в йезд за жалованьем. В-третьих, деревня Са-генд в засуху начисто лишается воды, а в «дождливый» год все равно воды не хватает. В-четвертых, жители селения большей частью занимаются скотоводством и держат ослов. И в-пятых, Сеид Али Садпур является директором и единственным учителем четырехклассной начальной школы Сагенда.

Сагенд — крепость, которая в этот день и час была совершенно безлюдной. Мы не встретили ни одного человека из жителей ее, о которых Ибн Хаукаль много писал в свое время. Мы, правда мельком, видели одного пастуха, появившегося на мгновение и тут же скрывшегося в лабиринте улочек.

В час дня показался прятавшийся за далекими горами одинокий холм, склоны и подошва которого были покрыты коленкором солончаков. Он так сверкал на выглянувшем солнце, что мы не заметили издали огромного здания караван-сарая. Это был самый обычный караван-сарай — квадратный, просторный. Четыре башни его, стоявшие на скрещениях стен, придавали ему мрачный, неприступный вид. Мощные стены манили усталых пастухов и караванщиков. В столь глухом, отдаленном углу он явно служил местом привала и отдыха. Не было здесь ни сторожа, ни хозяина. В безмолвной тишине пустынного двора как бы дрожал еще звон колокольчиков верблюдов. По стоптанному каменному настилу двора караван-сарая было видно, что, наверное, лет сто здесь вышагивали мягкие верблюжьи ступни, козлиные и овечьи копытца. Острый, густой запах овечьего помета напоминал о жилье. В некоторых кельях были заготовлены вязанки чертополоха. Видно, караванщики и пастухи частенько наведывались в караван-сарай. За ним, в стороне от дороги, тянулась от подножия до вершины холма крепостная стена. От старинной крепости не осталось ничего, кроме стены, простенков, проходных помещений и жалких хижин. Печальнее вида каравай-саран и полуразрушенной крепости был вид тощего скелета полей, в гуще которых солончаковый рак образовал окаменелую опухоль.

Русла ручьев, расположенные по сторонам делянок, красноречиво свидетельствовали о том, что некогда тут обрабатывали поля и собирали урожай. Около тридцати — сорока дворов кормились хлебом этих полей и населяли крепость Аллахабад. Неизвестно, когда и как обрушилась беда на это селение и почему оно было стремительно покинуто жителями. Никто из нас не мог добавить к сказанному ни слова. А по устным преданиям и свидетельству исторических хроник получалось так, будто Аллахабад оказался в большей немилости у создателя, чем другие селения пустыни. Вместо густой массы стеблей пшеницы и ячменя из трещин солончаков лезли цепкие колючки чертополоха и дикорастущих трав. Вероятно, несколько лет засухи и полнейшего безводья вынудили жителей Аллахабада покинуть родину и перебраться в другие места, а караван-сарай, крепость, поля они бросили без присмотра на милость демона пустыни, чтобы страшный вид полей служил назиданием для всех жителей пустыни.

Осмотр этого наследства без наследников отнял у нас целый час. Фотограф суетился — и не знал, с какого бы бока ему получше заснять развалины и вместить в маленький кадр ширь солончаков во всей их безграничности. В конце концов мы оставили позади величественное строение караван-сарая и подобно маклеру, увлеченному сделкой по торгу земель и вечно завидующему капиталам своих клиентов, продолжали путь.

Проехали мы мимо бассейна, растянувшегося на семь фарсахов и представлявшего огромное водохранилище. Вблизи гор Сагенд поравнялись с пастухами и проехали было мимо них, чуть не пропустив удивительнейшее зрелище в пустыне. Послеполуденное весеннее солнце светило все тусклее и тусклее. Но все-таки на голой поверхности пустыни хорошо просматривался каждый холмик, каждый бугорок. Наша машина двигалась довольно быстро. И в лучах заходящего солнца перед нами вдруг выросли силуэты темных покатых бугров, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга. Верный Абдоллах-хан при первом же знаке остановил машину и в недоумении озирался, не понимая, что могло привлечь наше внимание посреди голой степи. Машина затормозила возле одного из бугров. Разглядев его хорошенько, мы поняли, что это стебли чертополоха, специально увязанные в виде покатого шалаша наподобие стенок колодца каната. Представьте, что вы захотели бы соорудить из колючек чертополоха конус, полый внутри, высотой около метра. А потом бросили бы работу, не окончив. Все эти вязанки были таковы, то есть имелась округлая стенка, похожая на край бассейна, только более вогнутая. По площади они смахивали на «аппартаменты», которые за последние пятнадцать лет сотнями возводили в Тегеране доморощенные наши строители.

Для чего колючки чертополоха спрессовали полукруглой стеной? Если их собирают на топливо, то удобнее складывать стебли плашмя, чтобы легче связать веревкой и унести. Что за усердное существо занимается этим? Вязанки чертополоха, сплетенные в шалаши, не похожи были на топливо, предназначенное для жителей Тегерана, Шираза или Мешхеда. Эти шалаши, несомненно, нужны были самим обитателям пустыни. Но у жителей пустыни еще со времен Адама вдоволь хватало колючек чертополоха, чтобы поддерживать огонь в печах ада. И до скончания мира этого чертополоха в пустыне будет расти не меньше, чем волос на головах всех людей земного шара. Для кого же припасены эти вязанки? Трудно было избежать соблазна, лишить себя удовольствия сделать новое открытие и разрешить странную загадку пустыни. Поэтому все, кроме Абдоллах-хана, заявили единогласно, что эти вязанки — результат работы ветров пустыни. Тогда Абдоллах-хан подозвал бредущего вдали пастуха и сказал нам: «Спросите-ка лучше у него, господин, уж он знает!»

Подошел пастух. Голова его сверкала плешью подобно солончаку, а по краям лысины спадали на уши и лоб нечесаные косицы волос и трепались на ветру. Он опирался на толстую суковатую палку. За спиной болтался хурджин. Описать его одежду невозможно из-за пестроты заплат, а куртка, штаны и стеганый халат превратились в какую-то мешанину.

— Дружище, что это за вязанки колючек?

— Это ветроубежища.

— Ветроубежища?

— Да. Мы их делаем для себя, чтобы укрыться на ночлег.

— Какая же от них польза, если в таких шалашах нет крыши?

— А крыша не нужна. Дождей ведь нет. Зато от ветра защита неплохая.

— А как же овцы?

— Овец мы тоже укладываем тут же в степи возле них.

— Неужели вы ночуете здесь в течение нескольких суток?

— Около шести месяцев.

— Что же вы делаете тут целых полгода?

— Кочуем со стадами в поисках травы, пасем скот.

— Много ли у вас овец и коз?

— Нас трое, а в стаде почти девятьсот голов.

— Откуда вы пришли, почему не возвращаетесь домой на ночь?

— Мы из Наина. Около сорока фарсахов пути отсюда.

— Что же вы едите и как добываете воду?

— Воду берем из здешних колодцев. Питаемся сухарями. Несем их в торбах. А по вечерам едим каурму[99].

— Почему не пасете стада возле самого Наина?

— Там нет травы. Мы не спеша все идем и идем по степи. Ищем траву. Как найдем, так и стоим несколько суток. Потом двигаемся дальше. На зиму возвращаемся в Наин.

В словах пастуха не было и намека на жалобу. Когда он протягивал руку и показывал направление завтрашнего своего пути, взгляд наш следовал за его рукой до самого горизонта. Поверьте, если и существует в природе комплекс неполноценности, то мы, ничтожные, ощутили его после встречи с пастухами, обитателями пустыни. И мы, и они представители одного и того же сильного пола! Втроем они справляются со стадом в девятьсот голов, полгода изо дня в день кочуют по пустыне, совершая дальние переходы. Питаются сухарями и каурмой, ночуют в ветроубежищах, а воду берут из водоемов с дождевой водой. Путь свой в пустыне они мерят по звездам, счет дням ведут по солнцу. Их рабочее время определяется не сменой дня и ночи, а сменой времени года. В четыре часа на рассвете первого весеннего дня они приступают к работе и на закате последнего летнего дня возвращаются в свои лачуги в Наине. Небо, как заботливая нянька, сторожит их сон, а солнце, преданный друг, неотступно следует за ними в жаркие дни. Место их службы — просторы всей Соляной пустыни. Средство передвижения — пара крепких, как сталь, ног. Экономии ради они не берут с собой в дорогу желудки, в течение двух сезонов вовсе не пьют чая и ждут не дождутся, когда снова очутятся в родных местах, чтобы поскорее заняться сборами к следующему году.

Нет, никак не соберется всевышний хоть один раз в столетие наведаться в далекие уголки бескрайней пустыни! Он сотворил целые зоны забвения, чтобы хранить здесь сокровища вечного безмолвия, и позволил лишь духам и демонам пустыни скользить в ее призрачных далях. Но иногда всевышний служитель принимается бить, колотить грудь пустыни. С воем и свистом сметает с нее тучи песка, пыли, молниеносно исчезает за краями горизонта. В страшные эти минуты пастухи гонят по степям овец, бредут в песках, не думая о зное и холоде, спасаются в ветроубежищах, питаются каурмой. Как просто, бесхитростно они отвечали нам! Как будто сидишь в кафе на улице Эсламбуль в Тегеране и неожиданно подходит приятель.

— Что поделываешь? — спрашивает он.

— Да ничего, — отвечаешь, — собираюсь выпить чашечку кофе.

— Почему не пасете стада возле Наина?

— Там нет травы. Мы не спеша все идем и идем по степи. Ищем траву, как найдем, так и стоим несколько суток, а потом двигаемся дальше, Осенью возвращаемся в Наин!

Их нечеловеческий труд в гиблых просторах пустыни тратился во имя прокормления скота. Какие грандиозные усилия и какой ничтожный результат! Если бы при оценке великих мира сего и выдающихся деятелей мы не считались бы с авторитетом их целей, намерений и девизов, то эти кочующие по пустыне пастухи ни в чем не уступали бы Наполеону Бонапарту, который напал на Россию, или Черчиллю, объявившему публично в английском парламенте о падении Сингапура, или Султану Мохаммаду Джалал од-Дину, который разгромил Чингис-хана! С той лишь разницей, что все эти бонапарты, Черчилли и султаны не справились бы с работой пастухов, а пастухи, вероятно, смогли бы освоить их обязанности.

Жаль, что пастухи не знали грамоты и не могли расписываться в книге ухода и прихода. А то они были бы самыми подходящими профессорами для Высшей учительской школы в Тегеране, которым без конкурса можно было бы со всей ответственностью поручить заведование кафедрой общественных наук. А вместо жалованья зимой посылать им ежемесячно в Наин фураж для овечьих отар.

Глава пятая

О нетерпеливости фотографа. — Абдоллах-хан преступает границы дозволенного. — Камбаре Али — первый человек в Ребате-Поште-Бадам. — Камбаре Али отдает дань почтения окнам историографа и разжигает примус. — Фотограф занимается благотворительностью. — Праздность и безделье — первый признак наступления ноуруза. — Почившие в бозе цыплята. — Жандарм верхом на верблюде. — Сторож, которому нечего сторожить. — Святилище в пустыне. — Груды земли, упавшие с небес пустыни. — Водоем каната расположен в покойницкой. — Невнимательность к нашему гостеприимному хозяину, — Средства к жизни в сучьях саксаула. — Миссия разъездной цистерны с керосином. — Управление лесных угодий печется о простом народе. — По корневищу саксаула роют колодец в пустыне. — Горе из-за приглашения дважды пообедать.

Степень выдержки и терпения фотографа экспедиции не поддавалась точному анализу. Поэтому было нелегко уследить за тончайшими их нюансами. Каждую секунду надо было быть начеку, чтобы внутренний импульс не разрушил призрачный остов его душевного равновесия. Поэтому мы прервали беседу с пастухами, и машина рванула с места. Абдоллах-хан так сильно жал на педали, что машина летела по просторам пустыни с невероятной скоростью, противоречащей неизменной заповеди ее водителя. С первого дня путешествия и до сего момента скорость нашей машины ни разу не превысила шестидесяти километров. И теперь мы убеждались в том, что Абдоллах-хан принадлежал к числу кротких людей. Если такого человека обидеть, он никогда не выразит протеста открыто. Недовольство Абдоллах-хана нашло выражение в очень подходящее время дня и было полезным, ибо пустыня стремительно подобрала свой отглаженный подол и показались ухабы, рытвины, нагромождения гор Сагенд.

Наши глаза, порядком утомившиеся от длинной ленты шоссе, очень нуждались в передышке и хотя бы в каком-нибудь отдыхе. Эту передышку дали горы Сагенд, невысокие, живописно окрашенные в красновато-кирпичные тона. Целых полчаса мы блуждали в узкой теснине бурого ущелья, перебираясь от склона к склону. Наконец выбрались из-под навеса бесконечной горной цепи и снова очутились на широкой глади пустыни.

Около четырех часов пополудни вдали забрезжили очертания Хемматабада и несколько в стороне — силуэт полуразрушенной крепости Ребате-Поште-Бадам. Еще в Йезде мы решили, что Ребате-Поште-Бадам станет первым населенным пунктом в сердце пустыни, где мы устроимся на ночлег.

Шоссе в пустыне играет роль касательной к попутным чайным. Поэтому у нас не было другого выхода, как остановить машину возле чайной Камбаре Али. С ног до головы в пыли, голодные, мы вышли из автомобиля, не собираясь, по совести говоря, осматривать и изучать окрестности деревни, название которой Ребате-Поште-Бадам совсем не звучало по-деревенски. Кроме того, когда мы подкатили к чайной, облачное небо над деревушкой не располагало к прогулкам и осмотру горестной, сиротливой обители.

Обе скамьи в доме были покрыты коврами и довольно широки. Мы вытянули ноги, едва переводя дух от усталости. Камбаре Али, хозяин заведения, прощупав нас трахомными глазами, засуетился, захлопотал. Белая шапочка историографа, сверкавшая в десяти сантиметрах от его американских очков, придавала столь благородный вид мудрому лбу нашего товарища, что Камбаре Али был сражен и, вероятно, решил про себя, что все мы, или хотя бы владелец шапочки и очков, заслуживаем особого уважения. Был разожжен примус, зашумел самовар, на большом подносе появились тарелки с яичницей, хлебом, сыром, солью, а рядом выстроились банки с рыбными консервами, зеленым горошком, фляги с прозрачной водкой. Аккуратными рядами стояли стаканы с горячим чаем. Через час мы уже наелись доотвала. А хмель от водки снял нудную ломоту во всем теле. Головы разгорячились, усталость исчезла сама собой, лица разгорелись, началось обсуждение планов на дальнейшее. Камбаре Али внимательно прислушивался к нашей беседе. Он беспокоился, что мы не останемся на ночлег.

— Все приезжие остаются здесь ночевать, — осмелев, вмешался он в разговор. — Вам надо отоспаться хорошенько до песков. А на восходе двинуться дальше, чтобы до жары их миновать.

В гаражах Йезда достаточно много говорили о песках пустыни, и мы не представляли ясно, что за этим кроется. Надо было ждать до завтра и своими глазами рассмотреть вблизи эти пески. Как только Камбаре Али понял, что мы остаемся ночевать, он обрадовался, вкрадчиво спросил:

— Что вы желаете на ужин?

Пар от проглоченных только что яичниц валил еще из ноздрей. Разумнее было вообще отказаться от ужина. Но водочный угар так расцветил наши планы, что подстать им захотелось закатить и пир горой.

Фотограф, уважавший благотворительность и никогда не пренебрегавший ею, живо откликнулся:

— Можешь сготовить нам цыплят?

— Цыплят у меня нет. Надо купить в деревне. Да и продадут ли?

— А ты сходи. Может, продадут.

— Сколько взять?

Фотограф встал в тупик, то ли из-за нерешительности, то ли из-за неосведомленности о размерах цыплят. Он промолчал и растерянно взглянул на спутников. На помощь пришел Абдоллах-хан, который вопросительно произнес:

— Купи четырех, ага[100], ладно?

Если бы не он, то распоряжение об ужине было бы безусловно аннулировано нами. Камбаре Али, не теряя ни минуты, выскочил за дверь и скрылся.

Солнечный луч застенчиво пробился из-за гряды хмурых облаков и слабо осветил чайную. По игре длинных теней у входа мы догадались, что прибыла делегация жителей деревушки поглазеть на приезжих. Был первый день ноуруза, и жители пустыни почувствовали наступление праздника даже в такой глуши. Мы вышли на улицу, чтобы в оставшееся до отъезда время осмотреть Ребате-Поште-Бадам. Чайная расположилась возле самого шоссе, а напротив стоял новый дом. Говорили, что это дом старосты. Староста долго страдал от болей в сердце. На восьмой день после приступа его с проезжей цистерной керосина отправили в йезд. А на следующее утро, когда мы готовились к отъезду, сообщили, что он скончался ночью в канун ноуруза.

Мы брели вдоль шоссе, пока не дошли до здания жандармерии довольно приличного вида. Два жандарма сидели на камне у входа во двор и задумчиво смотрели на синеющую вдали полосу гор. Один из них — высокого роста, с хорошей выправкой, а другой — сгорбленный, неказистый. При виде нас они поднялись и откозыряли. Мы приветствовали их, спросили о самочувствии.

— Сколько в этой деревне проживает семей, начальник?

— Около шестидесяти.

— Чем кормятся?

— Доходами от овец и верблюдов, продают топливо. Бедняги не видят добра от сельского хозяйства. Есть тут два каната. Один высох, а из другого выжмешь воды не больше, чем из камня.

— Кроме вас есть ли тут другие представители власти?

— Нет, господин. Впрочем, брат старосты служит в управлении дорожного строительства. При нем трое дорожных рабочих.

— Дорожных рабочих?

— Да. Их посылают на работы за восемь фарсахов отсюда подправлять дорогу. Около четырех километров дороги идет там по открытым местам. Дорогу заносит песками. Рабочие и расчищают ее.

— А школа у вас есть?

— Есть. Возле крепости, в ослятнике. Господин Али Наби-заде — директор школы и учитель.

Мы зашагали дальше, чтобы своими глазами увидеть деревушку. По нашей просьбе неказистый жандарм согласился быть гидом. Миновав несколько подъемов и спусков, мы вышли к высохшему руслу ручья, тянувшемуся метров на четыреста за крепостью. На возвышении виднелась одинокая хижина. Жандарм пояснил, что это караульня сторожа, который сторожит посевы.

— Вы же сказали, что здесь не занимаются сельским хозяйством. Для чего же нужен сторож?

— Для садов.

— Разве здесь разводят сады?

— Да, корбан. Сады есть.

— Где же они?

— Да перед вами.

Он указывал на старое высохшее русло и утверждал, что там сады! Приглядевшись, мы насчитали что-то около двадцати стволов финиковых пальм. На клочке в четыреста метров росли пальмы, тут же находилось и богарное поле. В стороне от высохшей протоки, ближе к самой крепости, расположилось святилище Ибрахима, а чуть подальше — святилище Зейда. «Святые были братьями», — сообщил нам жандарм. Наиболее живописным местом в этой печальной деревушке было святилище Ибрахима. У входа в святилище на земле лежал нахль, увитый траурными покрывалами и похожий как две капли воды на йездский.

К стене был прибит ящик для пожертвований, в случае если у кого-нибудь возникнет неотложная просьба к святому. Недалеко от святилища, в овраге, паслось какое-то животное, смахивавшее на верблюда. Когда мы взобрались на край оврага, жандарм, блеснув глазами, заявил:

— А вот и мой дромадер!

Наконец-то мы увидели наяву верблюда! Это был живой памятник прежней административной системе, сохранившийся здесь еще со времен Каджаров[101]. Жандарм на этом верховом верблюде добирался до самых отдаленных уголков пустыни и вершил там власть. Один аллах знает, как часто верховой верблюд пускался в дальний путь, стиснутый ляжками жандарма. Мы вначале подумали, что жандармерия приобрела этого верблюда для служебных целей, чтобы в случае необходимости вооруженный жандарм мог отправиться на нем для усмирения «бунта духов» на окраинах пустыни. Оказалось, однако, что верблюд принадлежал самому жандарму. Из жандармерии он только получал за верблюда деньги на фураж. Кроме хозяина, никто не имел права ездить верхом на верблюде, и практически охрана порядка была возложена на одного человека!

Решили посмотреть на цивилизацию Ребате-Поште-Бадам. Озираясь по сторонам, мы не заметили ни хижин, ни бани, ни лавки, ни базарной площади. Прямо перед нами высилась обвалившаяся стена крепости, первоначальный вид которой не смог бы теперь определить ни один археолог. Если бы вы оставили гореть без присмотра связку из ста тысяч свечей, а через десять лет вернулись посмотреть на них, то зрелище оплывших огарков было бы куда пригляднее развалин крепости Ребате-Поште-Бадам. Крепость могла бы сегодня привлекать лишь ученых-археологов, если бы в ее рвах и расселинах люди не устроили себе лачуг. Расселины, бугры крепости были испещрены проходами, напоминавшими проулки и улочки, по сторонам которых или прямо под ногами почва разверзалась и образовывала дыры, служившие входов в пещеры. Ступеньки уводили под землю. В этих пещерах жили крестьяне Ребате-Поште-Бадам. Ни входа, ни выхода не было у крепости. Просто перед нами раскинулся огромный холм, усеянный гнездами, выбоинами, щелями и подстерегающими человека западнями.

Народ разбрелся по улочкам. Женщины сидели на плоских кровлях хижин и посматривали на небо. Куры копошились в свежем овечьем помете. Казалось, будто когда-то к небесам подвесили на веревке огромный мешок рыхлой земли. Прошли века, веревка сгнила, лопнула, и мешок с землей рухнул вниз, рассыпался. Ребате-Поште-Бадам задохнулся под тяжестью небес пустыни, как немощный старик, годами страдавший от рака и упавший вдруг прямо на дороге, чтобы уже никогда не подняться на ноги. В Ребате-Поште-Бадам не было ни одной законченной твердой линии, ни одного фундамента, ни одной, пусть старинной, арки, ни одной улицы.

У пересохшего русла ручья, в том месте, где к нему примыкает крепость, стоял огороженный с четырех сторон загон без кровли, внутри которого находился бассейн— хоуз. Вода по железной трубе текла в этот бассейн. Отсюда брали воду жители Ребате-Поште-Бадам. Из железной трубы диаметром с бутылку пепси-колы сочилась тоненькая струйка воды, дарованная лишь для того, чтобы напоминать людям о себе. В огороженном загоне чуть подальше от хоуза стояли две скамьи, сделанные из кирпича и цемента, почти новые. Ребятишки-школьники играли возле хоуза и скамеек.

«Всю жизнь я вложил в дрова. Они хлеб мой насущный. А теперь вот лесничество запретило собирать их. Ну как нам зарабатывать на хлеб? Надо еще съездить в Иезд и Тебес и поглядеть, где это лесничество!»

Слова принадлежали какому-то старику. Поскольку мы занялись осмотром крепости и загона и не обратили ни малейшего внимания на его бормотание, старик проглотил свою жалобу и побрел рядом с нами.

— Господин, для чего построена эта загородка? — спросили мы.

— Здесь находится выход подземного оросительного канала. Извольте посмотреть, как льется вода из него в хоуз.

— А зачем этот загон возле хоуза?

— Чтобы вода в хоузе была чище.

— А крыши-то здесь нет?

— Все же лучше, чем ничего!

— А что это за скамьи?

— Тут омывают покойников.

— Как, здесь покойницкая?

— Да. Одна скамья для мужчин, другая для женщин. А загородка кругом для того, чтобы женщины могли без помех обмыть и обрядить покойников.

— А у вас нет тут специальных мойщиков?

— Нет нужды. Мы все делаем сами!

Площадка для омовения покойников — самая светлая щель в деревне, откуда можно заглянуть в загробный мир. Школьники собираются здесь в праздничные дни ноуруза и каникул, брызгают друг на друга водой из хоуза. Играют в покойников, в церемонию омовения мертвецов. Так они развлекаются.

Если мужчинам нечего делать, то и женщины праздны, все им безразлично. На закате они вылезают из пещер и усаживаются возле хоуза, глядят друг на друга, болтают. Их немногословная беседа исчерпывается словами привета и прощания. Говорить не о чем. Нежданное появление на свет божий, вынужденное существование имеет рубеж, который проложили через крепость Ребате-Поште-Бадам. Неподвижное зеркало неба в Ребате непробиваемо. Чем круче вздымаются волны человеческих надежд, тем сильнее они разбиваются о пустую чашу неба пустыни, а жители Ребата даже не слышат слабого их отзвука. Деревня проявляет признаки жизни только в те дни, когда кто-нибудь умирает. Жители собираются на площадке, где омывают покойника; поднимаются шум, беготня, разговоры. Кипит котел, расстилается скатерть, и люди рассаживаются вокруг в ожидании угощения.

Кроме таких случаев, которых не закажешь по желанию, есть и другая программа развлечений по выбору. В дни месяца мохаррама или сафара[102] в деревне появляется прибывший из дальних краев ахунд или роузе-хан[103]. Заезжие гости сразу же направляются в хосейний[104]. В Ребате хосейнийе является самым просторным и удобным местом для развлечений. Двор его так велик, что может вместить всех жителей Ребата. Что касается вестей, то их в деревню заносит случайная проезжая цистерна с керосином из Йезда или Тебеса, если Камбаре Али, хозяин чайной, выйдет ее встречать и поболтает с шоферами. Проезжая цистерна с керосином здесь как бы олицетворяет отечество для жителей Ребата. И если раз в год или раз в месяц она появится в деревне, государственный флаг Ирана тогда не зря болтается на древке во дворе жандармерии. Радиоприемник Камбаре Али и другие приемники, антенны которых виднелись на холмах крепости, были совсем бесполезны и не могли поддержать престиж государственного флота в Ребате-Поште-Бадам, так как жители деревни не понимали того, что говорилось по радио. Золотые часы Гало, земельная реформа, плотина на реке Сафидруд, универсальный магазин с самообслуживанием при городской управе, спасательные работы в порте Пехлеви, паводок на реке Карун — ко всем этим вещам жители Ребата не имели ровно никакого отношения.

Фотограф сразу отказался совершить обход Ребате-Поште-Бадам. Он остался в чайной под предлогом наблюдения за приготовлением цыплят. По этой причине облик жителей Ребате-Поште-Бадам, его. крепости, водоема, покойницкой и дромадера жандарма — все, все пропало для истории. Похоже на то, что у Ребате-Поште-Бадам такая уж судьба, злая судьба, роковая и неизбежная, оставаться вечно вне поля зрения общественности. Злой рок этой деревушки был настолько могущественным и неминуемым, что настиг и нашего фотографа, заставил его предпочесть жареных цыплят искусству фотографии, и селение не было заснято на фотопленку.

К нему невнимательны также и административно-управленческие организации Ирана, впрочем, как и ко многим другим. Видимо, название Ребате-Поште-Бадам можно встретить только в архивах управления лесных угодий в Тебесе и Йезде, а также среди материалов статистического управления. Управлению по делам новобранцев также известно о существовании такого населенного пункта в глубинах Великой Соляной пустыни. Истины ради надо отметить, что и управление актов гражданского состояния Йезда официально признало эту деревню, ибо время от времени оно посылает туда специального уполномоченного, чтобы зарегистрировать всех новорожденных. По милости управления актов гражданского состояния нашлась работа в этой деревне и для управления по делам новобранцев. Зато, читая регулярно в течение десяти лет газету «Эттелаат», вы ни разу не найдете под рубрикой «Сообщают из провинций» название Ребате-Поште-Бадам. Да и не стоит, по правде говоря, искать, потому что года через два-три оставшиеся в живых жители Ребата покинут его, переберутся в другие места, а мертвецы будут спать вечным сном под руинами крепости, унеся с собой навечно память о Ребате-Поште-Бадам.

Мы страшно устали, потому что битый час осматривали, по сути дела, голое место, ничто. Изнурительное занятие, надо вам сказать. Наверное, мы устали больше, чем, к примеру, члены комиссии по регистрации смертности населения после обследования кладбищ Месгярабада[105] и сличению списков умерших в Тегеране с надгробными надписями.

Простившись с детьми, игравшими возле водоема, мы пошли обратно. Естественно, что прогулка среди бела дня столичных гостей произвела фурор в Ребате-Поште-Бадам. Посыпались вопросы: «Они из Тегерана? По какому делу? Не офицеры? Сейчас ведь рановато вербовать новобранцев. Должно быть, чиновники по сбору поземельного налога? А если с ними иностранцы, то, значит, приехали на раскопки».

В одном из закоулков крепости мы столкнулись нос к носу с группой жителей деревни. Старик, увязавшийся за нами и плакавшийся о дровах, церемонно представил нам своих односельчан и сказал об одном из них: «Хадж-ага — уважаемый человек в Ребате».

Мы поздоровались с ними таким тоном, что приветствие это больше походило на грубость. Но представьте, чем мог кончиться обмен любезностями? Полчаса еще ушло бы на взаимные поклоны и уверения в почтительности. Зато, небрежно ответив ему, мы снимали с себя необходимость тянуть эту долгую церемонию. Хадж-ага со свитой остановился и вежливо пригласил нас в гости. Пришлось принести извинения за отказ от приглашения.

Подойдя к чайной, мы вспомнили, что уважаемый профессор Хабиб Ягмайи еще в Тегеране написал ряд рекомендательных писем к своим друзьям в селениях пустыни. До сих пор до них не доходили руки. Мы распечатали пакет и обрадовались, ибо одно из писем было адресовано в Ребате-Поште-Бадам. Кто был другом Хабиба Ягмайи в Ребате, пока было неизвестно. Попросив мальчишку отнести письмо по адресу, стали ждать. У нас оказалось свободное время. Мы бродили возле дома, заходили внутрь, пили чай. Несколько ребатских крестьян сидело возле чайной. Они молча глядели на небо. Вдруг там что-то зарокотало, эхо вторило на всем окаменевшем пространстве пустыни. Облака стремительно переместились, и снова раскаты грома потрясли Ребат. Следовало бы ожидать после всего этого проливного дождя и спрятаться под крышу. Но местные жители только поглядывали на небо и не собирались бежать в укрытие. Они знали, что делают. Вскоре громовые раскаты поутихли в горниле пустыни, а облака с отвращением и поразительной скаредностью выжали несколько дождевых капель, упавших на мертвую землю Ребат. От земли поднялся жаркий пар, а люди, сидевшие возле чайной, перевели взгляд с неба на землю.

Мы полулежали на каменных скамьях и вели неторопливый разговор о месте для ночлега, о сырости земляного пола и прочих вещах, как вдруг перед нашими изумленными очами предстал тот самый Хадж-ага, в руках у которого белел конверт письма Хабиба Ягмайи. Он степенно вошел в дом, а вслед за ним целая компания земляков. Люди отбросили робость и набились, до отказа в чайную. Мы растерялись и готовы были провалиться сквозь землю от неловкости. Этот самый Хадж-ага Фатхи, не будучи еще знаком ни с нами, ни с письмом господина Ягмайи, из врожденного чувства гостеприимства пригласил нас к себе домой. Мы же нагло, невежливо отклонили его любезное приглашение. А сейчас сами притащили его сюда. А вдруг да он скажет: «Что же вы тогда не пожаловали ко мне, когда я сам вас искал и просил осчастливить своим присутствием?» Что ему ответить на это?

Однако Хадж-ага оказался гораздо благороднее и умнее того, чтобы считать за образец морали поведение нескольких тегеранских «интеллигентов». Он просто сделал вид, что видит нас впервые. Добродушно улыбнувшись, чрезвычайно приветливо и уважительно он поздоровался с нами и произнес такие слова, которые бы любому человеку, отведавшему пустыни, придали новые силы и привели в восторг. В пылу взаимных любезностей единственный человек, который шепнул по-английски своим товарищам, что он не хочет принять приглашение Хадж-ага был историограф экспедиций, и он же был первым, кто в ответ на любезности Хадж-ага оказался в тупике и от лица всего экипажа вынужден был его принять.

Фотограф долго противился приглашению, то ли по причине страсти к цыплятам, то ли из-за боязни не выспаться. Но мягкий тон, приятные речи Хадж-ага были прозрачны и липки, как мед: злые выходки, обидные замечания он обволакивал густым сиропом слов и нейтрализовал их.

Мы отказывались от приглашения Хадж-ага при первой встрече с ним по разным соображениям. Важнейшее из них было связано с вечным нашим другом — ленью: мечтали хорошенько выспаться ночью, набраться сил на дорогу. А во-вторых, кажется, мы достаточно навидались, как живет Хадж-ага. Зачем хотя бы на одну ночь подвергаться риску пробыть в таких бытовых условиях, которые вместе с крепостью Ребате-Поште-Бадам и всей деревней стоят не больше гроша ломаного? Конечно, тут мы рассуждали глупо. По-видимому, все эти флаконы, бритвы, щетки, которыми в Тегеране обрастает человек, препятствуют проявлению национальных свойств и качеств характера. Мы судили по себе, думая, чем жизнь хуже и беднее, тем ниже и ничтожнее человеческое достоинство. Поскольку лишь из книг известно о свойствах иранского гостеприимства, то можно было вообразить, будто оно давно отошло в область предания. В Тегеране мы обычно идем в гости сами, а потом уже приглашаем к себе. По принципу «давай— бери». Пока мы что-нибудь не приобретем, ни клочка не отдадим. Бессмысленно отдавать плоды трудов своих обеими руками какому-то дяде! Но Хадж-ага думал иначе. А вернее, он вообще об этом и не задумывался: приехали в Ребат гости из столицы — он должен их. принять. Вот и все.

Мы знали, что на следующее утро нас не будет в Ребате. И вероятно, больше никогда не доведется его увидеть снова. Да и сам Хадж-ага знал это. Тем не менее он радушно вел нас к себе в дом.

Мрак сгустился и плотно обнял Ребат. Очертания крепости поблекли от вечерней прохлады, стали меньше. Мы вошли за Хадж-ага и его близкими в дом, уселись на заботливо приготовленные для нас шерстяные одеяла, пестрые подушки. От печи, в которой жарко горели сучья- тамариска, по комнате струилось тепло. Хадж-ага устроился на корточках у входной двери и, пока шла беседа, в четыре глаза следил за тем, чтобы и мельчайшая деталь церемонии гостеприимства не была упущена. Итак, вам предстояло приступить к долгой беседе с едва знакомым человеком; сперва вы начинаете изысканно и церемонно, подбираете тщательно выражения и говорите преувеличенно уважительным тоном. Но постепенно утомляясь, вы по ходу дела расстегиваете пуговицы пиджака и брюк словес, а потом прочь отбрасываете и галстук и совершенно уж осваиваетесь. Но Хадж-ага был не таков. В течение пяти часов, пока мы вели неторопливый разговор, он ни разу не оставил тон тяжеловесного, изысканно вежливого обращения. У закаленного булата нет изъянов, трещин, он несгибаем. Речь Хадж-ага, его тон, мимика, движения напоминали качественную сталь.

Хадж-ага Фатхи являлся стержнем Ребате-Поште-Бадам. Его лицо, обожженное зноем пустыни, было спокойно, ласковые глаза сверкали под тенью выцветших бровей, как солончаки Аллахабада. Учился он в духовных школах йезда, писал стихи, свободно, красиво и образно говорил. Стиль его речи напоминал филиппики знатоков мусульманского права на юридическом факультете. Современный язык прессы, язык тегеранского радио не оставил ни малейшего следа в его лексиконе. Великолепие его красноречия никак не вязалось, правда, с обожженным лицом, грязной одеждой и замусоленной шляпой.

Хадж-ага — прекрасный знаток своей родины. Пядь за пядью прошел он пустыню через Керман, Хорасан. Свои знания, эрудицию приобретал он на практике, в странствиях и борьбе с пустыней. Он принадлежал к специалистам, не имевшим особой подготовки в какой-либо из областей знания, однако россыпей его мудрости и опыта не найти ни в одной энциклопедии мира. Он принадлежал к числу таких людей, которые если и появляются без протекции в приемной министра, депутата, директора, то служители встречают их сначала по одежде, а потом уже начинают опекать. Если же ему удается встретиться с сильными мира сего с глазу на глаз, то манера его поведения, чувство собственного достоинства и превосходство в речах смягчают нетерпеливость и нервозность собеседника. Его жалобу по крайней мере выслушивают до конца. Хадж-ага — «император» Ребате-Поште-Бадам, хотя он вовсе не стремится повелевать людьми и судить их. Все жители селения искренне любят и чтят его. Непреклонность и выдержка Хадж-ага служат примером и поддержкой для всего населения деревни. Все спорные вопросы доверяют решать ему. Не раз посылали его ходоком в Тегеран, Тебес и йезд; правда, он возвращался оттуда ни с чем.

В комнате, где мы коротали вечер, горела керосиновая лампа, полный угольев мангал пылал жаром и вместе с раскаленной печью согревал комнату. Ковры, шерстяные одеяла, подушки, ниши, полки, длинные языки пламени от горящего тамариска создавали особую атмосферу нереальности. Казалось, что мы находимся далеко от мира сего, оторванные от всех и покончившие с презренной цивилизацией. В тесном дружеском кругу произносились по-братски ободряющие и обновляющие душу речи. Но разговоры наши в тот вечер опять-таки касались бренного мира. Мы говорили о самых прозаических делах. Хадж-ага Фатхи — хранитель бед Ребате-Поште-Бадам— не мог не говорить о горестях своих односельчан. Хроническим бедствием деревушки являлась проблема дров — сучьев растущего в песках кустарника саксаула, проблема почтовой связи и транспорта и особенно проблема воды. В деревне всегда ощущалась острая нехватка воды. Надо было очищать, углублять и перестраивать канаты. Такая работа требовала денег, а откуда взяться деньгам у жителей Ребате-Поште-Бадам? Небо не помогает, дождей все нет и нет, овцам и козам негде пастись, нет пастбищ. Молоком трех овец приходилось поить одного барашка. А остальных резать и есть.

Управление лесными угодьями наложило запрет на ввоз и продажу в йезде дров и хвороста саксаула. Что такое саксаул и где его добывают? Крестьяне рубят саксаул в лесу. Да, да, в представлении жителей Ребате-Поште-Бадам у них есть лес. Может быть, поэтому в Йезде и Тебесе учредили управление лесными угодьями? Саксаул представляет собой кустарник от силы высотой метра в три. Растет он на склонах песчаных барханов в пустыне кривыми, суковатыми отростками, похожими на доисторическую растительность. Один куст саксаула от другого отстоит на расстоянии пятисот метров, а третий и вовсе километра за два. На площади двадцать квадратных километров не сыщешь и десяти стволов саксаула.

Вот такую площадь с редкими кустами высохшего саксаула здесь именуют лесом и имеют на то право, ибо в основе наименования любой вещи лежит критерий точного отношения людей к этой вещи и оценки ее. Жители пустыни называют лесом четыре полузасохших деревца, растущих в сотнях метров друг от друга. Это представление не противоречит научному определению леса в справочниках и словарях: «Лес состоит из деревьев и кустарника, покрывающих большие пространства земной поверхности».

В представлении жителей Мазендерана и Гиляна[106] их родные края следует назвать покрытыми густыми лесами. Если же сравнить просторы Мазендерана и Гиляна с площадью Великой Соляной пустыни и пустыни Лут и учесть количество годовых осадков тут и там, то получится, что жители пустыни весьма реально смотрят на вещи и точны в определениях. В пустыне, лишенной растительности, четыре древесных ствола на пятидесяти гектарах песчаных дюн следует называть лесом. Управление лесными угодьями Ирана вполне согласно с таким названием, и по этой причине оно открыло в Тебесе, Хорунеке, йезде свои филиалы!

Люди, населяющие пустыню, рубят высохшие сучья саксаула и свозят их на продажу в йезд. А там жгут из них уголь. Этот труд испокон веков служил постоянным источником дохода многих жителей пустыни. И вдруг их лишили единственного средства существования:. запретили рубить саксаул. Хорошо. Официальной обязанностью управления лесными угодьями Ирана является охрана каждого куста и дерева. Жители Ребата ничего не имеют против этого. Они согласны с тем, что впредь не следует валить деревья и рубить кустарник. Как говорится, бог прокормит. Люди придумают какой-нибудь выход. Но они просят разрешить им вывезти в Йезд кучи слежавшегося, гниющего в пустыне хвороста. А управление лесными угодьями по-прежнему запрещает это. Какова польза от такого запрета? Высохшие, гниющие сучья не могут вторично дать ростки. Но в соответствии с новым распоряжением управления лесными угодьями даже такой хворост воспрещается вывозить за пределы деревни и города. Пусть гниют себе в пустыне сучья саксаула, управлению до этого нет никакого дела. А как людям печь хлеб, варить пищу и в холода отапливать жилища? «Пусть тогда организуют здесь продажу керосина», — говорят жители Ребате-Поште-Бадам.

Правда, между керосином и дровами большая разница. И управление одним не похоже на управление другим. А по вопросу снабжения керосином надо обращаться в «Иранскую национальную нефтяную компанию». Они обращались, очень даже обращались! Но до сих пор в Ребате-Поште-Бадам не открыт пункт по продаже населению керосина. Иногда проездом из Мешхеда в йезд появляется здесь цистерна с керосином. Если Камбаре Али, хозяин чайной, начеку, он сам ладит с шоферами и закупает про запас керосина на всю деревню, чтобы хватило на несколько дней.

Переходя к почтовой связи и средствам сообщения, лучше привести текст письма Хадж-ага Фатхи в министерство почт и телеграфа Ирана:

«Руководству почт и телеграфа известно, что все мероприятия по благоустройству и процветанию страны зависят от организации средств сообщения. В настоящее время почтовая связь между Йездом и Тебесом, а также между Хуром и Ребате-Поште-Бадам уже установлена. Почта поступает и отправляется из Ребате-Поште-Бадам. Но нужны некоторые изменения в системе пассажирского сообщения и отправке грузов из этих районов. В общем все будет производиться, как и прежде, и не причинит почтовой службе ни малейшего вреда. Однако изложенные ниже мотивы будут иметь большое значение для жителей Хура и Бийабанека, провинции Наин, и района Хорунека, провинции йезд, и сыграют важную роль в благоустройстве этих двух районов. Они обеспечат благополучие и крепкое обоснование на отчей земле тысячам людей, а также послужат препятствием для переселения их в другие области страны.

В настоящее время машины, груженные почтой, набирают достаточное количество багажа и пассажиров уже в йезде и Тебесе. И часто пассажир, желающий попасть из наших краев в эти города, или послать почтовый груз, либо вывезти его оттуда, несколько дней ждет машину и теряет попусту время. Если же машины иногда и соглашаются брать груз или пассажира, то взимают плату не только за проезд до Йезда или Тебеса, но даже и до самого Мешхеда, потому что им все равно, сойдет ли пассажир посередине пути или доедет до Мешхеда. Часто больные, не дождавшись транспорта, так и умирают без медицинской помощи. Если бы жители упомянутых районов получали хоть дважды в неделю транспорт для перевозки пассажиров и грузов, то они занялись бы делами благоустройства и никогда не покинули бы отчий край, не переселялись в другие области и не становились обузой для тамошнего населения. А те, кто уже переселились, вернулись бы сюда и смогли бы прокормить свои семьи».

Как видите, в результате переписки название Ребате-Поште-Бадам появилось в архивах управления лесных угодий и министерства почт и телеграфа. Если бы не сами жители пустыни, государственный аппарат не предполагал бы о существовании этих селений. Не послали бы туда жандармов для охраны порядка, и верховому верблюду — дромадеру не киснуть бы там от безделья.

Хадж-ага в пылу грустного повествования заметил, что совсем расстроил гостей. Желая переменить тему, он раскрыл тетрадь своих стихов и прочел нам длинный мохаммас[107], — правда, все о том же самом, о дровах.

В течение целого часа мы беспрестанно пили чай и курили сигареты. Родственник Хадж-ага выносил поднос за подносом с пустыми стаканами, наполнял их чаем и снова вносил. Поглощенные беседой с Хадж-ага; мы потеряли счет чайникам, которые успели опорожнить, и наконец решили отказаться от угощения, ибо в противном случае, по установленному обычаю, будут приносить чай без конца.

Улучив удобный момент, мы спросили о происхождении названия Ребате-Поште-Бадам. Хадж-ага рассказал, что йезд и Тебес издавна соединяла караванная дорога. Караванщики вели караваны из южных портов на Мешхед. Сефевидские[108] шахи строили на таких путях через каждые несколько фарсахов прибежища для караванов. Их называли ребат (караван-сарай). В окрестных горах здесь растут миндальные деревья — бадам, поэтому этот ребат назвали Ребате-Поште-Кухе-Бадам, то есть «ребат у горы, где растут миндальные деревья». Так как еще предки заметили, что горы по сравнению с просторами пустыни не так почтенны, то они выбросили слово «гора» из названия. Осталось Ребате-Поште-Бадам.

Ребате-Поште-Бадам находится на границе округа Йезд. Другими словами, территория округа йезд кончается у стены жандармерии Ребата. Отсюда начинается территория округа Тебес.

Нам очень хотелось узнать, как здесь справляются с проблемой воды. Оказалось, что в окрестностях деревни роют колодцы прямо в песках. Когда овцы переходят на подножный корм, питьевую воду достают ведрами из таких колодцев. Как же роют колодцы? Чем определяется выбор места для них, как ищут воду и находят ее на нужной глубине? Мы спросили об этом у Хадж-ага.

— Очень просто, — ответил он. — Находят куст саксаула и роют колодец возле него. Где растут деревья, там есть и вода.

— Какая глубина колодцев?

— Несколько метров. Чтобы найти воду, нужно рыть колодец до самых корней саксаула, на глубине метров в пятьдесят достигают уровня грунтовой воды.

— Значит, корни саксаула служат путеводной нитью для кяризников?

— Именно так. Нить эта надежная.

— Хадж-ага, мы не заметили вечером ни одной овцы в деревне?

— Верно. Наших овец погнали к Аллахабаду. Вчера выпал небольшой дождь в горах, их и перегнали туда. После дождя быстро растут травы.

— Разве здесь растут травы, а не чертополох?

— В окрестностях нашей деревни чертополох вообще не растет. Кустарник, который вы видали, не чертополох. Он называется по-разному: полынь, тростник, гидж. Гидж покрывается листьями и цветет.

— Овцы едят такую растительность?

— Да, едят. Вообще травы у нас двух видов. Одни с корнями. Овцы объедают их стебли. Корень остается в почве нетронутым и снова дает ростки. А есть травы однолетние; после созревания семена их рассеиваются ветром и дают новые всходы.

— Хадж-ага, продают ли жители Ребата на сторону какие-нибудь продукты?

— Продают. Баранину, овечью шерсть, козий пух.

— А что покупают взамен?

— Муку, сахар, чай, иногда керосин и рис.

— Чем питаются жители деревни?

— Чаще всего здесь едят келле джуш. Растапливают жир, намешивают туда сушеного кислого молока, крошат хлеб и едят.

Еще в чайной Камбаре Али мы, приняв приглашение Хадж-ага, дали ему понять, что сыты и не хотим утруждать его приготовлением для нас ужина. Хадж-ага замял как-то этот вопрос. Но еще не кончился рассказ о келле джуше, как появилась скатерть, на ней четыре миски с мясной похлебкой, большое блюдо плова и четыре тарелки с рубленым мясом киме.

— Хадж-ага, помилуйте! Ведь договорились с вами. Мы совершенно сыты!

— Прошу прощения, что не смог почетным и дорогим гостям приготовить подобающее угощение, простите за скромный стол!

— Хадж-ага, простите вы нас! Мы не можем съесть ни кусочка!

— Конечно, эти простые блюда не достойны почтенных гостей. Ну что ж, надеюсь, в другой раз поправить дело!

— Хадж-ага, ну что за разговоры? Дело в том, что мы сыты и не можем ни к чему притронуться. Страшно неловко, что заставили вас хлопотать.

— Если бы я знал заранее, что господа ученые пожалуют ко мне, я приготовил бы подобающее угощение. Очень поздно я узнал об этом!

Спорить дальше было совершенно бесполезно. Хадж-ага в пылу гостеприимства все равно не понял бы нас. Как говорится, враждующие стороны двигались в разных направлениях. Чем больше бы мы препирались, тем больше увеличивалось бы расстояние между Хадж-ага и нами. Нам хотелось, чтобы Хадж-ага понял, что мы действительно сыты. А ему — чтобы мы извинили его за скудный стол и за то, что он не смог приготовить для нас более двух перемен блюд. Мы умолкли. Но молчание мало нам помогло. Хадж-ага приглашал нас к столу и говорил, что еда простынет. Пар от похлебки и рубленого мяса клубился, как дым из печей в аду. Мы затрепетали от ужаса и, оставаясь на своих местах, продолжали твердить, что сыты, что у нас нет аппетита. Пытаясь смягчить конфликт, мы облекали неучтивый отказ в шелуху красивых фраз.

Да, Камбаре Али набил-таки наши желудки до предела. Обжорство с голодухи и обжорство на сытый желудок — вещи разные. Один только запах пищи приводил нас в содрогание. Особенно запах растопленного курдючного сала в смеси с запахом вареного риса, мясной похлебки, угара от углей саксаула, наполнявших доверху тесное жилище Хадж-ага. Тот же, стоя, ждал, когда мы приступим к еде, и категорический отказ воспринял бы как личное оскорбление. А нам не хотелось еще раз расписываться в невежливости и невоспитанности. Полуживые, мы уселись за расстеленную скатерть. Хадж-ага опустился на корточки в дальнем конце ее, нагнул голову и величественно-спокойно, в глубоком молчании приступил к разливанию мясной похлебки, потом потянулся за рисом и рубленым мясом. Наверное, ни в одном из литературных произведений не сравнивают накрытую к трапезе скатерть с кожаным ковриком палача. В тот вечер наше положение было столь плачевным, что казалось, будто мы стоим на коленях у кожаного коврика и ждем прикосновения острого топора палача к затылку. Стараясь изо всех сил оттянуть время, чтобы Хадж-ага не приступил ко второй перемене блюд, мы нарочито медленно положили по горсти риса в тарелки, добавили немного приправы и проглотили не жуя, когда Хадж-ага заканчивал еду.

— Чрезвычайно вкусно, Хадж-ага! Столько хлопот у вас. А все мы виноваты.

— Не конфузьте меня, пожалуйста. Все это мелочи. Прошу извинения за столь невкусное блюдо. Если вы остались голодны, не сетуйте на меня, иншаалла…

— Хадж-ага! Полноте! Все очень вкусно. Жаль, что мы были сыты, а приняли вы нас чудесно!

Трудно было спорить с Хадж-ага. Хоть волоком притащить бы сюда Камбаре Али и, пустив в ход тумаки, заставить его подтвердить наши слова о том, сколько он спустил в наши брюха яичниц! Совершенно измученные, мы отвалились от скатерти с яствами и попытались укрыться за чаепитием. Пить мутноватую сырую воду пустыни было опасно. И снова наполнялись и пустели стаканы с чаем, пока мы смогли сидеть на своих местах более или менее прямо, воздерживаясь от разговора и не раскрывая рта, который, как известно, соединяет желудок с окружающим миром.

Хадж-ага расценил наше молчание за признак усталости и велел постелить нам постели. Как только он, пожелав нам спокойной ночи, вышел из комнаты, оковы пали, мы вздохнули с облегчением, опустили занавески, потушили лампу, сбросили дорожную одежду и нырнули под одеяла.

Глава шестая

О битве дорожных рабочих с зыбучими песками. — Стенания рабочего и таблетки аспирина. — Герой песков боится воды. — Безумный ваятель пустыни воздвигает стены и разрушает их. — Староста Ребате-Хан. — Выразительная деталь на лице отца старосты. — Овцы в Тебесе, а сыр в Ребате-Хан. — Самый надежный оазис в пустыне. — Удивительнейшие виды природы. — Польза гористых мест в пустыне. — Панорама многоцветных солончаков. — Сливовая пастила. — Девять женщин на четырех мужчин. — Служащие нотариата на прогулке в Дезашибе.

В семь часов утра 22 марта мы откинулись на спинки сидений машины и через стекла обменялись последними прощальными приветствиями с Хадж-ага Фатхи. «Трое дорожных рабочих, — сказал он нам на прощание, — пришли в Ребат встретить здесь праздник и переночевать. А вчера вечером они снова отправились на работу. Сегодня рабочие наверняка доберутся до песков. Если вы нагоните их по дороге, возьмите с собой двух. Третий едет верхом на осле. Они вам помогут, если понадобится расчистить дорогу».

— Слушаемся, Хадж-ага. Иншаалла, в Тегеране — к вашим услугам!

— Иншаалла. Я собираюсь побывать там в управлении лесных угодий насчет саксаула.

— До свидания, Хадж-ага!

— Хранит вас бог. Передайте поклон господину Яг-майи!

Натянуло облака. Почва сохраняла влагу. Прошлой ночью небо все-таки смилостивилось, и небольшой дождь смочил землю. От Ребате-Поште-Бадам дорога в страхе перед пустыней становилась все уже, извилистей. Она петляла, взлетала на холмы, сбегала вниз и все чаще исчезала под тяжкой завесой пыли и песка. Тут и хам вырастали в степях неведомые горы, грузно опиравшиеся друг на друга и скорбно глядевшие на далекие облака. Рокот мотора и монотонное шуршание шин производили в невозмутимой тиши пустыни не больший эффект, чем шелест крылышек крохотной мушки. Царственный шатер вечности погрузился в неизбывное одиночество, и, хотя наша машина двигалась вперед, нам все равно не удалось бы отыскать пути к сердцу пустыни.

Возле Хоузе-Колуги мы нагнали процессию из трех больных, усталых людей. Маленький ослик и трое рабочих ковыляли по дороге в сторону зыбучих песков. Один из них хромал под тяжестью непосильного груза, другой стонал и хватался за сердце, а двое других страдали от голода.

В таком плачевном виде они шли на битву с песками! Мы остановились и потребовали, чтобы двое из них сели в машину вместе с лопатами. Предложили выбирать, кому сесть с нами, а кому остаться на дороге. Вопрос решился быстро. В машину сел старик, стонавший от болей в сердце, и второй полуголодный рабочий. Стоило поглядеть, как садились в машину эти рабочие, привыкшие всю жизнь передвигаться на своих двоих! Больной старик совсем ослаб и ничего не соображал; не знал, что нужно сесть на сиденье, облокотиться на спинку и смотреть вперед через стекло на пустыню. Бедняга уселся на корточках спиной к ветровому стеклу. После смачной ругани своего напарника он наконец понял, как нужно сидеть, и все устроилось. Машина тронулась с места, и больной принялся стонать. И не только стонать! Слабым голосом старик беспрерывно что-то бормотал наподобие умирающего в агонии, который, чувствуя приближение смерти, торопливо пытается что-то сказать, не слушая других. Когда возникала пауза, он тотчас заполнял ее стонами. Понять его было совершенно невозможно. Зато до самых песков фотографу не удалось и рта раскрыть. Маленькая фигурка старика, весом не более четырех старых мискалей, съежилась на сиденье машины, напоминая трепещущего от страха цыпленка. Одной рукой он держался за ручку дверцы машины, чтобы не упасть, а другой быстро-быстро жестикулировал, подчеркивая правдивость своих слов. Конфуций писал в автобиографии, что «учитель, садясь в повозку, стоял прямо, брался рукой за поручни повозки, говорил неторопливо, не смотрел по сторонам и не жестикулировал». Наш старик не поклонялся Конфуцию! Надеясь помешать уходу усердного старика вслед за почившим старостой Ребате-Поште-Бадам, мы положили ему на ладонь все те же таблетки аспирина, чтобы он передохнул от болтовни и занялся своим больным сердцем.

Бурный и грязный ручей, метра четыре шириной, преградил нам дорогу. Где-то в пустыне пролился дождь. И дождевая вода, пенясь и вскипая, бесполезно текла по земле, чтобы исчезнуть в глубинах солончаков. Не в силах оторвать взгляда от обильной воды, мы наблюдали торопливое бегство самого большого богатства пустыни. Только немощный старик все время ворчал, почему машина стоит на месте и не едет дальше. Герой песков, дорожный рабочий, он старался не смотреть на потоки воды, страшился ее. Больной, голодный старик хотел поскорее добраться до песков, провести нас через опасный участок, а потом и отдохнуть.

Облака на небе пустыни переместились. Они растащили края горизонта, болтались обрывками в чистой голубизне неба, громоздились друг на друга, — цеплялись краями и быстрее мыльных пузырей вздымались ввысь. Если бы разорванные облака плотно сомкнулись, они все равно не смогли бы закрыть небо. Порыв сильного ветра, время от времени будораживший спокойную гладь пустыни, вдруг с налета согнал облака прочь с неба, завихрил мельчайшие песчинки, закрутил и швырнул их о земь. Затевалась рискованная возня. Когда ураган начинает заигрывать с землей, подбрасывать тучи песка, возводить цепи холмов и барханов, лучше не появляться тут одинокому каравану, путнику, пешеходу. Каждый найдет себе могилу под толщами спрессованного песка.

Горы и холмы являются здоровыми детьми природы. Столетиями взращивались их зародыши, веками чрево земли вспухало, пока наконец долгожданные новорожденные появлялись на свет. Песчаные же барханы — плоды одной ночи. Легкомысленный ветер торопливо мчится по просторам пустыни, сея по пути свое семя — песчаные дюны, а потом, беснуясь и куражась, бросается на своих детенышей и швыряет их в небо. Путешественник, добравшийся до хрупких, эфемерных песчаных холмов, должен, потупив глаза, как дервиш, быстро миновать их. Если он поверит спокойствию неба пустыни, постоянству погоды и залюбуется шелковистыми барханами, может налететь невесть откуда песчаный смерч и обрядить любознательного в саван.

В получасе езды от бурного ручья показались гравюрные очертания песчаных барханов, о которых в йезде и Ребате-Поште-Бадам складывали целые легенды. Караванная дорога вдруг исчезла, как будто из книги бытия пустыни вырвали страницы, одной из которых и были четыре километра песчаных барханов. Надо было преодолеть их любым способом. Перед стеной готовых вот-вот исчезнуть с лица земли песчаных дюн термины «дорога», «рабочий», «лопата», «кирка», «грейдер» звучат как насмешка. Четырехкилометровая гряда песчаных пирамид и куполообразных барханов решительно преградила нам дорогу. Если бы у наших путников нашлось время видеть сны, то они увидали бы, как правительство решило проложить шоссе от йезда на Тебес. Автодорожные инженеры в таком случае протянули бы шоссе от Ребате-Поште-Бадам к северу, обойдя стороной эти четыре километра песков, где хозяйничают ураганные смерчи. Зрелище четырех километров песчаных дюн ужасающе. Удивительно при этом, что ни одно из опасных явлений природы не обладает такой обманчиво чарующей нежностью очертаний, как эти дюны. Чтобы колеса машины не буксовали, нам пришлось выйти из кабины. Шофер с двумя рабочими тащил машину через гребни бесконечных барханов.

Пришлось идти пешком четыре километра. Но вот наконец машина стоит на твердой почве. Наступила минута расставания. У старика так ныло сердце, что ему все было безразлично. Мы попрощались с его напарником и дали ему ассигнацию. В большой тревоге мы покидали их, беззащитных, в безмолвной пустыне.

В четверть одиннадцатого подъехали к Ребате-Хан. В «Географическом словаре Ирана» о Ребате-Хан написано следующее: «Деревня волости Тебес, округа Фердоус, в 112 километрах западнее Тебеса. Расположена у шоссе Тебес — йезд. Равнина. Жаркая зона. 160 жителей. Шииты. Язык персидский. Канаты. Зерновые, свекла, просо. Основное занятие жителей — сельское хозяйство. Есть автомобильная дорога. Из памятников архитектуры— караван-сарай эпохи шаха Аббаса. Имеются каменноугольные копи». А на самом деле Ребате-Хан— полуразрушенная крепость, окруженная редкими садами и сравнительно густой рощей финиковых пальм. Караван-сарай времен шаха Аббаса сохранился довольно хорошо и выглядит гораздо лучше чайной, которую содержит отец старосты этого селения.

Мы не знали в точности прав и обязанностей деревенского старосты, предписанных иранскими законами. В общих чертах нам было известно, что староста обязан вершить правосудие в деревне, разбирать тяжбы. Поскольку староста Ребате-Поште-Бадам отправился на тот свет до нашего отъезда из деревни мы не имели чести посетить его. Поэтому нам очень хотелось познакомиться с официальным представителем местной власти в заброшенном, отрезанном от всего мира селении пустыни. Оказалось, что староста Ребате-Хан бывал дома очень редко. Когда-то суд приговорил к виселице за грабеж и убийства его близких родственников. Видимо, по этой причине он навсегда потерял хорошее расположение духа. Гораздо охотнее он рыскал по горам, пропадал месяцами в пустыне и занимался такими делами, которые никак не входили в круг обязанностей старосты деревни. Прежде всего он укрепил тылы. Чайная, которую содержал для видимости его отец, служила хорошим сторожевым постом. Отец старосты зорко следил за проезжими и прохожими. По обыкновению, мы уселись на скамьях-лежанках, решив позавтракать. Справились о старосте у первого встречного. Тот, кивнув на разносившего нам чай старика, сказал, что это отец старосты; хозяин был простоватый на вид, худой, смуглый, с маленькими гноящимися глазками. Искусственные зубы были единственной примечательной деталью его лица. Говорил он протяжно, в нос и производил впечатление ловкого дипломата, делая вид, что не слышит вопросов. Будучи припертым к стенке, врал без зазрения совести, старался заговорить нас, лишь бы избежать расспросов. У него было море жалоб и горестей. Он лил слезы, прибеднялся и приписывал все беды жителей Ребате-Хан себе и своей семье. Видно, терьяк не доконал его окончательно, ибо он заявил:

— У нас и школы нет, и лечебницы нет, больных возим в Тебес, а корм скоту — из Мешхеда.

— Сколько голов овец и коз в Ребате-Хан?

Как видно, мы задали рискованный вопрос. Старик жил в постоянной тревоге и опасениях, как бы не раскрылись тайные дела сына и не пронюхали об этом государственные агенты. Наш вопрос свидетельствовал о подозрительном любопытстве и непрошеном вмешательстве в дела деревушки.

— Господа пожаловали из Тегерана?

— Да. Мы приехали из Тегерана через йезд. Так сколько же овец в Ребате-Хан?

— А под дождь вы не попали после Йезда?

— Дождь прошел в Ребате-Поште-Бадам и окрестностях.

— Хорошие вести вы привезли, господа. Здесь давненько не было дождей. Сколько дней вы пробыли в йезде?

— Не более одного дня. Надо было ехать дальше.

— Почему же? Господа приехали на раскопки?

— Нет. Мы не археологи, просто путешествуем.

— Разве путешествуют просто так по пустыне?

— А чем плоха пустыня? Здесь очень красивые места.

Внезапно мы заметили, что старик ловко допрашивает нас. Сам же он так и не ответил, сколько овец в Ребате-Хан. Конечно, нам не так уж важно было знать численность поголовья скота в Ребате-Хан, но мы забавлялись изворотливостью хозяина, зная причину его опасений. Он боялся налогов.

Манера увиливания от ответов у старика была чрезвычайно потешной, и мы продолжали беседу:

— Вы нам не рассказали, чем живет население Ре-бате-Хан и какое количество здесь скота?

Старик притворился глухим. Он приблизился к нам и как ни в чем не бывало стал собирать пустые стаканы.

— Господа, — произнес он, — не желаете ли еще чая? Есть хороший сыр. Если желаете, то принесу?

— Как, вы, оказывается, покупаете на стороне и еще что-то кроме чая, сахара, муки?

— А что еще?

— Сыр, например?

— Сыр мы готовим сами. Ну, из молока этих овец…

Он осекся. Понял, что проговорился и ни к чему затеял разговор о сыре. Мы смотрели на него в упор и ловили каждое его слово. Он не сумел быстро переменить тему разговора, так как последние слова его еще продолжали звучать. Дрогнули морщины, по лицу бедняги пробежала тень. Мы поспешили было ему на выручку, но старик сам ловко вывернулся.

— Ну да. От овец, что в Тебесе… Вот и перепадает нам немного молока…

— Значит, жители Ребате-Хан овец не держат?

Стаканы в его руках вдруг стали тяжелее камня. Он шмыгнул носом и удалился в глубину комнаты. Звон стаканов и блюдец в медном тазу с водой так пришелся ему по душе, что он оторвался от мытья посуды лишь тогда, когда увидел, что мы собрались уезжать.

— Господа, что же вы так быстро уезжаете? Хотя правильно. Надо сегодня поспеть вам в Тебес. Путь-то долгий. Хранит вас бог!

— Сколько с нас?

— Не стоит. Рады служить господам. Оказали нам честь, и хватит с нас.

— Ладно, ладно. Извольте-ка сказать, сколько мы вам должны?

— Да ничего не должны. Сколько дадите, столько и ладно.

Выхода не было. Мы вручили ему ассигнацию в пять туманов. Занятый церемонией прощания, он постеснялся сразу посмотреть на бумажку. Когда же машина тронулась с места, господин Хосрови (так звали его) сразу же позабыл о нас, разглядывая деньги. Покуда мы могли его видеть из машины, он все так же стоял как вкопанный и смотрел на деньги, не веря своим глазам.

Покидая очередную деревню, каждый раз мы чувствовали, что самым надежным заповедным оазисом, затерянным в просторах знойной пустыни, была наша машина. Как только она трогалась с места, мы, сгрудившись под ее раскаленной крышей, смотрели из-за стекол на величественное перемещение поразительного ландшафта, о котором Сохейль Кашани[109] так писал в своем «Мерате Касан»: «…проехав около тридцати — сорока фарсахов по кручам, и склонам, достигаешь гладкой, ровной степи, похожей на море от желтой соли, многоцветия красок и удивительнейших видов природы. Когда степь кончается, начинается край песков, холмов и гор…»

Надежный движущийся оазис все дальше уносил нас от мест, вид которых рассеивал наш страх перед пустыней и влек дальше, в неведомое. Машина стремительно покидала успевшие стать родными места и рвалась к новым. Наше состояние напоминало положение людей, погружающихся в батисфере в пучину океана. Металлическая камера, скользя в опасных глубинах океана, практически ограждает своих обитателей от соприкосновения с волшебным миром подводного царства. Пассажиры созерцают жизнь морских чудищ и растений через стеклянную толщу стен. Люди свободно движутся на глубине, надежно защищенные от опасностей. Им не страшно давление слоев воды, они не страдают из-за отсутствия кислорода. Стальная камера не по зубам океанским чудовищам. И тем не менее люди висят в воде на тонкой нити — металлическом тросе, который соединяет камеру с обитателями суши! Наша машина также скользила в глубь пустыни и защищала нас от внешних опасностей. Нам в лицо не хлестал жгучий ветер, песок, пыль. Не чувствовали мы усталости дальних пеших переходов, не испытывали мук от жажды и голода. Но мы понимали, что машина, скользя в бескрайних просторах пустыни, крепко привязана к тросу дороги. И если эта нить вдруг оборвется, исчезнет наша связь с внешним миром. Поэтому, стоило покинуть очередное селение в пустыне, сразу же появлялось чувство неуверенности. Как мы ценили в эти минуты пыльную, дрянную дорогу!

Странно, что стоило нам понемногу разобраться в своих ощущениях, как пейзаж пустыни резко изменился после Ребате-Хан. Дорога теперь бежала по влажному еще ложу пересохшей реки, по щебнистому плато, мимо холмов, заросших зеленым кустарником, цветущими деревцами и тамариском. Казалось, будто пустыня кончилась и на смену ей пришли горные места. Несколько часов блуждали мы в лабиринте этих удивительнейших видов природы и даже позабыли о пустыне. Мы наслаждались изменчивыми силуэтами гребней, ландшафтами расселин и диких лощин среди горных кряжей. Будто прогуливались возле родного дома! Не было вокруг неоглядных далей пустыни, сыпучего песка, слепящих солончаков. Повсюду зеленели дикорастущие травы, молодые кустарники и кудрявые хохолки тамариска. И вот уже проносились мимо привычные пейзажи. Географ экспедиции вдруг вспомнил о картах. Когда машина тряслась по каменистому крутобокому ущелью Мийанкух и все должны были покрепче держаться на сиденьях, он, балансируя, проявил такое упорство, что наконец отыскал-таки нужную карту.

После непродолжительной паузы он обрушил на нас поток реальных аналогий:

— Перед нами, — сказал он, — горы Хельван. Не воображайте, что мы уже добрались до высочайших горных хребтов. Тоненькая полоска этих гор, противостоящая четырем миллионам гектаров Великой Соляной пустыни и пустыни Лут, не больше ручки от метлы. Тем не менее она является основным водоразделом между двумя пустынями. Жаль, что высота этой горной цепи не превышает и тысячи метров, в противном случае пустыня Лут была бы отрезана от Великой Соляной пустыни и горный хребет мешал бы сторонам-контрагентам одалживать друг другу свои песчаные смерчи и ураганы. Горы Хельван идут с юго-запада на северо-восток, а потом прямо на север. К счастью, когда мы доберемся до Шураба, дорога свернет на восток. Мы удалимся от гор Хельван. Судя по этой карте, справа от нас после Шураба и дальше лежат просторы пустыни Лут и…

При этих словах фотограф в угоду богу очнулся от дремоты и возразил:

— Чем плохи эти красивые, пестрые горы, что вам опять захотелось в пустыню? Неужели вы не устали от равнин и степей? Почему вы хотите ехать от Шураба на восток, к пустыне Лут?

— А вы желаете ехать вдоль гор на север? Отлично. Я сойду в Шурабе, а вас препоручу богу.

Фотограф открыл было рот, чтобы произнести нравоучительную тираду, но его одолела зевота, а историограф экспедиции заметил:

— Неважный аргумент, братец. Мы должны попасть в Тебес. А Тебес находится на востоке от Шураба. Если мы поедем от Шураба на север, во-первых, мы не попадем в Тебес. Во-вторых, угодим в болота и топи пустыни. В болотах же только и дела, что опускаться вниз, на дно!

— Я думал, что в том направлении можно тоже проехать, — пошел на попятную фотограф.

Поскольку он сидел рядом с шофером, спиной к остальным, никто не заметил, как он тотчас погрузился в сон.

— Мы не принадлежим самим себе, — продолжал тем временем географ. — Все мы пленники и рабы машины. А машина, как бусина четок, нанизана на стержень дороги. Извольте-ка взглянуть на карту. Дорога от Шураба сворачивает на восток, и мы вынуждены проехать мимо пустыни Лут. В Шурабе цепочка гор Хельван прерывается. Через небольшой интервал она тянется вновь. В действительности этот разрыв гор образует туннель, на одном конце которого находится Шураб, а на другом — Ребате-Кур. Может быть, Ребате-Кур[110] так называется из-за отсутствия дороги от него на север и в глубь пустыни. Короче говоря, следует как можно быстрее миновать это горное ущелье, узкие русла и щебенистые ложа ручьев, чтобы не стать жертвой селя[111].

Губы историографа раскрылись в усмешке, как ломтики сливовой пастилы. Похоже, что он подшучивал над географом.

— Небо сверкает бирюзой, — возразил он, — солнце печет основательно. Откуда бы взяться селю!

Это был именно тот вопрос, которого географ ждал, сгорая от нетерпения. Он мог блеснуть своими знаниями только после такого вопроса. Иначе его не задел бы за живое насмешливый тон историографа.

— Проблема в том, — начал он, — что нельзя доверять ясному небу пустыни. Люди, незнакомые с повадками пустыни, именно на этом и попадаются. Действительно, небо пустыни сейчас безмятежно. Однако где-то далеко отсюда, в другой части пустыни, может пролиться ливень, и бурлящий поток воды рванется, ища себе выхода. От потока отделяются маленькие реки и ручьи, которые снова сливаются воедино и множат напор ревущей воды, которая обрушивается в горные ущелья и сметает все на своем пути, увлекая все живое в трясины, болота и топи. Вполне вероятно, что где-то в пустыне уже прошел дождь. И вот-вот в ущелье ворвется бурный поток воды — сель, размоет сухое русло, настигнет нас врасплох и потащит к топям.

Слова «сель», «врасплох», «топи», как глыбы камня, разодрали вуаль дремоты фотографа, и смысл их проник в глубины его мозга. Он стряхнул с себя сон, заерзал на месте и быстро в тревоге спросил:

— Что случилось? Прошел сель? Нас застали врасплох? Мы в топях?

Шофер захохотал. А за ним и фотограф. Вежливый шофер спохватился и оборвал смех. Фотограф же продолжал громко смеяться, оправдываясь:

— Вы говорили о болотах и селе? Так что же все-таки происходит, куда мы валимся?

— Никуда мы не валимся, господин, — сказал шофер. — Смотрите, что-то виднеется впереди, господин!

Правда. Стены горы разомкнулись. Между ними показалась гладкая ладонь пустыни и селение Ребате-Кельмерз, в сущности один лишь караван-сарай, заброшенный в пустыне. Название этого ребата в «Кратком отчете всеобщей переписи населения Ирана в ноябре 1956 года» зафиксировано как «Кельмард», а на большинстве карт указано «Ребате-Кельмерз». Здесь не было растительности, воды и признаков жизни. Потом мы, узнали, что авторы вышеуказанного статистического отчета также обратили внимание на это обстоятельство и во избежание, ошибок и претензий поместили такое заглавие над столбцами, где шли названия селений: «Город, деревня, прочие населенные пункты». Ребате-Кель-мерз попал в раздел «прочих населенных пунктов». На основании того же статистического отчета численность его населения определялась в тринадцать человек, из которых было четверо мужчин и девять женщин! Из этих тринадцати мы увидели там не больше четырех человек. И все мужчин, молодых, хорошо сложенных.

Машина остановилась у ворот караван-сарая, сигналя гудками. Из ворот выскочили четверо парней, а потом они подошли к машине. Самый некрасивый из них, смуглый, был одет очень странно. На нем были городские брюки, пиджак и галстук, который выбился наружу и болтался на груди. Узел на галстуке величиной с коленную чашечку верблюжонка подпирал подбородок, из нагрудного кармана торчали, сверкая на солнце, зажимы самопишущих карандашей. Вопрос — ответ, и вот мы уже располагаем сведениями о жизни, доходах и положении жителей Кельмерз.

— Сколько семей живет здесь? Чем занимаются?

— Нас четыре семьи, — ответил парень при галстуке. — Мы держим верблюдов!

Вот и все. Не было нужды входить в караван-сарай, где, наверное, отдыхало пары две верблюдов, жуя жвачку и вытягивая длинные рычаги шеи. Чуть в стороне от караван-сарая находилось другое строение, чудное на вид, никогда не встречавшееся при караван-сараях. Длинное, узкое, оно состояло из отдельных келий-комнат. Время стерло первоначальный покров с кирпичей йездской работы. Поскольку туда долгие годы не заглядывал ни один странник, мы с первого взгляда не могли определить назначение этой постройки. Осмотрели щели, обошли его кругом. Наконец догадались, что это общественная уборная! Не одна, не две, а целых двенадцать! Мы очень обрадовались такому открытию. Что за мудрый человек — благотворитель из Йезда — догадался в Ребате-Кельмерз соорудить по всем правилам сердце для селения, застраховав его множеством утроб!

Не было смысла задерживаться здесь далее. Из тринадцати человек населения Ребате-Кельмерз четверо уже вылезли из своих нор и с изумлением глядели на нас. Мы двинулись дальше в путь, чтобы поскорее добраться в Шураб и Ребате-Кур.

Горы Хельван в этой части пустыни слегка раздвигаются, образуя небольшую расселину. А потом снова идут на север. Шураб и Ребате-Кур расположены в этой расселине, а караванная дорога здесь высвобождается из ярма горных кряжей и сворачивает на восток. Мы пробирались среди рытвин, трещин горной дороги и никак не могли разобрать, где находится Шураб, а где Ребате-Кур. Только поодаль от дороги мы увидали старое здание, обращенное к западу, на крыше которого развевался большой флаг жандармерии. Мы не смогли отличить Шураб от Ребате-Кур не потому, что не умели ориентироваться в новой местности. Горные пейзажи, панорама которых тянулась вдаль, отвлекли бы любого путешественника, даже менее подготовленного эстетически и не столь усталого, как мы, от сбора сведений о населенных пунктах Шураб и Ребате-Кур, от выяснения обстоятельств образа жизни и положения жителей этих деревень. В официальном издании «Краткого отчета всеобщей переписи населения Ирана» Шураб вовсе не упомянут. Ребате-Кур назван Ребате-Гур, и население его определено цифрой «8». Семь мужчин и одна женщина! Такая непропорциональность между количеством мужчин и женщин в Ребате-Кур по документам официальной переписи населения свидетельствует, на наш взгляд, о том, что счетчики тоже не были лишены художественного вкуса и так увлеклись видами здешней природы, что позабыли о своих прямых обязанностях!

Итак, мы утверждаем, что созерцание непривычных видов природы не есть простое развлечение. Ибо для тех жителей нашей страны, которые познали городскую жизнь, привыкли к грохоту, дыму, пыли города, знакомыми пейзажами будут те места, куда они попадают в выходной день, пользуясь любыми средствами передвижения, начиная с пары ног и кончая автомобилями «фольксваген», и откуда вечером благополучно возвращаются домой. Горожане под природой подразумевают привычную тень дерева, берег ручейка, рощицу возле реки, зеленые склоны, водопад.

Для приятного пейзажа обязательно наличие одного или двух классических элементов — проточной воды и деревьев. Если налицо оба, то тем привычнее и милее зрелище. Таким образом, мы наблюдаем, что, к примеру, в Тегеране коммерсанты-нувориши и высокопоставленные государственные чины в полном параде едут в сопровождении почтенных дам по пятницам в отели Абе Али и на лоне природы играют в покер. Грузчики, мясники, рабочие скотобоен, переодевшись, направляются в закусочные, расположенные по дороге из Тегерана на Кередж и Чалус, где наслаждаются шашлыками и блюдами из потрохов. Служащие нотариата, делопроизводители контор, пенсионеры, бывшие работники на ниве просвещения с палками в руках отправляются в Зерген-де и Дезашиб и дышат там свежим воздухом. Торговый люд базаров, рабочие с кирпичных заводов, стрелочники железных дорог с чадами и домочадцами, в спецовках, а иногда и в пижамах табором едут к святилищам Хасана, или Голе Зард, Абдаллаха или Ибн Бабуйе. Едят там хлеб, сыр и мает. Холостяки-интеллигенты и разжалованные политиканы в- альпинистских или спортивных костюмах совершают пешие походы в ущелье за крепостью и глотают дорожную пыль. Люди науки, профессора университета, богословы если и не выезжают за пределы города, то коротают время у бассейна в собственных садиках, созерцают плеск и брызги фонтана, маленькими совками рыхлят землю в вазонах с жасмином. Это знакомая для городских жителей картина природы. Но путешественники, едущие из Шураба и Ребате-Кур на Тебес, видят перед собой такую панораму, которую нельзя квалифицировать иначе, как по меньшей мере необычную. По правую сторону пустыня Лут распахивает первые свои красоты. По левую сторону Великая Соляная пустыня под занавес демонстрирует величественную картину песков. В три часа пополудни, когда мы добрались до этих мест, острые иглы солнечных лучей пронизывали дрожащую паутину тумана над хрустальным морем пустыни Лут и тысячи невиданных красок вспыхивали в призме солончаков. Сквозь жемчужную дымку сочилось бледное солнце и таяло в неподвижной пелене, затянувшей пустыню Лут. На западе линия горизонта пропала. Отблески стертой полоски неба и отраженного света солончаков у покатых краев пустыни Лут изумляли до такой степени, что казалось, будто ровная поверхность пустыни застыла перпендикулярно к небу и белые створы ее стен лучатся зеркальным блеском инкрустаций. Все здесь являло волшебное зрелище. Это скользили тени невесомых, тающих в белой глуби пустыни Лут призраков. Мы смотрели на необычное явление природы, и все нам казалось иллюзорным, непрочным, порожденным слуховыми галлюцинациями таинственной музыки пустыни Лут, преломленной нашим сознанием. Зачарованные, пересекли мы границу двух пустынь и двинулись дальше. Когда же добрались до первых пальмовых рощ и возделанных полей окрестностей Тёбеса, все фантастические узоры пустыни сгинули за темной полоской горизонта и седоватая пелена сумерек окутала обе пустыни.

Глава седьмая

Город Тебес, красивейший город пустыни, не имеет гостиницы. — Древняя надпись в тебесском парке Гольшен. — Жареный барашек, шашлык, цыплята, тас-кебаб. — Приезд на отдых прокурора. — Седьмой класс средней школы и путешественники. — Ворчанием можно успокоить нервы. — Умеющий слушать хозяин дома. — Вши в ожидании гостей. — «Тебес гиленский из третьего климата». — По мнению знатоков шариата, пользование водой из канатов сопряжено с трудностями. — Изменение климата с помощью инструкций. — Багдад, только без реки Тигр. — Шедевр фотографа в парне Гольшен. — Столица Ирана — город Шираз. — Столица Тебеса — Иран. — В Тебесе, получив диплом сельскохозяйственного училища и болея при этом туберкулезом, можно преподавать математические науки. — Цитадель в Тебесе и цитадель в Герате — близнецы. — Неблагоприятный исход гадания.

Тебес — большой красивый оазис в пустыне — не имеет ни одной гостиницы. Попав в город, усталые, запыленные, мы не знали, куда нам деться. Опытный постовой по нашему виду понял в чем дело и радушно указал на парк Гольшен. Абдоллах-хан остановил машину у парка, проголодавшиеся путешественники ринулись туда. Навстречу вышел хозяин здешней чайной. Смуглый до черноты, проницательный, он сразу сообразил, что мы пересекли пустыню и страшно голодны. Он принадлежал к числу тех содержателей чайных, на лицах которых терьяк оставил свой губительный след, но потерпел урон в борьбе с чувством профессионального азарта и жажды наживы. Мужественный лик его в густой сетке морщин напоминал древнюю надпись. Характерные складки у рта, глубокие морщины на шее, острые скулы, дыбом стоящие густые седые волосы, мерцающие из-под насупленных бровей полусонные глаза дополняли его облик. Двигался он проворно, ловко справляясь с работой. Расстелив для нас ковер позади здания, он стал дожидаться, пока мы умоемся и усядемся на скамьи. Затем, приложив руку к груди, спросил:

— Господа останутся на ужин?

— А у вас есть какая-нибудь еда?

— Конечно, жареный барашек, шашлык, жареные цыплята, тас-кебаб, мает, сыр, яичница…

— Нам надо бы сперва найти жилье для ночлега, а потом уж…

Так подвернулся удобный ответ на его вопрос. Хозяин понял, что если мы найдем ночлег где-нибудь на стороне, то и поужинаем там. Он же останется ни с чем, потеряет клиентов.

— Позвольте принести вам чаю, — прервал он географа, — о ночлеге не беспокойтесь. Может, найдем здесь свободное местечко…

Появился чай. Он ушел снова, где-то пропадал и вернулся, задыхаясь от быстрой ходьбы.

— Дела такие. Здесь в парке имеются три веранды. Одну арендовала старуха американка. А две другие оставили для прокурора из Бирдженда, который, к несчастью, приезжает сегодня в Тебес.

— Значит, в городе нет ни одной гостиницы? Что же нам тогда делать?

— А что, если вы заночуете прямо в парке? Я приготовлю вам чистую постель. Пожалуйста, отдыхайте.

— Эх, братец. Солнце-то еще не зашло, а уже холодно. Как же мы будем спать ночью на открытом воздухе?

Хозяину страшно хотелось уговорить нас и заполучить клиентов. Но, смерив взглядом тщедушную фигурку географа, он приуныл.

— Ладно. Все-таки сперва поужинайте, — протянул он. — А потом подумаем о ночлеге.

— «Поужинайте, поужинайте!» Опять ты за свое. Мы устали. Сначала надо выяснить все с жильем, а уж потом ужинать…

— Кажется, господин, наш градоначальник распорядился помещать приезжих в здешней школе, если им негде остановиться.

— В какой школе?

— В здешней. Средняя школа Шейбани. Она тут, рядом, в парке. Приготовлю вам ужин, а потом сбегаю туда, скажу фаррашу[112]. — Он смолк и нерешительно взглянул на нас. А потом энергичнее добавил:

— Так чего вам приготовить?

Настала очередь фотографа дать решительный ответ. Однако он более чем кратко сказал:

— Тас-кебаб с приправой.

Хозяин засуетился, расстелил скатерть, приступил рядом с нами к чистке, картофеля и лука. Историограф экспедиции по собственному вкусу разложил на скатерти остатки закусок. По беготне хозяина и шуму накачиваемого примуса было ясно, что тас-кебаб будет готов не скоро или в противном случае не будет настоящим тас-кебабом. Мы принялись за консервы. Однако тас-кебаб поспел раньше положенного срока, и по этой причине нашему путешествию суждено было продолжиться. Мы ели, с интересом наблюдая, как по парку суетятся и снуют по ступенькам веранды какие-то люди. Вот появились тарелки, котел, треножник. Их переправили на веранду. Беготня фаррашей и слуг свидетельствовала о том, что они здорово запаздывают с подготовкой помещения под жилье. Потом в парке стала появляться частями всевозможная домашняя утварь. Один фарраш тащил на веранду целый тюк с постелью, другой нес посуду, третий взвалил на плечо провизию. Все трое величественно поднимались по ступенькам вверх. Наш шофер не имел привычки смеяться. Но мимо нас промчался сначала один фарраш с баклажанами в руках, затем другой с огромным закопченным котлом и развевающейся простыней на плече; самовар попал на веранду раньше трубы, слуга тащил ее и в придачу целую голову сахару; процессию завершала пара разноцветных подушек и пакет с углем. И наш шофер Абдоллах-хан негромко засмеялся, исподтишка следя за тем, чтобы мы не заметили.

От бестолкового гама фаррашей и скрипа ступенек у фотографа наконец лопнуло терпение:

— В чем дело, папаша? Для кого все это готовят?

— Для господина прокурора из Бирдженда. Они пожаловали в Тебес. На этой веранде им обставляют жилье.

Фотограф чуть было не произнес несколько теплых слов в адрес прокурора и его слуг, но сдержался и изобразил почтение к высокому чину служителя юриспруденции. Он не счел удобным сыпать бранью в чужих владениях.

— Это не дело, братец. Лучше бы… — начал он весьма дружелюбно, обращаясь к хозяину чайной.

И вдруг… «Вдруг» случается за едой: пища попадает не в то горло. Фотограф поспешил исправить дело глотком пепси-колы и таким образом выбыл из игры.

Между тем в ворота парка Гольшен ввалилась целая свита; господин прокурор величаво проплыл мимо нашей скамьи и жалкой скатерти с яствами, поднялся вверх по лестнице. На свежем лице — ни капельки пота, ни следа усталости в походке. Видно, он прибыл сюда раньше своей челяди. Поскольку достоинство прокурора не позволяло ему пройти в дом прежде слуг, он задержался у входа в парк под предлогом расспросов о мюридах[113]. Убедившись, что весь скарб перенесен в комнаты и отдых обеспечен, он счел дальнейшие разговоры излишними и уж тогда проследовал через парк к дому. Однако суть происшествия состояла не в том, что нас раздражала вся эта беготня, шум и суматоха. И мы, и прокурор вместе очутились в парке Гольшен, но с той лишь разницей, что мы попали сюда после долгого пути по солончаковой пустыне, чувствовали себя разбитыми и усталыми. Прокурор же, свеженький как огурчик, прикатил всего лишь из Бирдженда[114]. Ему приготовили две комнаты на территории парка, а нам приходилось довольствоваться лишь обещаниями хозяина чайной найти ночлег неизвестно где. Прокурор насладится вкусным ужином, приготовленным из всех этих баклажанов, риса, мяса, и будет нежиться в тепле и комфорте, а мы должны есть тебесский хлеб и поглядывать на пар, подымающийся от сыроватого тас-кебаба.

Фотограф предпочел всем успокоительным лекарствам ворчание. Но историограф стремительно нацепил изящные очки и пошел бродить по парку.

А парк был действительно великолепным. Да будет благословенно имя доктора Бирдженди, который с некоторых пор взял на себя попечительство над чудесным парком и питает надежду, что даже находясь в Тегеране сможет управиться с этим делом. Фонтаны и декоративная зелень, множество цветов, кипарисов, сосен, финиковых пальм, чинар и на их фоне кирпичные ступени вдалеке создавали неповторимую картину, оценить которую могли лишь путешествующие по пустыне. И если парк уцелеет после всяческих коренных реформ, перестроек и переделок и не превратится в городской сад, жители Тебеса будут очень признательны правительству, градоначальнику и теперешнему попечителю его.

Хозяин чайной убрал скатерть и куда-то исчез. Через несколько минут он вернулся в сопровождении школьного фарраша, с которым договорился о нашем ночлеге. Мы перебрались в здание средней школы Шейбани. В одном из классов были свалены рядами в углу стулья. Мы расстелили на полу циновку, перетащили из машины одеяла, подушки. Здание школы и двор ее были просторны и пустынны. Школу построили на пустыре. Со временем, очевидно, здесь появятся деревья, зелень, цветники. Несмотря на то что. здание было новым, внутри школы было очень грязно. Масса пыли, известковый налет на стульях и столах причинили известное неудобство фотографу. Он собрался было здесь, в классе, завести разговор о чистоте! Но запах потных тел путешественников, их грязная одежда не способствовали серьезной дискуссии. Все как-то застеснялись вдруг и вспомнили о бане, специально предназначенной для избавления тела от грязи. Мы стали собирать банные принадлежности и в одной из сумок наткнулись на рекомендательные письма Хабиба Ягмайи. Перебирали их одно за другим и обнаружили письмо, адресованное в Тебес. Хотя у нас был ночлег в школе Шейбани, мы все еще продолжали завидовать комфорту и уюту, с которыми устроился прокурор из Бирдженда в парке Большей. В глубине души мы верили, что нам тоже удастся обрести гостеприимного хозяина, с удобством расположиться в его гостиной и всласть поиздеваться над прокурором. Мы поручили школьному фаррашу доставить письмо адресату.

Фарраш ушел. Кругом — ни души. Между тем следовало узнать, где находилась баня. Только мы собрались выйти на улицу, как вдруг увидали в тени дома костлявую фигуру хозяина чайной. Он стоял, не двигаясь с места, и в упор смотрел на нас. Было ясно, что он пришел за деньгами. Хозяин объяснил нам, как пройти в баню, и вручил счет за ужин и чай. Мы расплатились. В дверях он столкнулся с незнакомым человеком, который издали в одном из нас узнал своего давнишнего приятеля.

— Здравствуйте! Вы меня не узнаете? Мы ведь с вами коллеги. Лет пятнадцать тому назад вместе служили по финансовому ведомству!

— Здравствуйте, господин Але Давуд! Какими судьбами, вот неожиданность!

Начались поцелуи, потом разыгралась сцена знакомства. Не успели мы стереть слюну от поцелуев, как давнишний приятель уже приказывал школьному фаррашу собрать наши вещи, перетащить в машину и отправить в его дом. Да, настоящий иранец-хлебосол не любит шутить! Мы умолили его разрешить нам переночевать эту ночь в здании школы. Он согласился, но просил, чтобы ужинать мы непременно шли к нему. Кажется, история в Ребате-Поште-Бадам повторялась. Но ввиду того, что Але Давуд был нашим сверстником, он быстрее понял нас и ограничился приглашением на чай. Сообразив, что мы собрались в баню, он проводил нас до самого входа в общественные бани Тебеса, препоручив далее заботам банщика. Сам же поспешил домой, чтобы приготовиться к приему гостей. Но машину «Управление сахарно-рафинадной монополии» с шофером он оставил ждать нас у бань.

Вся церемония мытья в бане была совершена банщиком по всем правилам, все шло по программе, не считая агрессии вшей, перебравшихся с одежды прежних клиентов на нашу. Как только фотограф заметил дежурившего у ворот бань шофера Але Давуда, он пришел в ужас, заранее предугадывая бессонную ночь, начиненную дискуссиями и разговорами. Симулируя головную боль, усталость, он вернулся в здание школы.

Господин Але Давуд принял нас в гостиной своего дома. Поскольку стояли праздничные дни, зал напоминал торговый пассаж «Хаджеб од-Доуле» в Тегеране с добавлением целой кондитерской лавки. На этом базаре не видно было только сигарет. Дефицит сигарет в этом доме объяснялся двумя причинами: во-первых, Але Давуд не курил, во-вторых, он был шефом тебесской монопольной компании сахара, рафинада и табачных изделий! По выдержке и такту, проявленным господином Але Давудом в тот вечер, можно было узнать истинного уроженца пустыни. Шеф монопольной компании Тебеса еще не достиг того возраста, когда довольствуются одиночеством. Каждую минуту входили все новые гости и визитеры. Он встречал каждого очень радушно, был предельно любезен и с нами.

До одиннадцати часов ночи гостеприимный хозяин без устали рассказывал о Тебесе все, что знал и видел. Если мы приведем здесь рассказы господина Але Давуда о Тебесе прежде высказываний путешественников и писателей прошлого, это будет неуважением к памяти предков. Тем более что господин шеф монопольной компании рассказывал нам о современном Тебесе, а предки вели повествование о далеком прошлом города. Сам господин Але Давуд был бы против того, чтобы оказаться впереди Хамдаллаха Мостоуфи. Кроме всего прочего, пересказ тяжеловесной речи Хамдаллаха Мостоуфи приведет в восторг градоначальника Тебеса, ибо он сравнит положение Тебеса семь веков тому назад с теперешним и порадуется успехам, выпавшим на долгожителей города.

«Тебес гилекский — небольшой городок; долгота его от островов Блаженных — 92°9′, широта от экватора — 39°; в семи днях пути от Йезда. Климат его очень жаркий. А финики, апельсины и померанцы произрастают здесь в изобилии, хотя их не найдешь ни в каком другом месте Хорасана. Воду берут из источника, который достаточно полноводен, чтобы приводить в движение две мельницы. Есть и прочная крепость. А пастбищ вокруг нее нет. Все окрестные селения подчиняются Тебесу». Опять-таки с разрешения господина Але Давуда мы приведем здесь сведения о Тебесе, собранные покойным ученым Деххода[115] в энциклопедическом словаре «Логат-наме», на тот случай, если сказанное Хамдаллахом Мостоуфи о Тебесе покажется не очень интересным и убедительным некоторым ученым мужам. Им не удастся обвинить нас в скупости подобранных цитат. Покойный Деххода, который, кстати, приходился земляком Хамдаллаху Мостоуфи, так говорил о Тебесе: «Тебес (Фердоус) находится в иранском Хорасане (толковый словарь персидского языка XVIII века «Гийас ал-лугат). Название селения приводится в «Алфавитном словаре стран»[116]. Истахри[117] сообщает, что Тебес небольшой город, меньше Кайена[118], и считается жарким по климату; там произрастают финиковые пальмы, имеется крепостная стена, но крепости в ней нет. Жилища там глинобитные, воду берут из кяризов, а пальмовые рощи пышнее, чем в Кайене. Арабы называют этот город воротами в Хорасан, ибо во времена владычества халифа Османа ибн А’фана, задумавшего покорить Хорасан, первым захваченным арабами городом стал Тебес («Алфавитный словарь стран», т. 6, стр. 27). Якут сообщает также, что «название Тебес иранцы произносят в двойственном числе — Тебесан», Абу Саид говорит, что «Тебес находится в пустыне между Нишапуром, Исфаганом и Керманом. И образован из двух Тебесов: один Тебес гилекский, а другой Месинан, а оба их называют Тебе-сан — «Два Тебеса» («Алфавитный словарь стран». Каирское издание, т. 5, стр. 28). А Самани[119] сообщает, что «Тебес расположен на равнине, куда ни посмотришь, всюду степи. Город был завоеван арабами во времена Омара, и при нем больше не удалось покорить ни одного города в Иране. И есть там два Тебеса: один Тебес гилекский, а другой Месинан, их называют Тебесейн — «Два Тебеса» («Книга генеалогий», лист 367 б.). Покойный Бахманйяр[120] утверждает, что «Тебес — название двух различных мест в Иране»… один Тебес — провинция на юге Хорасана, где центром является город Тебес. Другой Тебес — волость провинции Себзевар, где также имеется селение под названием Тебес. Арабские племена, вторгшиеся во времена Османа в пределы Хорасана под предводительством Абдаллаха ибн Амер ибн Кариза, захватили два селения Тебес и стали называть их Тебесан или Тебесейн, что означает… И все в том же духе на многих страницах.

Короче, приводится полный перечень самых противоречивых данных, собранных и помещенных Деххода под рубрикой «Тебес». Покойный Деххода ни в коей мере не нес ответственности за точность и объективность этих сведений.

Наш дорогой друг господин Але Давуд сообщил нам о Тебесе следующее: «Местные продукты сельского хозяйства не удовлетворяют потребностей населения. Урожай фиников не так уж плох, но они неважного сорта. И жители должны потрудиться, чтобы изменить их «породу». Урожай цитрусовых, напротив, невысок, зато вкусовые качества их отличны. У нас есть одна больница, именуемая больницей Шейбани. К тому же есть и одна лечебница. Есть и один врач. Состояние просвещения несколько лучше: имеются две средние школы и пять начальных. Питьевую воду в Тебесе берут из родников. «Администрация 4-го пункта» вырыла здесь колодец, пустила его в ход, а потом передала все это хозяйство городской управе, но мотор вышел из строя. Интересно, что знатоки шариата утверждают, будто вода в городе принадлежит вакфу[121] и, поскольку она не передана настоящим хозяевам, пользование ею «сопряжено с большими трудностями». Поэтому муллы роют колодцы во дворах своих домов и совершают омовение только колодезной водой. В Тебесе чередуются весьма отчетливо четыре времени года. Вы изволили заметить, как в парке Гольшен финиковые пальмы соседствуют с чинарами.

Кроме сельского хозяйства в Тебесе сравнительно развиты ковроткачество, выделка паласов, шитье гиве и изготовление подметок к обуви. С шести часов вечера до одиннадцати жители пользуются благом электрического освещения. Во многих домах имеются радиоприемники. В городе около сорока частных легковых машин! Постройка жилых помещений здесь соответствует особенностям жаркого климата. В большинстве домов имеются бассейны и «сардабы» — подвальные зноеубежища. Бассейны устраивают посередине двора, а жилые комнаты располагаются вокруг. Да, еще у нас есть и полицейское управление». Согласно статистике, население Тебеса составляет семь тысяч человек. А недавно Тебес подпал под разряд населенных пунктов «третьей категории».

Если вмешательство в «систему сотворения мира» имеет хоть какой-нибудь смысл, то он наглядно виден при изменении разряда населённых пунктов «по вредности климата». Волею судьбы Иран — яркий пример того, как все подвластно правительству. Итак, мы имеем город под названием Тебес, где бывает чудесная весна, изнурительное лето, благостная осень и колючая зима. В Тегеране некая правительственная комиссия отнесла Тебес к разряду «мест вредного климата». Тут же последовал приказ о том, что «степень вредности» его климата, к примеру, вторая. В связи с этим всем служащим этого города дали пятидесятипроцентную надбавку к установленной зарплате за «вредность климата». Но затем правительство уходит в отставку, и служащие Тебеса вдруг узнают, что в министерстве внутренних дел заседает какая-то новая комиссия, которая собирается внести изменения в реестр населенных пунктов «вредного климата». Служащие приходят в волнение, и вот уже в Тегеран несется поток телеграмм примерно такого содержания: «…так что повсюду в стране, даже в Бендер-Аббасе[122], наши дорогие сестры и матери, ругая своих чад, обычно приговаривают: «Провалиться тебе в Тун, провалиться тебе в Тебес», и не без основания, ибо климат Тебеса на самом деле подобен адскому пламени. Многие из государственных служащих Тебеса покидают летом город и уезжают на свежий воздух в порт Джаск. Его превосходительство изволят знать, что Тебес — начало пустыни и никто, кроме коренных жителей, не может вынести этого климата. Если бы не рвение к службе и не чувство долга, мы, государственные служащие, не смогли бы с семьями оставаться более в этом городе…»

Высокопоставленные «председатель меджлиса», «покровитель-председатель сената», «уважаемый министр внутренних дел», «милостивый министр финансов», «его превосходительство господин премьер-министр» и более всех «депутат меджлиса, труженик и патриот Тебеса», получая тексты подобных депеш, стонут под тяжестью этих посланий. В коридорах Национального совета и сената меджлиса, на лестницах министерства внутренних дел и во дворце министерства финансов принимаются необходимые меры, в реестр населенных пунктов страны вносятся требуемые поправки. И Тебес причисляется теперь к разряду населенных пунктов «третьей категории». В результате увеличивается денежная компенсация за «вредность климата»! Таким образом, единым приказом, исходящим от его превосходительства «творца», на страницах циркуляра разом меняются климатические и природные условия Тебеса. А на самом деле Тебес остается таким же, каким его увидел в далекие времена Насире Хоеров…

Тебес далек от Багдада. Между тем по ночам, при лунном свете, здесь возрождаются наяву сцены из «Тысячи и одной ночи». Глинобитные стены жилищ, пустынные улицы, ручьи, ряды пальм, призраки бадгиров, усеянное звездами ясное небо, крики морге хакк[123] и властная тишина города оживляют в памяти сказочный Багдад. Только в двух отношениях уступает залитый лунным светом Тебес Багдаду: не слышно здесь плеска мутных вод Тигра и не видно халифа, повелителя правоверных, который, облачив стройное свое тело в великолепные одежды, движется по улицам и переулкам города.

Красота, великолепие пальм, тишина и чистота улиц, умеренность климата привлекают весной в Тебес массу жителей из других городов Хорасана, которые рады провести здесь праздничные дни.

* * *

В половине двенадцатого ночи мы вернулись в седьмой класс средней школы Шейбани, чтобы последовать примеру фотографа и отоспаться. К сожалению, из-за резкого запаха чеснока, отравлявшего помещение, нам пришлось отстать от него часа на два, на три. Утром фотограф был веселый, в настроении, а историограф злой и раздраженный. Географу тоже было не по себе: нос заложило, на веках вскочили два величиной с орех ячменя. Абдоллах-хан принес весть, что хозяин чайной ждет нас с завтраком. Всей компанией пошли в парк Гольшен. После завтрака слегка полегчало, красоты парка сделали свое дело, и мы снова почувствовали себя в своей тарелке.

Господин Але Давуд пришел в парк в условленное время, чтобы показать нам исторические памятники города. Надо же было в такое время дня, в таком великолепном парке родиться идее оторвать трех усталых путешественников от благостной тени чинар и пальм, живописных цветников, журчащих фонтанов и потащить их к груде развалин, в пыль, в грязь, к обветшалым памятникам истории. К нашему несчастью, господин Але Давуд оказался человеком весьма пунктуальным. Вообразив, что все участники экспедиции сгорают от нетерпения увидеть эти исторические памятники и рвутся к ним, он обратился к историографу:

— Здравствуйте. С добрым утром. Кажется, слава богу, вы отдохнули неплохо. Так пойдем?

— А куда?

— В хосейнийе — святилище имама Хосейна и к старой крепости.

Ситуация складывалась комично. Всем известно, что историограф был более других пристрастен к осмотру археологических памятников, потому что по специальности он был ученым-историком. Отрицать это ему не позволил бы разум! Где это видано, чтобы историограф отказывался от осмотра памятников культуры?! Да в таком случае он добровольно отказался бы от права называться историографом, от своей профессии. Кроме личной склонности он вообще по службе был обязан осматривать старинные кладбища и захоронения.

Такие размышления, с одной стороны, и естественная потребность в отдыхе среди зелени парка — с другой, нещадно терзали историографа. Вместо того чтобы ответить господину Але Давуду, он задал ему смешной вопрос:

— Вы ведь не торопитесь?

— Я? Нет, нет. Совсем не тороплюсь. Я видел все это не раз. Мне казалось, что вам хочется пойти туда побыстрее, чтобы успеть все осмотреть.

— Вы очень любезны. Ну ладно, сейчас немного…

Историографу не свойственно было раньше говорить запинаясь. Поскольку он одновременно с этими словами пытался водрузить очки, у него было время на подыскание подходящего ответа. Часть внимания он уделил весьма тонкому делу, состоящему из вытаскивания очков из футляра, протиранию их и надеванию. Когда очки утвердились на обычном месте, возникла необходимость оглянуться по сторонам, повертеться на месте и — о радость! — заметить фотографа, занятого съемкой. Найдется ли лучше предлог, чем…

— Разрешите ему, пожалуйста, закончить свое дело. А потом уж пойдем…

— Как вам будет угодно. Не желаете ли пока прогуляться по парку?

— Если вы не против, я готов.

Историограф кашлянул и вздохнул с облегчением. Оба пошли по тропинке и скрылись из виду. А тринадцать часов непрерывного сна настроили фотографа на такой лад, что в парке Гольшен вокруг него собралась толпа любопытных, наблюдавших за необычной съемкой. Он громко разговаривал сам с собой. Перебегал с места на место. Пел. В конце концов сорвал несколько веток роз с газона, воткнул их в бутылку из-под пепси-колы и поставил ее на землю. Но бутылка есть бутылка. Фотограф не мог заставить ее принять нужную позу. Посему он сам растянулся на голой земле, навел объектив фотоаппарата и нажал кнопку.

Поднимаясь с земли и стряхивая пыль с одежды, он говорил:

— Я уверен, что этот снимок не получится.

Потом он стал собирать и сортировать фотоаппараты. Это затянулось надолго и не было интересным. Зрители разошлись. Тем временем географ затеял разговор с сыном садовника, подростком лет тринадцати, красивым, стройным мальчиком. Только цвет его лица напоминал темно-фиолетовый баклажан. Сказывалась, видимо, кровь предков — арабов, захвативших в 29 году хиджры Тебес. Мальчик держал учебник для пятого класса начальной школы, шел по тропинке, изредка заглядывая в книгу. Когда географ поравнялся с ним, он случайно взглянул на страницу учебника, где помещено было сказание о Сийавуше из «Шах-наме»[124].

— Мальчик, как тебя зовут?

— Али Коли-заде.

— В каком же ты классе учишься?

— В пятом.

— Ну-ка, прочти сказание о Сийавуше.

Тот превосходно прочел стихи.

— Хорошо, господин Коли-заде. А кто такой был Фирдоуси?

— Народный поэт!

— Где он родился?

Мальчик замялся и произнес едва слышно раза два: «Фирдоуси… Фирдоуси». И вдруг его осенило, что ближайшим городом к Тебесу является город Фердоус! Имя Фирдоуси, должно быть, связано с городом Фердоус. Поэтому он уверенно сказал:

— В Фердоусе!

Ответ по-своему был логичным, хотя и неверным. Это заставило географа продолжить беседу.

— Вам, конечно, известно, какой город является столицей Ирана?

— Да. Шираз!

— Шираз?

— Шираз. А чем плох Шираз?

— Да нет, ничего. Но ведь…

Неужели Али Коли-заде дурачится? Надо его испытать.

— Если столицей Ирана является Шираз, то где же столица Тебеса?

— Столица Тебеса — Иран.

У парня был такой невинный, искренний вид. Он не смеялся, не увиливал от ответа. Ни тени баловства. Наоборот. Он старался вести себя почтительно. Мальчик просто не знал. Али Коли-заде, ученик пятого класса начальной школы города Тебеса, именно таким образом был наслышан о своем отечестве. И он не виноват. Все эти вопросы здорово смахивали на добрую половину радио- и телевикторин Ирана. Если бы географ не изменил их характера, ему так и не удалось бы получить ясное представление о достоинствах и недостатках системы просвещения в городе Тебесе. Поэтому последний вопрос прозвучал сдержаннее:

— Так, господин Коли-заде, где же находится Каспийское море?

— Возле Мазендеранского.

Даже после этого наш географ не сдался. Поскольку он был убежден, что пересказ названий городов, деревень, имен шахов, вельмож и прочей мелочи, перегружающей память, еще не является признаком особых способностей, он решил проверить, как усвоил подросток из Тебеса примитивные сведения по географии.

— Господин Коли-заде, попробуем определить части света. Ты можешь определить, где восток и запад, север и юг?

Географ ожидал, что сын садовника парка Гольшен произнесет, как попугай, подобно всем ученикам страны несколько зазубренных фраз: «Если станем так, чтобы наша правая рука была обращена на Восток, а левая на Запад, то впереди…» Однако этот не был из числа учеников, которые перестают мыслить и рассуждать самостоятельно, а только повторяют все без разбору за другими. Он ответил так:

— Да, могу. Если мы раскинем руки в стороны, то напротив нас — север, а позади — юг!

Самобытность мышления Коли-заде была чрезвычайно трогательной, но ответ его свидетельствовал о том, что познания его и в географии представляли совершен-’ но чистую доску. Географ ощутил тяжкую ответственность за судьбу мальчика, счел нужным начать с азов и обучить самостоятельно мыслящего ученика понятию «восток». Он помедлил, подбирая слова, и сказал:

— Нет, дружище, это неверно. Нужно знать, в какие стороны мы разведем руки. Лучше ты скажи, как называется та сторона, где восходит солнце?

— Горы Шотори!

— Очень хорошо. В какой же стороне находятся горы Шотори?

— В той стороне, где восходит солнце!

— Правильно. А как же эта сторона называется?

— Горы Шотори!

В этот прохладный утренний час на лбу Коли-заде выступил пот. А географ чуть было не выдал своего раздражения досадливыми жестами. К счастью, подоспел господин Але Давуд и представил молодого человека, только что вошедшего в парк.

— Господин Моджедд — учитель начальной школы. Очень старательный педагог…

Географ страшно обрадовался этому знакомству. Он не дал сказать другим ни слова и набросился на господина Моджедда с вопросами, втайне надеясь рассеять дурное впечатление от беседы с Али Коли-заде.

— Мы очень, очень рады вашему приходу, господин Моджедд! В каком классе вы изволите преподавать?

— В шестом классе.

— Какой предмет вы ведете?

— Математику.

— У вас очень серьезная нагрузка. Когда вы получили диплом об окончании курса математических наук?

— У меня нет диплома по математическим наукам.

— Это не так важно. Сейчас школы нуждаются в кадрах. Поэтому используют всех дипломников по точным наукам.

— У меня диплом по сельскохозяйственным наукам!

Разумеется, было совершенно бесполезно выражать удивление по этому поводу. Все молчали. Только кадык на горле географа задвигался вниз и вверх. К несчастью, господин Моджедд пристально следил за его движениями. Затянись эта искусственная пауза дольше, и репутация благовоспитанного и порядочного человека у господина Моджедда оказалась бы подмоченной. Але Давуд вовремя спохватился и, пытаясь отвлечь пристальный взгляд господина Моджедда от кадыка географа, произнес?

— Да, господин Моджедд имеет диплом по сельскохозяйственным наукам. Он получил его в сельскохозяйственной школе в городе Феримане. Не так ли?

— Так. Я несколько лет учительствовал там, а потом заболел костным туберкулезом. Два года пролежал в больнице. А когда вышел из больницы, с большим трудом перевелся в Тебес. Здесь моя родина, и жаркий климат для меня полезнее.

Чуть позже мы поняли, что неподвижный взгляд господина Моджедда не что иное, как последствие тяжелой болезни. Продолжительность сеанса колебалась от десяти секунд до одной минуты в зависимости от свойств самого объекта.

— Как же преподают историю и географию в начальных школах Тебеса? — задал вопрос географ.

Взгляд господина Моджедда вновь на целую минуту застыл на шее географа. Придя в себя, учитель сообщил:

— В нашей школе по настоянию директора особое внимание уделяется математическому образованию детей. Поэтому мы отказались от уроков истории и географии, а больше, занимаемся математикой!

Итак, все ясно! Тайна Али Коли-заде была раскрыта. Все стало на свое место. В любом месте земного шара солнце начнет восходить из-за гор Шотори, если костный туберкулез совместится с дополнительными уроками по математике, а часы уроков географии и истории будут урезаны.

Тут снова выручил всех господин Але Давуд. Он потащил нас осматривать исторические памятники Тебеса. Первым на нашем пути оказалось хосейнийе-хан, известное здесь по имени Имад ол-Малеки. Сейчас это медресе, где студенты обучаются богословию. Здание хосейнийе-хан восьмиугольное; своды потолка, форма бассейна во дворе, сам двор — все образует строгий восьмиугольник. В четырех концах двора разбиты цветники, окруженные пальмами и померанцевыми деревьями. Вокруг бассейна во дворе тянутся кельи, тоскующие по студентам. Крыша здания весьма примечательна, так как с нее открывается вся панорама города Тебеса, заставляющая позабыть о самом святилище. Между тем в хосейнийе верующие собираются специально для слушания рассказов о мученической кончине шиитских имамов и для разыгрывания траурных религиозных мистерий.

Нам кажется, что это прелестное место вполне подошло бы под кладбище, если бы вздумали использовать его в более массовых целях.

Развалины городской крепости, именуемой, по словам тебесцев, цитаделью — арк, были похожи на многие крепости в старинных иранских городах. Здесь сохранились стены, ворота, башни, просторные ходы, проходные лазы, остатки жилищ, подземелья, дворец правителя, гарем, конюшня и множество других деталей, составляющих неизменные принадлежности жизни князьков-феодалов.

Кроме нас еще какие-то люди бродили среди развалин крепости под сводчатыми арками над глубокими провалами. Самые младшие из компании — ребятишки увязались за нами. Заметив, с каким вниманием мы разглядываем своеобразную выставку, устроенную солнцем, люди охотно стали рассказывать нам все, что слыхали и знали о крепости, чтобы заинтересовать историографа. Из всего сказанного ими две вещи имели до некоторой степени познавательный интерес. И об этом следует упомянуть в наших записках. Они говорили, например, что крепость Тебеса построили по типу цитадели Герата[125]. Во-вторых, они утверждали, что, если чужой ступит в тебесскую крепость, он заверяется в. лабиринте лазов и переходов и не выберется наружу. Фотограф еще до этого сообщения все беспокоился, как бы не обвалились ненадежные балки, ветхие арки крепости. Он с необыкновенной осторожностью проскальзывал под старинными сводами, но, услыхав о роковом качестве древней крепости, мгновенно исчез из поля зрения. Полчаса спустя, когда мы вышли из ворот крепости, увидели нашего фотографа. Оказывается, он уговорил мальчишек вывести его из проклятой крепости и ждал нас снаружи.

Итак, место, выбранное для массового гулянья в Тебесе, вовсе не так уж плохо. Святилище Хосейна находится поблизости от святилища имама Мусы ибн Казема, которое весьма просторно и велико. Один лишь недостаток его в том, что оно далековато от города — в двух километрах от Тебеса. Но и этот недостаток оборачивается преимуществом, так как жители Тебеса, увлекающиеся прогулками и поездками, имеют повод выехать за город. Дворы и цветники святилища похожи на кладбищенские. Останки умерших, согласно обычаю, помещались в зависимости от материального достатка почивших либо в пределах святилища и вокруг него, либо перед самой гробницей на расчищенной площадке. Позже все пространство вокруг гробницы было заполнено могилами избранных.

Гробница и помещение, в котором она находится, чисты, аккуратно прибраны, на стенах — рисунки, выполненные акварелью. Мы внимательно всмотрелись в настенную живопись и с удивлением обнаружили, что сюжеты ее отнюдь не религиозны. Правители-временщики поручали художникам в соответствии со своими вкусами изображать те или иные мирские картины. Нам впервые пришлось увидеть святилище, стены которого так необычно разрисованы. Это было тем более странно, что правители, полководцы, монархи, деспоты Ирана всегда поклонялись святым местам. В преданиях и легендах мы читаем, как шах Аббас пешком шел в Мешхед и преклонил голову к святому порогу Солтана Хорасана. А Надир-шаха[126], по его приказу, с веригами на теле волоком протащили к обители святого Али. Поразительная фанатичность иранских правителей, может быть несколько показная в соблюдении религиозных обрядов и предписаний, была настолько скрупулезной, что, к примеру, Мохаммад Али-шах[127], прежде чем принять какое-либо решение, гадал:

«Во имя аллаха, милостивого и милосердного. О создатель! Если сегодня вечером я схвачу мирзу НасролЛа, сеида Джамаля, Баха, мирзу Джахангир-хана — мятежников, благоприятно ли это будет? Хорошим ли выйдет гаданье или удивит всех, о аллах?»

Ответ гласил:

«Нет препятствий этому намерению. Оно благополучно- будет начато и хорошо закончится».

«Во имя аллаха, милостивого и милосердного. О создатель! Если я этой ночью пошлю пушки к воротам меджлиса, а завтра силой усмирю жителей, хорошо ли это пройдет и благоприятно, хорошим ли выйдет гаданье или удивит всех, о аллах?»

Ответ:

«…Пожалуйста, не бойтесь. Мы с вами все видим, все слышим. Это дело надо совершить. Победа обеспечена, даже если в начале будет нелегко».

«Во имя аллаха, милостивого и милосердного. О создатель! Благоприятно ли провести церемонию обрезания Солтана Ахмада 17 раби ал-авваля[128], благоприятно ли это? Если нет, то гаданье выйдет плохое. Мохаммад Али».

Ответ:

«…плохо, придется раскаиваться. Лучше отложить это на другое время».

Как же умудрились правители Тебеса выйти из общепринятых рамок благочестия, соблюдаемого владыками Ирана, и расписать внутренние стены святилища Мусы ибн Казема рисунками на мирские сюжеты?.. На них изображены портреты самих правителей в таких одеждах, которые никоим образом не убеждают в смирении, кротости и умалении державного могущества.

* * *

Господин Але Давуд в два часа пополудни потащил нас к себе домой прямо из святилища Хосейна ибн Мусы, чтобы не дать нам времени на отговорки. К счастью, мы были голодны и не заставили себя долго упрашивать. Однако гости оказались бесталанными в искусстве уничтожать роскошные произведения кулинарии, чем совершенно разочаровали глубокочтимого хозяина. Воспользовавшись этим, мы поблагодарили за угощение, попрощались с господином Але Давудом и в половине четвертого тронулись дальше в путь.

Глава восьмая

О том, как искали матушку Хосейна. — Миссия жандарма. — Яичница на мотоцикле. — Фотоаппарат, а не радиоприемник. — Чавканье фотографа и звон бубенчика козла-вожака. — Дейхук матушки Хосейна и Дейхук по книгам. — Незаслуженный любимчик Хорасана. — Электростанция у проспекта. — Тун — город средний, Тун — город китайский. — Трон Xулагу-хана в Фердоусе. — Путешественники затрудняются прочесть надписи. — Нагие тени в женской бане.

Надо прямо сказать, что покинуть живописный Тебес было нелегко. Измученные походом на развалины крепости, страдая от обильного обеда и послеполуденной жары, мы с трудом втиснулись в машину и тронулись в путь. Неважное самочувствие мешает сохранять равновесие. Самое удобное положение, которое можно придать телу, это положение разлившегося по земле масла. Все, кроме шофера, откинулись на спинки сидений и задремали. Общий сон длился около получаса. Проснувшись, мы сообразили, что дорога была ровной, гладкой, без рытвин.

Первым селением на пути из Тебеса оказался Аббас-абад, после него начались горы. До шести часов вечера, пока мы не добрались до Дейхука, дорога не расставалась с горами. Солнце садилось, и деревня Дейхук, прильнув к горам, отходила ко сну в слабых отблесках угасающего дня.

Абдоллах-хан въехал в деревню и остановил машину посреди селения, где виднелось одинокое здание жандармерии. У нас как-то повелось, что по ночам мы делали привал. Поэтому Абдоллах-хан, не дожидаясь приказания, сам остановил машину и спросил у жандарма о чайной и видах на ночлег. Жандарм Хаджи Керми оказался чрезвычайно приветливым и общительным человеком. Рекомендательное письмо из дворца, цвет одежды географа, изящные очки историографа и воинственная фигура фотографа сделали его особенно ласковым и предупредительным. Из двух чайных, находившихся в полукилометре друг от друга вдоль дороги, он выбрал для нас одну по собственному усмотрению. Так как мы проехали ее, он сел вместе с нами в машину и пришлось вернуться к началу деревни. Вышли из машины возле дома, дверь которого была заперта. Хаджи Керми, настраиваясь на огромное расстояние между окрестными ущельями и горами, рявкнул:

— Матушка Хосейна, хоу-у-у!

Слабый отзвук эха вернулся к нам, а за ним воцарилась абсолютная тишина. Жандарм смотрел в ту сторону, где на холме рядами тянулись глиняные мазанки и виднелось строение, похожее на лавку-доккан. Он предполагал, что матушка Хосейна где-то там занята по хозяйству. Мы тоже стали смотреть в ту сторону.

— Матушка Хосейна, хоу-у-у!

Снова ответом было эхо, а потом гробовая тишина.

— Эй, матушка Хосейна, хоу-у-у! — И передохнул, набрав воздуху:

— Эй, матушка Хосейна-а-а-а!

— Что случилось, сынок. Я здесь…

Матушка Хосейна стояла рядом с нами, за спиной жандарма.

Все вздрогнули от неожиданности, оглянулись и оказались с ней лицом к лицу.

— Матушка, посели у себя почтенных господ до завтрашнего утра. Дай им чистое белье, — сказал жандарм извиняющимся голосом. — Чего же ты не отпираешь двери?

— Дверь-то отперта, сынок. Я ведь только что вернулась, ходила по делам. Пожалуйста, входите, входите!

Жандарм откозырял нам, попрощался и ушел. Мы вошли следом за матушкой Хосейна в дом. Самовар, чайник, медный таз, примус, сахар и чай стояли на первой скамье. Посередине комнаты темнела закопченная печка с пустым чревом. Ее труба — бронхи — лезла к потолку, а там добиралась до свежего воздуха. В трех углах чайной пристроились три широкие и удобные скамьи, покрытые ковриками ручного тканья местного производства. Обстановка, утварь, вещи в комнате говорили о том, что чайная вот уже несколько дней не обслуживала посетителей. Стаканы были перевернуты вверх дном, блюдца прислонились лбами к их донышкам. Самовар дремал в сторонке пустой, без угольев, притихший возле мангала.

— Матушка Хосейна, когда поспеет чай?

— Потерпи, сынок. Вон как холодно. Сначала надо растопить печку.

Особая старческая красота матушки Хосейна мерцала в очаровательных озерцах ее глаз. Лицо пожилой женщины было одним из тех, которые и под паутиной морщинок и складок остаются все такими же броскими и впечатляющими. Седые волосы выбились из-под платка и наподобие крыльев голубя спадали по сторонам лба.

Она была слегка сутуловатой, двигалась споро, но без суеты. Матушка Хосейна была из тех пожилых женщин, которые всюду и при любых обстоятельствах внушают к себе почтение. Доказательством тому явилось поведение фотографа, когда он вскочил с места, чтобы помочь ей по хозяйству. Он притащил охапку хвороста, после чего печка была моментально растоплена, Абдоллах-хан раздул самовар, вскипятил воду, всыпал уголь в мангал. Налаживать керосиновую лампу и копаться в ее фитилях предоставили самой хозяйке. Минут через двадцать все было готово. В чайной стало теплее. Абдоллах-хан принес чай и всячески старался помочь старушке в ее хлопотах. Хозяйка неслышно сновала по комнате, то входила, то выходила. Она готовила яичницу.

Каждый раз, когда матушка Хосейна появлялась в дверях, фотограф приставал к ней с вопросами:

— Матушка, милая, а где же твой сын?

— Что ты сказал, сынок?

— Куда твой сын делся, говорю?

— Он уехал в Тебес, сынок.

— Зачем?

— Он, сынок, поехал туда на праздники, погулять.

— На чем он поехал?

Мы решили, что ее сын тоже работает в чайной, потому что матушка Хосейна после этих расспросов пригорюнилась и, позабыв обо всем, так и застыла на месте.

— Что же так долго, матушка? Где же яичница?

— На мотоцикле, сынок, на мотоцикле.

Фотограф решил подтрунить над хозяйкой.

— Как, яичница уехала на мотоцикле? — лукаво спросил он.

— Я же сказала, он уехал в Тебес погулять, сынок.

— Да ведь яичница не влезет на мотоцикл?

— Он умеет ездить, выучился. Давно ездит.

— На тарелке едет на мотоцикле или без тарелки?

— Да зачем ему тарелка, сынок?

— А как же? Без тарелки мотоцикл измажется.

— Почему? Разве мой сын не знает, что делает?

— А-а-а, оказывается, она поехала вместе с твоим сыном?

— О чем ты, сынок? Кто поехал с моим сыном на мотоцикле?

— Я говорю о яичнице.

— О яичнице?

— Ну да, матушка. Разве ты не сказала, что она уехала на мотоцикле?

Матушка Хосейна рассмеялась и протянула:

— Я-то говорю о Хосейне, а ты о яичнице. Встань-ка, сынок, включи твое радио.

— Какое радио?

— А вот лежит на скамье.

Фотограф пришел в неописуемый восторг от непросвещенности старушки.

— Матушка, это не радио, а фотоаппарат. Сфотографировать тебя?

— Ладно, как хочешь. Пойду соберу вам поужинать.

До того как стряпня матушки Хосейна была готова, историограф водрузил на нос очки и дополнил оформление скатерти, расстеленной для ужина. Выстроились банки консервов; нож, ложка, вилка легли рядом; свое постоянное место заняла неизменная бумажная салфетка, о которой историограф нигде и никогда не забывал. Если бы он еще немного поусердствовал, то, пожалуй, приучил бы своих спутников пользоваться бумажными салфетками. Наконец появилась традиционная яичница, заняв главное место, и стол полностью был готов для разгрома. Историограф широким жестом пригласил присутствующих к трапезе. Воцарилась-тишина. В течение нескольких минут в помещении слышалось только чавканье фотографа и географа, звяканье вилок, а снаружи доносился звон колокольчика козла-вожака и топот стада овец. Матушка Хосейна уселась напротив на скамье и терпеливо ждала, пока мы поужинаем. Она задумчиво глядела на огонек и молчала. После ужина Абдоллах-хан и хозяйка мыли посуду.

Представился удобный момент расспросить матушку Хосейна о Дейхуке, когда нам постелили и фотограф с головой влез в спальный мешок. Хотя случай был и подходящим, тем не менее мы не получили значительных сведений о современном Дейхуке, Матушка Хосейна, к сожалению, не могла нам сообщить фактов социальной значимости. Она усвоила лишь из практического опыта, что Дейхук является дачным местом Тебеса, что сто пятьдесят семей деревни в большинстве держат коров и овец, поля обрабатывают не все семьи. Муку завозят из Мешхеда и Торбета. Сын ее Хосейн — пекарь. Жители Дейхука на четвертую ночь праздника ноуруза варят похлебку из кислого теста с зеленью и едят ее, чтобы в новом году везло в делах. Вот и все, что знала матушка Хосейна о Дейхуке. Ночью трудно было найти других собеседников. А утром мы уезжали в Фердоус. Обнаружив пробел в своих записях о Дейхуке, мы вынуждены были порыться в книгах. Около получаса мы листали страницы довольно объемистых томов. Сайкс, например, писал так:

«В Дейхуке есть старинная, довольно интересная крепость, вокруг которой раскинулось поселение, состоящее более чем из двухсот жилищ. Кругом лежат обширные поля. Само селение расположено между горными кряжами, считающимися отрогами горной гряды Тебеса».

«Географический словарь Ирана» сообщает следующее: «Дейхук — центр волости Дейхук, района Тебес, провинции Фердоус, 840 км юго-восточнее Тебеса. Горная область, климат жаркий, население 1252, шииты, язык персидский. Канаты, стада, хлопок, опийный мак. Основное занятие — сельское хозяйство, скотоводство, ковроткачество. Есть автомобильная дорога, начальная школа, имеются месторождения красной меди и производство квасцов».

Обидно также не привести цифровых данных о Дейхуке из «Статистического справочника». Согласно его материалам, в Дейхуке проживает 612 (!) человек, из которых 307 мужчин и 315 женщин.

Нам же в тот вечер в уютной чайной матушки Хосейна очень не хотелось видеть Дейхук таким, каким его рисовали справочники. Дейхук по книгам был каким-то неживым, в плену стертых слов и понятий. А наш Дейхук отождествлялся со славной чайной матушки Хосейна. Сама же хозяйка была представительницей местного населения. Что за беда, если она простая, необразованная женщина? Даже лучше, что старушка не умеет облачать в словесную шелуху все виденное ею за долгую жизнь и не омрачает нашего произвольного представления о Дейхуке цифрами, ахами и охами.

Воображаемый Дейхук рисовался нам деревней чистой, аккуратной, полной жизни. Кругом теснились белые дома и деревья, по ночам светлевшие у подножия гор в лунных бликах. Мы себе представляли, как утром, на рассвете, со всех концов деревни поднимается шум, слышится разговор женщин, мужчин, крики детей. Парни гонят скот на горные пастбища, женщины занимаются стряпней, хлопочут по хозяйству, а старухи вроде матушки Хосейна собираются вместе, сидят и шьют одеяла, подушки — приданое для деревенских невест!..

Спали мы в эту ночь крепко. Сон основательно нас освежил. В семь часов утра проснулся фотограф, попрыгал на месте и выскочил из дома под ласковые лучи дейхукского солнца, чтобы подготовить матушку Хосейна к фотосъемке.

Удивительно, что она совсем не боялась фотоаппарата. Это было совершенно несвойственно женщине иранской деревни. Фотограф особенно не мучал ее, она тоже не сердилась на него. Оба смеялись и громко шутили, так что мы не смогли и попрощаться с хозяйкой как следует.

— Ну, матушка, очень благодарны за все. Иншаалла, извини нас…

Она оборвала смех и замерла, глядя в упор.

— Что это? Что ты сказал?

— Да вот видишь. Надо прощаться и ехать дальше.

— Сынок, как же это? Так быстро… — проговорила она дрожащим голосом.

— Мы и так причинили много хлопот. Надо ехать.

Матушка Хосейна вся как-то поникла, погрустнела и тяжело вздохнула.

— Матушка Хосейна, прощай! Больше не посылай яичницу верхом на мотоцикле в Тебес! — пророкотал улыбаясь фотограф.

У нее на глаза набежали слезы.

— Увидите моего Хосейна в Тебесе, — тихо сказала хозяйка, — скажите, чтобы поскорей возвращался домой.

— Матушка, милая, мы ведь в Тебес не попадем. Мы приехали из Тебеса, а едем в Мешхед!

Но она уже не слыхала наших слов, медленно идя к дому. Сквозь завесу пыли и песка мы видели из удалявшейся машины сгорбленную фигурку матушки Хосейны, бредущую в сторону хижин на холме. Скоро она совсем пропала из виду…

* * *

В половине одиннадцатого утра показались очертания Фердоуса. Увидев вблизи развалины этого города, мы решили, что он долгие годы незаслуженно пользовался правом любимчика Хорасана. Мы — не скрывали, что наши сердца были отданы Тебесу. Еще бы! Город Тебес, от стен и ворот которого веяло великолепием и завершенностью линий, город, отважно прикрывший грудью, как щитом, жителей пустыни от палящего зноя солончаковых степей, город, даровавший безмятежный покой и благополучие людям, всегда был подчиненным и рабски преданным Фердоусу! Почему город Тебес при всей его красоте и величавости подчинили по административной линии Фердоусу? Какими преимуществами пользуется хмурый, полуразрушенный Фердоус, что до сих пор соседство с ним приводит в трепет жителей Тебеса? Справедливости ради, а также для восстановления равновесия назовем хоть в этих записках город Фердоус его старинным именем Тун, чтобы слегка смягчить чувство горечи у жителей Тебеса.

Попав из Тебеса в Тун, мы уже в его пригородах ощутили особый привкус древней цивилизации, древней истории. Развалины вокруг Туна выглядят довольно неприглядно. Если допустить, что когда-нибудь разрушат старинный квартал Паменар в Тегеране, то развалины его будут более красивыми, нежели развалины в Туне. Теперешний город Тун начинается со старинного городища у въезда, окруженного чахлыми кипарисами. Через город тянется единственный проспект, обе стороны которого облепили лавки — докканы. Вот и все.

Стояли праздничные дни. На проспекте была сутолока. Мужчины в лаббаде и палево-светлых чалмах бесцельно слонялись по городу. На проспекте не видно было транспорта, кроме одного никудышного мотоцикла, который чихал и не двигался с места. Тем не менее на правой стороне проспекта, возле площади, которая хорошо просматривалась, стоял деревянный треножник, а на нем вывеска: «Стоянка машин запрещена!» Немного поодаль от вывески высилось большое деревянное здание-коробка, которое мешало проезду.

Попробуйте спросить у прохожих, что это за сооружение. В ответ услышите: «Это новая электростанция, господин. Господин Казем Масуди — депутат от Фердоуса — пожаловали ее городу». Современный Тун отличается от старинного Туна еще одним нововведением, которое бросится вам в глаза, когда вы зайдете в закусочную для шоферов немного отдохнуть и перекусить. Хозяин поставит перед вами поднос с мясной похлебкой, недостаточно посоленной, вы попросите соли, принесут солонку. Вы заметите, что под крышку солонки приспособили здесь пробку от бутылки пепси-колы, дырочки в которой проколоты гвоздем.

В современном городе Туне помимо электростанции, похожей на коробку, и упомянутых солонок имеется также мужская средняя школа и четыре начальные школы. Осмотр всех этих учреждений, равно как и соборной мечети города, отнимет у вас не более получаса. Надо отдать должное соборной мечети Туна, оказавшейся очень чистой, со множеством огромных вентиляторов-бадгиров. Хотя праздные жители города и не очень богомольны, они всегда готовы следовать за любым приезжим в мечеть и основательно мешать фотографу. На стенах и воротах мечети мы опять обнаружили следы пресловутой «секты оставляющих памятные надписи». Она и здесь преуспела более нас. Получалось так, что настоятель здешней мечети — мотавалли — сам принадлежал к этой секте, ибо не было приложено ровно никаких усилий, дабы соскрести надписи секты со священных стен мечети. Наоборот. Из текста надписи, отличавшейся особенно красивым почерком, следовало, что «по воле судьбы да сохранится надпись эта сто лет, пока от начертавшего ее останется лишь прах». Итак, попечитель должен был в течение ста лет не притрагиваться к этой надписи. Что он и делал.

Любой, кто осматривает современный Тун, надеется, что хоть в древности этот город слыл могущественным и важным центром Ирана. Однако, обратившись к источнику XIV века — записям Хамдаллаха Мостоуфи, он находит следующие сведения о Туне:

«Тун… когда-то был большим городом, а ныне это город средний. Сначала на его месте была возведена большая крепость, вокруг которой шел глубокий ров без воды. Базары расположены вокруг крепости, дальше идут жилища; сады вокруг жилищ, пастбища тянутся за садами. Вокруг пастбищ устроены валы для задержания дождевой воды. На валах выращивают дыни, очень сладкие здесь. Питьевую воду жители достают из кяризов. Климат умеренный; производят тут зерно, фрукты и шелк».

Значит, и в XIV веке город Тун был уже средним. Посмотрим вместе с Насире Хосровом, каким был город Тун три столетия ранее, чтобы выяснить, каков же город был вначале:

«Мне говорили, что в этом городе четыреста мастерских, где ткут ковры. В городе и во дворах много фисташковых деревьев, а жители Балха и Тохаристана полагают, что фисташки встречаются только в горах. Тун когда-то был большим городом, но в то время, когда я посетил его, большая часть поселения превратилась в развалины. Он лежит в долине, и там есть проточная вода и подземные канаты. С восточной стороны города много садов. Есть там также и прочная крепость».

Из этого краткого описания следует, что и во времена Насире Хоерова «большая часть» города Туна «превратилась в развалины» и не производила благоприятного впечатления. Жители Туна, отвечавшие на вопросы Насире Хосрова, почувствовав равнодушие великого поэта к их родине, напомнили ему о великом прошлом города Туна. Насире Хоеров не потрудился уточнить сведения, полученные от праздных горожан, и этим поставил нас в затруднительное положение. Еще раньше Насире Хосрова город Тун увидел, кажется, Мукаддаси, и покойный Ле Стрендж пишет об этом:

«Мукаддаси упоминает о Туне как о населеннейшем районе и говорит, что этот город меньше Кайена и что там есть крепость и красивая мечеть. А жители его все больше ткачи».

И все-таки неясно, каким же был город Тун вначале. К какому веку относится его расцвет и величие? Но уважаемый господин Масуд Кейхан — «преподаватель Высшей учительской школы», невзирая на слова Мукаддаси и Насире Хосрова, решительно отрицает существование города Туна в X–XII веках и на странице 204 второго тома «Полной географии Ирана» пишет: «Тун расположен к северо-востоку от Тебеса и обширнее его. Город древний, основание которого относят к эпохе монголов и позже…» Господин Масуд Кейхан считал, что на страницах учебника не следует распространяться о спорных вопросах, лично изучил эту проблему и так доложил о результатах своего исследования:

«…способ постройки некоторых сооружений в Туне похож на китайский. И название города также имеет сходство с китайским словом». Таким образом, выясняется, что, по мнению господина Кейхана, город Тун возник в XIII веке или даже еще позже по инициативе монголов, а построен, видимо, руками зодчих китайцев. Мы думаем, что китайским зодчим тогда не был известен способ рытья подземных каналов — кяризов. Поэтому они прибегли к рытью прудов, чтобы подавать воду в. город. Это соображение подтверждается такой цитатой из учебника господина Масуда Кейхана: «…в городе Туне много садов, которые орошаются из прудов».

Описание города Фердоуса (Туна), которое приводит другой автор, автор «Географического словаря Ирана», гораздо менее точно, чем описание в «Полной географии Ирана». Автор «Географического словаря», например, говорит следующее: «Как пишет Насире Хоеров в «Книге путешествия» и в книге «Дорожные припасы странствующих»[129], в городе Туне было четыреста докканов, где ткали ковры». После скрупулезных поисков в источниках мы обнаружили, что «Книга путешествия» Насире Хосрова действительно представляет дневник его путешествия, а вот книга «Дорожные припасы путешествующих» является скорее книгой «путешествия духа» этого писателя и поэта. Поскольку Насире Хоеров в вышеупомянутом произведении поведал о путешествиях бесплотного духа, он поневоле должен был остановиться немного на вопросах естественной географии потустороннего мира и озаглавил эти отрывки так: «Аргументы и причины движения небесных сфер», «О возникновении небесных сфер». И все это для того, чтобы будущие путешественники в космосе не перепутали бы точных направлений движения небесных тел.

Если же согласиться с тем, что автор «Географического словаря Ирана» имел в виду только «Книгу путешествия» Насире Хосрова, а не «Дорожные припасы путешествующих», то следует отметить, что Насире Хоеров в этой книге начинает рассказ о городе Туне со слов «мне говорили». Он отрицает, что лично сам видел четыреста лавок — докканов.

И все-таки мы должны пересказать кое-что из этого словаря, чтобы немного прояснилось темное прошлое города Фердоуса. Кроме того, все факты, приведенные в «Географическом словаре Ирана», взяты со слов «ученых», а это уже само по себе является преимуществом, с которым нельзя не считаться.

«К историческим памятникам Фердоуса можно отнести развалины крепости, выстроенной в центре города в эпоху Амра ибн-Ляйса Саффарида[130]. Во времена шаха Тахмаспа[131] ее реставрировали. Ученые утверждают, что в те времена — в городе Фердоусе было до трехсот мечетей и столько же водохранилищ, следы которых сохранились и по сей день. В том числе одно водохранилище, глубина которого равна сорока ступеням. Если оно заполняется до краев, то водой его можно обеспечить жителей целого квартала в течение шести месяцев. Кроме того, имеется в городе и мечеть, огромные размеры которой говорят о многочисленности ее посетителей. В районе старой крепости есть исторический курган, оставшийся со времен нашествия Хулагу-хана[132]. Он был сложен из трупов сорока тысяч убитых им исмаилитов и горожан Фердоуса. Трон Хулагу-хана стоял на этом кургане, и место это стали называть холмом Хулагу-хана».

Из сказанного следует, что автор «Географического словаря Ирана» опровергает положение, выдвинутое господином Кейханом в «Полной географии Ирана» о возникновении города Туна. По словарю выходит, что город Тун возник до правления Амра ибн-Ляйса, ибо, как там сказано, во времена Амра ибн-Ляйса Саффари-да «посередине города был разбит парк, а при нашествии монгольских ханов город был разрушен».

Этот же самый «Географический словарь Ирана» так рассказывает о современном положении Фердоуса: «В благоустройстве города существенных изменений не произошло. Только в северной его части имеется городище и выстроен проспект, протянувшийся с севера на юг; к новостройкам относится также здание губернаторства. Население города Фердоуса, по последней статистике, — 9829 человек. Но из-за постоянной засухи и экономической слабости города жители массами его покидают! Питьевую воду достают из подземных каналов. По словам компетентных местных жителей, в городе выстроено сто восемьдесят семь водохранилищ, из которых семь довольно крупные. Наполненные зимой водой, они обеспечивают нужды всего населения города в течение года. Есть одна больница, одна средняя школа и двадцать восемь начальных, а также около ста пятидесяти разных лавок и магазинов».

Если поверить в точность даты выхода в свет «Географического словаря Ирана», указанной на титульном листе, а именно 1951 год, если это не опечатка, то, значит, в 1951 году в городе Туне, по утверждению автора словаря, имелось двадцать восемь начальных школ. Однако в марте 1961 года, то есть ровно через десять лет, министерство просвещения толи сразу, толи постепенно сократило количество, начальных школ Туна до четырех (по словам опять-таки «компетентных» местных жителей, если только они не перепутали цифры).

Когда мы зашли в закусочную для шоферов и занялись похлебкой, заодно рассматривая интересные солонки, Абдоллах-хан скрылся куда-то, чтобы разжиться бензином. Вернулся он не один и представил нам молодого человека высокого роста:

— Господин агент местного отделения «Иранской национальной нефтяной компании».

— Здравствуйте. Я увидел машину компании и пришел пригласить господ к себе на квартиру.

— Очень признательны вам. Не стоит беспокоиться.

— Как вам будет угодно. Я обязан всех прибывающих сюда от компании встречать и принимать дома!

— Как видите, мы сейчас обедаем. Если вы не против, пожалуйста, угощайтесь, пообедайте с нами.

— Я уже ел, благодарю вас. Приходите ко мне пить чай.

Фотограф уже предвкушал приятный отдых. Но историограф твердо и решительно сказал:

— Разрешите нам отказаться от вашего приглашения. Если вам не доставит труда, пожалуйста, покажите нам город и его достопримечательности.

— Ну, разумеется. Я подожду вас. Когда вам будет угодно, тогда и пойдем.

После обеда мы решили посмотреть одно из ста восьмидесяти семи водохранилищ, описанных автором «Географического словаря Ирана» со слов «компетентных местных жителей Фердоуса». Мы зашагали по улицам и переулкам города вслед за агентом «Иранской национальной нефтяной компании», который был нашим гидом и, кстати, принадлежал к разряду «компетентных» жителей Фердоуса.

— Господин агент, — спросил историограф, — сколько приблизительно водохранилищ в Фердоусе?

— У нас много водохранилищ.

— А сколько?

— Цифра велика.

— Например?

— Столько, что население не испытывает недостатка в воде.

— Около сотни будет?

— Их понастроили из страха перед засухой.

— Наверное, в таком городке около сотни водохранилищ, да?

— Надо было строить их много. Одно, два не спасли бы дела.

— Из сотни водохранилищ все общественные?

— Конечно. Ведь общественные водохранилища строят больших размеров, чем частные!

Какое же водохранилище мы идем смотреть? — спросил историограф, не пытаясь больше узнать от агента число городских водохранилищ.

— Хоуз Саиди.

Хоуз Саиди — водохранилище чудовищных, колоссальных размеров. Редкие солнечные лучи, падавшие через окна на темную поверхность водоема, будили в мрачной пучине тысячу злых духов и демонов, свивших себе гнезда на дне его мутных вод. Наверное, по ночам безмятежная тишь города Фердоуса раздирается их ужасающим визгом и воплями. Заглянуть внутрь этого водоема— дело храбрейших. Поскольку ни один из нас не был уверен в себе, мы не стали задерживаться здесь и предложили пойти посмотреть какие-нибудь другие, более интересные места.

— Взгляните, — сказал господин агент, — видите надпись наверху хоуза? Это надпись историческая.

Он был прав. Мы со страху не заметили высеченные на стене водоема письмена. Фотограф, взглянув на эту надпись, заявил, не думая о последствиях:

— Я не могу ее прочесть.

Вокруг собрался народ. Все смотрели на нас. Надо было любым способом прочесть ее. Историограф растерянно взглянул на географа. Оба молча вопрошали друг друга:

— Что же делать?.

Судьба пришла на помощь и указала спасительный путь. Историограф надел очки.

— Я лучше спущусь по ступенькам вниз и посчитаю, сколько их, — сказал он и скрылся во мраке колодца.

А географ тоже не растерялся. Он достал карандаш, бумагу и очень дружеским, полным внутреннего благородства голосом, обратился к толпе:

— Будьте любезны, кто-нибудь, кто умеет читать, пусть громко прочтет эту надпись, а я запишу!

Он опустил голову и приготовился записывать. Из толпы крестьян раздался звучный голос, который легко, свободно прочел надпись:

«По воле судьбы этот чистейший хоуз сооружен в месяце раджабе 890 года, во время шаха ислама солтана Бахадор-хана, и стараниями сеида ибн-Тахер ибн-Яхья пожалован вакфу мерой в пять фенджанов[133] из двух, кяризов города Туна. Да благословит аллах милосердие благотворительности».

* * *

Народ разошелся. Географ обтер вспотевшие ладони. Агент нефтяной компании двинулся дальше, а остальные следом за ним. Пройдя несколько шагов, агент обернулся и спросил историографа:

— Ну как? Видели наш громадный водоем? Сколько насчитали там ступеней?

— Видел, — ответил после секундной паузы историограф. — Там очень темно. Так что далеко вниз я не ходил.

Тут историограф переглянулся с географом, и в их взглядах промелькнула затаенная усмешка.

Карусель улочек, тупиков, переулков Туна очень утомила спутников. Шли молча.

Агент вынужден был нарушить становившееся тягостным молчанием и приступил к пояснениям:

— Население Фердоуса занимается сельским хозяйством. Но воды не хватает. Канаты большей частью вышли из строя. Кроме пшеницы здесь выращивают тмин и шафран. Неплохи и здешние фрукты. Сравнительно много винограда, инжира и граната. Кое-кто держит коров и овец. Мужчины работают на полях, а женщины ткут ковры.

— Неплохо бы, господин агент, посмотреть, как здесь ткут ковры?

— Что же, недалеко есть такая мастерская, можно туда зайти.

И вот мы входим во двор. Он напоминает развалины и пепелища, оставшиеся после монгольского нашествия. В айванах по краям двора сидят женщины, закутанные в чадры, и ткут ковры. Но они ткут их как-то по-особенному. Станок ковра лежит на земле, и ковровщицы работают согнувшись в три погибели. У них перед глазами нет рисунка — модели ковра. Они ткут на память.

— Господин агент, почему здесь так ткут ковры, станок ведь должен стоять на земле, а не лежать?

— Совсем не обязательно. У нас ткут ковры именно гак, как изволите видеть. Станок у них всегда лежит на земле.

— Почему же у них нет образца, модели, по которой делают рисунок ковра?

— В тех случаях когда узор ковра очень сложный, в некоторых ткацких мастерских Туна вешают коврик-модель позади работниц. Женщины по временам оглядываются и следят за рисунком узора.

Почему-то захотелось поскорее выбраться из этих трущоб. Но фотограф занялся жаркой беседой с каким-то человеком и без конца сыпал вопросами. Видно, в тот момент, когда мы знакомились с работой ковровщиц, он затеял разговор с каким-то местным жителем о сортах фердоусского винограда. Мы подошли поближе к ним и услыхали конец разговора.

— Виноградников здесь много кругом. Из винограда чаще всего делают шире[134], — рассказывал незнакомец фотографу.

— Шире? — с удивлением переспросил фотограф.

— Да. Чаще всего шире.

— Что же потом делают со всем этим шире?

— Продают с барышом. Не было бы порядочных покупателей, не стали бы возиться попусту с этим.

— Неужели такой прекрасный виноград весь давят и выжимают?

— Ну так что ж? Ничего плохого с ним не делают.

— Как тут изготовляют шире?

— Почти в каждом доме имеется чулуг.

— Чулуг?

Агент нефтяной компании заподозрил в тоне фотографа какой-то подвох и поспешил на выручку земляку: он решительно пресек разглагольствования о чулуге.

— На местном языке хоуз — бассейн — называют чулугом.

— Значит, виноград давят в хоузе? — спросил фотограф прежним тоном.

— Нет. В некоторых крестьянских домах имеются специальные небольшие бассейны для приготовления шире. Обычно такой бассейн бывает размером что-то два на два метра, сделан он из цемента. Бассейн строят так, чтобы он был выше поверхности земли. На дне самого бассейна пробито несколько отверстий. Кладут в бассейн терновник и ветки, чтобы в них застревали кожица и косточки винограда. На терновник сыплют свежий виноград и давят его, пока не покажется сок, а потом…

— Каким образом давят здесь виноград? — перебил агента историограф.

Но агент решил не замалчивать подробностей, на которые намекал историограф. Что плохого в том, что мужчины, засучив штаны, давят виноград босыми? Веками изготовляли в Иране шире только таким образом или наподобие этого.

— Как и везде в Иране, мужчины здесь лезут босыми ногами в этот бассейн и давят виноград, — спокойно ответил агент.

Историограф сдался, и мы покинули мрачные развалины двора. Чуть поодаль виднелся застекленный купол какого-то покрытого сыростью строения. Агент проследил наши взгляды и предупредил вопросы:

— Это баня городского квартала.

— Баня женская или мужская? — поспешно спросил фотограф.

— По-моему, женская. Хотите посмотреть?

В первый раз мы охотно и даже с некоторым удовольствием предоставили полную свободу фотографу говорить все, что ему вздумается.

— Давно мне хотелось посмотреть какую-нибудь старинную баню. Сколько мы перевидали в этой поездке мечетей, разрушенных крепостей, и ни разу не удалось заглянуть в такую баню! Как-то один иностранец просил у меня фото внутренней части старинной иранской бани. Покупал за хорошую цену. А у меня не нашлось. У кого ни спрашивал, нет и нет. Из редкостей Ирана у меня не хватает только вида такой бани. Вот повезло! Нам надоело осматривать никому не нужные вещи! Господин агент, вы не можете себе представить, какое одолжение и любезность вы мне оказываете. А дверь открыта? Туда можно войти?

Несчастный агент, желая отлично справиться с возложенными на него обязанностями гида, слегка растерялся.

— Да, пожалуйста, — произнес он. — Но, простите. Я только взгляну, не моются ли там сейчас.

Он побежал к бане и громко позвал Машади Хасана. Из какой-то дыры вылез сгорбленный, натертый хной старик. Они пошептались, и агент вернулся к нам.

— К счастью, в бане никого нет. Она закрыта. Я сказал, чтобы отперли дверь. Пожалуйста, заходите!

Старик сторож с сальной плошкой пошел впереди нас и влез через крохотную дверь в темный длинный коридор. Мы за ним. Двигаться пришлось очень медленно и осторожно, так как кругом была темень, потолок очень низкий и неровный. И все-таки мы невольно торопились, заинтригованные предстоящим.

Миновав длинный коридор, очутились в полутемной раздевальне. И к величайшему удивлению, нашли там фотографа. Как он умудрился попасть туда раньше нас? Непонятно. Обильный пот, градом ливший с нас в сыром тепле этой лачуги, вспомнился нам двумя днями позже, когда мы находились в комфортабельном отеле «Сапид» в Мешхеде. Каждый, позабыв о товарищах, озирался по сторонам, стоя в раздевальне старинной женской бани; мы избегали смотреть друг на Друга, понимая, что эти несколько секунд обоюдного молчания являются ценнейшим откровением и даром мира сего. Выкрасившийся хной старик терпеливо ждал нас с коптилкой в руке и с удивлением косился на историографа. Потом он уставился на других. И так вертел головой, переводя взгляд с одного на другого.

Поистине персидские пословицы и поговорки живучи и остры. Достаточно, чтобы человек оказался в необычном положении или состоянии, и он сразу ощутит до мозга костей всю тонкость их смысла. Таким местом, где мы раскусили и оценили смысл персидской пословицы «на душу как будто пролили бальзам», оказался предбанник женской бани. Шуршание тараканов в томной тиши создавало иллюзию самых откровенных бесед нагих теней. Нам слышался веселый задорный смех, перешептывание свежих уст, неторопливое скольжение мыльных мочалок, звон тазов. Казалось, что мы из укрытия наблюдаем редкое, преходящее явление природы. Стоило перевести дух, и завеса, скрывающая нас от взоров, упала бы и разразился бы скандал, а там — какой позор на наши головы!

Неестественная натянутость и скрытая сдержанность в движениях достигли наивысшей точки. Фотограф не выдержал, его стеснял узкий воротник рубашки. Засунув пальцы под воротник, он первым нарушил молчание;

— Так, значит, здесь раздеваются и в эту дверь входят в баню?

Агент решил, что фотограф спросил его:

— Здесь? Здесь предбанник. Тут раздеваются и по коридору идут в баню.

— Я так и говорю. Тут женщины снимают одежду, а потом проходят в баню!

— Именно так.

— Они снимают одежду и остаются в чем мать родила, так ведь?

— Да. Снимают всю одежду.

Фотограф деланно засмеялся, чтобы легче было жонглировать словами.

— Значит, когда женщины снимут с себя всю одежду, они остаются голыми?

— Не все ли равно. Если мужчины снимут с себя всю одежду, то они тоже окажутся голыми. Какая разница!

Такой ответ совсем не устраивал фотографа.

— Вы правы, — сказал он, — но ведь баня-то женская?

Старику с коптилкой в руке надоело нас ждать, он двинулся во второй коридор и распахнул ржавую влажную дверь. Перед нами предстала внутренность собственно бани: ниша в стене, посредине бассейн. Это была жалкая конура, наполненная паром, запахом горячей воды, грязи, депилятория[135]. Стало невозможно дышать. Но мы вынуждены были здесь задержаться, чтобы выслушать пояснения фотографа.

— Все понятно. Тут они залезают в бассейн, потом выходят. Там садятся и трут тело мочалкой, мылятся. Банщица смывает мыло, а потом они снова лезут в бассейн, ополаскиваются и чистехонькие…

— Ну ладно, пошли, — прервал историограф размечтавшегося фотографа. — Мы ведь одеты. Спечемся тут…

Мы вернулись в предбанник, а оттуда двинулись по кривому темному коридору обратно.

И вышли на свежий воздух. Только было вздохнули во всю грудь, как Абдоллах-хан с усмешкой сказал фотографу:

_ А вы, господин, позабыли сфотографировать баню, правда?

— Ну и что, Абдоллах-хан? — спокойно возразил фотограф.

— Так вот я о том, что вы, господин, кажется, хотели сфотографировать старинную баню?

— Ты что, не понял, о чем я думал в предбаннике? Сырость-то там какая? Я не стал открывать футляр фотоаппарата.

— Как же тогда можно заснять внутреннюю часть бани, господин?

— Ну знаешь, мне мой фотоаппарат дороже этой дурацкой бани.

Через ворота мы попали прямо на городской проспект. Агент круто свернул в сторону и повел нас мимо каких-то полей. Когда он заметил, что зеленые побеги посевов нам ничего не говорят и мы не отличаем их от посевов пшеницы, он между прочим сказал:

— Это посевы шафрана. Летом его стебли усыхают, их вручную жнут серпами на корм скоту. После жатвы поля кажутся мертвыми. Но в октябре ростки зацветают снова. Цветы растут у самой земли. Тут дорог каждый день. Их срывают и ссыпают в корзины. С каждым днем цветов становится все больше. Пока не пройдет пятнадцать дней. В это время надо успеть собрать весь урожай. С седьмого дня цветение идет на убыль!

Глава девятая

О том, как вода минует селение Беджестан. — Городом называется, а гостиницы нет. — Карта США в гараже «Пятерых». — «Употреблять терьяк запрещено всюду, кроме чайной». — Путаная дорога на Гонабад. — Смешное про запас, — Абдаллах-хан злится и падает с крыши машины. — Глинобитный Джонабез. — Богатырь Гударз — основатель Гонабада. — Схватка географа с хозяином кафе Аббасом. — Водку не пить опасно. — Те же и Парим Чину. — Русские казаки в Торбете-Хейдерийе. — Фотограф взбирается на могилу Котб од-Ди на Хейдера. — Конец пустыне. — Пустой желудок и светоч знания.

В три часа пополудни мы добрались до деревни Беджестан. Хамдаллах Мостоуфи выразился о ней кратко: «Похожа на Тун». И нам не захотелось осматривать ее… Особенно еще и потому, что селение это со времен Хамдаллаха Мостоуфи и до момента издания «Полной географии Ирана», написанной профессором господином Кейханом, то есть почти за шесть веков, ничуть не преуспело в своем развитии. По словам господина Кейхана, за эти шесть веков здесь к известным ремеслам лишь прибавилась еще и вышивка по шелку. Селение Беджестан, видимо, абсолютно лишено способности к прогрессу и, как слабый, неухоженный ребенок, теряет все, что ни попадает ему в руки. Не зря «Географический словарь Ирана» отмечает, что «во времена его величества покойного шаха[136] Беджестан начал понемногу развиваться. Была построена хорошая начальная школа, в центре поселка устроен водоем с фонтаном, проложены дороги. Однако в последние годы из-за маловодья и засух пошедшие было в рост деревья сохнут и гибнут».

Поэтому сразу же мы взяли направление на Гонабад и в четыре часа пополудни 25 марта прибыли в этот город. Абдоллах-хан остановил машину на красивой крохотной площади, и путешественники ступили на проспект Шаха. По размерам этой площади было ясно, что и здесь нет намека на гостиницу даже такого типа, как постоялые дворы на улице Чераге-барк в Тегеране. Что же делать? В подобных городах не заботятся о приезжих. Лучше скажем, что слишком поздно начинают понимать, в чем состоит эта забота. В селениях и деревнях, не претендующих на звание города, чайная служит официальным и единственным пристанищем и местом отдыха путешественников. В таких поселках никому не придет в голову считать обеспечение мало-мальских потребностей путника делом антиобщественным. Но уже если такое селение вдруг начинают величать городом, то следует все-таки выделить какой-нибудь угол для приезжих и сообщить его адрес постовым, чтобы усталого путника не гоняли по городу с места на место.

Ведь глупо, что у нас при обсуждении принципов административного деления страны, поправок к избирательным спискам, вопросов городского управления, составления бюджета и вообще при планировании внутренней политики всегда появляются, с позволения сказать, деятели и заваривают кашу. Прежде всего объявляют городом место своего проживания. Приехав в такой город, вы можете услышать:

— Нет, господин, гостиницы у нас нет. Зато есть гараж.

Так ответил нам постовой города Гонабада, имея в виду гараж «Пятерых»[137], который находился недалеко от перекрестка. Гараж имел ворота и, как обычно в таких постройках, специальную дверь из проходного коридора в чайную. Дверь напротив вела в контору гаража. За коридором начинался грязный двор с айванами по сторонам, где теснились комнатушки.

Во дворе творилось нечто невообразимое: грузовики и автобусы, тюки с товарами, горы спелых фруктов, клетки с домашней птицей, постояльцы, торопливо снующие с кувшинами для подмывания, — все это представляло чудовищную мешанину. В той части двора, где было поменьше грязи, стояли наполовину разобранные автобусы, вокруг которых вертелись подручные шоферов, с ног до головы вымазанные тавотом.

Мы сунулись в эту суматошную свалку. Появился мальчишка-посыльный и, с силой нажав на ручку замка, отворил дверь одной из комнатушек. Мы увидали две одинаковые кровати, два окошка, циновку на полу и две замызганные простыни. Комнату мы сняли, кое-как умылись и пошли в чайную — мрачное, сырое помещение. Единственное ее преимущество заключалось в обилии темных заветных углов, где можно было пристроиться и спокойно обдумывать свои дела. Однако сосредоточиться было трудно, не осмотрев картин, висевших на стенах и двери. Стены были украшены картой Соединенных Штатов Америки и изображением султана Махмуда со свитой, которому Фирдоуси преподносит «Шах-наме». Но еще интереснее показался нам плакат-объявление, на котором было написано: «Употребление алкогольных напитков и терьяка строго воспрещается».

Очень крупные буквы вывески отчетливо выделялись на стене, и ее можно было легко прочесть издали. Но фотограф почему-то подошел к ней вплотную и стал читать по складам, растягивая нарочито слова и делая паузы. Дойдя с грехом пополам до середины, он вдруг громко расхохотался, упер одну руку в бок, другой рукой сдвинул кепку с затылка на Лоб и затрясся от смеха, когда дошел до слов «строго воспрещается». Не обращая внимания на хозяина чайной и содержателя постоялого двора, которые готовили чай, он обернулся к нам:

— Взгляните-ка, что на этой вывеске!

— Потише, друг. Чего ты там стоишь, иди сюда, садись!

— Да нет. Вы поглядите, что здесь написано!

— Правильно написано. Употребление вина и терьяка запрещается.

— Да где запрещается, где?

— Где? В чайной, конечно.

— Точно. А я-то подумал, что вышел новый правительственный указ, чтобы вообще никто не курил терьяка и не пил водки.

— Да что ты, дорогой! Это здесь, в чайной, нельзя пить водку и курить терьяк!

Фотограф смерил взглядом хозяина и содержателя постоялого двора, подсел к столу и тихо сказал:

— В чайной? А вы взгляните на этих двух типов. Где же они накурились терьяка?

— Как где? Здесь. Ведь чайная принадлежит им обоим, это их собственность.

— Да, но ведь написано: «Строго воспрещается»!

Только замешательство, вызванное попыткой увильнуть от ответа фотографу, вынудило нас приняться за спитой, безвкусный чай, который здесь подавали. Поднос со стаканами чая раза три появлялся и исчезал. Так прошло около получаса. До вечера оставалось еще часа два. Мы вспомнили, что приехали в пустыню познакомиться с жизнью местного населения. С чего бы начать здесь этак поофициальнее? Пожалуй, лучшего места, чем мечеть, не сыщешь.

— Тут есть соборная мечеть? — спросили мы хозяина.

— Поезжайте в Гонабад.

Абдоллах-хан, на ответственности которого лежала доставка пассажиров, забеспокоился. Он решил, что спутал дорогу.

— Вот как! А. мы разве не в Гонабаде?

— В Джуйменде.

— В Джуйменде?! Где же тогда Гонабад? Сколько туда езды?

— Да здесь же он, друг. Ну чего ты волнуешься? Эту часть города называют Джуймендом, а старый город — Гонабадом.

Мы сели в машину и покатили в Гонабад, древнюю часть города, и вскоре очутились возле мечети, вокруг которой толпился народ: мужчины, женщины, дети. Они окружили машину и глазели на тюки багажа. Ребятишки увязались за членами экипажа. Фотографу удалось избавиться от непрошеной свиты и взобраться на крышу мечети. Историограф осматривал арки, сводчатый купол, двор мечети, вязь куфического письма[138] и стены, выложенные нешлифованным кирпичом. Закончив осмотр мечети, он полез на крышу, чтобы сверху посмотреть панораму города. А географу пришлось занимать детей.

Смышленым мальчишкам надоело глядеть на географа. Они начали подбивать остальных влезть на крышу следом за приезжими и поглядеть на фотоаппараты. Хоть говорили они на местном наречии, географ вовремя уловил опасность. Не особенно надеясь на успех и заискивающе улыбаясь, он завел с ними разговор:

— Ребята, вы все ходите в школу?

— Ходим, — протянул кто-то из мальчишек. Остальные потупились.

— Как же, ходим! — вдруг сказал один из них довольно громко. — Меня вот отец не пускает. Не на что, говорит.

— Чем занимается твой отец?

— Канаты роет.

— Ты небось знаешь, как эти канаты роют? Рассказал бы.

— Знаю. Сначала роют колодцы, а потом колодцы соединяют ноубарами.

— Что это за «ноубар»?

— В наших местах ноубаром зовут русло подземного канала, — вмешался старик, стоявший неподалеку.

Разговор не клеился. Гонабадские мальчишки потихоньку переговаривались между собой, пересмеивались. Географ понял, что они дурачатся и разыгрывают его.

Мальчишки не ограничивались смешками да болтовней. Они во все глаза следили за географом, впитывали каждую черточку его физиономии, будто старались запомнить все смешное, что было в нем, и набраться впечатлений для потехи на целую неделю.

Географ стоял среди них беззащитный, одинокий, щуплый, в чудной одежде, грудью прикрывая безмятежное продвижение своих товарищей на крышу мечети. Он стал нервничать, беспокоиться и не смог сразу придумать подходящую тему для разговора, чтобы отвлечь внимание детей от крыши, куда они непременно хотели забраться. Как только он замолчал, ребята зашумели и чуть было не бросились к лестнице, ведущей на крышу.

— Ну так, ребята. Вы, значит, ходите в школу, — с усилием выдавил географ. — В каком-же классе вы учитесь?

— В пятом! В шестом! В четвертом! В первом! В пятом! — загалдели мальчики.

— А учебники у вас есть?

— Есть. У нас все есть!

— Вот ты, например, говоришь, что учишься в пятом классе. А учебник географии у тебя есть?

— Географии?

— Да, географии. А учебник истории?

— Нам вроде не давали.

— Тогда я тебе сейчас дам одну книжку по географии и хороший учебник по истории.

Мальчишки разом притихли в предвкушении необычного. Обстановка сразу переменилась, вверх потянулось несколько рук.

— Господин, у меня тоже нет!

— И у нас нет, господин!

— Учебник для первого класса есть?

— Конечно, есть. А вы учитесь в первом классе?

— Нет. Я не хожу в школу. Меня мать будет учить.

— Я вам тоже дам по учебнику!

— Господин, тогда и нам дайте!

Надо было выполнять обещанное. Географ посмотрел на крышу мечети, понял, что его товарищи спустились вниз. Тогда он не торопясь вышел из ворот мечети, ребятишки бежали впереди и позади него, поднимая тучи пыли. Между тем другая компания мальчишек изводила Абдоллах-хана. Они окружили машину и мешали ему работать. Когда становилось уже совсем невтерпеж, Абдоллах-хан бросал работу и шел в атаку на сорванцов — те отступали на шаг. Географ со своей свитой подошел к машине в тот момент, когда мальчишки довели Абдоллах-хана до исступления.

Он бросился на них с кулаками, а те пустились врассыпную и очистили место для только что прибывшей компании таких же забияк. Разбежавшиеся мальчишки потихоньку возвращались и вторым кольцом окружили машину.

— Абдоллах-хан, залезь на верх машины, развяжи багаж и спусти вниз ящик с книгами, — попросил географ, не подозревая о буре, бушевавшей в душе Абдоллах-хана.

— Что вы хотите делать с книгами, господин?

— Я хотел раздать несколько книг ребятишкам.

Абдоллах-хан помрачнел.

— Этим мальчишкам, господин? — сказал он возмущенно. — Мы дадим книги этим мальчишкам?

— А что? У них совсем нет учебников.

— Ну и черт с ними, господин, что у них нет! Это не дети, господин. Это… сукины сыны…

Ребятишки молчали. Абдоллах-хан задыхался от гнева. Он подыскивал подходящие колкие сравнения и так и не смог их найти.

Географ, видя его состояние, прикусил язык, поглядел по сторонам и сам полез на крышу автомашины. Там он стал копаться в багаже.

Абдоллах-хан не выдержал:

— Господин, разрешите мне, это не ваших рук дело, господин. Позвольте уж мне разделаться с этими щенками! — ворчал он, взбираясь по приставной лесенке на верх автомобиля.

Торопливо развязав веревки, он извлек ящик с книгами, засунул туда обе руки и хотел вытащить сразу несколько книг. Вдруг он оступился, потерял равновесие, поскользнулся на металлической крыше машины и рухнул вниз. Взрыв хохота гонабадских ребят потряс улицу.

— Сволочи! — заорал не помня себя от злости Абдоллах-хан, — не ржать надо, а молиться!

— Да будет милость аллаха над Мохаммадом и потомством его! — дружно прокричали ребятишки.

Потом наступила тишина. Тогда вдруг захохотал Абдоллах-хан.

— Вот так история, господин, — сквозь смех проговорил он. — Ну и мальчишки!

Приступили к делу. Географ роздал детям книги. Даже Абдоллах-хан не мог смотреть равнодушно на искреннюю радость и веселье беспризорных детей, разглядывавших новые книжки.

— Эх, бедняги! — сказал он, позабыв о недавней своей катастрофе. — Если бы им всем дали учебники, господин, они не болтались бы без дела по улицам.

Мы сели в машину и покатили в сторону Джуйменда.

— С крыши мечети, — сказал историограф, — Гонабад выглядит как в старину, когда его называли Джонабезом. Еще в X веке, по словам древних путешественников, в Гонабаде возводили глинобитные жилища. Прошло десять столетий — и никаких перемен. Такие же глинобитные мазанки!

Кто же все-таки основал этот город? Среди сотен больших и малых городов Ирана не найдется и двух десятков, у которых известен основатель или сохранилось старинное городище с точным именем. Гонабад относится к их числу; Хамдаллах Мостоуфи писал, что крепость этого города построил сын Гударза[139]. Если упомянутый Гударз — знаменитый богатырь из «Шах-наме», то история города уходит своими корнями к временам, предшествовавшим Адаму. Хамдаллах Мостоуфи не ограничился таким откровением и сообщил:

«Джонабез произносят как Гонабад. Город небольшой, лучше Хура. В нем есть крепость, которую построил сын Гударза. Город окружен прочной крепостной стеной, такой, что сверху далеко видны песчаные холмы, окрестные долины и вилайеты, есть еще другие зависимые от него селения. И повсюду здесь воду берут из кяризов, которые довольно глубоки. Тянутся кяризы с юга на север. А крепости расположены по двум сторонам города; одну называют крепостью Хавашир, а другую — крепостью Дараджан. Производят здесь зерно, фрукты, много хорошего шелка».

«Географический словарь Ирана», как бы вскользь подтверждая гипотезу Хамдаллаха Мостоуфи о происхождении города Гонабада, сообщает: «…как свидетельствуют археологические памятники, Гонабад — один из древнейших городов Ирана, основанный во времена правления Ахеменидов. Доказательством служат развалины кладбища Пиран Висе, крепость Форуд, крепость Рустам и знаменитое селение Пашанг, хорошо известное в этих местах».

Таким образом, в нескольких строках и в категорической форме устанавливается не только сам факт основания города Гонабада, но выражается и другая весьма важная мысль о том, что Рустам и Пиран Висе были современниками Ахеменидов. К счастью, в настоящее время многие видели развалины Тахте Джамшид в Персеполе[140]. Они могут подтвердить, что если бы во времена Ахеменидов не существовали бы богатыри Рустам, Пиран Висе, Гударз и Пашанг, то никто не смог бы водрузить такие колоссальные каменные плиты и понастроить великолепные дворцы. Если от древней гонабадской крепости сегодня не осталось и следа, то единственно потому, что в Фарсе Гударз созидал из камня, а в Гонабаде всего лишь из глины!

Нам очень не понравился Гонабад и особенно гараж «Пятерых», где стоял вечный гвалт и сутолока. Либо Гонабад должен был поступиться Титулом города и предоставить нам, как в деревнях, уют незамысловатой чайной с хлебом, сыром и яичницей, либо доказать свое право на звание города и заиметь какую-нибудь, хотя бы пятиразрядную, гостиницу. Официальный представитель властей заявил, что в городе гостиниц нет. Нам хотелось разыскать этого милейшего постового и сказать ему: «Сделайте одолжение, сообщите в инстанции, что раз нет у вас гостиницы, то не мешало бы упразднить и городскую управу вместе с губернатором».

Однако в четырех шагах от нас раскинулся красивый губернаторский парк. Чайная в гараже мрачна, тосклива, неуютна. Запах спитого чая, вонь куриного помета и терьячного перегара не вязались с человом из курицы и шашлыком. Арендуемая нами комнатушка в гараже годилась только для ночлега, если предварительно принять снотворное. Время сна еще не наступило. Надо было убить где-нибудь три-четыре часа.

— Может, пойти прогуляться в губернаторский парк?

— По праздникам он закрыт, там ничего нет.

— Все лучше, чем сидеть в гараже. По крайней мере хоть воздухом подышим, пройдемся.

Абдоллах-хан покинул нас, увидев, что мы собираемся в парк, и уехал, чтобы, как обычно, поискать бензоколонку. Через полуоткрытые железные ворота мы вошли в парк. Здание губернаторства находилось в дальнем конце его. В вечерний час угасающего дня тишина парка, его старые деревья, дорожки и огромный бассейн произвели на нас умиротворяющее впечатление. Даже фотограф около получаса находился в состоянии молчаливого созерцания!

Кроме нас, никто больше не гулял в парке. Только возле бассейна человек пять-шесть джуймендско-гонабадских стиляг развлекались по-своему. Они смачно бранились, непрестанно лупили друг друга по плечам и головам и поднимали вокруг страшную пыль. Все они были выше нас ростом, сильнее, но им было не больше двадцати лет. Эти гонабадские школьники старших классов (у них из карманов торчали учебники) не сегодня-завтра получат дипломы, приедут в Тегеран и пришвартуются к тегеранскому университету. Наш фотограф, уставший и раздраженный поездкой в Джуйменд, «грудь вперед» демонстративно прошел раза два сквозь толпу парней в надежде, что те с ним сцепятся, затеют перепалку и несколько оживят обстановку в парке. Но видно, стиляги так разбаловались, что не только фотографа, но и географа решительно не хотели замечать.

Мы свернули в сторону на поиски более укромных мест. В густой тени деревьев в конце парка вдруг увидали небольшое строение, состоявшее из двух-трех комнат. С первого взгляда могло показаться, что здесь живет садовник или смотритель парка. На самом деле это было кафе! Маленькое, тихое, спрятанное в глухом уголке парка кафе! К сожалению, хотя дверь оказалась раскрытой настежь, там не было никого, кроме мух. Вот было бы хорошо спастись здесь от шумного гаража!

Побродив по парку, мы невольно возвращались снова и снова к павильону. Вдруг около кафе появился какой-то человек. Он равнодушно посмотрел в нашу сторону и стал на пороге, ковыряя зубочисткой во рту.

— Пойдем спросим его, может, кафе открыто?

— Стоит ли? В парке никого нет, все пусто.

— Все-таки надо попытаться узнать. Что в том плохого?

— Хорошо, только извольте справляться тогда сами.

— Мне как-то неловко!

— Вот еще, что за глупости!

— Хватит. Неудобно. Кафе закрыто. И так видно, что никого там нет. Нечего и спрашивать.

— Вот и прекрасно! Ваш покорный слуга полагает также.

— Все-таки не мешает узнать!

Историограф, пылко проявивший на словах настойчивость, как всегда, не двинулся с места. Фотограф выступил вперед добровольцем. Но вид, с каким он направился к кафе, был слишком уж воинственным и посему неподходящим в данной ситуации. Географ умолил его отказаться от своих намерений, а сам, стеснительно покашливая, подошел к павильону.

— Господин, это кафе? Не правда ли?

Худощавый смуглый парень воззрился на него, а потом, по-прежнему опираясь о дверь и не вынимая изо рта зубочистки, выпалил:

— А что, не похоже?

— А почему тогда нет посетителей?

— Потому, что праздник.

— А я смотрю: дверь открыта, дай, думаю, загляну, авось работает…

— Нет, господин, я зашел сюда за постелями. Сейчас ухожу.

Пока шел этот разговор, из глубины парка появился его помощник, и они оба принялись собирать в кучу постели, не обращая ни малейшего внимания на географа. Бедняга географ стоял отвергнутый и униженный, лицом к павильону и спиной к. друзьям. В подобных случаях трудно сразу обернуться. Надо перебороть себя, заставить вымученно улыбнуться, а потом уж присоединиться к спутникам. Не всегда удается в таких случаях улыбнуться. Когда вы подходите к друзьям, ваше лицо похоже на плаксивую маску. Все начинают смеяться, и вы тоже, но вид у вас очень несчастный. Историограф экспедиции хотя и всласть посмеялся, однако был задет за живое обидным равнодушием человека с зубочисткой. Он водрузил очки и выступил вперед. Хозяин последний раз поворачивал проклятым ключом в двери, когда у его уха прозвучал бархатный, вкрадчивый голос историографа:

— Господин, нельзя ли сегодня переночевать в вашем кафе?

Внешний вид некоторых людей как-то сразу внушает к себе почтение. Специально этого не добьешься. Хозяин оставил в покое зубочистку и так же быстро ответил:

— Конечно! Почему же нельзя?

— Очень вам признательны. Мы сняли комнату в гараже «Пятерых», но здесь гораздо лучше!

— Имеете желание поужинать?

— Разумеется. Мы, собственно, из-за ужина и хотели остаться у вас!

— Так что же вы не проходите внутрь?

Историограф в отличие от неудачника географа стремительно повернулся и радостно зашагал к друзьям.

— Чего вы ждете? Пожалуйте в кафе — громко сказал он им.

Все двинулись к павильону. На пороге дома географ заглянул внутрь и сказал так, чтобы слышал хозяин:

— Не понимаю, чем гараж «Пятерых» хуже этого кафе!

Но хозяин не слышал. Он изо всех сил старался придать уютный вид сиротливой и пустой комнате, позабыв о своей недавней недружелюбной встрече гостей.

— Господа, — радушно предложил он, — разрешите я снова расставлю столы и стулья!

— Нет, приятель, не стоит, — заявил историограф, пожелавший почему-то сидеть на грязной циновке прямо на земляном полу. — Сейчас праздник ноуруз, кафе закрыто. Мы и так доставили вам много хлопот!

Ишь, как они подружились! Казалось, будто еще до отъезда из Тегерана переписывались друг с другом и хозяин целый месяц не сводил глаз с дороги, поджидая закадычного своего друга! Историограф и фотограф опустились на циновки и прислонились к сырой стене. Географ же снова принялся отводить душу:

— Наша комната в гараже, — ворчал он, — намного лучше этой. Там хоть стулья есть!

Было известно, что сказал бы на это историограф:

«В гараже шумно, грязно, захламленный двор, ужасные запахи. А здесь зелень, прекрасный парк, тишина и покой. Как можно сравнивать?» Но историограф знал, что географ говорит так просто от обиды на хозяина.

— Не все ли равно? Что в гараже, что здесь? — сказал он миролюбиво. — Раз мы сюда пришли, то и останемся тут.

— Как вас прикажете величать? — спросил он хозяина.

— Аббас, ваш покорный слуга. Во всем Гонабаде, у кого ни спросите, все знают Аббаса — хозяина кафе.

Зашумел самовар, зазвякали стаканы. Аббас как угорелый носился по комнате. И уже не могло быть и речи об уходе. Вот появился поднос со стаканами чая. Аббас услужливо согнулся и поставил поднос между нами, уперся ладонями в согнутые колени и уставился на историографа.

— Что будете пить: арак[141] или водку?

Вопрос был задан с такой бесцеремонностью, что историограф в первый момент растерялся.

— Не знаю… посмотрим, у нас, кажется, у самих есть водка?..

Вопрос историографа беспомощно повис в воздухе и растаял. Географ все куксился, а фотографу и подавно было все равно, так как он не был охотником до спиртного.

Аббас сам решил за нас и сказал:

— Хорошо. Оставьте свою водку при себе. Сейчас принесу вам отличный арак.

Он умчался с пустыми стаканами. Минуты потянулись в молчании. Затем хозяин влетел с огромным подносом, ломившимся от хлеба, зелени, маета, огурцов. Все это было сложено к нашим ногам. Поодаль он поставил две бутыли гонабадского арака и три больших стакана.

— Аббас-ага! Нас ведь всего трое. Зачем вы столько натащили?

Аббас не понял вопроса. Откуда было ему знать, что один из его клиентов пригубливал вино только по настоянию приятелей, другой от одного стакана пива начинал бешено хохотать, а третий пил арак или водку только тогда, когда не было под рукой виски, и то с величайшим отвращением! Аббас стоял в двух шагах от нас, сложив руки на животе, и зорко следил за каждым жестом гостей.

— Право, Аббас-ага, этих бутылок многовато. Мне кажется, что достаточно и одной. — С этими словами историограф взял одну из бутылок, покрутил ее, взвесил содержимое и неожиданно ловко выбил пробку из горлышка, как гнилой зуб изо рта.

— Да, этой одной вполне хватит. А? Аббас-ага? Не лучше ли убрать ту, другую? Как ты думаешь?

Тут наконец Аббас понял в чем дело и разошелся! Как он хвалил спиртное, какие пел дифирамбы алкоголю! Говорил он быстро и складно, как актер, вошедший в свою роль.

Он жестикулировал, изящно и легко подыгрывал глазами и бровями. Его стройная фигура, большие красивые глаза говорили о том, что в дни молодости он пользовался успехом и немало пережил приключений. Фотограф не сводил с него глаз, держа полный стакан в руке.

— Милые, я… вот сейчас вам прислуживаю… вот уже двадцать пять лет… ничего нет лучше арака, ей богу! Что вы? Да разве можно. отправляться в дорогу, не выпив арака? Опасно! Если что не ладится, выпьешь арака, и все пойдет как по маслу… Вот я сегодня гуляю с полудня, пропустил три стакана арака..-. Да вы пейте, пейте. Сейчас шашлык принесу…

Рука фотографа рванулась вверх, и он до дна осушил стакан:

— Здорово говорит! Наверняка родом из Кермана! Руки проворно тянулись к подносу. Забыты были все правила приличия, соблюдаемые за трапезой. Жестяные тарелки с сыром и зеленью звякали на большущем подносе и перекликались с громким смехом, шутками. Стало теплее. Аббас улучил момент и бросил на поднос блюдо с огненным шашлыком!

— Мяса у меня не было. Послал — купили… Кушайте, кушайте… Только с араком… Время-то больно тяжелое…

Географ позабыл о гараже. Все так же потупившись, он налил доверху стакан и приветствовал Аббаса.

— Да стану я жертвой вашей милости! Я, господин, сам из Кермана… Единственный сын у отца… Отец видный был человек… Я потихоньку на стороне учился играть на таре[142]… Карим Чику пел в доме Махин… Вы знаете Карима Чику? Он в Кермане работал шофером на грузовике… Я тоже в доме Махин пробовал играть на таре… Махин сама была страсть веселая, а пела-то как! Карим Чику был здоровенный… Сунул раз руку в карман, зачерпнул горсть монет да и высыпал в подол Махин… А красивая она была до чего! Она мне хорошо йодпевала… Вот пошли мы, а Карим Чиху и говорит мне: «Аббас!» Я спрашиваю: «Чего?» А он говорит: «Ты куда идешь?» Я говорю: «Домой». А он: «Поедем в Захедан…» Я говорю: «Поедем». Беру свой тар, сажусь в машину… Приезжаем с Каримом Чику в Захедан… Там он меня пристроил в одной кофейне… Я стал таристом… А там попал в игорный дом… Карим Чику уехал обратно… и след его простыл… А я стал петь в игорном доме… Как я пел!.. Сам себе подыгрывал на таре… Хосейн Черный… Хозяин игорного дома… Подошел, ударил меня по плечу и сказал: «Молодец!.. Клянусь богом… твоей жизнью:..» Сыпали мне пропасть денег… Прошло несколько лет:.. Однажды вечером появляется невесть откуда Карим Чику… говорит: «Эй, Аббас, а ты здесь?.. Что ж, не вернулся в Керман?» Я говорю: «Нет». Он говорит: «А делать что будешь?» Я говорю: «Хочу съездить на богомолье…» Поехали мы вместе на богомолье… Потом попал я в Гонабад… Сюда вот… пусть пропадут эти глаза… Здесь и увидал одну, влюбился… Правда, господин, влюбился, ничего не попишешь… Посватался и остался здесь навсегда… Вот и все… Конец… Теперь стал таким… Откупорьте, господин… Я о той бутылке говорю… Ничего нет милее этого лекарства!

В десять минут Аббас рассказал нам о пятнадцати годах своей жизни. Отрывистая речь, артистически точные жесты Аббаса словно заворожили нас. Он унес нас в прошлое, посадил на грузовую машину Карима Чику, и мы вместе мысленно выехали из Кермана. Через пятнадцать лет странствий мы добрались в праздничные дни ноуруза 1961 года до Гонабада и, усталые, остановились на привал в губернаторском парке. Фотограф протер глаза, вздохнул и сказал: «Слава гонабадской девушке, которая засадила в клетку такую перелетную птицу!»

Абдоллах-хан ужом скользнул в дверь. Мы совсем позабыли о нем, слушая рассказ Аббаса — хозяина кафе. Придя в себя, все сразу почувствовали усталость и тяжесть хмеля. Не хотелось двигаться, думать, беспокоиться. Но Абдоллах-хан слишком уж выжидательно стоял возле нас.

— Господин, пришел шофер господина Кахрамани! — сообщил он.

— А кто такой господин Кахрамани?

— Они начальник местного отделения нефтяной компании, господин!

— Ну и что?

— Ничего, господин! Я поехал за бензином на бензоколонку. Там нашу машину увидал их шофер, пошел, доложил господину Кахрамани, господин!

— Хорошо! Что же хочет от нас этот шофер?

— Он сам тут, господин! Он к вашим услугам, господин.

Вошел шофер и сказал, что его послал господин Кахрамани, чтобы доставить нас к нему в дом. Чудеса! Опять Абдоллах-хан придумал нам заботу. Всякий раз, когда он видел, что нам не нравится ночлег и мы вынуждены скитаться, он оповещал об этом вышестоящие инстанции.

Фотограф моментально собрался.

— Я пойду спать в гараж, — непреклонно заявил он.

— Я вам постелю тут. Ложитесь и отдыхайте, — предупредил ловкий Аббас наши возражения.

— Нет, спасибо. Господин Кахрамани ждет нас, надо идти.

Господин Кахрамани, видно, пользовался в городе известностью и авторитетом, потому что даже Аббас при виде его шофера перестал спорить и быстренько спровадил нас, то есть, другими словами, получил с историографа деньги по счету, торопливо начертанному на клочке бумаги, и довел нас до машины.

В кромешной тьме и лабиринте переулков Джуйменда мы не разобрали, в какую сторону едем, но минут через десять очутились у ворот дома господина Кахрамани. Позвонили… Нам открыли. Мы вошли на просторный двор с цветниками и газонами. Кирпичный особняк, окруженный айванами и украшенный светильниками, был собственностью, вероятно, человека почтенного во всех отношениях. Надо было собраться с мыслями. Навстречу уже. шел хозяин, и мы растерялись. С одной стороны, грязная дорожная одежда, заросшие щетиной лица, с другой — изысканные манеры и безукоризненный костюм хозяина дома. Я и мой друг чувствовали себя как узники, приговоренные к смерти, когда их среди ночи в последние минуты жизни тащат к тюремному священнику.

Великолепная гостиная, прекрасная мебель, безделушки и предметы домашнего обихода, создающие уют, тщательно выбритое лицо хозяина дома, его учтивость и благовоспитанность после всех «прелестей» Гонабада и Джуйменда напоминали оранжерею на площади Чалемейдан в Тегеране, а гости смахивали на двух погонщиков ослов, прибывших с тюками извести и перемазанных с головы до ног известковой пылью.

Мы оба осторожно опустились в кресла. И потянулась привычная церемония взаимных представлений и знакомства. Будучи сытыми, гости дали понять хозяину дома в витиевато утонченных выражениях, что угостил их ужином Аббас — владелец кафе в губернаторском парке. Наш дорогой хозяин никак не хотел поверить, что посещение кафе Аббаса не всегда свидетельствует о низком происхождении клиентов. Но мы настаивали, и, когда доказали ему, что действительно ужинали там, хозяин счел возможным воспринять это известие как забавную шутку. С первым трудным делом было покончено. Зашел разговор о ночлеге. Очень любезно хозяин дома предложил нам кров и постель. Историограф заколебался и как-то замешкался с извинениями. Вопросительно взглянув на географа, он сразу же позабыл о комфорте и мягкой мебели, приличествующих избранным мира сего, и заявил, что мы собираемся рано утром покинуть город Гонабад и не хотим поэтому беспокоить хозяев.

— Где же господа остановятся на ночь? — спросил господин Кахраманй.

Наступила очередь географа выручать друга. Он без обиняков выпалил:

— В гараже «Пятерых».

— Ай-я-яй! Неужели почтенные гости не подыскали себе более подходящего места? Впервые отпрыски знатных фамилий пренебрегают обычаями и выбирают себе жилье в трущобах! В таких случаях надо напомнить им об их происхождении, обязывающем ко многому.

Так приблизительно звучали настойчивые уговоры хозяина, который усомнился в полезности дальнейшей дискуссии. И вообще, кажется, усомнился в принадлежности, по крайней мере одного из нас, к знатной иранской фамилии. Переменив тему разговора, он стал расспрашивать историографа об общих знакомых. Вскоре выяснилось, что оба они состоят в родстве! Тут снова сменили тему, и разговор пошел уже о крупных землевладельцах Гонабада, местных делах, выборах, планах переустройства и реконструкции. Сразу же позабыли о гараже «Пятерых»…

На рассвете раньше всех в гараже проснулся фотограф. Его разбудили зевота, кашель, кряхтенье паломников, собиравшихся на богомолье в Мешхед. Фотограф высунул голову из-под одеяла и сонным, хриплым голосом произнес:

— Чего они так раскашлялись. Минуту моются, а полчаса фыркают и плюются!

Возле айвана мимо жилых комнатушек во дворе гаража протекал грязный арык. Паломники, рядами сидевшие вдоль арыка, совершали утреннее омовение и еше больше мутили воду. Мужчины и женщины, вперемежку сидевшие на корточках, склонялись до самой середины арыка, засучив до локтя рукава. Цветные чадры деревенских женщин, края их белых платков, овчинные тулупы и белые чалмы мужчин образовали крытый коридор над арыком. А с обеих его сторон тридцать — сорок пар голых рук били по воде, словно весла несущейся лодки, и баламутили ее. Женщины старались тщательно закутаться в чадры. Совершая один из важнейших религиозных обрядов, они при этом пытались скрыть лица и обнаженные руки от взглядов мужчин. По обычаю, женщины потупляли глаза и воображали, что мужчины ничего не смогут у них углядеть. Но правоверные мусульмане и мусульманки находились всего в полметре друг от друга! Лишь длинные шальвары хоть в чем-то помогали праведницам!

Историограф проснулся от гвалта шоферов, их подручных, крика хозяина чайной. Дурное настроение, одолевшее его в то утро, никого не удивило. Но при виде происходящего в гараже оно настолько испортилось, что Абдоллах-хан воспользовался этим и немедленно вывез экипаж из Гонабада.

В половине седьмого утра мы покинули Гонабад-Джуйменд. Под колесами машины потянулась пыльная, занесенная песками дорога на Торбет. Чистое небо, приятная погода и пустынные просторы сопровождали нас почти до самого Торбете-Хейдерийе.

Однообразие пустыни от Гонабада до Торбета необычайно. Восточный ветер часто наметает кучи песка по краям дороги. Управление дорожных и шоссейных работ тут постоянно начеку. Зверь, по имени Деште-Кевир, разлегшийся на центральном плато Ирана, просунул одну свою лапу на восток между Гонабадом и Торбете-Хейдерийе, а когти распластал на границе с Афганистаном. Едущие из Гонабада в Торбете-Хейдерийе проходят расстояние между этими городами как бы по голени этой огромной лапы чудовища.

Нам повезло. Мы без особых приключений миновали водоем Рахмана Аббаса Кули-хана и Секендерабад. И в половине девятого утра того же дня добрались до города Торбете-Хейдерийе. В нескольких километрах от города нам стали попадаться крестьяне верхом на ослах, автобусы в тучах пыли, дорожные рабочие с лопатами и заступами. Сплошной массой потянулись- возделанные поля, огороды и цветущие сады. Ярость и злоба пустыни уступили место радостной, открытой улыбке расцветающей зелени.

Первая же улица города Торбета оказалась настолько людной и просторной, что фотограф пожелал выйти из машины и побродить в толпе с фотоаппаратом. Он позабыл о завтраке.

— Господин, — вкрадчиво возразил Абдоллах-хан, — разрешите нам остановиться у какого-нибудь кафе или ресторана. Выпьем по пиале чаю. Но если вы настаиваете, можно остановить машину и здесь!

Тон Абдоллах-хана был убедительным. Фотограф без спора согласился с ним, и вскоре мы ввалились в первый попавшийся ресторан города Торбета.

Цивилизованный облик этого города, выросшего около гробницы святого, радует глаз путешественника, повидавшего Гонабад-Джуйменд. Асфальтированные улицы, просторная площадь, все виды транспорта от дрожек и телег до автобусов, толпы людей, рекламы кинотеатров, общества охотников и многочисленной семейки колы — все это говорило о том, что простодушие, наивность, неведение и разобщенность деревень уступили место изощренности городской жизни.

Перси Сайкс писал, что «Торбет, население которого насчитывает около 15 000 душ, окружен многочисленными садами и является сейчас, в 1901 году, важным пунктом русского влияния. Здесь находится русский врач, охраняемый казаками, задачей которого является борьба с чумой и, возможно, холерой. Шелк был основным продуктом, и его культура снова возрождается. Однако, как и в других районах, неурожай и голод нанесли ей значительный урон, который до сих пор ощутим, ибо последствием его явились болезни шелковичного червя».

Конечно, многое изменилось за шестьдесят лет, со времени, когда Сайкс видел этот город. Начать хотя бы с того, что когда, расплатившись в ресторане, мы посетили соборную мечеть, то с крыши мечети историограф и фотограф не увидели ни русского врача, ни русских казаков. А увидели они нечто совсем другое. Задыхаясь от бега, в пыли, к нам пробирались среди куполов мечети по крыше два человека — полицейский и еще один в штатском.

— Господа! — раздраженно вскричали подоспевшие. — По какому праву вы забрались на минарет? Фотосъемка категорически запрещена. Эй, господа, вниз, да поживей!

Чтобы не пропал даром хороший снимок и труд, затраченный на карабканье по ступенькам минарета, географ вступил в пререкания с этими людьми.

— Простите, очень вас прошу, может быть, вы подойдете поближе к этой стене? А то сейчас понапрасну сбегутся люди, и нам трудно будет закончить работу.

— Спускайтесь сами оттуда вниз! Вы не имеете права здесь фотографировать без разрешения. Спускайтесь, а не то!..

— Господин, у нас имеется разрешение. А кроме всего, мы у себя на родине. Мы не иностранцы. Разве человек в своей стране не должен…

— Где ваше разрешение? Врете вы все, хотите обделать свои делишки?..

— Вы изволите ошибаться. Скажите, кто вы сами, от лица какого учреждения вы таким манером разговариваете с нами?

— Это вас не касается… Вам-то что до этого? Где разрешение?

Географ, как безжалостный и беспощадный игрок, который до последнего момента придерживает выигрышную карту и доводит своих партнеров до исступления, нехотя вынул из карманного календарика рекомендательное письмо шахиншахского двора и, помедлив, развернул его перед двумя парами нетерпеливых глаз. Поскольку не исключена была возможность, что постовой не знал грамоты, письмо было вручено человеку в штатском. Минута-две прошли в молчании…

А затем этот тип обратился к полицейскому:

— И чего ты поднял панику? Я ведь говорил…

— А что?

— А то. Уважаемые господа рекомендованы самим шахским двором!

Он обернулся к географу и льстиво предложил:

— Разрешите принести вам чаю?

— Здесь, на крыше, пожалуй, неудобно. Не беспокойтесь. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы удалили народ со двора мечети.

— Всенепременно. Пошли, парень!

И они ушли, оставив нас в покое.

Соборная мечеть Торбета, оказавшись по соседству с центральной площадью города, как-то сразу утратила свою древность. «Украшения» недавнего ремонта осквернили ее облик. Мало того, по словам служителя мечети, это здание было выстроено недавно и не имеет ничего общего с древностью, хотя в некоторых местах проглядывают обвалившиеся кирпичи.

— Ну, тут ничего интересного нет, — сказал фотограф, спускаясь с минарета. — Поглядим, здесь, что ли, гробница Хейдера?

— То есть как?

— Ну, например, есть тут какое-нибудь святилище или могила суфия[143] или дервиша?.

Служитель мечети, пока не получил чаевых, никак не мог понять фотографа. А получив их, сказал:

— Да, господин, есть тут могила Котб од-Дина Хейдера. По той улице вы как раз пройдете к гробнице.

Мы спустились по ступенькам вниз, и фотограф в шутку спросил у служителя мечети:

— Вы не знаете, кто построил этот город?

— Нет, господин. Откуда мне знать? Я ведь тогда не жил!..

— Служитель мечети в Наине знал, когда был заложен, город. Думал, вы тоже знаете.

— Нет, господин. Служители мечети не такие грамотные. Это место зовется Торбете-Хейдерийе[144], потому что город выстроили около могилы Котб од-Дина.

Генерал Размара в «Географическом словаре Ирана» писал об этом городе — разумеется, без точных ссылок на источники, цитируя, кажется, «Сад чистоты»[145] Мирхонда, — следующее: «Торбете-Хейдерийе — один из древнейших городов Ирана, построенный в 1211 Исхак-ханом Карататар по приказу Наджафкули-хана — вождя татарского племени, вблизи от гробницы Котб од-Дина Хейдера. Город был обнесен рвом. Называли его «Могила Хейдера». Город лежал на пути в Индию. Он разросся, появились новые улицы, базары. Во времена правления его величества покойного шаха[146] в центре города с севера на юг проложили проспект, а другой проспект пересекал город с востока на запад и заканчивался народным парком».

Город Торбет, окруженный горами, утопающий в садах и зелени огородов, является красивейшим городом Ирана. Особенно похорошел он, когда на холме разбили парк. В Торбете около двухсот пятидесяти магазинов, четыре гаража; питьевая вода поступает из подземных каналов. Но ее мало. Поэтому воду достают также из колодцев и абамбаров.

Бедняга Исхак-хан Карататар! Основал или по крайней мере благоустроил это селение он, а называется город по имени Котб од-Дина Хейдера. Но европейски великодушная натура сэра Перси Сайкса воспротивилась такой несправедливости, он окунулся с головой в исследования и заявил: «Название Торбете-Хейдери, указанное на картах, в настоящее время вышло из употребления, хотя там все еще сохраняется большая, сложенная из красного кирпича гробница святого, полный титул которого был Котб од-Дин Хейдер… Город этот обычно называют просто Торбет, что означает «могила». Я спрашивал по крайней мере четырех человек, чей же это торбет, и неизменно слышал в ответ: «Торбет Исхак-хана». Поэтому Хейдер должен был бы уступить место, которое так долго занимал на карте.

Исхак-хан был главой племени карайя, или кераитов[147]. В оные времена им правил знаменитый первосвященник Иоанн[148], и покорил его Чингис-хан. Судя по всему, Исхак-хан был гением, ибо за несколько лет довел управляемую им область до таких высот благоденствия, что вызвал восхищение и зависть соседей. В конце концов он был убит при попытке захватить город Мешхед».

Расспрашивая по пути прохожих, мы наконец добрались до святилища Котб од-Дина Хейдера. Оно оказалось изъеденным термитами. Рабочие и каменщики занимались ремонтом и реставрацией здания святилища. Они сказали нам, что платят им за работу вакфы Мешхеда. Четыре низкорослые сосны оживляли двор святилища. Изразцовая кладка его стен под руками каменщиков теряла грим вековой пыли. А стены молельного зала из-за многочисленных заплат приобретали сходство с жалким рубищем дервиша. Своды этой уединенной обители по причине их близости к святым небесам не были доступны длани мирских строителей-реставраторов, В итоге они раскрошились и растрескались. Отчетливо проступали сквозь покров более позднего настила свода остатки прежнего.

На могиле святого, возвышающейся метра на полтора от земли, установлено деревянное надгробие работы, по-видимому, остада[149] Дуст Мохаммада ибн-Наби. В одном из углов гробницы святого в стене вделана деревянная дверь, которая является уникальнейшим произведением своего времени. Створки двери искусно инкрустированы и покрыты резьбой, представляющей воспроизведение имен сефевидских шахов[150] и мусульманских святых. Несмотря на то, что внутри святилища было темно, фотограф решил запечатлеть это изящное произведение искусства. Он взобрался на могилу святого, установил там фотоаппарат и приступил к съемке.

Под сводами гробницы Котб од-Дина Хейдера помещаются также могилы других святых.

Какой-то молоденький старшина-полицейский оживленно беседовал с историографом. Разговор шел о благоустройстве и реконструкции города, о семилетием плане, политике, делах Торбета. Заметив интерес фотографа к искусной двери святилища, старшина рассказал нам, что Управление археологии недавно распорядилось снять с петель эту дверь, упаковать ее и доставить в Тегеран, чтобы оттуда переправить в Италию для реставрационных работ! Потом отказались от этой идеи, а пока суд да дело, во время перевозки дверь треснула!

Старшина оказался пылким патриотом. Когда его монолог, посвященный реконструкции города Торбета, достиг высшего накала, он, не подозревая, что собеседник принадлежит к роду Каджаров[151], вдруг заявил:

— Господин, все эти помещики и принцы крови мешают благоустройству города. Покойный шах должен был им всем свернуть шеи. Когда мы величаем их «ваше превосходительство», они еще недовольны. Им мало! Их, видите ли, надо называть принцами!

Историограф терпеливо, скрывая пренебрежение, выслушал старшину, мягко улыбнулся и ласково проговорил:

— И все-таки наша страна на подъеме. Не горюйте. Вы ведь видите, как развился ваш город. Международное положение таково, что и вся наша страна обязательно пойдет по пути прогресса!

Пытаясь улизнуть от старшины, историограф подошел к фотографу.

— Мы устали. Скоро ли конец? — спросил он.

— Господин, — вмешался снова старшина, — ведь эта дверь — шедевр искусства! Очень жаль, если вы не сфотографируете ее.

Историограф все-таки отошел подальше от старшины, взял под руку географа и сказал ему то ли под настроение, то ли для смеха:

— Здесь, под сводами гробницы Котб од-Дина, я почему-то представил себе мир суфиев и религиозных подвижников Ирана. У них ведь свой особый язык и очень поэтичные идиомы. Например, словом «каландар» на языке суфиев называют смиренного мягкого человека, свободного от всяческих земных страстей и желаний. А сколько у них интересных преданий! Помнится, в книге Джами[152] «Дуновения дружбы из чертогов святости»[153] рассказывается о таком отрешенном от страстей и желаний шейхе, по имени Наджм од-Дин Кобра. Этому каландру как-то привезли из Китая красивую наложницу. Шейх быстренько распорядился готовить свадебный пир. В ночь свадьбы созвал он своих мюридов и возвестил: «Нынче мы хотим предаться дозволенным радостям, оставьте и вы сегодня послушничество. Пусть каждый предается удовольствию». Шейх удалился в опочивальню, а один из его верных учеников, некий шейх Сейф од-Дин, живо наполнил водой кувшин для подмывания и стал, словно на страже, подле опочивальни своего наставника и до самого утра глаз не сомкнул. Когда шейх Наджм од-Дин вышел поутру из покоев, видит его милость шейх Сейф од-Дин тут как тут, в полной готовности и с наполненным кувшином в руках.

— Не говорил ли я, что нынче ночью все могут идти и развлекаться? — спросил шейх Наджм од-Дин. — Что ты здесь делаешь? Почему не отдыхаешь?

А Сейф од-Дин отвечает ему:

— Нет у меня большего удовольствия, чем услужить своему шейху!

Наджм од-Дин порадовался такому усердию и сказал:

— Предрекаю тебе, что шахи побегут у стремени твоего коня.

И вышло так, что случайно некий шах приехал взглянуть на этого самого Сейф од-Дина — кувшиноносца. Привел ему в дар коня и попросил поддержать стремя, пока шейх взбирался на лошадь. Вдруг лошадь вздрогнула и понесла. Шах следом за ней. Шагов сто пришлось шаху бежать у стремени. А шейх и сказал тому: «Лошадь-то сорвалась не просто так. Это промысел божий. Как-то ночью прислуживал я шейху Наджм од-Дину. До самого утра держал кувшин с водой у его дверей. А за это он предрек мне, что падишахи побегут у стремени моего коня».

Старшина, кажется, исподтишка прислушивался к рассказу историографа. Ему не понравился ни рассказ, ни тон рассказчика. Если бы старшина к тому же заметил, как подсмеивался над его усиками историограф, он, несомненно, тут же, под сводами гробницы Котб од-Дина Хейдера, вытащил бы пистолет. Пистолета он не вытащил, но, не простившись, побрел прочь и даже не оглянулся.

* * *

Фотограф провозился в святилище Котб од-Дина Хейдера почти до половины двенадцатого дня. Как только его вещи были собраны, мы поспешили укрыться в машине Ьт соседства с великим шейхом в обществе нашего Абдоллах-хана и двинулись дальше в путь. Минут через пятнадцать остались позади сады, огороды и жилища северных пригородов Торбета и машина подъезжала к горам Кухе-Сорх.

Перевал Годаре-Хорсенг делит горы Кухе-Сорх на две части — восточную и западную, каждая из которых представляет по нарыву на левой лапе Деште-Кевира. Сюда залезают последние песчаные языки пустыни. Проезжаем Кафер-кале[154]. Не убоявшись подобно Сайксу такого названия местечка, вы убеждаетесь, что «проточная вода, зеленые луга и лужайки радуют здесь глаз человека». От Кафер-кале и дальше суровость пустыни понемногу ослабевает, небо постепенно бледнеет. А возле Шарифабада перед вами стеной встают горы Биналуд, как плотина, преграждающие путь бесконечным песчаным волнам пустыни.

Шарифабад расположен на стыке двух шоссе: Торбет— Мешхед и Тегеран — Мешхед. Поскольку город расположен под прикрытием гор Биналуд, можно сказать, что северо-восточная окраина пустыни Деште-Кевир кончается здесь, а отсюда начинается Кучано-Мешхедская долина, которая утопает в объятиях гор Биналуд, тысячи мечетей и резко отличается от пустыни.

В четыре часа пополудни 25 марта мы въехали в священный город Мешхед. Таким образом, закончилось наше путешествие по окраинам Великой Соляной пустыни Деште-Кевир.

Отель «Сапид» радушно принял путешественников. Час спустя, освежившись и сменив дорожное платье, мы вышли в город, намереваясь прежде всего поклониться праху восьмого имама[155].

Удобно устроившись в машине, мы вполне разделили чувство древних паломников, пробиравшихся с караванами из дальних районов пустыни к святым местам; Оставив позади опасные перегоны пустыни, они наконец въезжали в священный город Мешхед. В этот радостный миг забывались все тяготы ужасного пути. Мы тоже как бы проснулись от страшного сна. И очень обрадовались, что все случившееся было только сном. А наяву были надежные городские стены да работа тайной полиции. Больше ничего. Абдоллах-хан от удовольствия, что попал в святой город, а также от незнания местных правил уличного движения вопреки своему обету жал изо всех сил на педали и стремительно гнал машину к святилищу имама Резы, к золотому куполу величавого собора. Пассажиры молчали, и, наслаждаясь этим молчанием, каждый думал о своем.

— Вы позабыли, что сегодня не обедали? — раздался вдруг голос фотографа. — Повременим с богомольем. Давайте чего-нибудь перекусим.

— Дорогой брат, — весело и добродушно возразил историограф, — потерпи. Сначала поклонимся святыне, а потом уж и пообедаем.

— Где же это написано? В каких законах шариата[156] сказано, что сначала надо побывать в святилище, а потом уж обедать?

— Помни, брат, что сказал Саади[157]: «Содержи утробу в голоде, чтобы осенил тебя светоч знания»!

Фотограф заскучал и надулся. Тогда Абдоллах-хан улыбнулся и весьма тонко заметил:

— Господин, простите, господин! Если светоч знания светит только пустому брюху, то несчастный народ Ирана голодает много тысячелетий подряд, господин. Значит, сейчас он должен быть очень знающим, господин!

В автомобиле по древним караванным дорогам.

Вместо послесловия

Хорошо бродить среди покоя

Голубой и ласковой страны.

Эти строки из есенинских «Персидских мотивов» могут быть эпиграфом к книге Али Асгара Мохаджера — эпиграфом ироническим и немного грустным, как сама книга «Под небом пустыни». Не осыпанная розами и упоенная покоем «голубая да веселая страна» стелется под колесами машины, в которой едут наши путешественники, а суровый, опаленный дыханием пустыни край, совсем непохожий на романтическую Персию «восточных» повестей и поэм.

Иран издавна манил к себе путешественников, и многие из них писали отчеты и книги о своих странствиях. «История географических исследований в Иране» Альфонса Габриэль[158] (автор которой не раз сам пересекал пустыни этой страны) читается как увлекательный роман. Одно только перечисление названий отечественных трудов по географии Ирана составило объемистую книгу, в которой читатель сможет найти немало интересных работ[159]. Все эти книги, очерки, отчеты, статьи и заметки содержат огромное количество самых разнообразных — и, к сожалению, до сих пор еще как следует не систематизированных — сведений об Иране, значение которых невозможно переоценить. Литература эта в общем сравнительно доступна, но создана она не персами, а ведь по Ирану странствовали и персы, и они тоже писали о том, что видели в родной стране. К сожалению, персидские и тесно связанные с ними арабские географические сочинения почти не доступны русским читателям, не владеющим восточными языками: значительная часть их вообще не издана и хранится в различных рукописных собраниях, другие опубликованы только в оригинале и лишь немногие переведены на европейские и русский языки. Арабская, персидская и турецкая географическая литература, условно называемая мусульманской, представлена огромным количеством сочинений самых разнообразных жанров и оказала большое влияние на развитие художественной прозы особенно в Иране. Подробнее ознакомиться с нею читатель сможет по прекрасно написанной книге академика И. Ю. Крачковского, в которой он найдет также сведения о многих средневековых писателях и путешественниках, упомянутых в настоящей книге[160].

Древности всякого рода, в том числе и средневековые сочинения, часто служат объектом шуток и иронии для автора «Под небом пустыни». Однако, несмотря на шутливое отношение к литературному средневековью, именно оно выступает тем своеобразным фоном, на котором развертывается повествование книги: традиции устойчивы и иногда они пробивают себе дорогу в пародийном обличье. Али Асгар Мохаджер обыгрывает традиционные и стандартные приемы средневековых географов, путешественников и хронистов, и этот литературный прием позволяет ему увереннее направлять острие своей иронии и сатиры по истинному адресу, ибо не древность сама по себе является им, а уродливые пережитки средневековья, с которыми сталкиваются наши путешественники. Легенды об основателях различных городов, поселений, исторических зданий и священных гробниц, нарочито легкомысленные «этимологические» изыскания, которым с радостью предаются путешественники, пародийные биографии средневековых политических и религиозных деятелей, обширные цитаты из древних сочинений— короче говоря, весь этот серьезно и юмористически поданный средневековый материал становится фундаментом для сатирического изображения современной действительности.

Так древность «отомстила» автору за насмешки и стала тем ядром, которое придает книге своеобразие и без которого она была бы гораздо слабее.

Как и во многих литературах мира, описания реальных путешествий породили особый жанр литературных путешествий и в Иране, и «Под небом пустыни» продолжает и развивает традиции этого жанра. Здесь нет воз-мощности перечислять различные произведения, оказавшие влияние на сложение этого вида литературы в Иране, достаточно упомянуть лишь наиболее известный публицистический роман Зайн ал-Абидина Марагаи «Дневник путешествия Ибрахим-бека», опубликованный в начале XX века[161]. Не вдаваясь в сравнительную оценку социального и литературного значения этих произведений, достаточно сказать, что в них обоих форма путевых записок с. успехом использована для критического описания страны. Правда, патетическая дидактика и несколько сентиментальный пафос «Дневника» Ибрахим-бека в книге «Под небом пустыни» уступили место злой иронии и язвительным намекам, но литературная преемственность от этого не нарушается.

Таким образом, «Под небом пустыни» — в первую очередь произведение художественной литературы, тесно связанное с литературными традициями определенного жанра и продолжающее эти традиции; именно так оно и было воспринято иранской критикой, вынесшей этой книге положительную оценку.

Название этой книги — «Под небом пустыни» (буквально «Под небом кевира») — на первый взгляд кажется не вполне точным, ведь путешественники не пересекали Великие Соляные пустыни Центрального Ирана, а лишь объехали вокруг них и описали некоторые окраины. Однако на самом деле название вполне соответствует содержанию книги, ибо пустыня и висящее над ней раскаленное небо определяют весь жизненный уклад встреченных путешественниками людей, и многоликий образ этой пустыни, сравниваемой то с безбрежным океаном, то с хищным зверем, талантливо нарисован автором.

«На краю пустыни не привыкли к суете», «через столетия жизнь здесь останется все той же», «жизнь здесь течет медленно и тихо» — читаем мы в книге. Жизнь здесь — это вечная борьба с песками и солончаками, полуголодное существование, постоянные поиски воды, отсутствие элементарных удобств… Так было всегда, но долго ли так будет? «А если в один прекрасный день жители Хорунека взбунтуются из-за нехватки воды и пищи?» — спрашивает автор. В книге нет ответа на этот вопрос, но сам по себе он достаточно характерен и не нуждается в комментариях.

Кстати, комментарии — постоянный и, к сожалению, неизбежный бич, которым преследуют читателей восточных переводов. Однако без пояснений некоторые места книги останутся не вполне понятными русскому читателю: ведь книга написана для иранцев, прекрасно знающих жизнь своей страны, изобилует различными намеками на исторические и недавние события, пестрит незнакомыми нам реалиями и т. п. Поэтому мы надеемся, что кое-какие пояснения не будут лишними и помогут читателям лучше понять эту книгу.

Во время путешествия автор не раз посещал почитаемые гробницы, так называемые имам-заде, описанию которых уделено немало страниц книги. «Имам-заде» означает по-персидски «рожденный имамом»; так называют потомков двенадцати почитаемых мусульманами-шиитами имамов, и это же слово употребляется для обозначения могилы любого потомка имама и всего комплекса связанных с нею построек. Обычно в куполообразном склепе помещается сама могила, покрытая деревянным надгробием и окруженная решеткой. Пол помещения покрыт коврами, а на стенах вывешивают каллиграфически написанные религиозные изречения и так называемые зиярат-наме, то есть молитвы, с которыми следует обращаться к погребенному тут святому. Перед зданием, иногда имеющим один или два минарета, находится двор с бассейном для ритуальных омовений. При имам-заде состоят специальные смотрители (мотавалли), которые получают доходы с паломников, приписанных к гробнице земель, и т. п. Количество таких святилищ в Иране огромно, и редкое селение не имеет своего собственного имам-заде, культ которых восходит к глубокой древности. С имам-заде связаны бесчисленные рассказы о невероятных чудесах и чудесных исцелениях, якобы творимых погребенными в них святыми, существуют даже своеобразные «путеводители по имам-заде» данной области, города и т. п. Все эти суеверия кажутся анахронизмом в середине XX века и вызывают язвительные насмешки автора.

Хамдаллах Мостоуфи Казвини, отрывки из географического сочинения которого «Услада сердец» часто цитируются в книге, писал в первой половине XIV века и занимал довольно важные должности в центральном казначействе. Труды его — а он написал еще одно историческое сочинение — являются очень важными источниками по истории средневекового Ирана. Шутливое отношение автора «Под небом пустыни» к почтенному средневековому географу не должно вводить читателя в заблуждение: Али Асгар Мохаджер, как и всякий образованный иранец, прекрасно сознает значение этого и других цитируемых им сочинений, а причину его насмешливости мы пытались объяснить выше.

Насире Хоеров (1004–1088) — крупный персидско-таджикский поэт и философ, составивший «Книгу странствий» («Сафар-наме»), в которой описывает свои путешествия по Ирану, Ираку, Сирии, Палестине, Египту и Аравийскому полуострову[162]. Насире Хоеров проходил пустыни Центрального Ирана и потому упоминается в этой книге наряду с арабскими географами и писателями X века Мукаддаси и Ибн-Хаукалем, которые также бывали в Иране и книги которых оказали огромное влияние на последующую географическую литературу.

Описанию «столицы пустыни» — города йезда — предшествует веселая пародия на легенду об Александре Македонском, которая приведена в недавно изданной современным иранским филологом Иреджем Афшаром средневековой «Истории йезда» («Тарих-е йезд»). Легенды об Александре Македонском — Искандере — были чрезвычайно популярны в Иране, с его именем связывали основание многих городов и крепостей, и предания об Искандере рассматривались средневековыми авторами как достоверные исторические факты. Легенды об Александре, в конечном итоге восходящие к знаменитому Псевдо-Каллисфену, породили ряд крупных произведений классической персидской поэзии и дали сюжеты для популярных вплоть до недавнего времени толстенных прозаических народных романов (так называемых дастанов), которыми заслушивались посетители кофеен. Все это дало автору возможность создать насыщенную анахронизмами веселую пародию, в которой фигурирует «нахальный Аристотель», считающийся учителем и наставником Александра, где дочь Дария — Дараба восседает на балконе дворца Али Капу, которого не было и в помине при жизни Александра, и т. п. Все это место по стилю напоминает юмористические «Всеобщие истории», которые так любили писать французы в XIX веке, а у нас — юмористы из «Нового Сатирикона» во главе с Аркадием Аверченко.

Со средневековыми рукописями связана и одна сравнительно недавняя история. Возмущаясь спекуляцией древностями и торговлей подделками, автор упоминает о некоем «искуснике», который создает рукописи якобы уникальных сочинений (упомянутый в этом месте исторический труд «Икд ал-Ула», то есть «Высокое ожерелье», посвящен истории города и области Керман, вовсе не уникален и давно издан) и продает их «наивным востоковедам». В основе этого лежит реальный и, к сожалению, ставший слишком поздно известным факт: в Тегеране существовала подпольная мастерская, в которой много лет подделывали рукописи ценнейших исторических хроник, стихов крупнейших классических поэтов и т. п. Почти все эти подделанные (надо сказать, с огромным мастерством) рукописи были приобретены за большие суммы европейскими музеями. Торговля изделиями этой мастерской была организована очень хитро; так, например, последняя из «древнейших» рукописей была продана одному американскому востоковеду за пределами Ирана, и он посвятил ее языку несколько лингвистических эссе. Поскольку «язык» этот был всего лишь абракадаброй, где реальные персидские слова перемежались с выдуманными самими изготовителями рукописи, этому востоковеду пришлось пережить несколько неприятных минут, когда обман раскрылся.

Мирза Таги-хан, о котором автору напомнило посещение парка Фин, играл видную роль в иранской истории первой половины XIX века. Таги-хан стремился упорядочить государственный бюджет, боролся с казнокрадством и высшим духовенством, которое обладало огромной властью и влиянием. Он был сторонником сближения с Россией, и по его указанию в Россию посылались на учение молодые иранцы; кстати, он и сам побывал в России, находясь в составе специальной персидской миссии, которая прибыла в Петербург ко двору после убийства Грибоедова. Он был смещен, сослан в Кашан и убит в 1852 году по приказу того самого шаха, которого Мирза Таги-хан воспитывал с детских лет.

Несколько слов о кашанских скорпионах и легендарной трусливости кашанцев. В Кашане действительно есть скорпионы, но слава об их зловредности и вездесущности сильно преувеличена, хотя и распространилась еще в средние века; в некоторых сочинениях даже сообщается, что кашанские скорпионы специально забираются на потолок, чтобы оттуда спрыгнуть на ничего не подозревающих и мирно спящих людей.

Репутацией трусов жители Кашана также обязаны средневековью; дело в том, что во времена феодальной раздробленности жителям отдельных областей и городов приписывались совершенно определенные качества и свойства характера, которые они приобретали «автоматически», по праву рождения в данной местности. Анекдотами о таких «пошехонцах» пестрят средневековые европейские сборники шванков, распространены они и в Иране. Так, жители города Казвина, например, славятся глупостью, и у них даже был свой мулла Насреддин, только звали его Дахо, и глупость его поражала даже казвинцев; жители города Хамадана — заносчивые всезнайки, мешхедцы — грубияны, исфаганцы — пронырливые и жуликоватые, и т. д. Ну а кашанцы — трусы. Все это, конечно, не имеет ничего общего с действительностью.

В книге часто говорится о воде и орошении, а в связи с этим о подземных оросительных каналах, так называемых кяризах, или канатах. Сооружение таких кяризов, которые иногда тянутся на десятки километров, — дело очень трудоемкое и дорогое. К подземному источнику воды, расположенному выше той местности, куда необходимо доставить воду, опускают вертикальный колодец, и такие же колодцы роют через каждые 5—10 метров в направлении тока воды; колодцы эти соединяют на уровне воды подземными галереями овального сечения, причем в мягком грунте их обкладывают во избежание обвалов глиняными цилиндрами. В результате получается подземный канал, идущий с небольшим уклоном от источника воды к месту ее распределения, причем после окончания работы вертикальные колодцы позволяют кяризнику проникнуть в подземную галерею, которую надо регулярно чистить. Работа кяризника тяжелая и требует больших навыков. В Йезде много таких кяризов, и искусство йездских кяризников славится на весь Иран, как и трудолюбие йездских земледельцев, о котором часто упоминает автор. Кстати, говоря о йезде, надо указать ца одну распространенную ошибку, которую делает и автор книги: бадгиры-вентиляторы, составляющие непременную принадлежность городского пейзажа йезда и некоторых других городов Южного Ирана, играют роль вытяжной трубы, а не «ветроуловителей», как сказано в этой книге.

В йезде путешественники увидели странное деревянное «чудовище» — так называемый нахль. Нахль представляет собой гигантскую хоругвь ковчегообразной формы, сколоченную из жердей. Существуют разные легенды, объясняющие не вполне ясное происхождение этого названия (нахль — по-арабски пальма), приводить которые здесь нет смысла; достаточно сказать, что церемонией «поднятия нахля» иногда завершались траурные процессии, которые происходят в месяце мохарраме в память об убитом и почитаемом шиитами имаме Хосейне и часто сопровождаются варварскими самоистязаниями (так называемый шахсей-вахсей в русских описаниях). Передние стенки и бока нахля украшались зеркалами, светильниками, коврами и другими предметами; иногда на приделанное к нахлю некое подобие балкона взгромождался проповедник, человек двести — триста мужчин поднимали все это громоздкое сооружение, и, медленно колыхаясь, оно плыло по городу во главе огромной процессии. Бывали случаи, когда нахль поднимали и носили по городу в годины народных бедствий — холерных эпидемий, во время неурожаев.

Кстати, об эпидемиях. В Торбете-Хейдерийе действительно был русский медицинский пункт, состоявший из врача, фельдшера, фельдшерицы и тринадцати охранявших их казаков. В задачи пункта входило наблюдение за эпидемическими заболеваниями и оказание бесплатной медицинской помощи населению. Один из врачей этого пункта составил подробный и весьма интересный отчет о пребывании в Торбете, в котором между прочим сообщает, что за два года он принял 11 103 больных, то есть имел в среднем около сорока двух посещений в день. Возможно, что автор «Под небом пустыни» не знает об этом, но сэр Перси Сайкс, которого он цитирует, безусловно знал; ведь недаром тот же доктор сообщает, что английские представители всячески стремились- внушить местным жителям недоверие к русским.[163]

В книге, наверно, есть и другие места, которые нуждаются в пояснении, но «Под небом пустыни» не средневековый ученый трактат, который можно без конца комментировать.

* * *

Автор выполнил обещание, которое дал в начале книги, показать читателям обычную, повседневную жизнь обычных людей, живущих на окраинах Великой Соляной пустыни. Какова эта жизнь — пусть судят читатели: книга дает им достаточно материала для этого. Путевые записки не анализ положения в стране, но каждый, кто внимательно прочтет эту книгу, многое узнает об Иране и поймет, что подлинными ее героями являются не чалмоносные муллы и преуспевающие представители нефтяной компании, не попечители священных гробниц и агенты тайной полиции, а скромный и все прекрасно понимающий шофер Абдоллах-хан, йездские земледельцы и строители кяризов, пастухи, совершающие бесконечные переходы по пустыне, ремесленники, ткущие ковры и паласы; и мальчишки, жаждущие книг, — мальчишки, в руках которых будущее Ирана.

Ю. Е. Борщевский

INFO

Мохаджеу Али Асгар

ПОД НЕБОМ ПУСТЫНИ (Деште-Кевир).

Пер. с перс. Н. М. Сафаровой. М.» «Мысль», 1965.

245 с. с илл. (Путешествия. Приключения. Фантастика).

91 (И5)

Редактор Д. Н. Костинский

Художественный редактор С. С. Верховский

Технический редактор Р. В. Москвина

Корректоры Ч. А. Савельева, П. И. Чивикина

Сдано в набор 4 августа 1965 г. Подписано в печать 26 октября 1965 г. Формат бумаги 84×108 1/32. Бумажных листов 3,875. Печатных листов 12,71. Учетно-издательских 12,785. Тираж 45 000 экз. Цена 82 коп.

Св. Темплан обществ. — полит. лит-ры 1965 г. № 856

Издательство «Мысль»

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ленинградская типография № 1 «Печатный Двор» имени А. М. Горького Главполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров СССР по печати. Гатчинская, 26. Заказ № 1888.

В 1966 г. ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ»

ВЫПУСКАЕТ СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ:

Арсеньев В. Сквозь тайгу. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 24 коп.

Вайдья Ш. Острова, залитые солнцем. Перевод с англ. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 50 коп.

Забелин И. Встречи, которых не было. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 65 коп.

Итс Р. Стрелы немой скалы. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 21 коп.

Каратов С. Охотница Уюк. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 30 коп.

Карпович Т. Властелин гор. Перевод с польск. Серия «Рассказы о природе». 80 коп.

Кент Р. Путешествие к югу от Магелланова пролива. Перевод с англ. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 90 коп.

Крайслер Л. Тропами карибу. Перевод с англ. Серия «Рассказы о природе». 1 р.

Мелвилл Г. Тайпи. Перевод с англ. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 80 коп,

Мурзаев Э. Путешествие в жаркую зиму. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 28 коп.

Пфеффер П. На островах дракона. Перевод с франц. Серия «Рассказы о природе». 85 коп.

Адамсон Д. Рожденная свободной. Перевод с англ. Серия «Рассказы о природе». 1 р. 40 к.

Аттенборе Д. Люди рая. Перевод с англ. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 40 коп.

Бич И. За чадрой Аравии. Перевод с датск. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 60 коп.

Грин Л. Последние тайны старой Африки. Перевод с англ. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 50 коп.

Даль Г. В краю мангров. Перевод со швед. Серия «Приключения. Путешествия. Фантастика». 50 коп.

Даррелл Дж. Зоопарк в моем багаже. Перевод с англ. Серия «Рассказы о природе». 80 коп.

Железнова И. и Лебедев И. Киви. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 50 коп.

Иванов Ю. Золотая Корифена. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 50 коп.

Линдман X. В лесах бескрайних. Перевод со швед. Серия «Рассказы о природе». 45 коп.

Рондьер П. От Копакабаны до Амазонки. Перевод с франц. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 1 р. 10 к.

Шегрен Б. Острова среди ветров. Перевод со швед. Серия «Путешествия. Приключения. Фантастика». 1 р. 10 к.

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ!

На книги, заинтересовавшие вас, оставляйте в ближайших книжных магазинах предварительные заказы или направляйте их по адресам: г. Москва, И-254, ул. Яблочкова, 8, магазин № 155, «Книга — почтой»; г. Люберцы, Московской обл., Октябрьский проспект, 149, «Книга — почтой».

Примечания

1

Горы Каф — по представлениям мусульман, баснословные горы, якобы окружающие по краям всю землю. В переносном смысле — край света.

2

Насире Хоеров — средневековый персидско-таджикский философ, поэт и общественный деятель. В 1045–1052 годах совершил путешествие по Ирану, Сирии, Египту и Аравии.

3

Ибн Хаукаль — арабский путешественник и географ X века.

4

Мукаддаси — арабский путешественник и географ второй половины X века.

5

17 марта 1961 года.

6

Алиабад — пригород Тегерана.

7

Шакар-паннр — род конфет, приготовленных из сахарного сиропа и муки.

8

Корбан — вежливое «Да стану я твоей жертвой» (перс.).

9

Маст — кислое молоко, варенец.

10

Кум — город в Центральном Иране, в 150 километрах от Тегерана, являющийся священным центром персов-шиитов, где, по преданию, находится могила Фатимы — сестры имама Резы.

11

Газель — лирическое, преимущественно любовное, стихотворение.

12

Якут ибе-Абдаллах ар-Руми — арабский путешественник и ученый (1179–1229).

13

Лаббаде — верхняя мужская одежда наподобие кафтана.

14

Аба — верхняя мужская одежда в виде накидки без рукавов из шерстяной ткани или верблюжьего сукна.

15

Гиве — род обуви на матерчатой подошве.

16

Шах Аббас — шах династии Сефевидов, вошедший в историю под именем Аббаса Великого (1587–1629).

17

Намаз — ежедневная пятикратная молитва, совершение которой является одной из обязанностей верующих мусульман.

18

Кальян — курительный прибор.

19

Челоу (челов) — кебаб — мясное блюдо. Кебаб — мясо, жаренное на вертеле. Существует много разновидностей кебаба.

20

Хамдаллах Мостоуфи (родился около 1281 года — год смерти неизвестен) — историк и видный государственный деятель.

21

Харун ар-Рашид (763–809) — багдадский халиф из династии Аббасидов.

22

Мирза Таги-хан — Великий Везир (год рождения неизвестен — умер в 1852 году) — видный политический деятель и реформатор. По приказу Насер од-Дин шаха был умерщвлен.

23

Фарсах, или фарсанг, — путевая мера, равная 6–7 километрам.

24

Дуг — пахтанье, прохладительный напиток из молока с водой, получаемый при сбивании масла,

25

Айван — крытая терраса.

26

Фолус — лекарственное растение, употребляемое как слабительное.

27

Доккан — в странах Ближнего и Среднего Востока одновременно и лавка, и мастерская.

28

Фатиха — первая глава Корана, соответствующая христианскому «Отче наш».

29

Седр — кустарниковое растение (Ziziphus lotus), растущее на юге Ирана. Листья его сушат и употребляют в быту как моющее и ароматическое средство.

30

Марена — красильное растение, из которого получают красную краску.

31

Шире — виноградный сок, молодое вино, а также вываренный до густоты меда сок ягод, фруктов.

32

Маскати — род сладостей, приготовленных из сахара и крахмала.

33

На куполах мусульманских святилищ иногда водружаются изображения человеческой руки наподобие крестов христианских церквей.

34

Омар — второй из так называемых правоверных арабских халифов. Правил в 634–644 годах. «День убиения Омара» — церемония сожжения чучела халифа Омара, которого шииты считают узурпатором и еретиком.

35

Насер од-Дин-шах — правил в Иране в 1848–1896 годах.

36

Фирман — указ, приказ.

37

Четырнадцать непорочных святых — так в Иране мусульмане-шииты называют пророка Мохаммада, его дочь Фатиму и двенадцать имамов.

38

Калам — тростниковое перо, которым писали прежде в Иране, 80

39

Роузе-хан — профессиональный повествователь о мученической кончине шиитских имамов Хасана и Хосейпа.

40

Риал — денежная единица. 100 риалов=1,19 рубля; 1 риал= = 1,2 копейки.

41

Мосалла— место молитвы — загородный сад, парк при кладбище.

42

Праздник аль-Фетр — религиозный праздник разговенья после месячного поста рамазана у мусульман.

43

Лунный год (хиджре камари) — система мусульманского лунного счисления; получила широкое распространение в Иране со времен арабского завоевания (VII век). Летосчисление ведется с первого новолуния после хиджры, то есть бегства пророка Мохаммада из Мекки в Медину (16 июля 622 года).

44

Солнечный год (хиджре шамси) принят в Иране с 21 марта 1925 года.

45

Марзийе — популярная современная иранская певица.

46

Имеется в виду убийство разъяренной толпой персов-шиитов американского консула майора Роберта Имбри, пытавшегося сфотографировать саккахане — общественное сооружение, откуда мусульмане брали питьевую воду. Событие произошло 19 января 1924 года в Тегеране и относится ко времени жесточайшего столкновения англо-американских интересов в Иране.

47

Моваззеб — заботливый (перс.).

48

Сура — глава Корана,

49

Туман — иранская денежная единица, равная десяти риалам (≈11 копейкам).

50

Рамазан — девятый месяц мусульманского лунного года, месяц поста.

51

Иншаалла — «Если будет угодно аллаху» (араб.).

52

Сангаладж — один из заброшенных и загрязненных районов Тегерана.

53

Шахре-ноу — квартал в Тегеране, где расположены публичные дома.

54

Шах Аббас — иранский шах (1587–1629) из династии Сефевидов; столицей Ирана при нем был город Исфаган.

55

Аллаяр Селех — один из лидеров Национального фронта — либерально-буржуазной партии Ирана. Его кандидатура была выдвинута на выборах в меджлис в сентябре 1961 года от Кашана.

56

Арнольд Джозеф Тойнби (родился в 1889 году) — английский историк, автор путевых заметок о поездке по странам Среднего Востока.

57

Вигон — популярный современный иранский певец.

58

Голабдаре — ущелье близ Тегерана.

59

Термином «климат» арабские и персидские средневековые географы обозначали широтные зоны известной тогда территории земли. Большинство географов разделяли поверхность земли на «семь климатов». Основанием для разделения обычно служила продолжительность самого долгого дня.

60

Перси Сайкс (1867–1945) — видный военный и дипломатический деятель Англии. Известен также как автор путевых заметок о семи поездках по Ирану (1893–1913),

61

Баклава — восточная сладость типа пирожного из меда, миндаля, сахара,

62

Корси — четырехугольный низкий столик, покрытый одеялом; под столиком ставится жаровня с углями для согревания ног сидящих вокруг людей.

63

Абамбар — емкая каменная цистерна для хранения воды, находящаяся под землей.

64

Канат, кяриз — подземный оросительный канал, берущий начало у подножия гор, где имеются запасы почвенных вод.

65

Михраб — ниша в мечети, показывающая направление на Мекку.

66

Мембар — кафедра для проповедника в мечети.

67

Лаббейка — формула Корана, которую произносят мусульмане, «представляясь», то есть представая пред лицо аллаха, означающая «Вот я перед тобой». Здесь употреблено в ироническом смысле.

68

Шииты — последователи одного из двух основных направлений ислама. Они признают законными правителями только потомков пророка Мохаммада — двенадцать имамов. Отсюда название толка «асна ашария» — буквально «двунадесятники».

69

Вл. Набоков — современный американский писатель, автор скандального романа «Лолита».

70

Гебр — огнепоклонник, последователь Зороастра, гебрский — зороастрийский.

71

Кяризы (то же, что и канаты) — подземные оросительные каналы..

72

Сеид — потомок пророка Мохаммада.

73

Ардешир Бабакан — основатель династии Сасанидов (224–651).

74

«Йа аллах» («О аллах») — этим возгласом предупреждают мусульманских женщин в доме о приближении постороннего человека, чтобы они успели накинуть чадру.

75

Чоувган — клюшка для игры в конное поло.

76

Зулькарнейн — прозвище Александра Македонского; буквально — «обладатель двух рогов».

77

Хафиз (1300–1390) — крупнейший персидский поэт.

78

Солейман — библейский царь Соломон; широко распространенный в персидской литературе и фольклоре символ мудрости. Здесь под «царством Солеймана» подразумевается город роз и поэзии Шираз, родина Хафиза.

79

Ахунд — мусульманское духовное лицо.

80

19 октября 1950 года иранское правительство заключило с правительством США соглашение о распространении на Иран 4-го пункта программы Трумэна, рассчитанной на предоставление так называемой технической «помощи» слаборазвитым странам.

81

Батманкалидж — имя современного иранского политического и военного деятеля и активного сторонника организации СЕНТО.

82

Нахль — массивное сооружение наподобие беседки из множества деревянных жердей, увешанных коврами, тканями, зеркалами, пальмовыми листьями. Во время траурных религиозных шествий такой нахль несут на плечах в виде хоругви.

83

Бадгиры — особые вытяжные вентиляционные приспособления, при помощи которых сухой, знойный ветер охлаждает жилища в жарких районах страны.

84

Ночь ахйа — ночь месяца рамазана, которую проводят до утра на молитве.

85

Сияг — старинная иранская система бухгалтерского учета.

86

Берат — грамота.

87

Эшрафи — иранская золотая монета.

88

Касыда — поэма, ода..

89

Бейт — двустишие.

90

Мискаль — мера веса, равная в Иране 4,6 грамма.

91

Терьяк — опиум, продажа которого в Иране официально запрещена.

92

Ташдид— надстрочный знак в персидском языке, указывающий на удвоение согласной.

93

Ребат — здесь караван-сарай или постоялый двор.

94

Фарвардин — первый весенний месяц в Иране, соответствует марту — апрелю.

95

Ле Стрендж (1854–1933) — английский ориенталист.

96

Коллийат — полное собрание стихотворных произведений.

97

Месневи — форма персидской поэзии, преимущественно эпическая, состоит из попарно рифмующихся двустиший.

98

Бахре-тавиль — стихотворный, так называемый «долгий размер».

99

Каурма — небольшие куски мяса, пережаренные с луком и салом.

100

Ага — господин (перс.),

101

Каджары— династия иранских шахов (1794–1925).

102

Мохаррам и сафар — названия мусульманских месяцев, отмеченных религиозными церемониями в память убиенных сыновей халифа Хасана и Хосейна.

103

Ахунд — мулла; роузе-хан — чтец траурных религиозных мистерий.

104

Хосейнийе — место исполнения религиозных мистерий и оплакивания святых.

105

Месгярабад — кладбище близ Тегерана.

106

Мазендеран, Гилян — северные районы Ирана.

107

Мохаммас — название стихотворной строфы из пяти полустиший.

108

Сефевиды — династия иранских шахов (1499–1722).

109

Сохейль Кашани — автор историко-географического труда о городе Кашане «Мерате Касаи, или История Кашана» (XIX век).

110

Ребате-Кур (кур — по-персидски слепой) — Слепой Ребат.

111

Сель (или силь) — грязевой поток, образуемый дождями, неожиданно выпадающими в горах. Встреча с селем в узких ущельях может быть губительна.

112

Фарраш — слуга, здесь школьный сторож.

113

Мюрид — лицо, поступившее под начало к старцу (шейху), отказавшееся от собственной воли и обязавшееся выполнять только приказы старца.

114

Бирдженд — город в Хорасане.

115

Али Акбар Деххода (1880–1956) — современный иракский ученый-филолог, писатель и публицист, автор многотомного персидского энциклопедического словаря «Логат-наме», издающегося и по сей день в Иране.

116

«Алфавитный словарь стран» — географический словарь арабского путешественника, ученого Якута ар-Руми (1179–1229).

117

Истахри — арабский географ X века.

118

Кайен — город в Хорасане.

119

Абу Саад Абд ал-Керим ас-Самани (1113–1167) — выдающийся арабский путешественник и эрудит, составивший алфавитный и биографический словарь знаменитых людей — «Книгу генеалогий».

120

Ахмад Бахманйяр — современный иранский историк,

121

Вакф — церковное имущество, служащее для поддержания церкви или богоугодного заведения (семинарии, больницы). Обыкновенно оно создается путем пожертвования и завещания.

122

Бендер Аббас — город-порт в Персидском заливе, отличающийся жарким влажным климатом,

123

Морге хакк — буквально «птица истины». Она повисает ночью на дереве головой вниз, цепляясь за ветки, издает жалобные крики, похожие на слово «хакк» (истина, бог). Эту птицу почитают в народе.

124

«Шах-наме» («Книга о царях») — знаменитая поэма классика персидской литературы Фирдоуси. Родина поэта — город Тус.

125

Герат — один из древнейших городов Афганистана, сохранивший памятники архитектуры, руины старинных мечетей.

126

Надир-шах правил в Иране в 1730–1746 годах.

127

Мохаммад Али-шах (правил в 1906–1909 годах) снискал славу душителя конституционной революции в Иране.

128

Раби ал-авваль — название мусульманского месяца, 17 числа которого мусульмане празднуют день рождения пророка Мохаммада.

129

«Дорожные припасы странствующих» («Зад ол-мосаферин») — труд XI века, представляющий энциклопедию исмаилизма по вопросам метафизики и космографии.

130

Амр ибн-Ляйс Саффарид — феодальный властитель Систана (вторая половина IX века).

131

Шах Тахмасп — сын сефевидского шаха Солтана Хосейна (первая половина XVIII века).

132

Хулагу-хан (1217–1263) — внук Чингис-хана, в удел которому после смерти деда достались Хорасан и Малая Азия,

133

Фенджан — старинная мера воды, употреблявшаяся при разделе воды в деревнях, селениях и городах Ирана.

134

Шире — виноградный сок, молодое вино.

135

Депиляторий — специальный порошок для уничтожения волос на теле.

136

Имеется в виду Реза-шах Пехлеви (правил в Иране с 1925 по 1941 год).

137

Название по количеству наиболее почитаемых персами-шиитами святых: Али, Хасана, Хосейна, Резы и Фатимы-

138

Куфическое письмо — одна из древних форм арабского шрифта.

139

Гударз, Пиран Висе, Рустам, Пашанг — герои иранского эпоса, воспетые в поэме Фирдоуси «Шах-наме»,

140

Персеполь (Персеполис) — остатки древней столицы Ирана, разрушенной в 330 году до нашей эры Александром Македонским. Находится в южной провинции Ирана Фарсе, близ города Шираза. Называется также Тахте Джамшид ~ буквально трон Джамшида.

141

Арак — местная водка, чаще всего виноградная.

142

Тар — струнный инструмент, род гитары.

143

Суфий — название аскета и проповедника, носившего власяницу (суф).

144

Торбет — могила (перс.).

145

«Сад чистоты» («Роузат ас-сафа») — труд по истории Ирана автора XV века.

146

Имеется в виду Реза-шах (1925–1941), отец нынешнего шаха Ирана.

147

Кераиты в эпоху, предшествовавшую Чингис-хану, — один из двух главных монгольских народов (по некоторым данным, тюркского происхождения), в начале XI века принявший христианство несторианского толка. Вождь кераитов, носивший титул Ван-хана, был самым могущественным правителем в Восточной Монголии до возвышения Чингис-хана.

148

Первосвященник Иоанн — глава якобы существовавшего на Востоке (XII век) легендарного христианского царства. Эту мифическую личность в разное время связывали с именами реальных восточных правителей, в том числе и с именем вождя упомянутого племени кераитов. Легенда считалась достоверной вплоть до XV века, и даже португальские мореплаватели надеялись добраться до владений первосвященника Иоанна.

149

Остад — здесь мастер (перс.).

150

Сефевидские шахи — династия шахов, правившая в Иране, Азербайджане, Афганистане и части Армении в 1502–1736 годах.

151

Каджары — династия иранских шахов (1794–1925).

152

Джами Абд ор-Рахман (1414–1492) — крупнейший персидско-таджикский поэт и ученый.

153

«Дуновения дружбы из чертогов святости» — свод суфийских житий.

154

Кафер-кале — буквально Крепость неверных. Кафер — неверный (араб.).

155

Восьмой имам — имам Реза, почитаемая персами-шиитами гробница которого находится в Мешхеде,

156

Шариат — свод мусульманских религиозных, бытовых, уголовных и гражданских законов, основанных на Коране.

157

Саади (1187–1291) — великий персидский поэт, автор популярнейших на Востоке книг «Плодовый сад» («Бустан») и «Сад роз» («Гулистан»). Приводится известное изречение Саади из «Сада роз».

158

Alfons Gabriel. Die Erforschung Persiens. Wien, 1952.

159

M. П. Петров. Библиография по географии Ирана. Ашхабад, 1955, 235 стр.

160

И. Ю. Крачковский. Арабская географическая литература. Избранные сочинения, том IV. М. — Л., 1957, 919 стр.

161

Зайн ал-Абидин Марагаи. Дневник путешествия Ибрахим-бека, или его злоключения по причине фанатической любви к родине. Перевод с персидского Г. П. Михалевич. М. — Л., Изд-во АН СССР, «Литературные памятники», 1963, 266 стр.

162

Насир-и Хусрау. Сафар-наме. Книга путешествий. Перевод и вступительная статья Е. Э. Бертельса. М. — Л., 1933.

163

См. Отчет о командировке в Турбети-Хейдари (в Персии) врача Рубио. См. «Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии», вып, 78. СПб., 1905, стр. 71—119.

Content

Али Асгар Мохаджер
ПОД НЕБОМ ПУСТЫНИ
Деште-Кевир

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Вместо послесловия

INFO

В 1966 г. ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ» ВЫПУСКАЕТ СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ:

Примечания