Эдвард Люттвак

Стратегия: логика войны и мира

Посвящается моему сыну Джозефу Эммануилу

Серия «Мировой порядок»

Edward N.Luttwak

Strategy: The Logic of War and Peace, Revised and Enlarged Edition

Перевод с английского В. Желнинова

Печатается с разрешения the Edward N. Luttwak, Inc. (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

© The President and Fellows of Harvard College, 1987, 2001

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Предисловие к первому изданию

Возможно, причина в том, что я родился в спорном пограничье Трансильвании во время самой крупной и кровопролитной войны в истории человечества, но стратегия всегда меня привлекала и сделалась моей страстью. Конечно, вряд ли подобает так говорить о предмете, столь неопределенном и столь провоцирующем к распрям. Однако настоящая книга призвана помочь в постижении внутреннего смысла стратегии, и любые оправдания становятся лишними, стоит осознать, что на логику стратегии опирается не только развязывание войн, но и поддержание мира.

В данной книге не предлагается никаких подсказок для выстраивания политики – ни для Соединенных Штатов Америки, ни для любой другой страны на мировой арене, равно как и не содержится «рецептов» правильного использования вооруженных сил. Моя цель, скорее, состоит в том, чтобы раскрыть универсальную логику, которая обусловливает все формы войны и все противоборства народов, даже в мирное время. Все, на что люди способны, какими бы абсурдными или саморазрушительными, великолепными или отвратительными ни были эти поступки, давным-давно уже сделано в войне и в государственном управлении, а в самих поступках нельзя обнаружить и намека на логику. Но логика стратегии проявляется в последствиях дел (или недеяния); именно исследуя эти последствия, зачастую непреднамеренные, мы в состоянии понять природу и работу логики.

Теперь критически настроенный читатель вправе усомниться в непомерности амбиций такого исследования. Поскольку события войны и мира слишком уж спонтанны для того, чтобы их можно было поверить наукой и отыскать единственно правильное значение, то есть вывести действительно непогрешимые теории, можно предполагать, что дальнейшее изложение будет пестреть банальностями или, хуже того, окажется бессмысленным нагромождением псевдонаучных истин. Искренне прошу подождать с вынесением приговора до последней страницы – и на всякий случай вношу необходимое пояснение.

Долгий путь к манящему месту назначения начинался вовсе не с постановки упомянутой амбициозной цели. Читая военно-историческую литературу, изучая в подробностях историю Римской и Византийской империй, занимаясь профессиональной деятельностью кабинетного военного аналитика и улаживая в полевых условиях различные конфликтные ситуации, я, подобно своим предшественникам, пришел к выводу, что опыт каждой войны уникален, что это всегда итог уникального сочетания политических целей, преходящих эмоций, технических ограничений, тактических приемов, оперативных схем и географических факторов. Но все же с годами начали выявляться соблазнительные совпадения, которые выстраивались во все более строгие закономерности, причем некоторые из них уже были отмечены в исследовательской стратегической литературе, прежде всего в знаменитой книге Клаузевица[1], а вот другие, как казалось, оставались вне поля зрения. В предпринятых исследованиях манило то, что выявленные закономерности не соответствовали привычным ожиданиям и не упорядочивались какой-либо знакомой и очевидной логикой причин и следствий.

Видение стратегии возникло из массы прочитанных слов, изученных ситуаций и реально прожитых военных событий, и я обнаружил, что в этом видении присутствует вовсе не прозаический набор банальностей, а обилие парадоксов, ироний и противоречий. Более того, логика стратегии как будто разворачивалась в двух измерениях – это «горизонтальные» противоречия тех, кто стремился одолеть, сдержать и победить друг друга (благодаря чему стратегия и стала парадоксальной), и «вертикальное» взаимодействие на различных уровнях конфликтов – техническое, тактическое, оперативное, стратегическое и еще более высокое, лишенное естественной гармонии.

Коротко говоря, я предлагаю маршрут для исследования. Путь начинается с описания ряда столкновений с динамическими силами «горизонтального» измерения; далее мы идем вверх, уровень за уровнем, по «вертикальному» измерению стратегии и достигаем точки, в которой оба измерения сливаются в большой стратегии окончательных результатов.

Предисловие к изданию 2016 г

Когда рукопись этой книги отправилась в типографию, это не означало, что я бросил изучать стратегию и войну как явление, что я перестал заниматься аналитической работой в полевых условиях и в должности советника по государственной безопасности. Под влиянием теории и практики моя исходная идея продолжала развиваться, принося новые плоды, которые нашли отражение в пересмотренном издании 2001 года, а ныне дополнили пересмотренное и обновленное издание 2016 года. Среди этих плодов нужно выделить концепцию «геоэкономики», то есть проникновения воинственных настроений и способов противостояния в отдельные области международной торговли; еще отмечу как новое концепцию «постгероической войны» – так я обозначаю новейшее стремление сражаться практически без потерь и его неожиданные последствия, включая сюда дистанционно управляемую «войну беспилотников»; прибавлю также изучение основных источников стратегического мышления, анализ последствий войн, которые прерываются вмешательством извне, и (это совершенно другое) переоценку потенциала и серьезных ограничений авиабомбардировок вследствие развития систем наведения. Если коротко, структура книги осталась прежней, значительная часть текста была написана заново, а остальное подверглось тщательной переработке и обновлению. Ни окончание холодной войны, ни возвышение Китая, ни широкомасштабные вспышки исламистского насилия по всему миру не способны изменить логику стратегии. Тем не менее новые обстоятельства требуют нового набора примеров, да и отдельные недавние технические достижения заслуживают отдельного рассмотрения. Кроме того, я постарался вычеркнуть из текста наиболее темные места; надеюсь, теперь мое сочинение больше не воспринимается как повторный перевод с немецкого.

Часть I

Логика стратегии

Введение

Si vis pacem, para bellum: «Хочешь мира – готовься к войне» – так гласит римская поговорка, которую до сих пор охотно цитируют ораторы, рассуждающие о пользе мощного вооружения. Нам твердят, что надлежащая боеготовность отражает те нападения, каковые провоцируются слабостью, и тем самым сохраняет мир. При этом, конечно, столь же справедливо утверждение, что надлежащая боеготовность может обеспечить мир совершенно иным способом – убедив слабого сдаться сильному без боя. Древнеримское изречение, изношенное и затертое долгим словоупотреблением, давно уже перестало стимулировать наше мышление, однако именно сама его банальность поучительна: в этой парадоксальной фразе скрывается вопиющее противоречие, которое подается так, будто оно есть строгое логическое высказывание (чего едва ли можно ожидать от простой банальности).

Почему же это противоречивое высказывание принимается столь безоговорочно и даже игнорируется как самоочевидное? Разумеется, кое-кто с ним не соглашается, и целая академическая дисциплина «изучения мира»[2] опирается на утверждение, что мир нужно изучать как самостоятельное явление и активно трудиться ради него в реальной жизни: Si vis pacem, para pacem, или «Хочешь мира – готовься к миру», как могли бы сказать приверженцы этой дисциплины. Но даже те, кто отказывается от упомянутого выше парадоксального совета, не отвергают его как самоочевидное глупое противоречие, опровергаемое здравым смыслом. Напротив, они рассматривают его как пример ошибочной общепринятой мудрости и противопоставляют ей идеи, которые сами считают новаторскими и небанальными.

Значит, вопрос остается в силе: почему указанное вопиющее противоречие принимается столь охотно? Вдумайтесь в абсурдность подобного совета в любой области жизнедеятельности за пределами стратегии: «Если хочешь А, стремись к Б, его противоположности», то есть «если хочешь похудеть, ешь побольше», «если хочешь стать богатым, зарабатывай меньше»! Конечно, мы категорически отвергли бы такие наставления. Но в царстве стратегии, которое охватывает поведение людей и последствия их отношений в контексте фактических или возможных вооруженных конфликтов[3], мы научились принимать парадоксальные высказывания как обоснованные. Нагляднейшим примером здесь выступает понятие ядерного «сдерживания», настолько глубоко усвоенное в годы холодной войны, что многим ныне оно кажется прозой жизни. Чтобы защищаться, мы должны быть готовы напасть в любое время. Чтобы извлечь выгоду из ядерного оружия, нельзя им пользоваться, пусть изготовление и поддержание ядерного арсенала обходится недешево. Быть готовым к нападению ради «возмездия» – это доказательство мирных намерений, но возведение противоядерной защиты свидетельствует об агрессии, оно как минимум «провокативно», если исходить из общепринятых взглядов. Споры о безопасности в рамках ядерного сдерживания снова и снова разгорались во время холодной войны, и, конечно, возникало немало препирательств по всем отдельно взятым вопросам политики в области ядерного вооружения. Но явным парадоксам, составлявшим саму суть ядерного сдерживания, было суждено остаться незамеченными.

Здесь я намерен выдвинуть следующее положение: стратегия не просто включает в себя то или иное парадоксальное высказывание, вопиюще противоречивое, но признаваемое обоснованным; скорее, вся область стратегии пронизана парадоксальной логикой, принципиально отличной от обычной, «линейной» логики, которой мы руководствуемся во всех остальных областях жизни. Когда конфликт отсутствует или видится незначительным для производства и потребления, для коммерции и культуры, для социальных или семейных отношений и для согласованного управления[4], то есть когда борьба и конкуренция в большей или меньшей степени сдерживаются законами и обычаями, преобладает непротиворечивая линейная логика, суть которой составляет простой здравый смысл. С другой стороны, в области стратегии, где человеческие отношения обусловлены реальным или возможным вооруженными конфликтами, действует совсем другая логика, обыкновенно нарушающая ординарную линейную логику за счет объединения и переосмысления противоположностей. Потому-то и вознаграждается парадоксальное поведение, а обычные линейно-логические действия отвергаются; последствия бывают курьезными и даже смертельно опасными.

Глава 1

Осознанное применение парадокса на войне

Рассмотрим обычный тактический выбор из разряда тех, которые часто встают на войне. Чтобы достичь цели, наступающее войско должно выбрать одну из двух дорог, хорошую и плохую: первая – широкая, прямая и вымощенная, тогда как вторая, грунтовая, узка и извилиста. Только в парадоксальном царстве стратегии вообще возможен такой выбор, ведь лишь на войне плохая дорога может оказаться хорошей именно потому, что она плоха и ее менее усиленно охраняют, а то и вовсе оставят без охраны. А вот хорошая дорога может оказаться плохой как раз потому, что она гораздо лучше, значит, именно по ней следует ожидать наступления противника и выставить там заслон. В этом случае парадоксальная логика стратегии стремится к крайности, полностью изменяя противоположности: А не движется к своей противоположности Б (например, подготовка к войне предположительно готовит мир), но в самом деле становится Б, а Б превращается в А.

В этом примере нет преувеличения. Напротив, парадоксальное предпочтение неэффективных методов действия, будь то приготовления, якобы незавершенные, нападения, якобы чрезмерно рискованные, сражения ночью или в скверную погоду, суть вполне обычные проявления тактической изобретательности, причем по причине, проистекающей из самой природы войны. Каждый отдельный элемент стратегии сам по себе может быть достаточно простым для хорошо обученного отряда – передислокация из одного места в другое, использование оружия способами, изученными сотни раз на тренировках, передача и выполнение четко сформулированных приказов, – однако совокупность всех этих простых действий может обрести предельную сложность при столкновении с живым врагом, который желает отразить любые поползновения неприятеля собственными силами и собственным умом.

Во-первых, имеются сугубо механические осложнения, которые возникают, когда действие наталкивается на противодействие неприятеля, как в морских сражениях эпохи парусных флота, когда каждая сторона пыталась бортовым залпом сокрушить носы или корпуса вражеских кораблей, или как в классической воздушной битве истребителей, когда каждый пилот стремится зайти в хвост противнику, или как постоянно происходит в наземной войне, когда сильные фронты отягощены слабыми флангами и еще более слабым тылом, что порождает взаимные попытки обойти с фланга и проникнуть за линию фронта. Думать быстрее врага, оказаться умнее в планировании действий – эти умения могут пригодиться (хотя, как мы увидим, хорошая тактика может сделаться плохой), но сами по себе они не в состоянии преодолеть элементарную сложность, обусловленную тем, что враг пользуется собственными силами, собственным смертоносным оружием, собственными умом и волей. При смертельной угрозе даже простейшее действие, усиливающее опасность, не будет выполнено до тех пор, пока комплекс таких «неосязаемых» составляющих, как личный боевой дух, сплоченность группы и лидерство, не возобладает над индивидуальным инстинктом выживания. Когда решающее значение всех этих неосязаемых составляющих в том, что происходит или не происходит, в конце концов осознается, тогда перед лицом живого и реагирующего врага исчезает всякая простота даже элементарных тактических действий.

Чтобы добиться преимущества над врагом, который неспособен отреагировать, будучи захваченным врасплох и не готовым, или хотя бы над таким врагом, который не может отреагировать своевременно и в полную силу, годятся любые парадоксальные решения. Вопреки общепринятому мнению относительно наилучшего и наиболее эффективного (скажем, короткий путь предпочтительнее длинного, дневной свет предпочтительнее ночной суматохи, тщательная подготовка предпочтительнее поспешной импровизации и т. д.), скверное решение порой принимается сознательно – в надежде на то, что подобный шаг будет неожиданным для врага и снизит его способность сопротивляться. Внезапность на войне может быть признана ровно тем, чем она и является: не просто одним преимуществом среди многих, наряду с материальным превосходством или лучшей исходной позицией, но, скорее, нарушением (пусть временным и частичным) всего предсказуемого содержания стратегии. Ведение войны против врага, который не реагирует (или, что более реалистично, в пределах пространства и времени, достигнутых благодаря внезапности), становится всего-навсего вопросом управления, настолько же простым на практике, насколько простым видится в теории каждый из его элементов.

На этот принцип ведения войны опирается одна из влиятельных доктрин военного дела[5], но совет принимать парадоксальные решения всякий раз, когда это возможно ради военных действий по «линии наименьших ожиданий», обычно игнорируют – и не без веских оснований.

Цена внезапности

За каждый парадоксальный выбор, сделанный ради того, чтобы застать врага врасплох, приходится платить, и нередко он по необходимости ведет к потере сил и ресурсов. В наземном бою более долгий или трудный путь утомляет живую силу, увеличивает износ транспортных средств и требует больших припасов; а если подход к месту сражения долог или затруднен, возрастает число отставших, которые не доберутся до поля боя в нужное время. Даже располагая наилучшими приборами ночного видения, ночью отряды не состоянии развертываться, передвигаться или пользоваться оружием так же эффективно, как днем, и потому какая-то (возможно, большая) часть наличных сил в ходе сражения может оказаться менее полезной или вовсе бездействовать. Точно так же ради того, чтобы опередить ожидания врага, который полагается на собственный расчет времени на подготовку, обычно нужны различные спонтанные решения и импровизации, мешающие полностью использовать живую силу и технику, которые в ином случае могли быть задействованы в сражении. Рассуждая более обобщенно, все формы маневрирования, то есть парадоксальных действий с целью обойти превосходящие силы врага и воспользоваться его слабостями, имеют свою цену, независимо от условий и природы сражения. (Слово «маневр» часто употребляют неверно, подразумевая простое передвижение сил. На самом деле никакого передвижения может и не быть, но действие будет парадоксальным, ведь враг готовится к отражению ожидаемой атаки.)

Что касается секретности и обмана, тех двух факторов внезапности, что обычно закладываются в маневрирование, они тоже требуют некоей платы. Строжайшая секретность часто рекомендуется воюющим, причем так, будто она ничего не стоит, однако враг крайне редко и вправду ничего не знает о готовящемся действии (если, конечно, при подготовке не принесена в жертву значительная часть мероприятий). Излишне строгие меры безопасности способны нанести урон боеготовности и тщательной организации войск, вовлеченных в предстоящее сражение, ограничить сбор разведывательных данных и сузить масштаб планирования за счет опыта, который может оказаться полезным; они стесняют размах и реализм учений, которые призваны повысить качество операций во многих видах сражений и которые особенно необходимы, если предстоящая акция сложна по своей сути, например, при высадке десанта или в досконально проработанных вылазках коммандос. Разумеется, всякое ограничение в осведомленности войск ради внезапности ставит эти войска в менее выгодную позицию, чем та, которую они могли бы занять при иных обстоятельствах.

Например, одной из причин провала операции «Пустыня-1» 25 апреля 1980 года, целью которой было освобождение дипломатов США, взятых в заложники в Иране, стали очень строгие меры секретности (впоследствии сочтенные чрезмерными): они не позволили провести совместные учения подразделений армии, ВВС и Корпуса морской пехоты США, привлеченных к этой операции. Военные собрались только на месте, в отдаленной пустынной местности на юго-востоке Ирана, что имело катастрофические последствия: процедуры не были согласованы друг с другом, цепочка командования не выстроена, приказы понимались неверно или попросту игнорировались.

В гораздо более широких масштабах такие наступательные операции, как немецкое вторжение в СССР 22 июня 1941 года (план «Барбаросса») и японский воздушный налет на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, успешно застигли противника врасплох лишь потому, что нападающая сторона пожертвовала тщательной подготовкой, которая могла бы выдать ее намерения[6]. Вообще, на войне ничего нельзя добиться бесплатно. Секретность редко бывает полной, и утечке правдивых сведений можно противопоставить обман в надежде на то, что «сигналы», порождаемые подготовкой к действию, будут поглощены «помехами», которые возникают из-за потока сбивающей с толка, устаревшей или посторонней информации (эти инженерные термины вошли в стратегическую терминологию благодаря исследованиям внезапности, предпринятым Робертой Вольштеттер)[7].

Обман порой достигает цели без потери сил, посредством только хорошо спланированной лжи. Но чаще он требует серьезных диверсионных акций, вводящих в заблуждение внимательного врага: поскольку они приносят мало или совсем не приносят пользы для реализации намеченного плана, то отвлекают на себя внимание. Бомбардировщики, отправленные атаковать второстепенные цели для прикрытия тех самолетов, которые направляются к главной цели, все же причинят некоторый ущерб, пусть и не критический, но корабли, совершающие обманный выход в море и обязанные вернуться домой, едва враг возьмет курс в их направлении, могут не внести ровным счетом никакого вклада в битву. Обыкновенно использование (пассивных) манекенов и (активных) моделей, от мнимых танков и орудий или целых подразделений до летающих и плавающих макетов, имитирующих отдельные самолеты или подводные лодки, обходится гораздо дешевле, чем реальные объекты, но тем самым отвлекаются ресурсы, которые в ином случае увеличили бы реальные силы. Сказанное справедливо в отношении самой успешной кампании по введению противника в заблуждение в современной военной истории – применительно к высадке десанта в Нормандии в июне 1944 года, в «День Д». Немецкие шпионы поверили в дезинформацию и сообщали, что союзники высадят основные силы гораздо севернее по Па-де-Кале; этот обман почти ничего не стоил, зато имел долгосрочные последствия: даже после «Дня Д» немцы считали высадку десанта в Нормандии приманкой и ожидали нападения у Кале, в месте, наименее отдаленном от побережья Великобритании. При этом пришлось изготовить большое количество дорогостоящих макетов, чтобы и воздушная разведка немцев отрапортовала, что многочисленные армии готовятся пересечь Ла-Манш (тут усилия союзников оказались напрасными, ибо тихоходные разведывательные самолеты люфтваффе уже не могли прорваться сквозь британскую систему ПВО).

Все, что совершается посредством парадоксального действия, а также секретности и обмана, обязательно ослабляет общие усилия, причем иногда в значительной степени, но внезапность непременно сказывается всякий раз, когда реакция врага ослабляется в куда большей степени. Теоретически внезапность лучше всего достигается через действия предельно парадоксальные, якобы вплоть до полного саморазрушения: используем почти все имеющиеся в наличии силы, чтобы сбить противника с толка, оставляя лишь малую часть для реальной битвы. Враг, несомненно, будет изумлен, но операцию, скорее всего, ожидает крах, даже если мы столкнулись с неподготовленным противником. Очевидно, что парадоксальный путь «наименее ожидаемого» должен завершаться ранее, чем покажется грань саморазрушительной крайности, однако здесь уже вступают в дело вероятностные расчеты, лишенные надежности и точности.

Риск

При совершении осознанно парадоксального действия некоторая часть силы будет потеряна наверняка, но на успех в реальном достижении внезапности можно лишь надеяться. Цену парадоксального действия при этом возможно точно рассчитать, однако вероятность и масштабы выгоды должны оставаться неопределенными до завершения дела. Теоретически, по крайней мере, риск тоже поддается исчислению, и существует отдельная научная дисциплина (и профессия) – анализ рисков. Но провалы в достижении внезапности наносят урон и чреваты катастрофой не только потому, что часть сил осознанно приносится в жертву и не участвует в бою (это отправная точка всех расчетов в управлении рисками), но и вследствие психологического потрясения, вызванного расхождением между оптимистическими ожиданиями и суровой реальностью. Тот, кто замышляет внезапное нападение, во многом мыслит подобно биржевому игроку, который сознательно вкладывается в «рисковые» ценные бумаги. Оба могут проиграть, но никакому биржевому игроку не потребуется вступить в смертельный бой сразу после того, как станет ясно, что надежды на легкий успех не развеялись в дым. Кровопролитнейшие поражения Первой мировой войны, самым известным из которых стал разгром наступления Нивеля в 1917 году[8], сокрушивший французскую армию, оказались результатами неудавшихся попыток достичь внезапности. Негибкие военные планы, по которым сражения подпитывались все новыми и новыми частями (при наличии железных дорог и наземной телефонной связи большей гибкости ожидать не приходилось), обернулись бойней, когда выяснилось, что у врага уцелело достаточно живой силы после массированной артподготовки (предполагаемого средства достижения внезапности) и что наступающую пехоту косит пулеметный и минометный огонь.

Неудачная попытка застать противника врасплох была также главной причиной поражения немцев в битве под Курском в июле 1943 года, – как считается, это поворотная точка Второй мировой войны в Европе. Сильнейшие немецкие части, включая все три бронетанковые дивизии СС, общей численностью в 2000 танков, отправили в бой, чтобы с обеих сторон отрезать так называемую Курскую дугу – выступ шириной до 200 километров у Курска. На карте этот огромный выступ выглядел крайне уязвимым. Но вместо стремительного продвижения и легкой победы немцев ожидала ловушка из многих линий тщательно подготовленных противотанковых сооружений, защищенных густыми минными полями. Глубже затаились крупные советские танковые подразделения, готовые к контратаке. В развернувшейся схватке Советская армия впервые разгромила немцев в маневренном танковом бою, который ранее признавали излюбленным способом боевых действий вермахта. Обескровленный противник потерял множество бойцов, танков и самоходных артиллерийских установок (от мин и противотанковых ружей) еще до начала лобового столкновения с советскими танками, а потому лишился веры в себя: стало очевидным, что третье и последнее летнее немецкое наступление в этой войне целиком провалилось в намерении застать врага врасплох.

Советская разведка сумела раскрыть немецкий план благодаря шпионам, фронтовым разведчикам, воздушной рекогносцировке и плодам англо-американских усилий по перехвату информации (к тому времени значительная часть немецкого радиообмена без труда расшифровывалась). Справившись с сомнениями и подозрениями, Сталин и его высшее командование рискнули поверить данным разведки (в прошлом те бывали катастрофически ошибочными) и ослабить другие участки линии фронта протяженностью более 1000 миль, чтобы обеспечить надежную защиту Курского сектора. Немецкая армия так и не оправилась от этого поражения: после лета 1943 года она могла сопротивляться неудержимому наступлению советских войск только посредством локальных контратак, лишившись возможности проводить более крупные наступательные действия, сулившие хоть какую-то надежду на победу.

Трение

Главная цель внезапности состоит в том, чтобы снизить риск столкновения с вражеской силой – то есть риск боя. Но есть и другая разновидность риска, возможно, не смертельная для каждого отдельного подразделения в бою, но потенциально более опасная для всех боевых сил в совокупности.

Эта вторая разновидность риска, который возрастает с каждым отклонением от простоты прямого наступления и лобовой атаки, представляет собой организационный риск, то есть риск ошибок в исполнении запланированного, риск неудачи, вызванной не реакцией врага, а скорее заурядными ошибками, недопониманием, задержками и механическими поломками при развертывании, снабжении, планировании, управлении вооруженными силами. Когда предпринимается попытка снизить ожидаемый риск боя посредством любых парадоксальных действий, в том числе маневрирования, соблюдения секретности и введения противника в заблуждение, операция в целом заметно усложняется и растягивается по времени, что ведет к повышению организационного риска.

В промежутках между эпизодами фактического сражения, которое может быть совсем кратким, именно организационная сторона военного дела пугает тех, кому поручено руководить боем. Опять-таки, каждое отдельное действие по снабжению, поддержке, командованию и осуществлению боевых операций вооруженными силами может быть очень простым. Но в своей совокупности эти простые действия настолько усложняются, что естественным состоянием вооруженных сил независимо от их численности оказывается полный паралич; лишь сильное лидерство и дисциплина способны превратить это состояние в целесообразное действие.

Вообразим, что группа друзей собралась поехать на пляж на нескольких автомобилях, по одной семье в каждом. Они должны встретиться в 9 часов утра возле дома, расположенного наиболее удобно, чтобы сразу выехать и очутиться в месте назначения в 11 часов. Одна из семей уже в машине, готовая к выезду, но вдруг ребенок говорит, что ему срочно надо в туалет: приходится отпирать запертую дверь, выпускать ребенка, ждать его возвращения, снова заводить машину. В итоге семья прибывает к месту встречи с небольшим опозданием, в 9.15. Другая семья, которой ехать дальше, опоздала более существенно, потому что забыла захватить корзину с провизией для пикника. Отсутствие корзины обнаружили при подъезде к месту встречи, и к тому времени, когда семья вернулась домой, нашла корзину и все-таки присоединились к остальным, было уже значительно ближе к 10 часам, чем к 9. Третья семья задержалась и того дольше: когда все было погружено и все сидели в машине, автомобиль отказался заводиться, потому что разрядился аккумулятор. Все доступные «методы лечения» были испробованы (а время шло), пришлось долго дожидаться буксировщика с его могучими аккумуляторами. Когда двигатель наконец завелся, поехали быстро, понимая, что заставляют ждать других, но к тому времени, когда семья добралась до места встречи, было уже далеко за 10 часов. Даже когда все собрались, немедленно отправиться в путь не удалось. Некоторые дети просидели в ожидании более часа, и теперь им потребовалось ненадолго отлучиться. К тому времени, когда все было готово, дорога к пляжу заполнилась автомобилями, и вместо запланированных двух часов путешествие продлилось больше трех, включая непредусмотренные остановки, поскольку одна машина остановилась на заправке, а одной из семей понадобилось купить прохладительные напитки. В конце концов до пляжа добрались, но запланированное время прибытия, 11.00, давно миновало.

Нашей воображаемой группе ни на каком этапе не препятствовала активная недружественная воля; все случившееся было следствием непреднамеренных задержек и мелких поломок, то есть чем-то вроде трения, мешающего работе всех движущихся механизмов. Данный термин, конечно, заимствован из сочинения Клаузевица «О войне», и авторские интонации легко различимы: «Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности. Последние, накапливаясь, вызывают такое трение, о котором человек, не видавший войны, не может иметь правильного понятия»[9]. Трение представляет собой ту среду, в которой разворачивается любое стратегическое действие, и является самым верным спутником войны.

В нашем обыденном примере исходная задержка начала поездки составила более часа, а общая задержка оказалась существенно большей. Легко вообразить, насколько возросла бы задержка при увеличении количества семей. По сути, если добавить к группе достаточное число семей, возможно достичь точки, в которой поездка вообще не сможет начаться, поскольку всем придется дожидаться прибытия последней машины. Сколько семей нужно включить в схему для того, чтобы задержка растянулась до конца дня, сказать невозможно; пожалуй, хватит нескольких дюжин. Но и это громоздкое скопище не в состоянии состязаться в численности даже с малыми армейскими подразделениями, ведь в пехотном батальоне, в экипаже скромного военного корабля, в одной-двух эскадрильях авиации насчитывается по несколько сотен человек.

В вооруженных силах нет детей, способных вызвать задержку; военная дисциплина пресекает любые капризы, но во всем остальном дело в армии обстоит, кажется, гораздо хуже, чем с нашими незадачливыми семействами, мечтающими о поездке на пляж. Во-первых, забота о снабжении приобретает совсем другой размах, а любые упущения в предварительных расчетах нельзя восполнить, ненадолго остановившись на обочине. Флот в открытом море может обладать богатейшими запасами, но, если чего-то все же недостает, придется дожидаться следующей поставки; схожим образом для любого воздушного или сухопутного подразделения, находящегося вдалеке от своих баз снабжения, окружающая местность будет фактически пустыней, поскольку в наше время только продовольствия и фуража недостаточно для обеспечения войск.

В примере выше упоминается всего одна механическая поломка, но их будет гораздо больше в вооруженных силах, где основные виды оружия и транспорта, радары и радиостанции, а также все остальное электронное и механическое оборудование лишь в редких случаях столь же надежно, как большинство современных автомобилей. Военное оборудование обычно производится в штучных количествах, используется несравнимо реже, и по большей части оно куда сложнее. Боевые танки, хорошо защищенные от вражеского огня, удивительно хрупки по внутреннему устройству (особенно это касается трансмиссий, что хорошо известно); каждое из тысяч электронных устройств единственного боевого самолета подвержено поломкам ничуть не меньше стартера в легковой машине.

Никакие оперативные ошибки не задерживали поездку на пляж, и все водители действовали безупречно. Но несмотря на множество тренировок, строгие проверки и частые упражнения, ни одно из подразделений вооруженных сил не вправе надеяться на подобное совершенство со стороны всех, кто управляет военным оборудованием. Действительно, требуется немалый автоматический навык для управления автомобилем в потоке дорожного движения, но необходимо куда больше навыков для управления разнообразными военными машинами, а вместо многолетней ежедневной практики, доступной даже водителям-новичкам, большинство военных водителей располагают лишь несколькими месяцами опыта, поскольку они сами или оборудование вынуждены осваиваться с поставленной задачей в полевых условиях.

В нашем примере план был крайне прост: одна отправная точка, один маршрут и заданное место назначения; вдобавок план был безупречен – если не принимать в расчет ту ошибку, что предусмотренное время отправления не оставляло запаса на избежание заторов на дороге к пляжу. Военные планы, составленные с умом, стремятся к подобной простоте, но редко ее достигают, потому что приходится координировать взаимодействие нескольких составных частей каждого военного подразделения, зачастую выполнять несколько различных действий в заданной последовательности. Опытные планировщики обыкновенно стараются учитывать допуски на все виды трения, но их собственные ошибки усугубляют ситуацию.

Наконец, есть трение, затрагивающее командование операцией, точнее, отслеживание и оценку поступающих разведданных, сам процесс принятия решений, внутренние переговоры, а также общий надзор («контроль»), что в целом составляет функцию командования. В нашем примере имелся план действия, но не было ни командования, ни разведки, ни внутренней связи, ни общего надзора; в ином случае остальная часть группы быстро узнала бы о бедственном положении третьей семьи и подыскала бы запасную машину. Военные командные структуры с их разведкой и средствами связи существуют именно для того, чтобы обнаруживать и устранять трение, большое и малое, посредством своевременного вмешательства, а также использовать возникающие в ходе боя возможности и бороться с неожиданными угрозами.

Но их собственная деятельность содержит немало шансов для трения: неверные, устаревшие или сбивающие с толка сведения разведки ведут к ошибочным решениям; даже в передовых, надежных и безопасных системах связи сообщения могут искажаться, направляться не по адресу или не отправляться вообще. Так, единственной задачей разведывательного корабля ВМФ США «Либерти»[10], по ошибке атакованного израильскими ВВС в июне 1967 года, был перехват сообщений, но сам он не получал приказов покинуть зону боевых действий до начала атаки. С тех пор удалось добиться значительного технического прогресса в разных областях, но плачевные коммуникационные ошибки по-прежнему сохраняются – в основном из-за перегрузки сетей. Кажется, что попросту не существует достаточной емкости связи – или что она возможна лишь сиюминутно: едва новая система или технология обеспечивают дополнительную емкость, обмен сообщениями возрастает соответственно, и сообщения, которые ранее доставлялись на бумаге в почтовых ящиках, получают апгрейд (многое можно сказать о пользе молчания, когда мы обсуждаем коммуникации в полном распоряжении тех, кто пользуется средствами связи).

Что касается ошибок военных структур управления и контроля, то они практически неизбежны, учитывая тонкий баланс между необходимостью надзирать за боевыми подразделениями и противоположной необходимостью предоставлять каждому подразделению некоторый простор для инициативы.

Если принять во внимание все источники трения, если признать, что их совокупность обычно больше простой суммы, поскольку одни виды трения взаимодействуют с другими, что еще сильнее ухудшает результат, то проясняется истинная значимость организационного риска. Наша воображаемая группа семей рискует вовсе потерять целый день на пляже, если станет достаточно многочисленной, а любая военная операция может завершиться неудачей по внутренним причинам, даже не сталкиваясь напрямую с сознательным противодействием противника[11]. Поломки, ошибки и отсрочки могут накапливаться, создавая непреодолимое препятствие для любого целенаправленного действия. На войне очень часто встречаются непредвиденные критические отсрочки, длящиеся часами, а то и днями или неделями. Примерами полнятся анналы мировой истории, эти отсрочки стали причиной многих поражений. Именно в таком контексте, с учетом неизбежного трения, нужно рассматривать всякое стремление к внезапности: любой парадоксальный шаг, предпринятый ради внезапности, с отклонением от самого легкого и простого хода действий, лишь повысит трение, следовательно, увеличит риск организационного поражения.

Когда риск боя материализуется, он принимает кровавые формы ранений и смертей. Когда овеществляется организационный риск, операция терпит провал, который может быть бескровным. Поэтому может показаться, что организационный риск уравновешивается риском боя, когда решается, какая сложность допустима ради внезапности. Но это верно лишь относительно единичного военного действия – например, операции коммандос в мирное время. В остальных же случаях один риск накладывается на другой. Конечно, военный корабль, не пришедший к месту битвы из-за трения в цепочке командования; танковый батальон, у которого по пути на фронт закончились запасы горючего из-за трения в снабжении; истребитель, не способный выполнить перехват, потому что трение текущего ремонта не позволяет подняться в воздух, – все они временно остаются в целости и сохранности. Поэтому прямое наступление и лобовая атака охотно осуждаются защитниками парадоксальных действий, чьи мысли сосредоточены на единственной схватке: они четко различают зримое уменьшение риска боя, но лишь смутно осознают проистекающее отсюда же возрастание организационного риска.

Если рассматривать не отдельную схватку, в которой участвует одно подразделение, а войну как целое, становится ясно, что организационный риск, скорее всего, будет накладываться на риск боя. Флот в сражении будет ослаблен из-за отсутствия заблудившегося корабля, причем прочие корабли больше подвержены риску боя; то же самое относится к танковым батальонам, наступающим в отсутствие того, который отстал из-за отсутствия горючего, и к истребителям эскадрильи, сумевшим взлететь. В следующий раз тем, кто пропустил сражение, придется, вероятно, сражаться рядом с соратниками, ослабленными дополнительными потерями, к которым привел недостаток сил в ходе предыдущей битвы, – то есть риск боя существенно возрастет.

Преобладание парадоксального действия

Преимущества внезапности, предоставляемые парадоксальными схемами, тем самым сводятся на нет не только потерями в боевом потенциале, сознательно приносимом в жертву, но и дополнительным организационным риском. При этом бесхитростные военные действия, полностью определяемые линейной логикой во имя полноценного применения всех доступных ресурсов простейшими способами, не так уж часто встречаются в истории войн и еще реже избегают критики впоследствии. По крайней мере, отдельные парадоксальные элементы всегда присутствуют в подготовке и проведении самых удачных военных действий.

Разумеется, командира, силы которого обладают неоспоримым превосходством, всегда можно оправдать за отказ от внезапности ради полномасштабной подготовки и полноценного применения сил простейшими способами во имя минимизации организационного риска. Например, так обстояло дело на начальном этапе колониальных войн, где бы те ни велись; пока местные воины не научились разбегаться при встрече с хорошо обученными европейскими солдатами, вооруженными скорострельным оружием, лобовые атаки были крайне эффективными. Так происходило и в последние месяцы Второй мировой войны в Европе, когда американская, британская и советская армии с их подавляющей огневой мощью отдавали предпочтение прямолинейным нападениям на немецкую армию, пребывавшую в упадке, а ВВС этих стран отбросили все ухищрения и приступили к массированным дневным бомбардировкам, фактически не сталкиваясь с сопротивлением немецких и японских сил ПВО. Это все еще была война, однако логика стратегии в ней больше не применялась, потому что реакцией врага (да и самим его существованием в качестве сознательного живого организма) можно было пренебречь. Когда враг настолько слаб, что его войска представляются пассивными мишенями, которые впору считать неодушевленными, то обычная линейная логика промышленного производства со всеми своими привычными критериями производственной эффективности обретает полную силу, а парадоксальная логика оказывается несущественной. (Ср. у Клаузевица: «Существенное различие между ведением войны и другими искусствами сводится к тому, что война не есть деятельность воли, проявляющаяся против мертвой материи, как это имеет место в механических искусствах… Война есть деятельность воли против одухотворенного реагирующего объекта. К такого рода деятельности мало подходит схематическое мышление, присущее искусствам и наукам; это сразу бросается в глаза…»)

Стратегия объединяет как предотвращение войны, так и ее ведение на всех уровнях, от тактики до большой стратегии, но она ничего не говорит о сугубо административной стороне военных действий, где воля реагирующего врага не играет ни малейшей роли. Бесполезно натягивать на ногу сапоги на три размера меньше нужного или применять оружие не по назначению, ибо ни сапоги, ни оружие в этих случаях не будут способствовать парадоксальности действий; точно так нет необходимости обходить врага и застигать его врасплох, если враг настолько слаб, что любой его реакцией можно попросту пренебречь. Впрочем, столь благоприятные условия встречаются крайне редко: лишь немногие враги осознанно решают сражаться против значительно превосходящих сил.

Несколько шире распространено иное явление, когда вооруженные силы считают себя значительно превосходящими и потому следуют линейной логике, чтобы оптимизировать управление собственными ресурсами; они даже не пытаются застичь врага врасплох какими-то подходящими к ситуации парадоксальными ходами. На самом деле роль, отводимая парадоксу в ведении войны, должна отражать воспринимаемый баланс сил (обычно так и происходит). Парадоксально, кстати, и то, что сторона, которая оказывается материально слабее и потому имеет веские основания опасаться прямого лобового столкновения, может извлечь наибольшую выгоду благодаря самоослабляющему парадоксальному поведению – если сумеет достичь преимущества внезапности, которое сулит победу.

Если неблагоприятный баланс сил не является простым стечением обстоятельств места и времени в контексте отдельно взятого столкновения, битвы или кампании, но отражает постоянное положение того или иного государства среди других государств, то следование линии «наименьших ожиданий» через парадоксальные действия способно стать определяющей характеристикой национального стиля войны. Израиль представляет собою любопытный современный пример такого подхода к войне. Первоначально его вооруженные силы систематически старались избегать любого прямого боестолкновения, искали взамен парадоксальные альтернативы, предполагая, что враг заведомо материально сильнее – по численности живой силы и в техническом отношении. С ходом лет общий баланс сил сместился в пользу Израиля, и ситуации, в которых израильские войска действительно оказывались в численном меньшинстве или уступали противнику в огневой мощи, свелись к таким случаям, как рейды коммандос, когда небольшие силы сознательно внедрялись глубоко на вражескую территорию. Постепенно Израиль привыкал полагаться на собственное материальное превосходство, в дополнение к преимуществу в обученности, сплоченности и лидерстве. Произошла адаптация к новым обстоятельствам – к примеру, стало меньше заранее спланированных ночных боев. Но израильтяне продолжали в большинстве случаев избегать прямого столкновения – отчасти по привычке, но в основном из желания минимизировать потери. Войну за войной и в промежутках между ними, когда случалось немало отдельных столкновений, израильтяне неизменно предпочитали самоослабление и дополнительные организационные риски ради внезапности. Израильские войска материально слабее, чем им полагалось бы быть (вследствие ограничений секретности и обмана, вследствие поспешных импровизаций или чрезмерной протяженности фронта), и потому действуют, добровольно принимая на себя такое трение, что их состояние почти совпадало с хаотическим состоянием раздробленных, регулярно побеждаемых врагов, застигнутых врасплох (а силы последних либо не сосредотачивались в нужном месте, либо не были готовы к сражению морально и материально).

Привычное предпочтение, отдаваемое израильтянами парадоксальному действию, идущему вразрез с общепринятым, не могло продержаться долго, не обессмыслив в конце концов свою цель. С течением времени противники начали пересматривать свои ожидания. Они на опыте научились не доверять своим оценкам предполагаемых ходов израильтян, поскольку эти оценки опирались на здравомыслящие расчеты «наилучших» действий, доступных израильтянам. Наконец в ливанской войне в июне 1982 года сирийцы нисколько не удивились попытке израильтян направить целую танковую бригаду им в тыл по единственной узкой дороге через горы Шуф и вовремя сумели заблокировать этот узкий проход[12]. Но вот следующий шаг израильтян оказался для сирийцев совершенно неожиданным: они не могли предвидеть (и потому, по сути, лишь пассивно наблюдали) прямой лобовой и массированной танковой атаки на Ливанскую долину[13]. При крайне благоприятном балансе сил и ввиду ограниченного времени, поскольку уже было известно о грядущем прекращении огня, израильтяне решили пожертвовать надеждой на внезапность и атаковали в лоб среди белого дня; неготовность сирийцев приятно их удивила. Ясно, что к 1982 году для израильтян с их парадоксальным стилем войны, столько раз продемонстрированным в предшествующих столкновениях, линия «наименьших ожиданий» сводилась только к прямому, лобовому подходу.

Глава 2

Логика в действии

Нельзя добиваться неожиданности регулярно, применяя одни и те же методы; это очевидно. Также перед нами пример (пусть даже сам по себе не слишком важный) того, как действует парадоксальная логика стратегии в своей полной, двусторонней динамической форме. До сих пор эта логика рассматривалась преимущественно с точки зрения лишь одного участника, причем такого, который понимал эту логику и сознательно пытался ею воспользоваться. Кроме того, в большинстве случаев я разбирал единичные ситуации и единичные решения, а потому логика стратегии представала в виде последовательности статичных картинок. Разумеется, в каждом стратегическом столкновении во время войны и мира налицо как минимум две противостоящие друг другу воли, и действие крайне редко осуществляется мгновенно, как в дуэли на пистолетах; куда чаще наблюдается с обеих сторон последовательность действий, развивающихся взаимно с течением времени.

Если сосредоточиться вместо этого на парадоксальной логике стратегии как на объективном явлении, которое определяет итог противостояния независимо от того, пытаются ли участники ею воспользоваться или даже не осознают, как она действует; если время будет надлежащим образом учитываться для придания процессу динамики, тогда мы сможем признать эту логику в ее полноте – как совпадение и даже взаимообращение противоположностей. Это проявляется не только в исходе действий вопреки обыденной логике, призванных застигнуть врага врасплох, ибо постепенно такие действия становятся предсказуемыми; мы также начинаем усматривать стратегическое во всем, в любых столкновениях противоположных воль. Иными словами, когда парадоксальная логика стратегии принимает динамическую форму, она становится совпадением противоположностей и даже их взаимообращением.

Поэтому в области стратегии как таковой ход событий не может сохраняться до бесконечности. Напротив, он стремится обернуться своей противоположностью, если только всю логику стратегии не перевешивает какое-либо стечение внешних обстоятельств для участников конфликта. Без такого вмешательства логика обеспечивает самоотрицающую эволюцию, которая может достичь крайней точки полного взаимообращения, отменяя одновременно войну и мир, победу и поражение – со всем, что они подразумевают.

Пример: армия победоносно продвигается вперед по обширному театру военных действий. Состоялось множество сражений, но перелома в ход событий ни одно из них не внесло. Одна сторона наступает и по-прежнему вынуждает другую отступать. Возможно, отступающие разбегаются в панике или вот-вот угодят в западню и будут уничтожены; война близится к завершению путем переговоров или капитуляции. Даже в этом случае, как мы увидим, остается возможность взаимообращения противоположностей, пускай уже не в ходе данной войны. А если отступающая армия продолжает сражаться, схема взаимообращения начинает вырисовываться все четче.

Победоносная армия наступает, отдаляясь от своей территории, где тренировочные лагеря, промышленные предприятия, склады и мастерские ранее обеспечивали ее успехи. Она должна получать все, что ей требуется, посредством линий снабжения, которые непрерывно удлиняются. Идет ли речь о гужевом транспорте, железных дорогах, грузовиках или современных транспортных самолетах, которые доставляют топливо, снаряды, запасные части и все остальное, – расстояние ослабляет возможности снабжения. С увеличением расстояния вдобавок возрастает вероятность поломок и длительность пауз на техобслуживание, что очень важно, если общая оснащенность армии уже недостаточна. Напротив, отступающая армия, скорее всего, откатывается к своим основным базам снабжения, то есть ее линии поставок укорачиваются. Подкрепления в наступающей армии должны совершать более длинные переходы, а в отступающей армии может вовсе не быть источника подкреплений, но если таковой имеется, путь подкреплений до линии фронта становится короче.

Поэтому победоносная армия должна прилагать все больше усилий к элементарному поддержанию своей жизнеспособности. Возможно, ей придется отводить людей и оборудование с передовой для укрепления линий снабжения или перебрасывать на них тыловые подкрепления. Тогда как армия, которая отступает, может сократить силы на поставки, ее командиры могут привлекать боеспособные части и снаряжение из команд снабжения для усиления войск на передовой.

Победоносная армия идет по территории, ранее принадлежавшей врагу, ее встречает недружественное население, может быть, вооруженные партизаны или даже регулярные части, намеренно оставленные для ведения партизанской войны. В лучшем случае военное управление недавно занятой территорией потребует людских и материальных ресурсов, которые, вероятно, будут возмещаться посредством реквизиций на местах. В худшем же случае, при вооруженном сопротивлении, с саботажем и нападениями на железнодорожные пути, транспортные конвои, склады, команды обслуживания и тыловые штабы, победоносной армии придется отзывать с передовой боевые части для поддержания безопасности в тылу, патрулирования и быстрого реагирования на возможные атаки.

Даже если победоносная армия освобождает дружественно настроенное население, которое не сопротивляется и никак не помогает вражеским солдатам, что прячутся в тылу, наступление неизбежно чревато другими затруднениями, поскольку именно отступающая армия прежде оккупировала эту территорию, а теперь может возвратить патрули и силы быстрого реагирования на линию фронта.

Победоносная армия по причине наступления обладает свободой инициативы в выборе скорости и направлений наступления, а ее передовые части могут порой обгонять и отрезать отряды отступающих. С другой стороны, отступающая армия, если ее не донимают непрестанными атаками, может располагать немалым преимуществом в тактической обороне. Тыловые части этой армии в промежутках между схватками могут находить подходящие места для нападений из засады на открыто двигающегося врага и успешно уничтожать вражеские силы, наступающие слишком уж ретиво.

Воздействие победы и поражения на боевой дух, сплоченность и лидерство слабо предсказуемо. Боевой дух порождает не счастье, а волю к сражению. Победа может дополнительно ободрить, но ослабляет волю: после недавнего сражения люди радуются победе и думают, что сделали уже достаточно. (Клаузевиц рассуждал о «разложении и ослаблении».) Подтвердить подобное непросто, но военные историки согласны с тем, что во Вторую мировую войну ветераны британской 8-й армии, долго сражавшиеся и наконец победившие немцев и итальянцев в Северной Африке, к 1943 году утомились от кровопролитных сражений; между тем им предстояло еще два года военных действий в Италии и в Северо-Западной Европе после «Дня Д». Они не дезертировали по отдельности, их части не бежали с поля боя, но британским полевым командирам приходилось считаться с тем, что больше нельзя было уповать на дерзновение и решительность ветеранов – только на неизменную осторожность, а «на острие» выступали другие – элитные подразделения, свежие подкрепления или формирования союзников.

Напротив, поражение деморализует, внушает пассивность (ее требуется не так уж много для того, чтобы полностью обессилить армию) и даже приводит к дезертирству в подходящих обстоятельствах[14]. Впрочем, оно способно побудить и к яростному сопротивлению в следующей схватке, особенно если люди осознали, что до сих пор они прикладывали меньше усилий, чем могли бы. Так произошло с британской 8-й армией в ходе кампании в Северной Африке: слишком легко уступив в 1942 году дерзкому наступлению Роммеля в Ливии, большинство ее подразделений стало сражаться яростнее к тому времени, когда немцы пересекли Египет и достигли Эль-Аламейна. В первом сражении 1—10 июля 1942 года британцы удержали позиции и не отступили снова; во втором сражении, которое началось 23 октября, они предприняли мощную контратаку.

Лидерство тоже может значительно окрепнуть благодаря победе – и не менее легко ослабляется. Если успех достигнут единожды или несколько раз подряд, желание снова и снова подвергать подчиненных опасностям боя может иссякнуть. А в отступающей армии лидеры и вовсе могут утратить авторитет, но если этого не случилось, горькие воспоминания о недавней неудаче нередко побуждают их требовать от подчиненных большего и придают свежие силы. Правда, если мы говорим о навыках и приемах военных действий, баланс возможностей не столь очевиден: победа сбивает с толку, а поражение учит.

В случае победы все привычные приемы, процедуры, тактические решения, командные структуры и методы армии однозначно признаются неоспоримо верными или даже блистательными (включая и те, которые нуждаются в серьезных, даже радикальных улучшениях). Именно так случилось с израильской армией после сокрушительной победы в 1967 году. Быстро разгромив многочисленных египтян, надежно окопавшихся сирийцев и дисциплинированных иорданцев благодаря одной и той же комбинации танковых атак и воздушных рейдов[15], командующие израильской армии предпочли забыть о том, что потенциально эта тактика уязвима при массовом развертывании вооружения, которое Советский Союз мог начать поставлять, а арабы – использовать (речь о противотанковых и противовоздушных ракетах). Чудесная победа на трех фронтах за шесть дней затмила собой полезные выводы из тех несколько эпизодов, в которых израильские части потерпели небольшие тактические поражения и понесли неожиданные потери. Поэтому израильская армия не озаботилась усилением танковых подразделений за счет самоходной артиллерии и хорошо подготовленной пехоты на современных бронетранспортерах. Вместо этого военный бюджет был потрачен большей частью на закупку новых, усовершенствованных танков, а на артиллерию осталось крайне мало средств, тогда как пехота, преимущественно плохо подготовленные резервисты, продолжала перемещаться на устаревших полугусеничных транспортерах с открытым верхом времен Второй мировой войны. Когда в 1973 году война возобновилась, танковые части действовали вполне успешно в оборонительных боях, но понесли значительные потери при атаках на египетские позиции с противотанковым вооружением, поскольку не имели поддержки артиллерии, способной подавить сопротивление врага, или пехоты, которая могла бы ворваться во вражеские окопы. Израильские ВВС без труда уклонялись от ракет арабских ПВО в 1967 году и поэтому впоследствии предпочитали приобретать боевые самолеты, а не средства радиоэлектронной борьбы. В 1973 году израильская авиация все равно справлялась с множеством более современных советских противовоздушных ракет в руках арабов, но лишь в том случае, если удавалось атаковать систематически с предельно малых высот, избегая вражеских радаров. Когда же израильским самолетам выпадало наносить удары по наступающим арабским силам без какой-либо предварительной кампании подавления, они несли большие потери из-за противовоздушных ракет и зенитных орудий.

Поражение – гораздо лучший наставник, чем победа. Неудача не просто обостряет критические способности: при правильном отношении налицо меньше сопротивления предложениям по исправлению ситуации, поскольку поражение лишает опоры сторонников сохранения статус-кво. Именно так случилось с арабами после сокрушительного поражения в 1967 году. Они осознали ограниченность своих возможностей и больше не пытались состязаться с израильтянами напрямую. Вместо того чтобы противодействовать мобильной бронетехнике противника своими менее маневренными танками, арабы стали полагаться на статичную, но очень плотную противотанковую оборону; вместо воздушных сражений, где их заведомо превосходили, они сделали ставку на плотную систему ПВО. В итоге они проиграли и войну 1973 года, но с гораздо менее разрушительными последствиями, если сравнивать с 1967 годом. Египет даже захватил и удержал за собой ряд территорий на Синайском полуострове, потеряв часть своей местности.

То же самое можно сказать об израильтянах. Все уроки, которые можно было извлечь из тщательного изучения фактических событий 1967 года, оказались наконец усвоены в 1973 году. В следующей войне, 1982 года, израильские бронетехника и ВВС практически не пострадали от ракетных средств обороны.

Если промышленность и население все еще мобилизованы, а побеждающая армия получает достаточно подкреплений, то возрастание ее силы будет обеспечено даже при продолжении наступления. Иными словами, «экзогенные» перемены способны упразднить логику, которая сулит ослабление порыва. Но если дело обстоит иначе, если нет постоянного притока подкреплений в наступающую армию, тогда само ее наступление чревато ослаблением, а поражение и отступление будут укреплять армию, ранее терпевшую неудачи.

Кульминация и взаимообращение

В динамическом разворачивании непрерывной войны совпадение победы и поражения может распространиться за пределы нового равновесия сил и достигать крайней точки полного взаимообращения. Если победоносная армия в моем примере способна добиться полного завоевания или вынудить противника сдаться, ее ослабление, происходящее исподволь, не будет иметь никакого значения, заодно с факторами, что могут придать сил разбитому противнику. Но если война затягивается из-за обширности территории или упорства врага, тогда терпящие поражение смогут извлечь пользу из этого динамического парадокса – вплоть до того, что сами превратятся в победителей. Если армия, ранее побеждавшая, просто продолжает наступать и не получает достаточного подкрепления, она губит саму себя, преодолевая кульминационную точку победы[16] (это важнейшее понятие стратегической логики).

Такова была участь немецких войск, вторгшихся в СССР в июне 1941 года. Поначалу они добились значительных успехов, без труда разгромив советские войска, разбросанные вдоль линии фронта, а также более многочисленные формирования, стоявшие глубже. Это подвигло немцев к быстрому наступлению вглубь России, по направлению к Ленинграду (Санкт-Петербург) и Москве, причем по пути они одерживали сокрушительные победы. Потери советской стороны были огромными. Но немецкие передовые колонны, продвинувшиеся на сотни миль, не получали подкреплений, достаточных для того, чтобы справиться с удлинением путей снабжения, психологическим «ослаблением усилий» и накоплением тактических ошибок в победе, тогда как советские войска, напротив, становились сильнее благодаря резкому сокращению длины линий снабжения, моральному давлению позорных поражений, а также множеству практических уроков, усвоенных вследствие неудач. К декабрю 1941 года немцы перешли кульминационную точку победы, а советские войска обрели силы для своего первого контрнаступления, усугубленного зимними морозами. Хотя победа оказалась всего-навсего тактической, ведь немецкий фронт не рухнул, русские показали себя более прилежными учениками Клаузевица в сравнении с немцами. Еще примечательнее то обстоятельство, что череда победоносных летних наступлений, перешедшая за «кульминационную точку», за которой последовали зимние контрнаступления недавно разбитых врагов, повторилась и в 1942 году, – вот только немецкий фронт под Сталинградом на сей раз действительно рухнул, притом с огромными потерями. В июле 1943 года существенно ослабленная немецкая армия предприняла свое третье летнее наступление на Курской дуге; Красной армии не пришлось даже дожидаться зимы для массированной контратаки. Но с июля 1943 года уже немцы стали извлекать разнообразные выгоды из парадоксальной логики, которая ослабляет наступающего сильного и укрепляет отступающего слабого. Вот почему Советская армия вошла в Берлин только в конце апреля 1945 года.

Конечно, сказанное вовсе не означает, что победа непременно ведет к поражению, если война продолжается. Но, не получая подкреплений из неиссякаемых источников военной силы (т. е. вследствие факторов, «экзогенных» по отношению к логике), победоносная армия будет вынуждена остановиться и накопить силы ради преодоления неблагоприятных воздействий. Восстановив энергию боевого духа и лидерства благодаря отдыху и замене частей, перемещая линии снабжения ближе к передовой и обеспечивая безопасность в тылу, если там возникают какие-либо угрозы, пересматривая приемы, тактику и методы, которые враг научился предвосхищать и предугадывать, победоносная армия способна возродить уверенность в победе, перенести вперед, в будущее, «кульминационную точку» своей победы.

Континентальные сражения Второй мировой войны предлагают нам все варианты совпадения и взаимообращения победы и поражения. Поскольку применение бронетехники и ВВС вернуло Европе глубокие маневры наполеоновского размаха, отменив первостепенную роль статических укрепленных линий Первой мировой войны, схватка разворачивалась в виде череды драматических ходов.

Немецкое вторжение в Нидерланды, Бельгию и Францию, которое началось 10 мая и завершилось 17 июня 1940 года, когда Франция запросила перемирия, подразумевало (с оговорками) одно-единственное стремительное наступление[17]. К 17 июня десять панцер-дивизионов, то есть бронетанковых дивизий, на острие главного немецкого удара, столкнулись с таким количеством поломок у танков, полугусеничных транспортеров и грузовиков, что наступление во многом превратилось в показную шумиху, а не в проявление реальной силы, и немцам пришлось прибегать к различным уловкам – например, сажать пулеметные расчеты на захваченные у французов грузовики. В пехотных дивизиях, составлявших подавляющее большинство частей наступавшей немецкой армии, солдаты передвигались пешком с самого начала кампании и были по большей части совершенно измотаны. Что касается службы снабжения, здесь вынужденно полагались на движение гужевого транспорта от ближайшей железнодорожной станции до передовой, и линии снабжения настолько растянулись, что лишь изобилие продовольствия и фуража на только что завоеванных плодородных землях спасало победоносную армию от гибельной нехватки припасов. Снабжение боеприпасами не являлось серьезной проблемой для кампании, которая предусматривала быстрые маневры и краткие атакующие выпады, – по сути, большинство боевых столкновений сводилось к мгновенным стычкам. Совершая марши в основном пешком, получая снабжение в основном гужевым транспортом, немецкая армия не нуждалась в обилии топлива, но даже в таких условиях его определенно недоставало: рвавшиеся вперед бронетанковые дивизии могли продолжать движение, только конфискуя бензин у мирных жителей[18].

Но прежде чем немцы решительно перешли кульминационную точку своей победы, все их накопившиеся слабости были обнулены перемирием: дальность целеустремленного проникновения с их стороны оказалась сильнее географической протяженности и «моральной мощи» Франции.

Когда войска Гитлера напали на СССР – почти ровно год спустя, 22 июня 1941 года, – глубина их целеустремленного наступления увеличилась лишь в малой степени за счет захваченных французских грузовиков и незначительного усиления моторизованных частей. Из 142 немецких дивизий в трех армейских группах, дислоцированных накануне вторжения вдоль протяженной линии фронта от Балтийского до Черного моря, только 23 дивизии были бронетанковыми, частично бронированными легкими или моторизованными. Во всей немецкой армии насчитывалось 88 дивизий, укомплектованных французскими машинами. Даже при этом 75 пехотных дивизий, развернутых на Восточном фронте, пришлось лишить всех грузовиков, чтобы укомплектовать колонны снабжения армейских групп; взамен каждая получила по 200 крестьянских телег[19]. Такова была реальность, стоявшая за фасадом современной механистичности, сыгравшей столь важную роль в психологическом воздействии гитлеровского блицкрига.

Но Советский Союз по площади куда больше Франции, а воспользоваться его железными дорогами было гораздо труднее из-за иной ширины колеи и частых случаев саботажа; немногочисленные советские дороги не имели асфальтового покрытия, из-за чего моторизованный транспорт быстро выходил из строя, а упорство сопротивления русских, казалось, не уменьшалось, несмотря на ряд катастрофических поражений. Так, в середине октября 1941 года, когда немецкие войска достигли того пункта, который в ретроспективе можно считать кульминационной точкой их победы, от Москвы передовые части немцев все еще отделяло приблизительно 60 миль[20]. Во главе немецкого командования стоял Гитлер, поэтому о перерыве для восстановления сил никто не помышлял. Немецкие войска на центральном участке фронта, нацеленные на Москву, продолжали наступать в течение ноября с двух направлений, с севера и с юга, чтобы создать еще один громадный «котел», который покончил бы с Советской армией и завершил бы войну. Тем самым немецкая армия перешла кульминационную точку своего успеха и неизбежно стала скатываться вниз по стратегической кривой.

Возрастающая нехватка боеприпасов на линии фронта заставляла умолкнуть артиллерию, даже пехота испытывала нехватку во всем необходимом, поскольку расстояния между железнодорожными станциями снабжения и фронтом были слишком велики для кругового движения гужевого транспорта и немногих грузовиков в наличии. Железные дороги не справлялись с удовлетворением потребностей снабжения из-за острой нехватки подвижного состава, рассчитанного на русскую ширину колеи. В итоге зимнее обмундирование и смазочные материалы для холодной погоды остались в глубоком тылу, на отдаленных сортировочных станциях, потому что наивысший приоритет отдавался предметам первой необходимости – провианту, топливу и боеприпасам. В механизированных частях количество действующих танков, полугусеничных транспортеров и артиллерийских тягачей продолжало снижаться вследствие износа и отставания полевых ремонтных мастерских. К тому времени реквизированные у русских крестьян телеги сделались жизненно важным транспортным средством даже для панцер-дивизионов. В тылу между тем нарастало активное сопротивление партизан и советских солдат, поэтому полицейские задачи в тылу, сопровождаемые истреблением населения и конфискацией имущества, пришлось поручать тем подразделениям, которые могли бы помочь на фронте.

Приток свежей живой силы неуклонно снижался, а количество жертв возрастало. Прежде всего, немецкие солдаты на передовой все сильнее страдали от холода, испытывали все большее физическое утомление и были деморализованы собственными успехами. С 22 июня они постоянно наступали, миля за милей, к ноябрю взяли в плен около трех миллионов советских солдат и истребили еще десятки тысяч в одном сражении за другим, но казалось, что впереди столько же миль непокоренного пространства и столько же советских бойцов, готовых сопротивляться, что конца этому не предвидится. Гитлер и его генералы не желали останавливаться ввиду столь соблазнительной близости Москвы. Было приложено еще одно неимоверное усилие: 1 декабря 1941 года, в стужу, когда самые передовые немецкие части стояли всего в 20 милях от Красной площади, началось финальное наступление, но последние силы немцев быстро иссякли[21]. Через четыре дня, рано утром в пятницу, 5 декабря, первое свое наступление в эту войну предприняла Красная армия. Советские солдаты в белом зимнем обмундировании отбросили немцев на расстояние, вдвое превышавшее глубину их последнего, пагубно-успешного продвижения. Когда это советское наступление окончательно остановило неудержимое продвижение немецких войск, последовали три года войны с переменным успехом, причем победы и поражения чередовались, и все дальнейшие поразительные летние наступления немцев завершались все более паническими отступлениями под ударами советских войск, набиравших силу.

После эпической победы под Сталинградом последовало слишком глубокое наступление русских, растянувшее силы и подготовившее почву для немецкого контрнаступления в марте 1943 года[22], Сталин и советское Верховное командование усвоили, что нужно чередовать каждое успешное наступление с тщательно продуманными перерывами, чтобы удерживать войска на надежном расстоянии от кульминационной точки победы.

Поскольку Советский Союз полностью мобилизовал свои население и промышленность, а также получал значительную помощь от США и Великобритании (включая не менее 409 526 джипов и грузовиков)[23], он выставлял на поле боя силы, намного превосходившие немецкие, и этими силами все искуснее командовало новое поколение офицеров, взращенное войной. С ростом дисбаланса основных источников военной силы чередование немецких и советских наступлений в 1942 и 1943 годах сменилось непрерывной последовательностью советских побед – вплоть до последнего рывка на Берлин. Но все же до самого конца, несмотря на то, что немецкие части на востоке к исходу войны состояли из утомленных ветеранов, неумелых новобранцев, моряков и летчиков, внезапно переведенных в ряды пехоты и никогда не проходивших подготовки к сухопутной войне, юнцов, стариков и полуинвалидов, каждое победоносное советское наступление преднамеренно останавливалось у порога избыточности: любые признаки «авантюризма» вызывали сильное недовольство Сталина[24].

В одиннадцатимесячной войне на Западном фронте, с высадки в Нормандии 6 июня 1944 года и до немецкой капитуляции, тоже хватало эпизодов, когда обе стороны переходили кульминационную точку победы, но на деле только одна сторона смогла по-настоящему оправиться от последствий чрезмерного продвижения. Война в Северной Африке, которая велась перемежающимися наступлениями и отступлениями на пространстве пустыни протяженностью в тысячу двести миль между Триполи и дельтой Нила, также состояла из целого ряда подобных эпизодов. К 23 октября 1942 года, когда подавляющее материальное превосходство британских войск в конце концов сделало возможным медленное, но неотвратимое наступление от Эль-Аламейна, военные действия в романтическо-авантюристическом стиле, которые два года вели сначала британцы, а потом немцы и итальянцы Эрвина Роммеля, полно и наглядно продемонстрировали действие этого принципа. Победоносные наступления заходили настолько далеко, что за стрелками на карте могла в действительности скрываться жалкая горстка танков без горючего, – словом, все подталкивало к контратаке тех, кто ранее потерпел поражение, а теперь шел вперед, к столь же хрупким победам[25].

Так же развивалась и война в Корее, в ходе которой каждая из сторон доводила свои наступления до пределов, за которыми сама навлекала на себя поражение. Быстрым наступлением, начавшимся 25 июня 1950 года, северокорейцы к августу покорили почти весь полуостров, за исключением анклава Тэгу – Пусан на южной оконечности. При этом они пешком преодолели расстояние в триста миль или даже больше и пересекли кульминационную точку своего успеха. Когда генерал Дуглас Макартур предпринял контрнаступление 15 сентября, совершив дерзкую высадку десанта в Инчхоне, в глубоком тылу северокорейцев, зашедших слишком далеко, их спешное отступление превратилось в паническое бегство. Но блистательная победа, добытая ценой внезапной атаки, чреватой огромным риском, почти немедленно обернулась поражением вследствие неосмотрительно быстрого наступления. К 26 октября 1950 года тонкий клин передовых сил американско-южнокорейского наступления рассек всю Северную Корею и достиг реки Ялуцзян и китайской границы.

Участившиеся предупреждения о том, что китайцы могут отреагировать вступлением в войну, побудили всего-навсего тактически отступить недалеко от реки Ялуцзян. В ноябре 1950 года «фронт» Макартура, растянувшийся по широкому основанию Северной Кореи от моря до моря, существовал большей частью только на картах. Вместо прочной цепи подразделений, развернутых плечом к плечу и поддержанных еще более мощными силами в тылу, налицо были значительные разрывы между передовыми частями американско-южнокорейских колонн: они выдвинулись по нескольким ущельям, разделенным широкими массивами гор, которые даже не патрулировались, не говоря уже о полном контроле над ними. Передвигайся китайцы только по дорогам, как армия США, которая зависела от грузовиков, доставлявших солдат и все необходимое, явная географическая уязвимость отделенных друг от друга наступательных сил Макартура была бы сугубо теоретической, поскольку горы непроходимы для моторизованной техники. Но китайцы форсировали горы пешком, а все припасы доставляли носильщики; так они внедрились в промежутки между американско-южнокорейскими частями. Продвигаясь по ночам и скрываясь днем, они сумели остаться незамеченными. Менее очевидная уязвимость войск Макартура (не считая частей морской пехоты США на восточной стороне полуострова) заключалась в том, что подразделения были дезорганизованы спешным наступлением, а большинство новоприбывших солдат не прошли надлежащей подготовки (южнокорейцы и вовсе обучены не были). Важно и то, что американцы и южнокорейцы были морально ослаблены широко распространившимся мнением, будто война уже закончилась – победой.

Пользуясь незащищенными горными перевалами, китайцы получили преимущество – возможность глубоко просочиться во вражеский тыл до начала атаки. Когда 26 ноября началось открытое китайское наступление (с обстрела из минометов и ударов пехоты на фланги армии США и южнокорейских сил, растянувшихся вдоль узких горных дорог), никто не мог ни контратаковать вверх по крутым склонам, ни удерживать свои позиции. Дальнейшее отступление превратилось в катастрофу: дезорганизованные и деморализованные части не могли отступать по тем же дорогам, по которым прибыли на грузовиках; им приходилось пробиваться сквозь цепь засад и блокпостов, чтобы не попасть в плен. Нет ничего сложнее упорядоченного отступления при нападении противника, но морская пехота США в своем секторе в восточной части полуострова справилась настолько удачно, что ее отступление обернулось в итоге контрнаступлением. А вот многие другие части армии США и почти все южнокорейские подразделения распались на массу беглецов-одиночек.

К концу января 1951 года китайцы нанесли серьезное поражение силам Макартура, освободили всю Северную Корею и вторглись в Южную, пройдя около 40 миль за Сеул, но, как оказалось, они двигались слишком далеко и слишком быстро. Идти пешком через горы – отличный способ избежать обнаружения, но припасов, доставляемых носильщиками, было недостаточно для поддержания боеспособности крупной армии вдалеке от ее баз. По сути, поражение китайцев было хорошо подготовлено их чрезмерными усилиями, и в ходе контрнаступления сил США в феврале, марте и апреле 1951 года Сеул (а также большая часть Южной Кореи) был освобожден во второй раз за шесть месяцев.

В анналах военной истории можно найти множество подобных примеров. Но приводить все новые и новые значит попросту затемнять универсальную применимость парадоксальной логики стратегии, динамическая форма которой представляет собой совпадение и взаимообращение противоположностей. Ведь полномасштабная сухопутная война – лишь самый очевидный пример гораздо более широкого явления. Сугубо механические аспекты чрезмерного распыления сил важны, когда театр военных действий достаточно обширен, а командующие войсками не проявляют должного благоразумия, но точно такое же взаимодействие между успехом и неудачей свойственно всем разновидностям военных действий. Это верно даже в том случае, если фактор чрезмерного распыления сил полностью отсутствует. Всякий раз, когда действие длится достаточно долго, допуская ходы и ответные ходы, тот же самый динамический парадокс непременно проявляет себя.

Вспомним, к примеру, шестилетнее противостояние британских бомбардировщиков и немецкой противовоздушной обороны в годы Второй мировой войны. Это противостояние отмечено резкими перепадами фортуны, несмотря на отсутствие внезапно возросших расстояний, превосходящих возможности транспортировки, на отсутствие износа грузовиков, истощения лошадей, утомительных пеших переходов или иных физических затруднений подобного рода. Взамен циклы побед и поражений в воздухе над Германией определялись (замедленной) реакцией обеих сторон на успехи друг друга.

Командование люфтваффе в начале войны считало, что немецкие истребители, пусть обученные для поддержки наземных войск[26], смогут обеспечить противовоздушную оборону Германии вместе с зенитками в населенных пунктах и не позволят ни одной бомбе упасть на немецкие города. Но уже летом 1940 года обнаружилось, что немецкое командование ошибалось.

Именно тогда командование британской авиации приказало приступить к ночным бомбежкам Германии. Исходно успехи были скромными, но рейды показали потенциальную неуязвимость бомбардировщиков: истребители люфтваффе не могли эффективно атаковать вражеские самолеты ночью, даже если те засекали и (приблизительно) отслеживали радары дальнего действия на земле[27]. Лишь из-за малой бомбовой нагрузки английских бомбардировщиков немецкие города не понесли тяжелого ущерба в ходе этих налетов.

Поэтому к лету 1942 года британское командование пребывало в убеждении, что требуется всего-навсего обучение достаточного числа экипажей и производство достаточного числа бомбардировщиков для нанесения невосполнимого урона войскам Германии: ВВС одни способны обеспечить победу и не нуждаются ни в армии, ни во флоте. Увы, вместо сравнительно легкого проникновения в немецкое воздушное пространство, к концу 1942 года британцы столкнулись с запоздалой немецкой реакцией на свои прежние успехи. Значительно модернизированная система ПВО с большим количеством радаров лучшего качества, с новыми прожекторными барьерами, с первыми ночными истребителями (с радарами на борту) и большим числом зенитных орудий дала такой отпор, от которого британцы толком не оправились[28].

Удовлетворившись успехами своей радарной ПВО и не желая заимствовать дополнительную живую силу, самолеты и зенитки у фронтов, командование люфтваффе, в свою очередь, оказалось неготовым к реакции британцев, а именно к внедрению эффективных мер радиоэлектронной борьбы (РЭБ) против радаров – как наземных, так и воздушных. Итогом стало резкое возрастание эффективности ночных бомбардировок весной и летом 1943 года[29].

Проигрывая все больше и больше, немцы с их ночными истребителями, зачастую способными лишь к визуальному обнаружению цели, совершенно растерялись, когда британцы стали полностью слепить немецкие радары, применив в качестве контрмеры «оконные» отражатели (ныне – «мякина»), полоски из отражающей фольги, которые выбрасывались пачками в воздушный поток, чтобы создать иллюзорное изображение групп самолетов[30].

Примененные впервые в широких масштабах, чтобы усилить эффект неожиданности, «оконные» отражатели проложили дорогу к объединенным налетам ВВС Великобритании и США 24 июля – 3 августа 1943 года налеты на Гамбург. Великий город подвергся разрушению из-за первого в истории человечества рукотворного «огненного смерча»[31].

Уверенное на тот момент в постоянном возрастании своей силы, поскольку в каждом следующем налете участвовало все больше лучших по качеству бомбардировщиков, в ноябре 1943 года британское командование отдало приказ уничтожить Берлин так же, как был разрушен Гамбург. Но вместо очередной крупной победы британцы в рейдах на Берлин столкнулись с реакцией немцев на свои прежние успехи: командование люфтваффе предприняло ряд эффективных контрмер – использование радаров с более высокой частотой на ночных истребителях, хорошо защищенные от постановки помех, новая тактика дневных истребителей, пилоты которых использовали наземные пожары как фон, более совершенные радары обнаружения и слежения, а также значительно улучшенная методика «радионаведения» перехватчиков с земли.

Немецкие силы ПВО сделались опять настолько эффективными, что лишь привлечение бомбардировочных соединений союзников для ударов по французским железным дорогам в ходе подготовки ко «Дню Д» сумело замаскировать поражение британцев в «битве за Берлин», хотя шла уже весна 1944 года и Германия явно проигрывала войну. Причиненный налетами ущерб оказался незначительным, тогда как потери британских бомбардировщиков превышали приток новых самолетов и пилотов[32]. Важно и то, что боевой дух экипажей стал слабеть: все больше пилотов возвращались обратно после взлета, докладывая о загадочных технических проблемах; одни сбрасывали бомбы, не долетев до Берлина, другие скидывали половину бомбовой нагрузки в море, чтобы увеличить высоту и скорость полета перед встречей с немецкими истребителями.

В британско-немецкой воздушной борьбе в ходе Второй мировой войны следствия парадоксальной логики стратегии в ее динамической форме проявлялись как на техническом уровне, так и на уровне большой стратегии – в которой всегда господствуют политические решения и политические интересы.

Меры и контрмеры

Последовательность «действие – противодействие» в разработке нового военного снаряжения и контрмер, которые, в свою очередь, приводят к разработке вражеских контрмер и еще более нового снаряжения, обманчиво выглядит хорошо знакомой. Ведь то обстоятельство, что техническим средствам ведения войны при любой возможности будут противопоставлены другие устройства, разработанные именно против них, представляется достаточно очевидным.

Несколько менее очевидна связь между самим успехом новых устройств и вероятностью возможной неудачи: любой внимательный противник сосредоточит усилия в первую очередь на разработке контрмер против того вражеского снаряжения, которое кажется в данное время самым опасным. При этом, парадоксальным образом, менее успешные устройства способны сохранять свою скромную полезность, даже когда оружие, изначально наиболее успешное, было превзойдено контрмерами и, возможно, стало совершенно бесполезным[33]. В дальнейшем, разумеется, менее успешным устройствам тоже подберут противодействие, но на какой-то срок они будут обладать полезностью – а ничего другого и не требуется от снаряжения в быстро развивающихся технологических областях.

Так обстояло дело и в воздушной радиоэлектронной борьбе в ходе Второй мировой войны, бурное развитие которой подстегивали поразительные научные прорывы, бешеные темпы работы лабораторий и заводов, а также успехи разведки в обнаружении вражеских устройств и технологий. Взаимные разработки мер и контрмер вели к тому, что одно и то же устройство оказывалось высокоэффективным при первоначальном внедрении, потом становилось совершенно бесполезным, а в конце концов делалось откровенно опасным – на протяжении буквально нескольких месяцев. Именно так произошло с хвостовыми радарами на британских бомбардировщиках, сигнализировавшими о приближении истребителей: исходно это было спасение, затем их действию стали препятствовать помехи, а затем они превратились в смертельную угрозу для пилотов, поскольку новый приемник позволял немецким истребителям перехватывать сигналы радаров и обнаруживать бомбардировщики под покровом ночи[34].

Срок полезности технических нововведений определяет пользу от их применения; это соображение приводит в крайнее замешательство ученых и инженеров, для которых обычно полезность и эффективность – это одно и то же. Но так можно утверждать лишь в том случае, если эффективность воздействует на неодушевленные (или сотрудничающие) объекты. Тогда полезность и эффективность действительно тождественны друг другу, и устройство, которое работает эффективнее прочих, не может быть менее полезным, чем то, что менее эффективно. Но в парадоксальной области войны зачастую все наоборот. Скажем, в годы Второй мировой войны было изобретено множество электронных методов управления самолетом; на каждом этапе разработок британцы и немцы, а позднее и американцы выбирали самый точный и самый дальнодействующий метод, тратя ограниченные производственные ресурсы на создание навигационного оборудования оптимальной формы, – но всякий раз выяснялось, что противник придумал контрмеры (посредством методов чуть-чуть хуже), а другое оборудование, пусть немного не столь совершенное, все еще может использоваться эффективно. В конце концов пришло понимание того, что с внедрением новых методов и передового оборудования нужно действовать крайне осторожно, а наилучшие решения стоит поберечь для особо важных кампаний.

Без такого управления инновациями жизненный цикл каждого нового навигационного прибора начинался бы с экспериментальной стадии, на которой устройств было мало, а экипажи не умели с ними обращаться; далее следовала бы фаза возрастающего успеха, доходящая до кульминации (каковая совпадает с подготовкой врагом контрмер), а за ней – резкий упадок, вызванный широким применением вражеских контрмер. Поняв на горьком опыте эту суть логики стратегии, лидеры обеих сторон вмешались в поступательное развитие технологий ради того, чтобы срок успешной эксплуатации приборов максимально соответствовал оперативным приоритетам.

Обязывающий к действиям вывод для воюющих стран ясен: когда при ограниченных ресурсах нужно распределять средства между конкурирующими научными теориями и инженерными решениями, безрассудно полагаться исключительно на суждения ученых и инженеров. Хотя и среди них встречаются мудрые стратеги, инженеры и ученые вряд ли одобрительно воспримут отвлечение ресурсов на разработку второсортного оборудования наряду с лучшим. Но ведь именно этого требует стратегическое благоразумие! Несомненно, нам возразят, что способность сопротивляться предполагаемым контрмерам является одним из ключевых качеств нового оборудования и ей надлежит уделять особое внимание, устраняя всякое различие между полезностью в бою и эффективностью как таковой. Этот довод правдоподобен, но он не учитывает в полной мере всю сложность войны. Он предполагает, что ученые и инженеры, обладая технологическими познаниями для разработки нового оборудования, способны верно предсказывать грядущие контрмеры, сопротивление которым нужно предусмотреть изначально – в оценке эффективности оборудования в целом.

Это может оказаться верным в ряде случаев, особенно для малых нововведений, которые не вызовут у противника сильного беспокойства, а поэтому, скорее всего, заслужат столь же малых контрмер в установленных границах технического развития. Но вряд ли стоит рассчитывать на аналогичное равнодушие, если оборудование является по-настоящему инновационным, способным оказать немалое влияние на баланс военной силы, каким его видят обе стороны. При конкуренции в производстве оружия в мирное время (во многом это производство одностороннее, вовсе не соревновательное) и особенно в период войны оказывается, что чем выше успех того или иного технологического новшества и чем острее вызванная им реакция, тем вероятнее, что будет задействован широкий набор научных решений в попытке выработать контрмеры. А это уменьшает вероятность того, что эти контрмеры удастся успешно предвосхитить.

Кроме того, когда высвободится творческая энергия противника, контрмеры могут принять форму новой тактики, новых оперативных методов, командных структур или даже новых стратегий, успешное предвидение которых вообще не является предметом научной или инженерной экспертизы. Именно так обстояло дело в ходе воздушной радиоэлектронной борьбы Второй мировой войны, когда ответом немцев на существенные британские нововведения, ослепившие немецкую ПВО летом 1943 года, стала совершенно новая комбинация прожекторной сигнализации и управления с земли посредством «радионаведения». В итоге сложился принципиально новый метод военно-воздушных операций, благодаря которому истребители вылетали на перехват не отдельных бомбардировщиков, а целых десятков самолетов единого бомбардировочного «потока». Этот метод, в значительной степени неуязвимый для постановки помех, оказался настолько эффективным, что немцам удалось существенно повысить потенциал своих истребителей и применять для ночных перехватов даже дневные истребители без радаров. Наряду с этим немцы исследовали все виды новой техники, включая методы инфракрасного обнаружения, для противодействия британским радарам, причем многие устройства не имели никакого отношения к области действия радаров. Неудивительно, что британские эксперты, такие, казалось бы, опытные в разработке как самих радаров, так и контрмер, основанных на принципе действия радара, и столь успешно предсказавшие немецкие радарные контрмеры, не смогли предугадать этот ответ немцев на успехи британцев летом 1943 года, – ведь данный ответ вовсе не полагался на принцип действия радара.

В этом случае, как часто бывает, боевая полезность отличается от эффективности, ибо последняя может включать в себя сопротивление лишь известным и предсказуемым контрмерам. Как правило, она не в состоянии предугадывать всю совокупность реакций, которые серьезное нововведение может вызвать у наблюдательного и творческого противника. Область стратегии определяется именно наличием реагирующего врага, что и мешает стремиться к оптимальности. Чтобы спроектировать мост через реку, нужно многое: проверить грунт на способность выдерживать нагрузку, рассчитать динамические силы, которым будет противостоять мост, а затем применить базовые механические теоремы. Когда все расчеты сделаны, мост строится спокойно. Правда, реки иногда выходят из берегов или даже меняют русло и прокладывают новое, но ни одна река в природе не станет преднамеренно подмывать опоры моста или разливаться шире положенного.

Цели военных технологий куда менее расположены к сотрудничеству. А потому, едва на сцене появляется сколько-нибудь значительное нововведение, сразу предпринимаются усилия к тому, чтобы уклониться от его воздействия (отсюда тяга к не самым оптимальным, но более гибким решениям). Вот почему естественное стремление ученого к изящным решениям и инженерный поиск оптимальности часто терпят крах в парадоксальной области стратегии.

Глава 3

Эффективность и кульминационная точка успеха

Отметив очевидную вероятность появления контрмер на любое техническое новшество, а также несколько менее очевидную связь между успехом нововведения и возможностью его нейтрализации, мы можем перейти к гораздо менее явной связи между технической эффективностью новых видов оружия и их уязвимостью для контрмер любого вида.

В своем обычном определении, когда техническая эффективность толкуется как соотношение результата и затрат, она является величайшим достоинством всех материальных предприятий. В нестрогом смысле слова об эффективности рассуждают применительно к ценности таких институций, у которых может и не быть никакой измеримой результативности, однако с математической точностью этот критерий приложим только к машинам, включая сюда машины военные: начальные затраты на приобретение суммируются с текущими оперативными расходами, после чего сумма сопоставляется с полученным результатом.

Конечно, техническая эффективность не является единственным критерием, применимым для оценки, ведь соотношение текущих результатов с текущими затратами ничего не говорит о возможной длительности эксплуатации машин (об их надежности), а также не позволяет учесть расходы на ремонт, которые со временем становятся неизбежными. Впрочем, будучи производной от этих параметров, техническая эффективность оказывается важным критерием для выбора между различными типами грузовиков или механических устройств, винтовок или танков.

Определенного повышения технической эффективности можно добиться за счет использования лучших материалов или лучшего дизайна деталей в пределах установленных форм – или даже за счет малых усовершенствований в рабочих процессах. Именно благодаря таким мелочам современные грузовики способны перевозить больше тоннажа в сравнении со своими предшественниками двадцатилетней давности при равной исходной цене и при большем расходе горючего, а хорошо отлаженные двигатели способны выдавать больше мощности, чем плохо откалиброванные.

Правда, более существенное повышение эффективности обычно требует внедрения новых инженерных решений. Иногда этого добиваются, применяя иные научные принципы (такова ситуация с нынешними текстовыми процессорами на компьютерной основе, которые гораздо эффективнее электрических пишущих машинок, а те, в свою очередь, были эффективнее своих механических предшественниц). Но в остальном резкого повышения эффективности можно добиться лишь посредством замены устаревшего оборудования, способного выполнять множество действий с разной степенью эффективности, на специализированное оборудование – которое делает что-то одно, но куда эффективнее. Так, консервные ножи открывают банки гораздо проще, нежели ножи универсальные, а автопогрузчики ставят ящики друг на друга куда точнее, чем значительно более дорогие и универсальные передвижные краны.

Стремление к высокой эффективности через узкую специализацию сыграло важную роль в современном развитии военных технологий. Новые высокоспециализированные виды оружия сулят заманчивую перспективу победы над гораздо более тщательно разработанными и более дорогими вооружениями, универсальными во многих смыслах, но все же уязвимыми перед одним-единственным специальным оружием. Например, с 1870-х годов считали, что комбинация только что изобретенных самодвижущихся торпед[35] с приспособленными для их запуска быстроходными пароходами предлагает возможность уверенно поражать дорогостоящие линкоры, на которых тогда покоилось военно-морское могущество. Линкоры строились для того, чтобы сражаться с другими крупными военными кораблями, и на них устанавливали длинноствольные крупнокалиберные орудия. Стволы этих орудий не опускались достаточно низко для того, чтобы уничтожать торпедные катера, которые подкрадывались к цели под покровом ночи и становились заметными только в непосредственной близости. Кроме того, даже океанские торпедные катера выглядели малыми подвижными мишенями, попасть в которые было очень трудно. Вдобавок тяжелой броней, из-за которой линкоры стоили так дорого в производстве и внушали страх врагу, в то время покрывали в основном палубы и надстройки, чтобы защититься от навесного бронебойного огня крупнокалиберных пушек, а потому взрывы торпед, направленных к незащищенным участкам корпуса ниже ватерлинии, могли оказаться убийственно эффективными.

Вывод, к которому следовало прийти, кажется вполне очевидным: с появлением торпедного катера дорогостоящие линкоры сделались фатально уязвимыми, и требовалось преодолеть инерцию консерватизма, чтобы идти к военно-морскому могуществу на новой, более экономичной основе. Такие доводы приводила «Молодая школа» (Jeune Ecole) морских офицеров, влиятельная в военно-морской политике Франции с 1880-х годов[36] и нашедшая поддержку даже в британском Королевском флоте, а также среди малых флотов, у которых было больше причин радоваться устареванию линкоров.

Появление передвижных кранов отнюдь не упразднило достоинств автопогрузчиков, а универсальные ножи не привели к исчезновению консервных ножей с их единственной функцией. Оба примера не относятся к парадоксальной области стратегии, где любое действие может вызвать сознательное и творческое противодействие, которое чревато парадоксальным совпадением успеха и поражения, причем особенно динамичным в том случае, если начальное действие произвело сильный эффект. Сказанное касается как ключевых технических новинок, так и успехов и поражений в более широком контексте войны и мира.

Вследствие чрезвычайной эффективности узкой специализации, позволявшей очень маленьким и дешевым торпедным катерам (исходные данные) топить крупные и дорогостоящие линкоры (результат), новое оружие значительно поколебало равновесие военно-морского могущества. Но и реакция на их появление оказалась не менее сильной. Впрочем, на гребне начального успеха торпеды постоянно совершенствовались – ради большей дальности, скорости и точности, а океанские катера для их запуска имели самый быстрый ход среди военных кораблей. В результате этот новый класс кораблей получил внедрение в широких масштабах. Французы пытались свести на нет угнетавшее их превосходство линкоров Королевского флота, построив с 1877-го по 1903 год не менее 370 торпедных носителя (torpilleurs), а сами британцы построили к 1904 году 117 торпедных катеров первого класса[37]. Новый германский кайзеровский флот тоже не оставил без внимания это новшество, как и флот модернизирующейся Японии, который успешно использовал океанские торпедные носители в неожиданной атаке на русские корабли в Порт-Артуре в феврале 1904 года.

Таким образом, мечта о сверхэффективной военно-морской силе, к которой столь ревностно стремились морские реформаторы 1870-х годов, преодолевая консерватизм адмиралов «старой школы», полностью осуществилась задолго до Первой мировой войны.

Однако торпедные катера не сыграли важной роли в морских сражениях 1914–1918 годов, их воспринимали как всего-навсего угрозу, которой следовало опасаться. Они вовсе не перечеркнули достоинства крупных и более дорогих военных кораблей; сами торпедные катера стали устаревать, сохранившись лишь в качестве второстепенного оружия с побочным значением. Ведь к тому времени это новшество оставило далеко позади кульминационную точку своего успеха и было в значительной степени нейтрализовано вследствие его эффективности, которая вызвала сильную ответную реакцию и сделала невозможными ответные меры. Носители или системы оружия, высокоэффективные в силу своей узкой специализации, не могут приспособиться к широкомасштабным контрмерам.

К 1914 году все линкоры и броненосные крейсеры – по сути, все крупные боевые корабли – уже были подготовлены к атакам торпедных катеров. Хотя длинноствольные орудия главного калибра по-прежнему не опускались до нужного угла на коротких расстояниях, прожекторы, которые к тому времени использовались повсеместно, изрядно затруднили катерам незаметное приближение к противнику, даже под покровом ночи. К тому же на кораблях устанавливали теперь скорострельные пушки малого калибра – именно для отпора катерам на близком расстоянии. Да, броней по-прежнему прикрывали в первую очередь палубы и надстройки, однако и ниже ватерлинии появились новые, более эффективные защитные устройства, причем не только бронированные пластины, но и противоторпедные перегородки, способные выдержать взрыв торпеды. А при стоянке на якоре размещенные вдоль бортов проволочные противоторпедные сети защищали корабли, подрывая торпеды на безопасном расстоянии от корпуса. Способность крупных кораблей нести больше брони, обеспечивать электроснабжение прожекторов, применять скорострельные пушки и тяжелые стальные сети была обусловлена, разумеется, теми же самыми характеристиками, из-за которых они выглядели ранее столь уязвимыми в открытой дуэли с торпедными катерами.

Считалось, что размеры и броня лишь делают эти корабли более удобными мишенями, но никак не влияют на исход дуэли, однако было найдено решение, которое позволило использовать всю эту дорогостоящую многофункциональность для отражения новой угрозы. Широкое, если угодно, возобладало над узким, сокращая срок успешности последнего.

Крупная победа японцев при Порт-Артуре вовсе не ознаменовала собой начало новой эры военно-морского могущества: этот анахронизм лишь отражал техническую отсталость российского флота. А против более современных флотов кульминационная точка успеха уже была пройдена, хотя резкий упадок не был очевиден до 1914 года. Сама по себе торпеда была и остается до сих пор полезным морским оружием, этот факт не подлежит сомнению. Она нашла себе должное применение как один из видов специализированного вооружения надводных кораблей, прежде всего новых, изначально строившихся для охоты на торпедные катера, то есть «истребителей-торпедоносцев», или эскадренных миноносцев. Торпеда стала применяться и в авиации, но гораздо большее значение приобрела в качестве главного вооружения подводных лодок, благодаря чему последние с их торпедами сделались гораздо более экономичным (по стоимости затрат) и результативным боевым средством в период двух мировых войн. Конечно, даже исходное сочетание торпеды и корабля в виде торпедного катера оказало значительное воздействие на баланс военно-морского могущества, вынудив флоты с крупными кораблями перенаправить часть ресурсов на защиту, способную нейтрализовать новую угрозу.

Как мы увидим, в асимметричных столкновениях такие взаимные эффекты силового развития могут порой принести той или иной стороне больше пользы, чем исходная боеспособность, обеспечиваемая узкоспециализированным новым вооружением. Но если какая-либо страна всецело принимала реформистское новшество и сделала ставку на исходно сверхэффективные торпедные катера, вскоре ей предстояло обнаружить, что этого недостаточно.

Связь между изначальной эффективностью узкоспециализированного вооружения и его уязвимостью перед техническими, тактическими или оперативными контрмерами не случайна. Это типичное выражение парадоксальной логики стратегии в ее динамической форме. То же самое явление становится очевидным всякий раз, когда предпринимается попытка справиться с широкими возможностями посредством узкоспециализированных, достигающих эффективности, которая тем эфемернее, чем она больше в начале цикла действия и противодействия. Но все же эта последовательность непрестанно повторяется: ее приводит в действие неодолимый соблазн взять верх над дорогими видами оружия с помощью более дешевых.

Так, например, когда египетская пехота с успехом применила противотанковые ракеты против израильских танков в первые дни неожиданной атаки, положившей начало октябрьской войне 1973 года, много говорилось об их «революционном» воздействии на сухопутную войну. Громогласно утверждалось, что дорогостоящие танки устарели, звучали требования провести реформу, чтобы преодолеть консерватизм «танковых генералов» и тем самым сэкономить кучу денег. Мол, может ли танк, стоящий многие миллионы долларов, оправдать свою цену, если его так легко уничтожить противотанковыми ракетами, стоящими всего несколько тысяч долларов? (К слову, откуда вдруг возникла такая озабоченность силой Советской армии, которая в значительной мере зависела от своих танковых формирований?)

Очень быстро возникла новая «молодая школа», выдвинувшая заманчивую идею новой высокотехнологичной пехоты, вооруженной дешевыми управляемыми противотанковыми ракетами и призванной стать не только высокоэффективной, но и искушенной в обороне.

На самом деле ключевое новшество, сделавшее возможным появление противотанковой ракеты, было отнюдь не новым: химические ракеты с кумулятивной боевой частью впервые получили применение во Второй мировой войне. Ранее полагались на кинетическую энергию, позволявшую пробивать броню благодаря грубой силе, а ракеты с кумулятивной боевой частью выбрасывают высокоскоростной поток «металлического пара», способного прожигать самую толстую броню, и не нуждаются в дорогостоящих длинноствольных орудиях с противооткатными и подъемными механизмами, доставить которые к полю боя могут лишь большие и дорогие тягачи. Годится любой способ донести снаряд до цели, будь то ракеты, достаточно легкие для того, чтобы запускать их с рук, как в американской базуке, в немецком «панцершреке» и в повсеместно распространенном советском РПГ, или малое безоткатное орудие – и даже простой заряд, который бросают в танк.

Когда впервые появилась базука и ее аналоги, кое-кто подумал, что времена танков миновали. Казалось, что отныне любой пехотинец сможет использовать оружие, способное уничтожать танки. Если в каждом пехотном отряде численностью 200–300 человек будет хотя бы два или три противотанковых гранатомета, то пехота сможет блокировать бронетанковые войска, экипировка, подготовка экипажей, снабжение и транспортировка на дальние расстояния которых намного дороже и труднее. В мирное время, пожалуй, эта иллюзия могла бы возобладать.

Но Вторая мировая война быстро ее развеяла. Базука и все прочие реактивные гранатометы, внедренные к 1945 году, были почти мгновенно признаны тем, чем они в действительности являются: отличной моральной поддержкой для пехоты, которая до тех пор впадала в панику при одном лишь приближении вражеских танков; это оружие, чрезвычайно эффективное в лесах и джунглях (местность, едва ли пригодная для танков), а также в городах, если только танки не пожертвуют быстротой и натиском и не станут продвигаться со скоростью пешехода в сопровождении пехотинцев. Кроме того, конечно, это оружие в высшей степени подходит для честолюбивого героя, готового стоять насмерть под артиллерийской канонадой, обычно предваряющей танковую атаку. Он мог произвести единственный выстрел в танк с пулеметами, огонь из которых открывали задолго до того, как машина подходила на расстояние в сотню ярдов, пригодное для запуска ракеты. Разумеется, на полях реальных сражений такие дуэли были большой редкостью, поскольку танки воюют группами, прикрывая друг друга по мере продвижения. Вдобавок, как мы увидим, кроме тактической стороны в столкновении есть и другие, еще более благоприятные для мобильных бронированных сил.

Внедрение переносимых вручную установок для запуска управляемых ракет исправило самый очевидный недостаток их предшественников – противотанковых гранатометов. Ракеты, наводимые на цель, могут перемещаться с большой точностью и с дальнего расстояния, то есть их больше не нужно запускать по мишени с дистанции стрельбы из пулеметов. С другой стороны, этому узкоспециализированному оружию удалось заставить танк устареть ничуть не больше, чем базуке в годы Второй мировой войны. В сражениях первых дней октября 1973 года египетская пехота столкнулась с малочисленными израильскими танками, лишенными сопровождения пехоты и сколько-нибудь существенной артиллерийской поддержки (будучи по большей части резервными силами, ни пехота, ни артиллерия еще не были мобилизованы, когда египтяне предприняли свою неожиданную атаку)[38]. Кроме того, экипажи израильских танков не прошли надлежащей подготовки, которая позволила бы им сражаться с надежно окопавшейся пехотой, да и сами машины были вооружены лишь для борьбы с танками противника. В итоге израильские танки гибли не столько от управляемых противотанковых ракет, но и от старомодных неуправляемых, причем даже в больших количествах.

Вследствие высочайшей эффективности в бою против неподготовленных танков противотанковые управляемые ракеты вызвали очень сильную реакцию, запустив тем самым динамический парадокс, который обратил успех в неудачу; именно в силу узости возможностей (причины эффективности) эта реакция сказалась почти немедленно, а со временем стала еще заметнее. Те же израильские танковые батальоны, которые 9 октября 1973 года после применения противотанковых управляемых ракет будто бы мгновенно устарели или, по меньшей мере, сделались неспособными к наступательным действиям, неделю спустя прорвали египетский фронт, а еще через неделю стали окружать целые дивизии. Конечно, в горячую пору не было времени на разработку каких бы то ни было технических контрмер.

Ответ, обративший успех в неудачу, был преимущественно тактическим. Преодолев первую растерянность, подтянув к линии фронта резервы механизированной пехоты и артиллерии, израильские танковые батальоны избавились от необходимости действовать самостоятельно, нарушая привычный оперативный метод. Теперь они наступали за катящейся вперед стеной заградительного артиллерийского огня, недостаточно сильного для того, чтобы причинить серьезный ущерб египетской бронетехнике или окопавшейся пехоте, но вполне эффективного в подавлении противотанковых управляемых ракет, операторы которых среди взрывов не могли достаточно долго удерживать в виду свою цель, даже если они бравировали и выходили на открытое пространство. Моторизованная пехота, наступая рядом с танками в бронетранспортерах, усиливала поражающее воздействие своими минометами и пулеметами, которые обстреливали участки впереди и вынуждали расчеты противотанковых управляемых ракет вжиматься в землю[39].

Еще более эффективными оказались минометные дымовые шашки, способные ставить дымовую завесу прямо перед танками, тем самым мешая операторам управляемых ракет видеть цели достаточно долго для того, чтобы навести оружие. А сами танки получили некоторую защиту против новой угрозы: часть бронебойных снарядов на борту заменили на фугасные или на картечь[40], крайне эффективную в боевых действиях против пехоты; также на танках установили пулеметы и устройства для стрельбы дымовыми гранатами.

Так бронетанковые войска, столь дорогостоящие из-за своих разнообразных возможностей, смогли превзойти узкую эффективность противотанковых управляемых ракет, причем еще до того, как нашлось время разработать, произвести и внедрить специфические контрмеры. Некоторые из последних уже применялись в ходе Ливанской войны 1982 года, когда израильские танки шли в бой с «активной броней», то есть с детонирующими пластинами, предназначенными для уничтожения кумулятивных ракет, пока те не успели взорваться и выбросить свой «металлический пар». Пулеметов на танках стало больше, а устройства для стрельбы дымовыми гранатами поменяли на более совершенные.

К тому времени появились куда более эффективные противотанковые ракеты, но они оказали не слишком значительное влияние на ход боевых действий, если не считать тех случаев, когда им стреляли с вертолетов (этот способ никак не назовешь дешевым, а потому он был менее выгодным, хотя и куда более эффективным)[41].

Стратегия против экономики

Реакция противника, которую невозможно устранить и которая составляет самую суть стратегического вызова, не только хоронит большую часть надежд на резкое повышение эффективности за счет узкой специализации, но и может свести на нет более умеренные попытки придерживаться линейно-логической экономической практики в военных вопросах. Например, пусть вооруженные силы обыкновенно являются крупнейшей социальной институцией, они не вправе свободно добиваться масштабной экономии при приобретении вооружения и экипировки. Удручающее единообразие, это проклятие современного индустриального общества, одновременно выступает ключом к его благам: на смену индивидуальным изделиям традиционного ремесленника, изготовленным по разнообразным техническим схемам, приходят немногочисленные, зато стандартизованные разновидности, производимые массово и с гораздо меньшими затратами посредством эффективных специализированных машин, устройств и приспособлений, объединенных в трудосберегающие производственные линии. Именно однородность изделий и их частей позволяет наладить массовое производство; чем выше однородность всего, что производится, тем выше экономия. (Лишь с недавних пор, после внедрения компьютерного управления машинами, началось разрушение этой схемы, ведь теперь доступно производство различных моделей на одной и той же сборочной линии.) Что касается изготовления машин, включая те, которые слишком необычны, чтобы стать массовыми, то однородность и здесь является ключом к экономии за счет масштабов – во всяком случае, при эксплуатации и текущем ремонте, если не при самом производстве. Чем выше однородность серии машин, тем меньше различных запасных частей и расходных материалов нужно держать в инвентаре. Благодаря этому обеспечивается экономия не только в управлении, но и в основном капитале: объем инвентарного запаса для непрерывных операций можно рассчитать точнее, если используется меньше разновидностей машин, а не когда используется множество разнообразных механизмов в значительном количестве. Схожим образом, чем однороднее машины, тем более экономным становится обучение ремонтных бригад и операторов и тем выше вероятность, что они обучатся достаточно хорошо для того, чтобы трудиться должным образом.

Поэтому во многих отношениях однородность является основополагающим условием, которое позволяет экономить за счет масштаба в приобретении, применении и текущем ремонте техники. Как мы видели, далеко не все то, что подразумевает война, относится к области стратегии. Ничто не мешает вооруженным силам добиваться экономии за счет масштаба благодаря однородности всех сугубо административных процедур, к которым противник не имеет ни малейшего отношения[42]. Ничто не препятствует успешной массовой закупке башмаков или касок, грузовиков или боеприпасов. Но для военного снаряжения, которое будет использовано в прямом взаимодействии с врагом (то есть в области стратегии), однородность вполне может стать потенциальной уязвимостью. Скажем, если противовоздушные ракеты стандартизуются по единственному шаблонному образцу ради существенной экономии за счет масштаба при их производстве и содержании и при обучении персонала, то итоговая экономия может оказаться очень большой в сравнении с производством набора ракет разных типов. Но на войне компетентный противник выявит эти стандарты, определит границы применимости типизированного оружия и постарается найти способы не попадать в зону его действия. У любого конкретного типа ракет будут минимальный и максимальный пределы высоты, а потому вражеский самолет может пролетать либо ниже, либо выше этих пределов. Да, ракета может оправдать свою стоимость, потому что самолет, летящий слишком низко или слишком высоко, не способен действовать вполне эффективно, но, вероятно, такого «виртуального истощения» противника будет недостаточно для достижения целей противовоздушной обороны (самолет все же может атаковать цель либо с малой высоты, либо бомбардировкой с большой высоты – пусть и не столь успешно, как с оптимальной средней высоты).

Кроме того, единственная стандартизованная ракета может оказаться уязвимой перед единственной и стандартизованной серией контрмер. Возможно, значительная экономия за счет масштабов производства единственного типа будет столь велика, что эту ракету и ее пусковой комплекс удастся заранее обезопасить от многих контрмер – скажем, скомбинировать различные способы наведения, дабы они автоматически сменяли друг друга. Но, поскольку для противника это все равно будет единственная мишень для контрмер, велика вероятность того, что сосредоточенные усилия позволят ему рано или поздно выявить слабые места такой ракеты.

То, что справедливо для противовоздушных ракет, верно и применительно к любой другой военной системе, которая должна работать в прямом взаимодействии с реагирующим врагом – а это касается большинства видов вооружения. В любом случае применение линейно-логических экономических принципов выльется в стандартизацию единственного типа ради значительной экономии в производстве, содержании и обучении персонала – примером здесь могут служить грузовики в хорошо управляемой коммерческой компании или станки на толковом инженерном предприятии.

Как грузовики, так и станки существуют в условиях конкуренции, а транспортная компания и инженерное предприятие сталкиваются с угрозой того, что их соперники сумеют сбить цены, предлагая более выгодные условия перевозок или производства. Но экономическое соревнование регулируется юридическими рамками: конкуренты не станут рушить мосты, по которым пролегает маршрут перевозок, чтобы опоры не выдержали стандартизованного веса грузовиков, и не будут сговариваться с поставщиками, убеждая тех отказаться от сырья, совместимого со специфическими допусками стандартизованных станков. Однако на войне, где таких юридических рамок нет, стандартизация с неизбежностью приводит к уязвимости любого оружия или устройства, вступающего в контакт с врагом, будь то истребитель или ракетная подлодка, радар дальнего обнаружения или полевая радиостанция.

Поэтому в области стратегии экономические принципы входят в конфликт с требованиями военной эффективности. При наличии вполне очевидного барьера затрат, который ограничивает разнообразие техники, имеется также барьер уязвимости перед постоянным стремлением к экономии за счет однородности. Можно даже высчитать «критерий равного маржинального риска», чтобы определить, какая степень неэкономичного разнообразия допустима при разработке оружия, но, быть может, достаточно признать, что обыденное экономическое здравомыслие не применимо в стратегии[43].

Да, вооруженные силы, как известно, раздроблены бюрократически, и само это обстоятельство способно уберечь их от опасных крайностей единообразия. Даже в отсутствие стратегической проницательности сухопутные войска, ВМС, ВВС, береговая охрана, военная полиция и прочие виды войск вечно пытаются подчеркивать свою особую идентичность, выбирая специфическое вооружение, форму и знаки отличия.

Увы, не существует аналогичной защиты от стремления к экономии за счет масштаба при согласовании размеров сложного оружия, особенно боевых кораблей. Крупные военные корабли сулят в сравнении с малыми столько выгод в закупке и использовании, сколько можно наблюдать в гражданском флоте, где немалая часть грузовой емкости в мире сосредоточилась менее чем в тысяче огромных танкеров, сухогрузов и контейнеровозов. С увеличением размеров численность экипажей не возрастает пропорционально – так, на колоссе-танкере водоизмещением 500 000 тонн может быть не больше моряков, чем на 3000-тонном грузовом судне; величина и стоимость оборудования, от трубных помп до главных двигателей, тоже не возрастают в пропорции, если возрастают вообще, когда речь идет о системах коммуникации и контрольном оборудовании. Вдобавок крупные корабли более устойчивы в бурных морях и обладают важным гидродинамическим преимуществом, когда идут на крейсерской скорости.

Впрочем, все эти преимущества достигаются ценой соответствующей концентрации ценности, против которой враг может сосредоточить свои усилия. Приди новая волна нападений на грузовое судоходство в духе двух мировых войн, станет ясно, что появление супертанкеров дает нападающей стороне даже больше преимуществ, чем переход от дизельно-электрических подводных лодок, способных к погружению лишь для медленных и кратковременных переходов, к нынешним автономным ядерным подлодкам, которые могут оставаться под водой неделями и даже месяцами. Для торговых флотов, которым нужно выживать в мирной конкуренции на рынке судоходства, неограниченное стремление к масштабной экономии очень важно. Но, встречаясь с аналогичной концентрацией ценности в боевых кораблях и вспомогательных судах, в несколько раз превышающих размерами своих предшественников времен Второй мировой войны, а также на крупных авиабазах и ремонтных складах в местах, расположенных совсем близко к территории врага[44], мы видим, что парадоксальная логика стратегии замещается экономическими приоритетами, пригодными только в мирное время.

По наклонной: от успеха к поражению

Если не считать упомянутых мимоходом эффектов «взаимовлияния» в разработке вооружений, а также «виртуального истощения», судьба другой – реагирующей – стороны динамического взаимодействия до сих пор не рассматривалась. Но, конечно, совпадение противоположностей, ведущее от успеха к поражению и от поражения к успеху, затрагивает обе стороны совершенно одинаково, будь то наиболее масштабные действия в периоды войны и мира или техническое столкновение новых вооружений и контрмер против них.

Сторона, успешно реагирующая на какую-либо новую угрозу, сама встает на восходящий путь к кульминационной точке – неважно, далека эта точка или близка; в любом случае это путь к упадку.

Когда с первой неожиданностью справляются, реакция на новую угрозу становится все более эффективной по мере того, как в решение задачи вкладывается все больше творческой изобретательности и ресурсов. С другой стороны, эти ресурсы и творческая энергия заимствуются от какого-то иного действия, уже осуществляемого в данное время (зачастую от агрессивного, наступательного действия). Постепенно, если кульминационная точка успеха оказывается пройденной, ресурсов на преодоление новой угрозы будет затрачено больше, чем заслуживал полученный результат. Иными словами, вследствие ослабления собственного позитивного действия можно потерять больше, чем выиграть в результате ослабления новой угрозы со стороны противника. Например, баллистические ракеты – оружие грозное, но без ядерных боеголовок это просто крайне дорогостоящие средства доставки скромных количеств обычных взрывчатых веществ, ненадежных химических боеголовок или еще менее надежных биологических агентов. Поэтому очень легко перейти за кульминационную точку эффективности при разработке контрмер против неядерных баллистических ракет: в конечном счете лучшей защитой от неэффективной угрозы является полное отсутствие защиты, ибо на войне важен не драматизм, а итог.

Пока осуществляется ответная реакция, другая сторона, впервые применившая новую угрозу, сама, в свою очередь, начинает реагировать, чтобы оказать сопротивление возрастающему успеху контрмер; при этом у нее меньше возможностей, если угроза была узконаправленной, – или больше, если она таковой не была. В любом случае начинается новый цикл динамического парадоксального процесса стратегии.

Энтузиасты, убежденные в мощи какого-либо нового (сногсшибательного) вида оружия, всякий раз удивляются разнообразию реакций врага, сводящих на нет успех, казавшийся столь очевидным. Схожим образом и те, кто успешно реагирует на новое оружие, вполне могут проглядеть опасность преодоления кульминационной точки, жертвуя своими наступательными возможностями. Так должно было произойти в ответ на изобретение противотанковой ракеты, но цена успеха оказалась слишком высокой, ведь она наложилась на стоимость мер против неуправляемых кумулятивных снарядов, представленных большим разнообразием ручных ракет и безоткатного оружия, значительно превосходящего своих предшественников времен Второй мировой войны. Танковые экипажи, которым ранее угрожали лишь другие танки и скорострельные противотанковые пушки, сами по себе дорогие и немногочисленные, к 1943 году научились опасаться всех мест, где вражеские солдаты, вооруженные кумулятивными ракетами и безоткатными орудиями, могли их поджидать в засаде. А к исходу Второй мировой войны, когда это оружие получило широкое распространение, любой проезд через лес или по узким улицам стал смертельно опасен для танков, особенно в ситуации с высокомотивированным врагом.

Однако очень скоро после появления первых образцов нового оружия выяснилось, что его опасность можно снизить или даже устранить, если танки будет сопровождать пехота, высматривая врага множеством глаз, подавляя нападения своим ручным оружием и быстро реагируя на изменения ситуации. Впрочем, цена этой эффективной меры предосторожности также была очень высока, поскольку танковые подразделения, нуждавшиеся в сопровождении пехотинцев, уже не могли стремительно двигаться вперед в самостоятельных тактических маневрах и потому теряли изрядную долю натиска и наступательного порыва, то есть подлинной силы атакующей бронетехники.

Появление противотанковой ракеты изрядно усугубило этот эффект. Артиллерийский огонь, ранее приберегавшийся для поражения определенных и кучных целей, теперь приходилось направлять на подавление ракетных расчетов, обстреливать любые потенциальные укрытия, пусть на деле солдат противника там могло оказаться мало – либо не быть вообще. Подразделениям моторизованной пехоты, наступающим бок о бок с танками для защиты последних, требовались куда более сложные и дорогостоящие боевые машины, чем простые армейские грузовики, которых вполне хватало, когда задача пехоты состояла главным образом в том, чтобы «зачищать» территорию после прохода танков. Наконец, сами танковые части встали перед необходимостью частично отвлекать внимание и ресурсы от наступательных действий на меры самозащиты, использовать как материальные усовершенствования (реактивную броню, дополнительные пулеметы и боеприпасы, даже минометы), так и более осторожную тактику. Бронетанковые войска заслуживают затрат на свое содержание благодаря наступательной силе, а все попытки защитить танки от угрозы кумулятивных ракет уменьшают эту силу, даже если кульминационная точка, где в процессе теряется больше, чем приобретается, еще не достигнута.

Именно так произошло с ВМС США на последних этапах холодной войны, когда авианосные группы все больше и больше сосредоточивались на самозащите от советских подводных лодок и морских бомбардировщиков в ущерб наступательной мощи.

Защита флота: чрезмерный успех

Когда несколько британских военных кораблей были потоплены аргентинскими истребителями-бомбардировщиками в ходе Фолклендской войны 1982 года, мир узнал, что отважные и искусные пилоты способны преодолеть любые материальные проблемы, от отсутствия возможности дозаправки в воздухе (что вынудило их действовать на пределе дальности полета, не имея никакого резерва) до отсутствия подходящего оружия (у них было всего пять работоспособных противокорабельных ракет) и некомпетентности техников, ведающих боеприпасами, которые отправили истребители в полет с бомбами, не настроенными на атаку морских целей. Другой урок этого эпизода заключался в том, что полагаться на зенитно-ракетные комплексы можно лишь в том случае, если они проходят частые испытания, – а это обеспечить непросто в силу их дороговизны. Но в США потери Королевского флота вызвали гораздо более широкие дебаты, напомнившие о спорах вокруг торпедных катеров столетней давности. Снова дешевое оружие с узкой эффективностью – на сей раз воздушная противокорабельная ракета – восхвалялось как смертельное для военных кораблей, стоящих в тысячи раз дороже; снова слышались призывы резко изменить политику в области военно-морского дела, перестать разбазаривать средства налогоплательщиков на постройку напичканных приборами военных кораблей, в особенности авианосцев, которые очевидно устарели из-за уязвимости перед новыми ракетами.

Впрочем, дожидаться разработки контрмер не пришлось. Снова донесся отзвук из прошлого: своей эффективностью противокорабельные ракеты 1982 года были обязаны слабой подготовленности Королевского флота, который запоздал с принятием широко использовавшихся контрмер подобно царскому флоту, столкнувшемуся в 1905 году с торпедами. Вообще-то к 1982 году противокорабельная ракета уже миновала кульминационную точку своего успеха – благодаря осмысленной реакции на ее более ранние варианты, применявшиеся с середины Второй мировой войны, и активное использование ракет советским ВМФ, где на вооружении состояло несколько видов противокорабельных ракет, запускавшихся с надводных кораблей, подводных лодок, самолетов и даже с наземных передвижных ракетных установок береговой обороны[45].

Поэтому руководители ВМС США без особого труда взяли верх в упомянутых дебатах. Они разъяснили, что авианосцы не должны действовать в одиночку, что их обязательно сопровождают эсминцы и крейсеры, занятые почти исключительно защитой авианосцев от противокорабельных ракет и от подводных лодок. Дипольные отражатели наряду с импульсами корабельных ракет в инфракрасном диапазоне и преднамеренными электронными помехами призваны отклонять от курса противокорабельные ракеты, нацеленные на авианосцы, а зенитные ракеты и пушки кораблей сопровождения будут сбивать остальные ракеты и самолеты, которые рискнут подлететь слишком близко. Кроме того, как указали руководители ВМС, это лишь средний «слой» обороны. 24 истребителя-перехватчика дальнего действия на каждом авианосце в сочетании с 4 самолетами дальнего предупреждения и 4 самолетами РЭБ для постановки помех должны обеспечить внешний периметр обороны, а 4 самолета-заправщика будут снабжать их топливом на дальних расстояниях. Что касается ближнего периметра обороны, к нему относятся радары, контрмеры, зенитные ракеты и пушки на каждом корабле эскорта, включая зенитные автоматы, предназначенные конкретно для этой цели.

Этот ответ энтузиастам противокорабельных ракет 1982 года был столь сокрушителен, что другая сторона медали не привлекла к себе почти никакого внимания. Если подсчитать все, что требуется для успешного реагирования на противокорабельные ракеты, станет ясно, что помимо исключительно высокой стоимости кораблей сопровождения значительная часть боевой мощи самого авианосца поглощается задачами обороны от атак противокорабельных ракет: для этого используется приблизительно 36 самолетов из 90 или около того на борту.

Случилось так, что в ходе Фолклендской войны ни одна аргентинская подлодка не смогла потопить ни один британский военный корабль. Сложись ситуация иначе, вспыхни дискуссии об уязвимости американских военных кораблей в конфликте с современными подводными лодками, руководство ВМС США наверняка перечислило бы состав противолодочной схемы для защиты авианосцев. В эту схему входят подводная лодка в качестве подводного сопровождения, а также 16 самолетов из 90 или около того машин на каждом авианосце, несущих приборы для обнаружения подлодок и глубинные бомбы, еще – вооружение и датчики на эсминцах и крейсерах сопровождения. С прибавлением этих дополнительных средств защиты оказалось, что вся группа поддержки авианосца (несколько эсминцев и один крейсер, эскортная субмарина и несколько судов снабжения, с экипажем в целом почти 10 ООО человек) способна выставить для наступательных действий всего 34 самолета, а также дюжину орудий среднего калибра и множество крылатых ракет.

Замкнутые в четком контрасте между морем и небом, не способные укрыться на местности, как сухопутные войска, или передвигаться со скоростью самолета, надводные военные корабли подвергались все большей опасности в силу новых научных разработок, допускавших отслеживание с дальнего расстояния и разнообразие атак. Чтобы успешно состязаться с различными направлениями технической мысли, которые опирались на общий прогресс науки, требовалось тратить все больше и больше средств и творческой изобретательности на защиту. «Нетто»-уязвимость ВМС США возросла лишь незначительно с 1960-х по 1990-е годы, пока увеличивалась наступательная мощь советского флота, но при этом морская сила все меньше и меньше служила интересам страны, если сравнивать с усилиями по самозащите.

В исторической ретроспективе последовательность динамических парадоксов восходит к превосходству американских авианосных групп, изначально созданных для противодействия японскому Императорскому флоту; после 1945 года эти группы перенацелили на противодействие СССР, который был силен только на суше. Чтобы сохранить группы в целости, послевоенные американские адмиралы неустанно подчеркивали наступательный потенциал авианосцев против наземных целей, в том числе возможность применения ядерного оружия. Были затрачены немалые средства на закупку реактивных бомбардировщиков, достаточно маленьких для того, чтобы взлетать с палубы авианосца, но способных действовать на дальних расстояниях. С началом ответной реакции СССР береговая оборона, авиация, подводные лодки и сухопутные войска год за годом наращивали численность и мощь; именно Советский Союз первым разработал по-настоящему эффективные противокорабельные ракеты. Результаты все больше поражали, и советский флот достиг бы, пожалуй, кульминационной точки своего превосходства в обороне, не будь внешнего сопротивления его усилиям. Ведь флот США тоже реагировал, снаряжая свои военные корабли все более и более эффективным противовоздушным и противолодочным оружием, ускоренно развивая технологии радарного и сонарного обнаружения и размещая сети сонаров на океанском дне, тренируя пилотов бортовой авиации на решение оборонительных задач и стараясь по возможности держаться подальше от опасных морей, примыкающих к советским базам. Столкнувшись со столь энергичной реакцией, советская контругроза авианосцам США покатилась по наклонной к поражению, вследствие чего к тому времени, когда Фолклендская война напомнила миру о морских сражениях, американские авианосные группы были очень хорошо защищены (ценой огромных затрат и с изрядными потерями в наступательной мощи).

Гораздо более точные подсчеты, нежели те, которые уместны в данном тексте, потребуются, чтобы определить кульминационную точку оборонительного успеха в защите надводных кораблей ВМС США – точку, за которой их морская мощь была бы надежно застрахована от советского флота на высшей точке развития его подводных и воздушных сил[46].

Здесь трудно предположить что-либо конкретное, разве что отметим, что ВМС США, глубоко преданные надводной навигации, возможно, отказались бы от этой традиции, повинуясь стратегической логике. Такая кульминационная точка действительно существовала, и переход за нее означал бы поражение даже при мнимом успехе, ведь чрезмерная защита авианосцев нивелировала бы целесообразность их содержания.

Ныне, когда Российская Федерация унаследовала значительно уменьшившийся в численности и куда менее активный флот, у ВМС США снова не осталось серьезного соперника на море; американские авианосцы защищены от атак врага, но не от внутренних критиков, которые указывают на огромную стоимость бортовой авиации в противоположность ее аналогам сухопутного базирования (20 межконтинентальных бомбардировщиков «Стелс» можно приобрести за цену морской авиагруппы, а их бомбовая нагрузка будет минимум в десять раз больше). Флот США вновь отреагировал заменой оборонительных самолетов на истребители-бомбардировщики и опять напомнил о способности атаковать наземные цели с моря. Однако в 1945 году у бомбардировщиков сухопутного базирования дальность полета была гораздо меньше, тогда как сегодня морская авиация должна конкурировать с самолетами, способными атаковать по всему миру.

Неудача успеха

Гораздо более распространена чрезмерность успешной защиты в военных действиях на суше. Аванпост, укрепленный район или город с гарнизоном, сознательно оставляемые впереди главных оборонительных линий или же отрезанные в ходе отступления, вполне могут служить защитой, обеспечивая раннее предупреждение, блокируя подъездные пути и отвлекая на себя непропорционально большое внимание врага. Атакующий может ослабеть на театре войны в целом, когда он с немалыми потерями пытается завладеть теми точками, которые можно было бы обойти стороной, правильно определив с самого начала силу их сопротивления.

Впрочем, обыкновенно именно оборона страдает от последствий чрезмерно успешного сопротивления. Если отрезанные силы быстро терпят поражение, они все-такие приносят некоторую пользу обороне в целом. Но если их упорное сопротивление героически продолжается, привлекая к себе общественное внимание, то местность, которая когда-то была известна большинству только по названию на карте, начинает превращаться в полновесный символ, с которым неразрывно связана репутация военных и политических лидеров. Если к осажденным невозможно направить помощь, то оборону будут продолжать, чтобы получить преимущество, моральное и материальное, – до тех пор, пока не иссякнут силы сопротивления. Но если имеются способы посылать осажденным подкрепления по опасным дорогам, подверженным атакам, посредством еще более опасной инфильтрации или же воздушным транспортом, тогда успешная продолжительная оборона может стать гибельной в отдаленной перспективе.

В истории XX века лучше всего продемонстрировала вышесказанное битва при Вердене, когда провал неожиданной атаки немцев в феврале 1916 года обеспечил французам крайне необходимый им успех в обороне – и одновременно «связал» их армию с этой победой, которая стоила изнурительных десяти месяцев обороны верденских фортов (это едва ли не самое длительное сражение в истории). Чтобы поддерживать сопротивление, день за днем огромный поток людей отправляли в атаку под непрерывным артобстрелом, и очень многие гибли, не добравшись до фортов. По официальным оценкам (значительно заниженным) за десять месяцев битвы французская армия потеряла убитыми и пропавшими без вести 162 308 человек, а еще 214 932 человека были ранены. Немцы определенно получили преимущество от успеха французов в защите фортов, поскольку немецкая артиллерия без особых затруднений могла обстреливать пути подхода противника, а французская артиллерия обстреливала вражеские тылы куда менее результативно. Потери немцев, также заниженные, составили всего лишь около 100 000 убитых и пропавших без вести. (Для сравнения: общее число американцев, погибших в боях обеих мировых войн, на всех фронтах и во всех родах войск, составило 344 959 человек. Более надежные современные выводы оценивают число погибших в 420 000 человек, причем две трети из них французы[47].)

Бойня еще не успела толком развернуться, когда стало ясно, что лучше оставить верденские форты, чем их защищать: образуя выступ на территории, удерживаемой немцами, эти форты вовсе не укрепляли французский фронт как целое, а, скорее, его ослабляли. Впрочем, к тому времени подобное решение уже запоздало: форты успели превратиться в символ важнее стратегических расчетов, и чем больше французов гибло при их обороне (тем самым убедительно доказывая бесполезность фортов), тем невозможнее становилось признать бессмысленность понесенных потерь и предпринять выгодное отступление. В таких случаях успешная оборона достигается столь высокой ценой, что в будущем она может обернуться поражением. Действительно, после Вердена французская армия оказалась настолько ослабленной, что следующее большое наступление в 1917 году привело к многочисленным бунтам. Остаточный «эффект Вердена» ощущался и два десятилетия спустя – в роковом «съеживании» французской армии, столкнувшейся с силами Гитлера.

То же самое повторилось и под Сталинградом, когда немцы подорвали боеспособность люфтваффе в тщетных попытках организовать снабжение окруженной 6-й армии фон Паулюса, которая сопротивлялась восемь недель и сдалась 2 февраля 1943 года. В отсутствие снабжения по воздуху, прекратись сопротивление на раннем этапе, люфтваффе сохранило бы силы для выполнения более полезных задач, а многие немецкие солдаты могли бы прорваться через линию окружения (поначалу совсем тонкую), чтобы вскоре снова вступить в бой. Такие окружения и прорывы были почти рутиной в ходе всей кампании, но название «Сталинград», приложенное к квадратным милям руин, стало символом, от которого Гитлер не желал отказываться; в итоге решение было вырвано из его рук капитуляцией генералов, непосредственно участвовавших в сражении.

Даже послевоенные годы подарили нам драматический случай обороны, перешедшей кульминационную точку успеха: это история французов при Дьенбьенфу в первой Индокитайской войне. Высадившись с воздуха в ноябре 1953 года на спорную территорию на северо-западе Вьетнама, опытные французские солдаты отразили первые атаки бойцов Вьетминя[48] столь успешно, что экзотическое название «Дьенбьенфу» немедленно обрело героическое звучание (единственный раз за всю беспорядочную, запутанную и непопулярную войну). Пока Вьетминь накапливал многочисленные силы, французский гарнизон держался 112 дней, до 7 мая 1954 года, требуя постоянных подкреплений лучшими солдатами, которых доставляли на самолетах под непрерывным зенитным огнем. Предполагавшаяся вначале как ограниченная, сугубо практическая операция, скромной целью которой было противостоять проникновению Вьетминя в Лаос, оборона Дьенбьенфу потребовала разрушительно непропорциональных усилий, отказаться от которых было нельзя, поскольку это место приобрело символическую ценность в глазах французской общественности. Когда осажденный гарнизон наконец-то капитулировал, вся французская кампания во Вьетнаме подверглась осуждению общественности и политиков. Французам не пришлось бы покидать Вьетнам столь поспешно, не добейся парашютисты, высадившиеся 20–21 ноября 1953 года, таких успехов в сражениях в первые дни[49].

В динамическом парадоксе стратегии оборона, как и нападение, может оказаться слишком успешной. Она может обернуться еще более крупным поражением при обороне аванпостов, при защите флота, который стал уязвимым из-за появления технических новинок, или при попытках сохранить какие-то иные военные инструменты под влиянием эмоций и институциональных интересов, превращающих эти инструменты из слуги в хозяина.

Глава 4

Совпадение противоположностей

Мы наблюдали действие динамического парадокса стратегии и подтверждающие его примеры взаимообращения на техническом и тактическом уровнях; теперь нам предстоит рассмотреть средние уровни стратегии, но прежде полезно будет подняться ненадолго на уровень большой стратегии, где каждая отдельно взятая сторона взаимодействует с конфликтом во всей его целостности.

Враждебные отношения национальных лидеров и правительств друг с другом подчиняются точно такой же логике стратегии, как и взаимодействие сражающихся вооруженных сил. Но национальным лидерам несравненно труднее выявить и понять эту логику за всеми хитросплетениями многообразных уровней войны в целом. Кроме того, национальные лидеры в редких случаях способны применять свою стратегическую проницательность. Чтобы сохранить власть и авторитет в собственных обществах, демократические лидеры должны следовать линейной логике общей политики. Это означает, например, что они не могут действовать парадоксально, чтобы застать врасплох внешних врагов: им требуется осведомить граждан и подготовить общественное мнение, прежде чем приступать к действиям. Также они не состоянии нарушать условности места и времени, не жертвуя авторитетом. В любом случае осознанное понимание феноменов стратегии – большая редкость среди политических лидеров, чей талант заключается именно в постижении общественного мнения и руководстве этим мнением, а последнее привязано к обычной логике здравого смысла, принципиально отличной от парадоксальной логики стратегии. Конечно, лидеры могут выигрывать войны, но лишь ценой мобилизации немалых ресурсов, и обречены на поражение всякий раз, когда им недостает материального превосходства. Впрочем, бывают исключения. Уинстон Черчилль – самый яркий тому современный пример: этот политик довольно посредственно справлялся с делами в мирное время, но проявил себя отменным стратегом в годы войны (о его способности вдохновлять мы сейчас не говорим). Вдобавок его незаурядные стратегические таланты подтверждаются документально.

Выше, когда речь шла о соперничестве британских бомбардировщиков и немецкой ПВО, мы обсуждали только технические и тактические стороны этого противостояния. Однако, разумеется, схватка как таковая велась в рамках большой стратегии. Британские бомбардировки Германии, вначале нацеленные лишь на тщательно подобранные военные и промышленные мишени вдали от городов, были обусловлены исходными успехами немецких войск в мае 1940 года – быстрым вторжением в Голландию и Бельгию. То есть в числе парадоксальных первых плодов наступления, еще не достигшего кульминационной точки успеха, Германия получила воздушные налеты на свою территорию. Когда вермахт совершенно неожиданно покорил Францию, вытеснив британскую армию с континента в июне 1940 года, британцы лишились всех способов вести войну, кроме атак с воздуха. А поскольку немецкая ПВО наносила изрядный урон британским самолетам, которые пытались бомбить специфические военные и промышленные цели днем, бомбардировщики вынужденно перешли к ночным налетам и стали выбирать цели, не позволявшие промахнуться, то есть довольно крупные города. Так парадоксальная награда, полученная немцами за победу их армии и эффективность истребителей и зенитной артиллерии в дневном перехвате, послужила причиной разрушения немецких городов.

Восходящая кривая британского успеха в этой самой длительной из всех кампаний Второй мировой войны началась с нижней точки национального поражения. В августе 1940 года Королевский флот укрылся в отдаленной гавани Скапа-Флоу, опасаясь воздушных налетов противника; британские сухопутные силы уповали только на оборону побережья, а британские ВВС так пострадали от люфтваффе, бомбивших их аэродромы, что фактически обрадовались бомбардировке Лондона 24 августа 1940 года (во многом это произошло случайно)[50]. Уже следующей ночью британские бомбардировщики устроили первый налет на Берлин, пусть лишь к июлю 1941 года прием ночных бомбардировок (прямо предполагавший бомбежки городов) превратился в осознанную тактику. Промышленная и военная мобилизация в Великобритании набирала обороты, поставляя все больше бомбардировщиков и обученных экипажей, готовых подняться в воздух для новых рейдов, и кривая успеха попозла вверх благодаря слабой реакции немцев, допустимому количеству потерь и отсутствию кульминационной точки в поле зрения. Чарльз Портал, маршал и начальник штаба Королевских ВВС, предложил план линейного движения к победе за счет одних бомбардировок: были намечены 43 крупных и малых немецких города с населением приблизительно 15 миллионов человек, где была сосредоточена большая часть немецкой военной промышленности. Предстояло нанести шесть последовательных массированных ударов с воздуха и «лишить немцев всякой надежды на восстановление».

Докладывая премьер-министру Уинстону Черчиллю 25 сентября 1941 года, Портал заявил, что с помощью 4000 бомбардировщиков первой линии сопротивление Германии удастся «сломать» за полгода[51].

Показательно, что этот план опирался на подробные расчеты – в духе инженеров, проектирующих мост через безропотную реку, – но в нем совершенно не учитывалась возможная реакция противника. К примеру, объем разрушений, требуемый для уничтожения 43 городов, не устанавливался произвольно, а тщательно высчитывался на основе «индекса активности», который сам учитывал статистические данные, собранные по итогам бомбардировок немцами британских промышленных городов. После каждого налета промышленное производство должно было страдать из-за перебоев с подачей газа, воды и электричества; рабочие должны были отказываться от работы из-за страха, усталости или недоедания, перебоев с общественным транспортом и общего распада городской жизни. Заданный тоннаж бомб на количество населения должен был снизить «индекс активности» до определенного остаточного процента: например, в случае Ковентри этот индекс упал на 63 процента после массированной немецкой бомбардировки 14 ноября 1940 года, когда на город сбросили по тонне бомб на каждые 800 человек населения. Предполагалось, что далее начнется постепенное восстановление, но продолжение налетов означало, что индекс всякий раз начнет расти со все более низкой отметки. В конце концов, после четвертого, пятого или шестого рейда индекс окажется на нулевой отметке, а военное производство прекратится.

Этот план, стоит отметить, был восхитительно консервативен во всех своих исходных посылках. На каждый из 43 больших и малых городов предполагалось совершить не менее шести налетов, сбрасывая по тонне бомб на каждые 800 жителей. Для ошибок в навигации, технических сбоев и перехватов делалось щедрое допущение: ожидалось, что всего 25 процентов самолетов достигнут цели, и предполагалось, что каждая эскадрилья из 16 самолетов совершит всего сто вылетов в месяц (значительно меньше фактических показателей), причем бомбовую нагрузку определили в скромные три тонны на один самолет. Потребовались бы 250 эскадрилий в течение шести месяцев кампании, что давало в общей сумме 4000 бомбардировщиков.

В классическом духе линейного логического мышления этот план предусматривал по умолчанию, что немцы не станут ни резко усиливать свою довольно слабую ПВО, ни рассредоточивать военную промышленность, которая подвергается систематическому уничтожению. Маршал Портал и его подчиненные не были глупцами, и не приходится сомневаться в том, что, размышляй каждый из них поодиночке, они отвергли бы любую концепцию войны, полностью игнорирующую творческую энергию врага и его волю к сопротивлению. Но нужно вспомнить обстоятельства и эмоциональную окраску сентября 1941 года, когда план был представлен Черчиллю: немцы сметали все на своем пути через Россию, неделю за неделей сокрушая оборонительные линии и целые армии, сотнями тысяч беря в плен окруженных красноармейцев. Лишь судьба Наполеона противостояла суровым фактам, наводившим на мысль о скором крахе Советов. Не было никаких признаков внятного вооруженного сопротивления немецким оккупантам нигде в Европе. В США шло медленное перевооружение, но общественное мнение в основном противилось вступлению в войну, и это продолжалось до тех пор, пока японцы не навязали Америке иную точку зрения, напав на Перл-Харбор.

Что касается самой Великобритании, было совершенно нереалистично надеться на то, что британская армия сумеет высадиться на Европейском континенте силами, достаточными для того, чтобы избежать немедленного поражения, а схватки с Роммелем в Северной Африке показали, что лишь существенное материальное превосходство позволит справиться с немецким боевым духом, отменными боевыми навыками и талантливыми офицерами. Одержи Гитлер верх над Россией, как уже случилось в Польше, Дании, Норвегии, Бельгии, Нидерландах, Франции, Югославии и Греции, лишь Королевские ВВС встали бы у него на пути, когда он вернется с востока, чтобы покончить с Великобританией (предварительно усилив люфтваффе за счет ресурсов, обеспеченных завоеваниям и демобилизацией вооруженных сил). Годом ранее Королевские ВВС сумели победить в «битве за Британию», но победа далась немалыми усилиями, а побежденными оказались немецкие истребители и бомбардировщики, только-только воевавшие во Франции и совсем не подготовленные к совершенно иным условиям «битвы за Британию». На подобную удачу никак не стоило рассчитывать в ходе второй битвы за Британию, к которой немцы подготовились бы должным образом после разгрома России. При реорганизации люфтваффе для выполнения данной задачи Королевские ВВС постепенно уничтожили бы в тщетных попытках предотвратить бомбардировки британских городов, от которых остались бы одни руины, после чего состоялось бы неотвратимое вторжение – и новый порядок, с гестапо, СС и концентрационными лагерями. Даже уцелей Советский Союз (что казалось тогда в высшей степени невероятным) и начнись затяжная война, спасавшая Великобританию от вторжения, только Королевские ВВС могли послужить реальным военным инструментом, способным довести войну до некоего приемлемого завершения. Поэтому сэр Чарльз Портал и его коллеги из ВВС, до недавнего времени во многом второстепенного рода войск, очутились в неожиданно важном положении – возможно, вдохновляющем, но налагавшем огромную ответственность, внушавшем страх и трепет. В этом вихре эмоций, гордости, надежд и предельной тревоги было вполне естественно попытаться отыскать дорогу через темный лес, следуя некоему систематическому плану, механика которого полностью поглощала, а арифметическая точность которого сулила спасение от грозной непредсказуемости.

Уинстон Черчилль находился точно в таких же обстоятельствах и, будучи человеком сильных и неудержимых чувств, он, видимо, угодил в тот же эмоциональный вихрь, да еще под гнетом куда более значительной личной ответственности. Ведь именно его отказ принять мирные предложения Гитлера в июне 1940 года привел к гибели 93 000 британских мирных граждан – мужчин, женщин и детей – в последовавших бомбардировках. Именно его политика оставила Великобританию в зловещей изоляции, перед лицом почти неотвратимого вторжения сразу после того, как Германия завершит разгром России. Отставка с поста премьер-министра по настоянию парламента, замена Черчилля на более разумного человека, который сумел бы договориться с Гитлером и обеспечить Великобритании место в обществе «нового европейского порядка», изгнание или арест Черчилля и смерть в безвестности – сегодня все это кажется мрачными фантазиями, но в сентябре 1941 года подобное было вполне вероятно, как доказывают современные исследования[52].

Словом, и для Черчилля успешная бомбардировочная кампания представлялась единственно возможным орудием спасения – национального, политического и даже личного. Но все-таки стратегическая проницательность взяла верх над вихрями эмоций и над техническими проблемами. Отвечая маршалу Порталу, Черчилль, во‑первых, решительно отверг предположение о том, что войну можно выиграть одними лишь бомбардировками («все, чему мы научились с начала войны, показывает, что их эффект, физический и моральный, сильно преувеличен»); во‑вторых, он предугадал защитную реакцию немцев на скромные масштабы текущих бомбардировок, предсказал, в частности, эффектное появление ночных истребителей для противодействия ночным бомбардировкам; в‑третьих, он сказал, что нынешняя кампания бомбардировок потерпит неудачу, когда Германия отреагирует («кажется весьма вероятным, что наземная защита и ночные истребители превзойдут атаку с воздуха»), как и произошло в действительности во второй половине 1942 года; в‑четвертых, он заявил, что если британские ковровые бомбардировки окажутся успешными, то немцы, скорее, рассредоточат и децентрализуют военную промышленность, нежели станут пассивно дожидаться ее полного разрушения («все и всегда находится в одновременном движении [источник динамического парадокса], и совсем не исключено, что в 1943 году военная машина нацистов так широко рассредоточится по Европе, что в значительной мере станет независимой от заводов у себя на родине»); в‑пятых, он предостерег насчет вероломства точных цифр в подсчетах, которые вряд ли учитывают величайшую и неизвестную переменную реакции врага («Я решительно возражаю… против того, чтобы выражать уверенность [в этом плане] через арифметические выкладки»). Свою речь Черчилль закончил такими словами: «Каждый должен делать все, что в его силах, но неразумен тот, кто думает, будто есть некий верный способ выиграть эту войну или любую другую войну между равными по силе. Единственный план – упорно продолжать действовать»[53].

Бомбардировочная авиация была единственным наступательным инструментом Великобритании, и ей отдавался наивысший приоритет в распределении немногочисленной квалифицированной живой силы и промышленной продукции. Но состав ВВС так и не достиг желаемой цифры в 4000 бомбардировщиков на линии фронта: на пике, в апреле 1945 года, ВВС располагали всего 1609 бомбардировщиками[54], поскольку предложение Портала о сокращении численности сухопутных войск и флота было решительно отвергнуто. Любопытно отметить, что после вступления в войну США и прибытия на театр военных действий американской Восьмой воздушной армии план систематических бомбардировок был осуществлен в 1943 году. Более того, этот план не просто нарушал логику стратегии, игнорируя защитную реакцию врага, но и стремился к высокой эффективности за счет бомбардировки исключительно промышленного сектора, то есть опять-таки игнорируя ожидаемую реакцию противника в промышленной сфере.

Поскольку американские бомбардировщики B-17 были основательно вооружены и несли на борту 11 пулеметов каждый, командиры Восьмой воздушной армии были убеждены в том, что эти машины смогут самостоятельно защищаться от немецких истребителей, формируя взаимно защищающие друг друга построения и не нуждаясь ни в сопровождении истребителей, ни в ночных вылетах. Атаковать решили днем, чтобы поражать конкретные промышленные цели, в противоположность беспорядочным бомбежкам немецких городов британцами. Кроме того, считалось, что рейды B-17 принесут лучшие результаты в сравнении с обычными бомбардировками, если бомбить специфические «узкие места» немецкой военной промышленности. Британское министерство военной экономики уже давно ратовало за подобную тактику и предлагало в качестве идеальной цели заводы в Швайнфурте, где, по данным разведки, производилось две трети всех германских шарикоподшипников. Поскольку любому танку или грузовику, любому двигателю для самолетов, судов или подводных лодок, практически всем машинам, где есть движущиеся части, шарикоподшипники необходимы, министерство давно утверждало, что разрушение заводов в Швайнфурте нанесет колоссальный ущерб боеспособности немцев в целом[55]. Британский маршал авиации Артур Харрис, глава Бомбардировочного командования[56], высмеял эти расчеты, язвительно отозвавшись о «панацее»: мол, планировщики «окончательно свихнулись» на шарикоподшипниках[57]. Некий остряк, согласный с Харрисом, заметил, что надо разбомбить заодно заводы по производству шнурков – это точно заставит немцев сдаться, потому что обувь будет слетать с их ног. Впрочем, Восьмая воздушная армия упорно настаивала на прицельных дневных бомбардировках, а поскольку силы она наращивала недостаточно быстро для того, чтобы бомбить различные промышленные объекты, бомбежки «узких мест» выглядели крайне привлекательно для американского командования.

Как следствие, Восьмая воздушная армия совершила первый налет на шарикоподшипниковые заводы в Швайнфурте 1 августа 1943 года, а второй рейд состоялся 14 октября того же года. Идея дневных налетов самостоятельными группами бомбардировщиков без сопровождения истребителей была проверена на практике и потерпела решительный крах. Несмотря на 11 пулеметов на борту, бомбардировщики настолько уступали немецким истребителям, что их потери превзошли всякий приемлемый уровень: 60 из 376 американских самолетов были сбиты в первой атаке, 77 из 291 машины – во второй[58].

Что касается причиненного ущерба, он был довольно значителен, однако его воздействие на боеспособность немцев оказалось минимальным. Запасы шарикоподшипников на складах наряду с некоторыми поставками из Швеции и Швейцарии вполне покрывали насущные потребности, а производство вскоре удалось восстановить в полном объеме; кроме того, уже внедрялись подшипники скольжения, что позволило без труда преодолеть «узкое место»[59]. То есть узкоспециализированная атака на Швайнфурт вызвала широкую организационную реакцию, которая помешала налетам достичь своей цели – точно так же, как крупные военные корабли прошлого нейтрализовали угрозу от торпедных катеров, а современные бронетанковые войска научились справляться с противотанковой ракетой.

Отчасти ответом на прицельные бомбардировки стала децентрализация промышленности и замена одних изделий другими, более масштабная реакция немцев на усиление бомбардировок состояла в том, чтобы реструктурировать всю экономику ради увеличения военного производства, на языке нацистов, – создать «экономику тотальной войны». Такого ответа американцы и британцы, по-видимому, не могли предугадать в 1942 году из-за всеобщей уверенности в том, что немецкая экономика уже полностью перестроена для войны, причем еще до ее начала в 1939 году. Поскольку в Англии всеобщие принудительные работы ввели с 1940 года, а все несущественные профессии и службы были отменены или строго ограничены задолго до этого, невозможно было даже вообразить, что до середины 1943 года большинство немок оставались дома, что в стране насчитывалось более миллиона человек домашней прислуги и что такие «мелочные» занятия, как переплетное дело, продолжали процветать.

Вполне сознательно развязав войну, Гитлер не мог требовать от немецкого народа чрезмерных жертв – и состояние немецкой военной экономики отражало эту основополагающую политическую реальность. Полная мобилизация экономики началась только с февраля 1943 года, вследствие поражения под Сталинградом и катастрофических потерь. Когда немецкий дух «обуздали», производство военного оборудования и запасных частей резко возросло – и продолжало расти, так что увеличение общего тоннажа бомб, сброшенных на Германию в 1944 году, совпало с неуклонным ростом немецкой военной промышленности.

Но это не было простым совпадением: в некотором смысле сами бомбардировки содействовали развитию военной промышленности, разрушая социальную модель праздных мирных дней[60]. Единственной альтернативой ресторанам, уничтоженным бомбежками, стали куда более практичные столовые. Когда разбомбили дома, а их жителей эвакуировали, домашней прислуге пришлось отправиться на военное производство, заодно с лавочниками, ремесленниками и церковными служками. Это обстоятельство тоже позволило немецкой военной экономике обойти «узкие места» бомбардировок.

Эта история хорошо известна и пересказывалась неоднократно[61]. Налицо классический пример того, как мнимо определенное и систематически сосредоточенное линейное действие не только наталкивается на препятствия, но и, в силу природы стратегии, отчасти губит само себя. Черчилль был, конечно, исключением в своем интуитивном понимании парадоксальной логики стратегии с ее извращением любого логического действия и неизменным взаимообращением противоположностей. (Соответствующий том его воспоминаний о войне называется «Триумф и трагедия», но он мог бы называться «Победа и поражение».)

Для существования большой стратегии не нужны никакие Черчилли. Законы физики правили Вселенной задолго до появления физиков, способных их изучать, и точно так люди, правящие народами во время войны, подчиняются логике стратегии, даже если они ничего не знают о стратегии. Принимают ли они решения, руководствуясь мудростью или глупостью, преступными амбициями или искренними благими намерениями, восхваляют их потом или хулят, – последствия их свершений или неспособности что-либо сделать определяются парадоксальной логикой, опровергающей всякие ожидания прямой последовательности событий, всякие надежды на линейную прогрессию.

От войны к миру, от мира к войне

Война – это величайшее зло, однако это и величайшее благо. Пожирая и уничтожая материальные и моральные ресурсы, необходимые для продолжения боевых действий, война препятствует собственному продолжению. Как и любое действие в парадоксальной области стратегии, война должна в конечном счете обернуться своей противоположностью после прохождения кульминационной точки. Этой противоположностью может быть только умиротворенная пассивность, неопределенное состояние не-войны, то есть мир, достигнутый переговорами, перемирие или хотя бы временное прекращение огня. Впрочем, какой бы ни была эта не-война, добиться такого результата возможно лишь на непродолжительный срок, ведь скорость, с которой война разрушает саму себя, очевидно зависит от ее интенсивности и размаха. В гражданских войнах интенсивность боевых действий зачастую низкая, размах невелик, а насилие растекается по широкому пространству, которое боевые действия охватывают лишь частично – если охватывают вообще. На севере Шри-Ланки гражданская война длится десятилетиями, при этом иностранные туристы наслаждаются безмятежным отдыхом на пляжах юга. В Судане сражения идут только на юге, да и там разворачиваются по большей части сезонно. Поэтому гражданские войны могут растягиваться на десятилетия. Никакая по-настоящему интенсивная и широкомасштабная война не может идти долгие годы, тем более десятилетия; некоторые сжигают сами себя за считаные недели или даже дни.

Война может стать началом мира благодаря полной победе одной стороны, полного истощения обеих сторон или вследствие того (как обычно и бывает), что конфликт целей, спровоцировавший войну, разрешился в силу преобразований, которые принесла эта война. Пока сражения продолжаются, ценность всего того, что можно завоевать или отстоять, пересматривается в соотнесении с ценой, уплаченной кровью, деньгами и страданиями, а амбиции, обусловившие войну, ослабляются или вовсе отмирают.

Впрочем, это вовсе не линейный процесс, ибо политическая приверженность войне укрепляет сама себя. Начав сражаться в надежде получить некую выгоду по приемлемой цене, агрессор, который сталкивается с неожиданно упорным сопротивлением, может столь же упорно воевать далее, пусть даже общая ценность всего того, чего он надеялся достичь, уже не способна возместить его потерь в жизнях, деньгах, покое и престиже. Вступая в сражение вынужденно, защищающийся также намечает себе некие исходные цели, ради которых приносятся жертвы – еще до того, как общее количество этих жертв станет известно. Пускай надежды нападающих или защищающихся не сбываются, как часто случается, успех все равно кажется соблазнительно близким: еще всего одно сражение, еще немного потерь, еще чуточка денежных затрат после всех прежних жертв и затрат (асимметричная позиция тех, кто рискует потерять все в случае поражения, явно усиливает сопротивление). Быть может, именно перспектива завоевать многое малой ценой изначально делает войну привлекательной. Но если цена оказывается непредвиденно высокой, сам масштаб будет побуждать к схватке в промежуточный период: чем больше жертв принесено, тем острее необходимость их оправдать, чтобы в конце концов достичь поставленной цели. На этой стадии поведение враждующих сторон определяется политической позицией «партии войны» или военного лидера, судьба которых зависит от того, как оценивается в обществе первоначальное решение начать войну, а эта оценка, в свою очередь, зависит от текущего взгляда на будущие итоги войны. Стремление, подталкивающее надеяться на победу, изрядно укрепляется.

Но в ходе войны перспектива постепенно смещается. Итоги, на которые надеялись изначально, все чаще сравниваются не с уже принесенными жертвами, а с теми жертвами, которые выглядят необходимыми, если боевые действия не закончатся. Даже если «партия войны» или военный лидер сохраняют власть, их амбиции могут уменьшиться или даже сойти на нет, вплоть до полного отказа от надежд на завоевания, и превратиться в желание сократить собственные потери. По мере этого преображения враждебность может фактически исчезнуть, если цели обеих сторон станут совпадать, а не взаимно исключать друг друга. Даже Тихоокеанская война, крайне специфическая схватка между японскими агрессорами, которые ставили себе широкие, но не безграничные цели, и американцами, которые после потерь в Перл-Харборе и на Филиппинах требовали от противника безоговорочной капитуляции, завершилась, когда американцы молчаливо смирились с минимальным требованием японцев, настаивавших на сохранении института императорской власти.

На пике своего развития война, в ходе которой силы иссякли и были испробованы все средства, сулившие успех, когда обе стороны пострадали от многочисленных разрушений, когда надежды на большую победу не сбылись, – такая война способна привести к миру, который может оказаться длительным. Но если войну прервать до ее саморазрушения, никакого мира может и не быть. Так происходило в прошлом в Европе, когда войны велись с перерывами по весне и по лету и заканчивались всякий раз с наступлением зимы – чтобы возобновиться весной. Так происходит сегодня, после учреждения ООН и формализации политики великих держав в рамках Совета Безопасности ООН.

С 1945 года войнам между малыми государствами редко разрешается протекать естественным путем. В типичном случае их, напротив, прерывают на очень ранней стадии, задолго до того, как они сжигают воинственную энергию и тем самым создают предпосылки мира. У постоянных членов Совета Безопасности ООН принято резко останавливать конфликты малых государств и навязывать прекращение огня. Если за этим не следует прямое дипломатическое вмешательство с целью организации мирных переговоров, то прекращение огня всего-навсего позволяет избавиться от истощения, вызванного войной, способствуя перестройке общества и перевооружению воюющих сторон, то есть раздувает и продлевает войну после истечения срока прекращения огня. Так обстояло дело, например, в арабо-израильской войне 1948–1949 годов, которая могла бы быстро завершиться вследствие истощения сторон, если бы два прекращения огня, последовательно навязанные Советом Безопасности ООН, не дали противникам возможность восстановить силы и возобновить бои. Та же картина наблюдалась после распада Югославии в 1991 году. Десятки навязанных ООН решений о прекращении огня прервали стычки между сербами и хорватами на границах Краины, между силами федерации Сербии и Черногории и хорватской армией, а также между сербами, хорватами и мусульманами в Боснии. Каждый раз воюющие стороны пользовались перерывом для того, чтобы набрать, обучить и экипировать дополнительные силы для дальнейших сражений. Именно благодаря последовательным прекращениям огня хорватам и боснийским мусульманам удалось сформировать собственные вооруженные силы, чтобы противостоять хорошо снаряженным сербам. Подобный итог многие могут счесть желанным, но общим его следствием стало значительное продление войны и расширение ее размаха, рост числа убийств, жестокостей и разрушений.

Ныне вполне привычно прерывать войны и на более длительный срок, навязывая перемирия. Опять-таки, если за перемириями не следуют напрямую успешные мирные переговоры, эти перемирия бесконечно продлевают состояние войны, поскольку они оберегают более слабую сторону от последствий отказа пойти на уступки, необходимые для установления мира. Уже не опасаясь поражения или территориальных потерь под непрямым покровительством великих держав, которые выступают гарантами перемирия, проигрывающая сторона может отказать в мире стороне побеждающей и даже нападать на ее территории, применяя сомнительные методы, скажем, засылая в тыл врагу диверсантов или партизан. Поэтому перемирия сами по себе являются не этапами на пути к миру, а, скорее, замороженными войнами. Вот почему они представляют собой сильнейший из всех возможных побудительных мотивов к бесконечной гонке вооружений, что наглядно показывают случаи Индии и Пакистана, а также двух Корей.

Тем не менее на протяжении холодной войны у прекращения огня и перемирий, навязанных Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом, которые действовали по взаимному согласию, имелось убедительное оправдание. В тех случаях, когда обе державы испытывали насущную потребность вмешаться в войны малых государств и предотвратить поражение своих «клиентов», лидеры США и СССР благоразумно предпочитали выступать совместно и нередко останавливали сражения. В итоге одновременные интервенции обеих держав оказывались ненужными, из-за чего устранялась опасность прямого столкновения между американскими и советскими войсками, а ведь такое столкновение было чревато ядерным конфликтом. Навязанные за годы холодной войны соглашения о прекращения огня привели в конечном счете к общему нарастанию масштабов военных действий между малыми государствами, а перемирия фактически затянули состояние войны между ними, но это было меньшее зло с глобальной точки зрения в сравнении с возможностью катастрофической советско-американской войны, которая могла бы разгореться при одновременном прямом вмешательстве СССР и США в какой-то военный конфликт.

Напротив, после окончания холодной войны ни американцы, ни русские не выказывали ни малейшего стремления конкурировать за участие в войнах малых стран. США совместно со многими союзниками вмешались, чтобы обратить вспять завоевание Ираком Кувейта в августе 1990 года. Российская Федерация, со своей стороны, направляла вооруженные силы и оружие в поддержку той или иной стороны в ходе войн и восстаний на Кавказе и в Центральной Азии. Однако ни США, ни Россия не предпринимали попыток помешать друг другу, и по сей день они как будто не готовы рассматривать планы вооруженных интервенций друг против друга. То же самое верно и применительно к другим великим державам, которые еще существуют, хотя бы на словах. Отсюда следует, что пагубные последствия прерывания войны сохраняются в полной мере, а вот опасности прерываний по-прежнему игнорируются.

В отсутствие всего, что напоминало бы о классическом противостоянии великих держав, прекращения огня и перемирия теперь повсеместно навязываются малым государствам в многостороннем порядке и, как правило, бескорыстно, причем зачастую всего лишь потому, что малоприятные сцены насилия вызывают отвращение у телезрителей. Но в результате подобных сцен становится все больше и больше.

Хорошо известно, что бескорыстные поступки, неподвластные расчетливой корысти, ведут к спорным результатам. Впрочем, происходящее ныне, вообще-то, гораздо хуже, чем разброс спорных результатов, потому что прекращения огня и перемирия, навязываемые воюющим малым странам, систематически мешают войнам превратиться в мир. Дейтонские соглашения ноября 1995 года типичны в этом отношении: они обрекли Боснию пребывать разделенной на три враждующих вооруженных лагеря – да, схватка между хорватами, сербами и мусульманами приостановилась, но само состояние войны затягивается на неопределенный срок. Поскольку ни одной из сторон не грозят ни поражения, ни потери, ни у кого нет весомого побуждения начинать мирные переговоры; поскольку никакого пути к миру не предвидится, главным приоритетом становится подготовка к новой войне, а не восстановление разрушенной экономики и разоренного общества. Исход непрерванной войны показался бы, конечно, несправедливым той или другой стороне, но постепенно он обеспечил бы некую разновидность мира, который позволил бы людям и сообществам восстановить их жизнедеятельность.

Ко времени написания этих строк усилия ООН дополняют старания множества многосторонних организаций, которые ставят себе целью вмешиваться в войны других народов. Общим признаком, вытекающим из самой сути организаций, выступает то обстоятельство, что, вмешиваясь в военные ситуации, они отказываются участвовать в сражениях. Это усугубляет ущерб, причиняемый войной.

Главный приоритет ООН, несомненно, заключается в том, чтобы избегать жертв среди личного состава миротворческих контингентов. Поэтому командиры этих подразделений обычно «умиротворяют» местных военачальников, мирятся с их диктатурой и смотрят сквозь пальцы на их злодейства. Если бы все миротворческие силы ООН в каком-то определенном контексте могли умиротворить сильнейшую сторону (например, боснийских сербов на ранних этапах войны в Боснии), результат, вполне вероятно, реально способствовал бы достижению мира. Присутствие ООН действительно имело бы шанс повысить миротворческий потенциал войны, помогло бы сильному одолеть слабого, причем быстро и решительно. К несчастью, умиротворение, неизбежное в тех случаях, когда войска, не желающие сражаться, бросают в горнило войн, не бывает ни однородным, ни стратегически целесообразным. Оно лишь отражает решимость каждого контингента ООН избегать столкновений и жертв в своих рядах. Каждое подразделение «умиротворяет» того местного командира, который в данной местности сильнее, и общим итогом будет недопущение складывания какого-либо целостного дисбаланса сил, способного положить конец войне.

Контингенты ООН, главный приоритет которых заключается в том, чтобы избегать сражений, также не в состоянии успешно защищать мирных жителей, попавших в зону боевых действий или подвергшихся намеренному нападению. В лучшем случае миротворческие силы ООН остаются пассивными наблюдателями насилия и кровавой бойни, как случилось в Боснии и Руанде. В худшем же случае войска ООН могут принимать участие в кровопролитии, как было с голландскими частями в анклаве Сребреница в июле 1995 года, когда они помогали боснийским сербам отделять мужчин боеспособного возраста (это понятие трактовалось очень вольно) от женщин и детей; все отобранные были убиты.

В то же время само присутствие сил ООН препятствует ординарному способу спасения мирных граждан, подвергшихся опасности, то есть бегству из зоны боевых действий. Поверив в то, что их защитят, мирные граждане остаются в опасном месте до тех пор, пока бежать не становится слишком поздно. Кроме того, страны, предположительно готовые принять беглецов, отказывают в статусе военных беженцев мирным жителям тех областей, где войска ООН, как считается, поддерживают мир, пусть эти войска никоим образом неспособны уберечь население от нападений. В частности, при осаде Сараево в 1992–1994 годах умиротворение сочеталось с притязаниями на извращенное покровительство: персонал ООН строго инспектировал вывозные рейсы, чтобы не допустить вылета из Сараева мирных граждан во исполнение соглашения о прекращении огня, заключенного с боснийскими сербами, которые в этой местности доминировали и сами соглашение о прекращении огня нарушали.

Такие институции, как Европейский союз, бывший Западноевропейский союз, или Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), лишены даже рудиментарной командной структуры ООН и собственных, пусть хотя бы приписанных к ним вооруженных сил. Но и они теперь пытаются вмешиваться в ситуации военного характера – с предсказуемыми последствиями. Не имея сил, даже теоретически способных к сражению, они принимают решения по мандатам входящих в них государств (или даже руководствуясь собственными амбициями) направить в зоны конфликтов легковооруженных или безоружных полицейских, жандармов или простых «наблюдателей». Все части вынуждены действовать точно так же, как обычно поступают миротворческие войска ООН, то есть потворствовать желаниям наиболее сильных местных групп. Разумеется, при этом они даже не пытаются защищать мирных граждан, находящихся в опасности, а само их присутствие мешает последним прибегнуть к спасительному бегству.

Организации военного толка вроде НАТО (Организация Североатлантического договора) или западноафриканской ЭКОМОГ (Группа военных наблюдателей Экономического сообщества западноафриканских государств), ответственной за хаос в Либерии и Сьерра-Леоне, потенциально способны останавливать военные действия. Их вмешательство тоже чревато разрушительными последствиями, ибо оно продлевает состояние войны, но оно теоретически может защитить мирных граждан от последствий тех войн, которые затягиваются. Впрочем, и этого не происходит. Многонациональные военные подразделения, вовлеченные в бескорыстное военное вмешательство, которое не оправдывает потерь в личном составе, избегают риска любой ценой. Это верно по отношению к силам стран третьего мира, которые направляют свои подразделения в контингенты ООН в основном ради щедрого денежного вознаграждения за плохо вооруженных, плохо обученных и плохо оплачиваемых солдат (те нередко вознаграждают себя взяточничеством и прямым участием в незаконной торговле на черном рынке). Но это верно и по отношению к наиболее обученным и высокооплачиваемым бойцам самых честолюбивых армий. Когда солдаты США прибыли в Боснию после Дейтонских соглашений 1995 года, им был отдан строгий приказ избегать вооруженных столкновений, и именно в силу этого приказа в последующие годы они не смогли арестовать известных военных преступников, проходивших через их контрольно-пропускные пункты. Если рассуждать более обобщенно, то, поскольку всем военным подразделениям надлежит действовать единообразно, многонациональные командования институционально не в состоянии осуществлять должный контроль над солдатами, которых поставляют государства-члены, и не могут навязывать единые стандарты тактического или этического поведения. Даже если оставить в стороне сознательную стратегию уклонения от риска, совместное разворачивание потенциально боеспособных и безнадежно неэффективных солдат сводит общий уровень всех занятых в операции войск к самому низкому показателю. Так обстояло дело даже с отменными британскими солдатами в Боснии до 1995 года или с нигерийскими морскими пехотинцами в Сьерра-Леоне, которые в иных случаях показали себя с наилучшей стороны. Постепенно даже по-настоящему элитные войска принимают тактику пассивной самозащиты, которая мешает реально поддерживать мир и защищать мирных граждан.

Деградацию многонациональных подразделений редко возможно засвидетельствовать как таковую, хотя ее последствия видны в изобилии (множество убитых и искалеченных, изнасилованных и подвергшихся пыткам людей всегда сопровождают вмешательство ООН). Но порой истинное состояние дел проявляется наглядно благодаря исключениям из правил, к числу которых относится датский танковый батальон в Боснии, доблестно отражавший все огневые атаки в 1993–1994 годах и быстро прекративший все попытки нападения. Не будь деградация до состояния полной пассивности столь распространена, поведение военных, действующих как положено военным, не привлекало бы особого внимания. Напротив, войска ЭКОМОГ в Сьерра-Леоне несколько лет терпели поражения от рук банд повстанцев-подростков и оказались повинными в организованном грабеже, который возглавляли командиры международных частей, и в бесчисленных изнасилованиях и казнях без суда.

Наиболее бескорыстное вмешательство в войны других народов – это оказание гуманитарной помощи. Оно же обычно и наиболее разрушительно.

Самое масштабное и продолжительное, идущее по сей день гуманитарное вмешательство во всей истории человечества – это деятельность Агентства ООН по оказанию помощи беженцам (БАПОР). По образцу своего предшественника, Администрации ООН по оказанию помощи и реабилитации (АООПР), которое управляло лагерями для перемещенных лиц в Европе, БАПОР было учреждено в ходе арабо-израильской войны 1948–1949 годов, чтобы обеспечить питание, кров, образование и медицинскую помощь арабским беженцам из захваченных Израилем районов на прежней территории Палестины в другие ее части, находившиеся под контролем Египта и Иордании, в сектор Газа и на Западный берег реки Иордан или же в Ливан, Сирию и в существовавшую тогда Трансиорданию.

Поддерживая жизнь беженцев в спартанских условиях, поощрявших скорую эмиграцию или локальное переселение, лагеря АООПР в Европе способствовали ослаблению послевоенных взаимных обид. Проводилась политика смешения национальностей, чтобы предотвратить возникновение групп, склонных к насилию под началом послевоенных лидеров, многие из которых сотрудничали ранее с немцами. Вовсе не в силу какой-то особой политики арабских государств, не говоря уже о патриотических идеях, но просто потому, что лагеря БАПОР обеспечивали более высокий уровень жизни, чем тот, который был ранее доступен большинству арабских крестьян, с гарантированным и более разнообразным питанием, школами, с бесконечно лучшим медицинским обслуживанием и без непосильного труда на каменистых полях, эти лагеря быстро стали желанным домом, а не местом временного пребывания, которое хотелось поскорее покинуть. То есть мирные граждане, в них очутившиеся, становились пожизненными беженцами, рожавшими детей-беженцев, которые, в свою очередь, вырастали, чтобы тоже обзавестись детьми-беженцами.

За более чем полувековую историю своей деятельности БАПОР продлило существование палестинской нации беженцев вплоть до нынешнего дня, сохранив ее чувство обиды столь же свежим, каким оно было в 1948 году, и оставив нетронутыми ростки жажды мести. Молодежи отказывали в возможности найти собственный путь к новой жизни: вместо этого ее держали при побежденных родителях и с раннего детства внушали, в школах, финансируемых БАПОР, что ее долг – отомстить и отвоевать родные земли. Самим фактом своего существования БАПОР препятствует интеграции беженцев в местные общества и не позволяет эмигрировать, а факт концентрации палестинцев в лагерях издавна провоцировал добровольное или вынужденное вступление молодых беженцев в вооруженные организации, которые сражались с Израилем и друг с другом. Такими разнообразными способами БАПОР во многом продлевало арабо-израильскую войну и по сей день решительно замедляет установление мира.

Имей каждая европейская война собственное послевоенное агентство наподобие БАПОР, призванное обеспечить более высокий уровень жизни в сравнении с окружающим, то нынешняя Европа была бы заполнена гигантскими лагерями для десятков миллионов потомков выселенных галло-римлян, брошенных на произвол судьбы вандалов, разбитых бургундов и перемещенных вестготов, не говоря уже о более современных народах-беженцах, вроде судетских немцев после 1945 года. Понятие «Европа» сделалось бы сугубо географическим, характеризовало бы мозаику воюющих друг с другом племен, которые отказывались бы примириться и населяли каждое отдельный лагерь, гарантирующий пропитание. А число неразрешенных конфликтов приблизительно соответствовало бы общему числу всех когда-либо состоявшихся войн.

БАПОР – отнюдь не единственный пример, история пестрит и другими: скажем, можно вспомнить камбоджийские лагеря для беженцев вдоль границы с Таиландом, превращенные в надежные базы красных кхмеров, которые творили массовые убийства. Но поскольку деятельность ООН, по счастью, определяется не слишком-то щедрыми пожертвованиями государств-членов в казну организации, саботаж мира с ее стороны хотя бы локализуется. Иначе обстоит дело с широкой деятельностью неправительственных организаций (НПО), которые в наши дни состязаются друг с другом в помощи беженцам. Абсолютный экзистенциальный приоритет НПО заключается в том, чтобы привлекать добровольные пожертвования. Главный способ, которым они этого добиваются, – публичная активность в наиболее ярких ситуациях. Ныне лишь самые масштабные природные катастрофы привлекают сколько-нибудь значительное влияние СМИ, да и то ненадолго. По окончании землетрясения или наводнения телекамеры отбывают на поиски следующей катастрофы. Напротив, беженцы способны привлекать стойкое внимание СМИ, если содержать этих людей в удобном сосредоточении в лагерях, до которых довольно просто добраться. Поскольку регулярные формы военных действий между хорошо организованными сторонами в более развитой местности предоставляют НПО мало возможностей, такие организации в основном прилагают усилия в других местах, помогая беженцам в беднейших странах мира, прежде всего в Африке. Благодаря этому более или менее обеспечиваются питание, кров и здравоохранение, мизерные по мировым стандартам, но так или иначе пригодные для оседлой жизни беженцев. Последствия тут полностью предсказуемы. Среди множества не столь значимых примеров выделяются обширные лагеря беженцев, основанные вдоль границы Конго (Заира) с Руандой в начале геноцида народа тутси народом хуту в 1994 году, за которым последовало завоевание самой Руанды силами тутси. НПО, не подотчетные никакой власти, до сих пор поддерживают народ хуту в изгнании: в противном случае хуту рассеялись бы на мириады семей на просторах Заира. Присутствие примерно миллиона хуту, которыми все еще руководят прежние лидеры, препятствует консолидации Руанды. Вооруженные активисты хуту, которых наряду с другими людьми кормят НПО, держат остальных беженцев под гнетущим контролем, вербуя, обучая и вооружая молодежь для постоянных набегов на Руанду, чтобы убить еще больше тутси.

Вечно поддерживать нации беженцев в одном и том же состоянии, раздувать бесконечный конфликт искусственно сохраняемыми взаимными обидами – безусловно, очень плохо. Но еще хуже – оказывать материальную помощь в военных ситуациях. Многие НПО, окруженные ореолом святости, на самом деле поддерживают логистику войны. Будучи сами беззащитными, они не могут отлучить активных бойцов от столовых, больниц и крова, которые предоставляют всем беженцам. Последние, как считается, принадлежат проигрывающей стороне, а бойцы из их числа получают убежище. Вмешиваясь с целью оказать им помощь, НПО систематически препятствуют их врагам добиться решающей победы, способной положить конец войне. Принципиально беспристрастные, НПО иногда помогают обеим сторонам, тем самым также саботируя превращение войны в мир посредством взаимного истощения.

Кроме того, если НПО угрожает особая опасность, как в Сомали в 1990-х годах (и в других местах, но не столь явно), они выкупают себе безопасность у местных военизированных банд – часто у тех же самых, которые им угрожают. Не требуется никаких изощренных стратегических расчетов, чтобы понять результат: если только общая сумма выплат НПО не ничтожна (в Сомали дело определенно обстояло не так), они сами затягивают те военные действия, последствия которых стремятся смягчить.

Почти все войны в наши дни превращаются в бесконечные эндемические конфликты, поскольку преображающие эффекты решающих побед и взаимного истощения противников блокируются внешним вмешательством того или иного рода. Тем самым бедствия войны продолжаются, но не приносят убедительного мира.

Даже когда сражаются копьями или дубинами, война может быть тотально разрушительной для участников и даже привести к полному уничтожению целых сообществ. Но до появления ядерного оружия имелся повод для оптимизма относительно разрушений, которые причинит замышляемая война. Завоевания, сулимые войной, можно было рассматривать в виде четких, идеализированных рисунков на сером фоне вероятных потерь – предположительно, терпимых и почти несущественных. В условиях обычного действия парадоксальной логики стратегии ядерное оружие остается неиспользованным с тех пор, как оно развилось от крайне разрушительной мощи первых ядерных устройств (чья энергия была эквивалентна десяти или двадцати тоннам обычной взрывчатки) до несравненно большей разрушительной силы термоядерного оружия, чья энергия эквивалентна миллионам тонн обычной взрывчатки, – не учитывая губительной силы радиации. Как и все прочее в области стратегии, польза взрывчатых веществ не может возрастать в линейной прогрессии. Десятитонные загрузки американских и британских бомбардировщиков в 1944–1945 годах были, конечно, полезнее двухтонных грузов немецких бомбардировщиков в 1940-м, а бомбы в сотни или даже тысячи тонн были бы еще полезнее, присутствуй они в реальности. Но разрушительная сила термоядерного оружия намного превосходит кульминационную точку военной пользы. Поэтому в надлежащих обстоятельствах оно может породить последствия войны, ведущие к миру, без необходимости действительного ведения боевых действий.

Когда принимается решение начать войну, при сравнении прогнозируемых завоеваний и возможных жертв масштабы возможного ущерба могут скрываться за неопределенностью исхода. Даже державы, обладающие арсеналами ядерного оружия, могут планировать ведение войны без него или же с использованием малой толики самых слабых его разновидностей. Но нельзя уменьшить разрушительные последствия ядерного оружия таким же образом, как в прошлом можно было уменьшить последствия кавалерийских набегов, осад или даже обычных бомбежек. Животный оптимизм и неизменная асимметрия между ярко воображаемыми завоеваниями и смутно осознаваемыми потерями на войне в совокупности требуют внушающей надежду неопределенности. Ядерную войну предотвращает, скорее, несомненный и поддающийся измерению характер разрушений, а не их возможные масштабы. Это качество научной предсказуемости изменило тысячелетние способы сравнения плюсов и минусов победы. При наличии ядерного оружия воспринимаемый баланс выигрыша и потерь, который ранее достигался лишь в ходе войны и за который платили плотью и кровью, очевиден теперь еще до начала боестолкновений, что не позволяет начать ядерную войну – во всяком случае, не позволяло до сих пор.

Мир может послужить истоком войны разными способами, несмотря даже на то, что мир есть лишь отрицательная абстракция, которая не может содержать в себе никаких саморазрушительных явлений, тогда как война содержит в себе разрушение, которое постепенно разрушает саму войну. Тем не менее мирные условия, то есть отсутствие войны, могут создать предпосылки к ней: например, вынуждая миролюбивую сторону отказаться от поддержания надежной обороны или поощряя возможных агрессоров планировать нападение. Часто в истории бывало так, что мир приводил к войне, поскольку его условия делали возможными демографические, культурные, экономические и социальные перемены, радикально изменявшие тот баланс сил, что прежде обеспечивал мир. Само по себе состояние мира лишено субстанциальности и не может вызывать беспокойства, но оно по своей природе способствует разностороннему развитию человеческих способностей и умонастроений независимо от тех факторов, которые препятствуют войне. Именно так случилось, когда немцы, славившиеся своим миролюбием, к 1870 году стали воспринимать себя как воинственную нацию, по печальной аналогии с французами, которым только предстояло перерасти свое воинствующее самосознание. Правительство Бисмарка возжелало войны, уповая на победу, тогда как французское правительство Наполеона III избежать войны не могло, ведь это означало бы, что Германия стала более сильной державой.

Преображение умонастроений, создающее чреватое войной отличие истинного положения дел в стране от ее представления о себе, должно иметь глубокие причины. Но следствие вполне очевидно: ранее приемлемое начинает вызывать невыносимое раздражение; престиж, некогда достаточный, начинает ощущаться как унижение; прежняя недостижимая мечта становится вдруг вполне реальной целью. Так, за долгий мир после Наполеоновских войн баланс военных сил между великими державами, воспрещавший войну, нарушился появлением стали и машин на угле и паре в ходе промышленной революции. Родился новый, ведущий к войне баланс сил между Пруссией и империей Габсбургов к 1866 году; между Пруссией и Францией – к 1870 году; между Российской и Османской империями – к 1876 году; между Японской империей и Китаем – к 1894 году; между США и Испанией – к 1898 году; между Японией и Российской империей – к 1905 году. В каждом из этих случаев бенефициар роста промышленности набирал столько сил, что отказывался признавать распределение власти, унаследованное от доиндустриальной эпохи. В каждом случае агрессор рассчитывал на победу, и в каждом случае его расчеты оказывались верными.

На войне способность к дальнейшему продолжению боевых действий в конце концов ограничивается саморазрушением войны: будь то вследствие систематических бомбардировок промышленных предприятий, как в годы Второй мировой, или в силу преобладания числа убитых над естественным ростом населения боеспособного возраста, как в битвах безымянных кланов и племен с самого начала истории. В мирное же время любая форма человеческого прогресса, кроме одной (см. ниже) повышает способность к ведению войны, причем асимметрично, тем самым нарушая военный баланс, некогда поддерживавший мир. Если бы мир не приводил к войне, тогда войны бы не было вообще – ибо война не может продолжать сама себя.

Наступление постгероической эры

Исключения, то есть социальные преобразования, которые удерживают от войны из страха перед потерями, суть вторичные последствия роста процветания, который, в свою очередь, является вторичным последствием мира. В прошлом процветание само по себе поощряло войну – в приведенном выше списке агрессоров присутствуют именно экономически развитые страны: Пруссия, а не империя Габсбургов в 1866 году; снова Пруссия, а не Франция в 1870 году; Российская, а не Османская империя в 1876 году; Япония, а не Китай в 1894 году и США, а не Испания в 1898 году. Но нынешнее развитие носит иной характер. Оно обогащает не только сами страны, но и ключевое большинство их населения, не только обогащает общества, но и глубоко меняет их демографический состав и культурное наполнение.

По классическому определению, великие державы суть государства, достаточно сильные для того, чтобы вести войну собственными силами, то есть без союзников. Но это определение сегодня устарело, поскольку в наши дни важно не наличие или отсутствие союзников, а сам факт ведения войны (допустимыми признаются лишь некие технические способы, которые не подразумевают существенных человеческих потерь). Ведь получается, что до сих пор по умолчанию предполагалось – статус великой державы предполагает готовность применять силу всякий раз, когда это выгодно, мирясь с боевыми потерями – конечно, до тех пор, пока их численность будет пропорциональна масштабам завоеваний.

В прошлом эта предпосылка была слишком очевидной и слишком легко выполнимой для того, чтобы заслуживать упоминания со стороны практиков и теоретиков. Обыкновенно великие державы полагались, скорее, на устрашение, чем на реальную схватку, но это объяснялось тем, что как данность принималось следующее: они прибегнут к силе, когда сами того пожелают, нисколько не опасаясь неизбежных жертв. Кроме того, великая держава не ограничивала себя в применении силы лишь теми ситуациями, в которых опасность грозила ее подлинно «жизненным» интересам, то есть интересам выживания. Осторожность требовалась от малых держав, которым приходилось сражаться только для того, чтобы защитить себя, не смея с их скромными военными силами надеяться на большее. Великие державы вели себя иначе. Они оставались «великими» лишь при условии, что охотно демонстрировали желание и готовность прибегать к силе даже ради того, чтобы отстаивать интересы, далекие от жизненных, чтобы реализовывать «не-жизненные» интересы, будь то захват отдаленных владений или дальнейшее расширение сферы влияния. Потерять несколько сотен солдат в какой-нибудь малозначительной операции, лишиться нескольких тысяч человек в небольшой войне или экспедиционной кампании – ранее все это считалось вполне заурядной практикой великих держав.

Достаточно напомнить о том, как американцы немедленно покинули Сомали после потери 18 солдат в октябре 1993 года, чтобы показать нереальность такого восприятия великой державы в наши дни. К своей славе или к своему стыду, американцы могли делать любые, даже более широкие выводы из этого события (а также из подобных событий на Гаити и в Боснии), сохраняя за собой право на особую впечатлительность, которая вынуждала к полной перемене политики после гибели 18 профессиональных солдат-добровольцев (добавим, что это были солдаты из той страны, где смерть от огнестрельного оружия регистрировалась каждые 14 минут). При всем том это вовсе не сугубо американская черта, похвальная или порицаемая, кому как нравится.

Когда американцы отказывались сражаться в Могадишо, Великобритания и Франция (не говоря еще об одной предположительно великой державе, то есть о Германии) отказались рисковать своими солдатами для подавления агрессии в бывшей Югославии. Более того, опасаясь боевых действий против своих солдат, эти две страны крайне неохотно, лишь через два года ужасных зверств, наконец согласились на тщательно, скрупулезно ограниченные бомбардировки Югославии самолетами НАТО с разрешения ООН, выданного в феврале 1994 года. Разумеется, ни у Великобритании с Францией, ни у любой другой европейской державы не было «жизненных» интересов в бывшей Югославии – не больше, чем у США в Сомали. Но в том-то и заключается суть вопроса: исторические великие державы рассматривали бы распад Югославии не как досадную проблему, которой необходимо избежать, а как возможность, которой нужно воспользоваться. Используя в качестве пропагандистского оправдания необходимость защиты мирного населения, подвергшегося нападению, и выдвигая в качестве основного мотива восстановление закона и порядка, они вмешались бы, чтобы определить зоны своего влияния, как поступали настоящие великие державы прошлого (даже далекая Россия, страшно ослабленная поражением в войне и революцией, оспаривала аннексию Боснии и Герцеговины, совершенную Австро-Венгерской империей в 1908 году). В итоге так называемый вакуум власти в распадающейся Югославии был бы немедленно заполнен, к разочарованию местных малых держав с их амбициями – и с огромными преимуществами для местного населения и для мира.

Что касается причины того, почему ничего подобного не произошло в бывшей Югославии, хотя там творились зверства, невиданные со времен Второй мировой войны, то причина проста: ни одно европейское правительство не желало рисковать своими солдатами в битве больше, чем правительство США. О Японии же сказать в этом смысле буквально нечего.

Отказ мириться с потерями в бою присущ не только странам, где действует демократия. Советский Союз был страной с режимом тоталитарной диктатуры, когда ввязался в афганскую авантюру в сверхклассическом стиле великой державы, – лишь для того, чтобы обнаружить, что даже строго регламентированное общество не станет мириться с проистекающими из этого потерями. В то время сторонние наблюдатели были явно озадачены минимализмом советских операций на театре военных действий в Афганистане. После исходной попытки установить контроль над всей территорией страны (попытки, от которой вскоре отказались) Советская армия довольствовалась защитой самых крупных городов и соединяющих их дорог, уступив почти всю остальную страну партизанам. Точно так же экспертов-наблюдателей изумляла непривычно благоразумная тактика советских войск на местности. Не считая малочисленных отрядов коммандос, советские солдаты в основном оставались в укрепленных гарнизонах и редко совершали вылазки, даже в тех случаях, когда партизаны в открытую действовали поблизости. Распространенное объяснение того времени гласило: советские командиры не решаются полагаться на своих плохо обученных солдат-призывников. На самом же деле советские штабы подвергались постоянному сильному давлению из Москвы, которая требовала избегать потерь любой ценой.

Тот же самый пример позволяет нам отринуть еще одно, очень поверхностное, объяснение отказа мириться с самыми скромными боевыми потерями: речь о влиянии телевизионных трансляций. По широко распространенному мнению, американский опыт прямых полноцветных телерепортажей – муки раненых солдат, мешки для трупов, переживания родственников в каждом эпизоде боевых действий, от Вьетнама до Сомали, – оказался решающим для формирования (благоразумной) тактики и осторожной стратегии. Снова и снова повторяли, что картины человеческих страданий, передаваемые напрямую, воздействуют на общество куда сильнее печатного слова или даже радиорепортажа. Однако в СССР населению никогда не позволяли смотреть какие-либо телепередачи о войне в американском стиле; при этом реакция советского общества на потери афганской войны была точно такой же, как реакция американцев на потери во Вьетнаме. В обоих случаях общее число жертв за десятилетие и больше не превышало количества потерь за один-единственный день битвы в ходе войн прошлого, но и этого хватило для глубокой травмы.

Поэтому нужно поискать другое, более основательное объяснение, которое может быть верным как при демократическом правлении, при наличии неконтролируемых военных репортажей, так и в отсутствие того и другого. Действительно, такое объяснение имеется – это демографическая база современных постиндустриальных обществ. В семьях, составлявших население исторических великих держав, четыре, пять или шесть детей были нормой, а семь, восемь или девять детей встречались чаще, чем современные один, два или три ребенка. С другой стороны, показатели детской смертности тоже были высокими. В те времена, когда считалось естественным потерять нескольких детей вследствие болезни, утрата еще одного сына на войне воспринималась иначе, нежели в современных американских и европейских семьях, где в среднем рождается по 2,2 ребенка или менее того, причем ожидается, что все они выживут, и где каждый воплощает собой значительно большую долю семейного эмоционального капитала.

Как показывает ряд исторических исследований, смерть сама по себе была гораздо более привычной частью человеческого опыта в те времена, когда ее правомерность признавали не только в отношении очень старых людей. Потерять по какой-либо причине молодого члена семьи, конечно, всегда было трагедией, но все-таки гибель в бою не считалась таким уж чрезвычайным и неприемлемым событием, как ныне. В США те родители и родственники, которые хотя бы одобряют решение детей поступить на службу в армию, то есть выбрать карьеру, посвященную войне и подготовке к ней, сегодня зачастую реагируют с удивлением и гневом, когда их детей действительно посылают туда, где может произойти сражение. Раны и смерть кажутся им, скорее, возмутительным скандалом, а не профессиональным риском.

У итальянцев, самой, возможно, постиндустриальной нации в этом смысле (среди европейцев у них наиболее низкий уровень рождаемости), есть особое обозначение для такой реакции: «мамизм» (mammismo). Эта реакция, как ее ни называй, оказывает значительное влияние на политику, решительно сдерживая применение силы. Опыт СССР в Афганистане доказывает, что это сдерживание может стать действенным даже без влияния СМИ, жаждущих сделать всеобщим достоянием личное горе, и без парламентариев, готовых идти на поводу у безутешных родственников. В самом деле, опыт СССР показывает, что здесь не важно, действует ли в обществе строжайшая цензура: жуткие слухи об огромных потерях ползут все равно. В 1994 году, когда демократическая Российская Федерация приняла свободу прессы и «говорливый» парламент, отказ от дальнейших военных потерь прервал подавление провозгласившей независимость Чечни. В России изменилось все, кроме общества, не желавшего далее мириться с тысячами жертв по какой угодно причине, даже ради наказания повсеместно осуждаемых чеченцев (чеченская война в 1999 году велась по большей части артиллерийскими обстрелами и бомбардировками с воздуха, с упором на использование тяжелой бронетехники и почти без участия пехоты, а потери свелись к абсолютному минимуму: всего несколько сотен человек к концу года.)

Современное отношение к жизни, смерти и боевым потерям не сводится к реакции родственников и друзей тех, кто проходит действительную военную службу. Это отношение разделяет общество в целом везде и всюду (кажется, его разделяла даже советская элита), и налицо крайнее нежелание мириться с возможными потерями, которые сделались сегодня гораздо значимее, чем во времена, когда общая численность населения была, пожалуй, куда меньше, но семьи были куда многочисленнее.

Что же тогда сказать о войне в Персидском заливе – или, если угодно, о войне, затеянной Великобританией ради отвоевания Фолклендских островов? Опыт этих войн подсказывает куда более простое объяснение: все зависит от предполагаемой важности операции, от объективной стоимости того, что стоит на кону, или (что более реалистично) от способности политических лидеров оправдать необходимость войны. В конце концов, даже в годы Второй мировой войны военнослужащие горько сетовали в письмах, если их отправляли на фронты, которые считались второстепенными, и быстро присваивали им эпитет «забытые» (таково почти официальное название Бирманского фронта[62] в 1944 году). Конечно, сражениям и связанным с ними потерям сопротивляются тем сильнее, чем менее убедительными выглядят официальные оправдания. Поэтому может показаться, что новая семейная демография и проистекающий из нее «мамизм», по большому счету, несущественны, а важно лишь то, что было важным всегда: значительность интересов на кону, политическая оркестровка события и лидерство.

В этих возражениях, несомненно, есть некий резон, но они не вполне обоснованы. Прежде всего, если жизни людей можно подвергать опасности в ситуациях, занимающих выдающееся место на национальной сцене, то лишь в тех случаях, когда кризис достигает крайней остроты, то есть либо при непосредственной угрозе войны, либо когда она уже идет. А это само по себе исключает наиболее эффективное применение силы – скорее раньше, чем позже, скорее в меньших масштабах, чем в больших, скорее для того, чтобы предотвратить эскалацию, чем для того, чтобы действительно воевать.

Еще важнее другое: использование силы, лишь когда налицо убедительное оправдание, – это удел малых государств, подвергающихся угрозе. Для великой державы это слишком стеснительное условие. Великая держава не может быть таковой, если не выдвигает всевозможных притязаний, выходящих далеко за рамки ее непосредственной безопасности, защищая своих союзников и клиентов, а также отстаивая прочие интересы, не являющиеся для нее жизненно важными. Поэтому она должна идти на риск войны ради целей, не слишком-то очевидных, – возможно, в малоизвестных отдаленных землях, в ситуациях, когда воевать не вынуждают, когда выбор в пользу войны делается сознательно.

Безусловно, даже сегодня выдающиеся усилия исключительно решительных лидеров, искусных в политическом руководстве, могут соответственно расширить область свободы их действий, отчасти преодолевая нежелание общества идти на жертвы. Именно так случилось в ходе войны в Персидском заливе в 1990–1991 годах и ранее, при отвоевании Фолклендских островов: эти операции были бы невозможны без исключительного лидерства президента Буша и премьер-министра Тэтчер. В итоге решающим фактором стало именно это, а не очевидная важность задачи помешать Ираку завладеть саудовской и кувейтской нефтью или же непригодность Фолклендских островов для каких бы то ни было практических целей (вот еще одна иллюстрация того, что «объективная» ценность интересов на кону не играет никакой роли).

Лидерство действительно важно, но повседневное существование великой державы не может зависеть от более или менее случайных проявлений исключительного военного лидерства. Более того, следует напомнить, что крайне низкое мнение о боевой мощи Аргентины (во всяком случае, недооценка аргентинских ВВС) и проистекающая из этого факта убежденность в том, что жертв будет очень мало, стали ключевыми моментами в решении Великобритании начать войну за Фолкленды. Схожим образом стремление снизить численность жертв было лейтмотивом всей войны в Персидском заливе, с первой операции «Щит пустыни», которая сначала подавалась как сугубо оборонительная, а заканчилась внезапным решением свернуть наземную войну, стоило только иракцам уйти из Кувейта, хотя Саддам Хусейн остался у власти (правда, имелись и другие причины отказаться от нападений на иракскую армию, конкретно – опасения, что, если армия Ирака будет полностью уничтожена, новой угрозой станет Иран). Как бы то ни было, представляется ясным, что свобода действий, обретенная благодаря успешному лидерству, является довольно узкой; нетрудно догадаться, что довелось бы испытать президенту Бушу, достигни число потерь за всю войну в Персидском заливе уровня одного дня серьезной битвы в любой из двух мировых войн.

Если принять значение новой семейной демографии, из нее следует, что ни одна из развитых стран с низким уровнем рождаемости больше не может играть роль классической великой державы: это относится и к США, и к России, и к Великобритании с Францией, а тем более к Германии и Японии. Пусть эти страны по-прежнему обладают атрибутами военной силы или экономической базой для развития военного потенциала, но их общество настолько не терпит жертв, что по сути является демилитаризованным или близким к этому.

Если оставить в стороне самооборону и такие особые случаи, как война в Персидском заливе, общество согласно мириться лишь с такой войной, которую можно вести бомбардировками на дальних расстояниях, не подвергая риску солдат на суше. Многого можно добиться с помощью ВВС, почти не жертвуя жизнями, и флот тоже может быть иногда полезен; сейчас внедряются некоторые виды роботизированного оружия, и их будет еще больше. Но Босния, Сомали и Гаити напоминают нам, что типичное для великой державы занятие, «восстановление порядка», все еще требует сухопутных войск. В конце концов, без пехоты, пусть и моторизованной, не обойтись, а она теперь используется очень редко – из опасения потерь. Конечно, страны мира с высоким уровнем рождаемости пока могут воевать по собственному выбору, и в последние годы кое-кто из них так и поступал. Но даже среди них только у отдельных, очень и очень немногих стран, обладающих боеспособными вооруженными силами, нет других ресурсов, которыми располагают великие державы, – скажем, стратегического охвата операций или широкой сети разведки.

Ко времени написания этой книги военные власти США и Европы все еще вынуждены бороться с постгероическими ограничениями, само существование которых они склонны отрицать. Командование сухопутных войск (а в случае США и командование морской пехоты) не желает мириться с тем фактом, что личный состав подразделений по большей части неприменим в сражении, если не считать крайне редкой ситуации оборонительной войны. Представления держав о самих себе наряду с институциональной культурой и материальными бюрократическими интересами в выделении неиссякаемых бюджетов препятствуют признанию постгероических реалий. Взамен по-прежнему утверждается, что войска, признаваемые боеготовыми, действительно готовы к бою. Разумеется, это порождает проблемы, когда на деле предстоит сражение, пусть даже самое незначительное. Так, в 1998 году гражданские власти США стали требовать поимки Радована Караджича и Ратко Младича, соответственно, политического и гражданского вождей боснийских сербов во время гражданской войны в Югославии, объявленных военными преступниками, несущими личную ответственность за страшные зверства.

В рамках созданного именно ради этого случая подразделения под кодовым (как обычно, вычурным) названием «Янтарная звезда», действия которого планировались в НАТО, Агентство национальной безопасности США (специализировавшееся на удаленной электронной разведке), Балканская специальная группа ЦРУ (отвечавшая за операции на месте), агенты ФБР и отряд судебных приставов из США (специалистов по конвоированию арестованных) получили задание вести постоянное наблюдение над обеими целями. Особых затруднений это не составляло, потому что Караджич, которого тяжело было не узнать, то и дело беспрепятственно проезжал через КПП армии США в тогдашней Боснии, а военные командиры США старались избегать конфронтации с боснийскими сербами. В то же время Объединенный комитет начальников штабов США уполномочил Особое оперативное командование, которое руководит подразделениями коммандос и отборными элитными войсками, спланировать захват целей в сотрудничестве с руководством британских сил специального назначения. Был тщательно подготовлен приемлемый план, предусматривавший применение всей полноты имеющихся средств. Хотя Караджич обычно передвигался с небольшим эскортом, вооруженным только легким оружием, а о Младиче было известно, что он живет как обычный горожанин в Белграде, Объединенный комитет настаивал на полномасштабной операции, чтобы избежать опасности, которой могли подвергнуться коммандос. Объединенный штаб, приданный командующим вооруженными силами и представляющий все четыре рода войск, то есть сухопутные войска, флот, морскую пехоту и ВВС, требовал, чтобы рейды проводились значительно превосходящими силами, дабы избежать опасностей, присущих любой малой операции с участием коммандос.

Более года и десятки миллионов долларов были потрачены на эту подготовку. Но когда все наконец было готово, Объединенный комитет начальников штабов США отказался дать «добро» на операцию, сославшись на то, что боснийские сербы могут отомстить, напав на солдат США, занятых миротворческой миссией в Боснии[63].

С начала и до конца решающим пунктом в размышлениях военного командования США была возможность потерь, даже минимальных.

Исторически общества, не желавшие нести потери в сражениях, обращались к услугам наемников, чужеземных и местных добровольцев, оторвавшихся от своего народа. Совершенно справедливо отмечалось, что США, равно как и другим постгероическим обществам, следовало бы перенять «модель гуркхов»[64], то есть нанимать солдат, желающих сражаться в странах с иными, подходящими для этого культурами, даже не вербуя добровольцев в самом Непале, как по-прежнему делает британская армия. Да, это наемники, но квалифицированные солдаты, а общее этническое происхождение обеспечило бы их сплоченность. На практике гуркхи или равноценные им солдаты составили бы пехоту под командованием «освоившихся» американских или европейских офицеров, а местные получили бы более совершенные в техническом плане формы боевого обеспечения, менее подверженные риску в сражении. Другим возможным вариантом считается модель французского Иностранного легиона с местными офицерами во главе подразделений, составленных из иностранных или утративших национальную принадлежность добровольцев. Обе модели значительно снижают политическую ответственность за жертвы, а то и вовсе ее устраняют. Между прочим, США действительно набирали туземные наемные подразделения для войны в Индокитае, причем с удовлетворительными результатами, а американские сухопутные войска привлекали иностранных добровольцев в свои силы специального назначения в Европе, тогда как Великобритания и Франция до сих пор применяют описанные выше модели гуркхов и Иностранного легиона. Словом, ни одна модель не является настолько странной, насколько может показаться на первый взгляд.

Но, разумеется, от военачальников, отрицающих само существование этой проблемы, едва ли приходится ожидать, что они станут считаться (а тем более мириться) с такими институционально унизительными мерами. Вместо этого было найдено компромиссное решение: прицельные бомбардировки и обстрелы – крылатыми ракетами с дальних дистанций и посредством пилотируемых бомбардировщиков, также несущих управляемым оружием.

24 марта 1999 года, когда США и восемь их союзников из членов НАТО начали бомбардировки Союзной Республики Югославия, объединявшей Сербию и Черногорию, чтобы вынудить ее вывести войска из Косова, мир стал свидетелем начала первой войны по постгероическим правилам: никаких жертв в рядах сражающихся, от которых не требовалось ничего более опасного, чем запуск крылатых ракет с дальнего расстояния или нанесение ударов управляемым оружием с безопасной высоты – без преднамеренных атак на вражеское население.

Итогом одиннадцати недель бомбардировок стала первая в истории победа, одержанная исключительно военно-воздушными силами, без каких-либо военных действий на земле. Ретроспективно она пролила свет на войну в Персидском заливе 1991 года, когда победа, достигнутая прежде всего авиацией, была замаскирована запоздалым вмешательством сухопутных войск. Кроме того, победу ВВС в войне за Косово одержали пилоты, совершавшие боевые полеты в условиях более безопасных, чем достаются пассажирам некоторых авиалиний в странах третьего мира, а также расчетами крылатых ракет на кораблях и подводных лодках, находившихся очень далеко от зоны прямых военных действий. Систематическая постановка помех для радаров слежения и радиолокационных станций наведения ракет, преимущественная сосредоточенность атак на объектах ПВО и в первую очередь большая высота бомбардировок (15 000 футов и выше, далеко за крайними пределами досягаемости зениток и ракет визуального наведения) – все делалось ради минимизации потерь среди пилотов, пусть даже ценой промахов мимо подтвержденных целей. В итоге был сбит всего один самолет ВВС США, F-117 «Стелс», его пилот успешно катапультировался и вскоре был подобран, то есть вся война прошла без единой жертвы в бою – подлинный триумф постгероических методов боевых действий.

При этом война за Косово обнажила и стратегические ограничения сражений исключительно посредством дальних бомбардировок, никак не связанные ни с неизбежными ошибками в выборе целей и наведении, ни с сугубо техническими поломками.

Прежде всего, как будет подробно поясняться далее, война, которая ведется прицельными бомбардировками, является по определению медленным и утомительным процессом обнаружения, выбора и разрушения одного объекта за другим. Пока бомбардировки продолжаются, невозможно предугадать, сколько объектов будет обнаружено, выбрано и разрушено, прежде чем враг решит сдаться, даже в том случае, когда можно вывести некое соотношение между общим числом разрушений и приближением к желанному итогу. Если цель бомбардировок не заключается в том, чтобы лишить врага каких-то специфических возможностей или видов оружия, чего можно достичь физически и в одностороннем порядке, успех бомбежек должен зависеть от решения врага признать свое поражение. А оно, в свою очередь, может быть принято лишь вследствие комплексного политического процесса, в котором воздействие бомбардировок сочетается со всевозможными иными факторами, включая культурные особенности и историческую память, внутреннюю политику принятия решений, одновременные угрозы или поддержку со стороны других держав и многое другое.

Культурные особенности определить трудно, принятие решений врагом может быть окружено завесой секретности, а политическое давление с иных сторон – оставаться неизвестным, поэтому нельзя утверждать, что непременно верна политическая теория, согласно которой ведутся бомбардировки, то есть представление о том, что разрушение объектов X обеспечит принятие решения Y. Конечно, если после долгих бомбардировок одна теория оказывается ложной, можно испробовать другую. Например, в начале войны за Косово бомбардировки были символическими, в основном целями становились объекты ПВО, согласно теории о том, что правительство Слободана Милошевича достаточно убедить в серьезности намерений НАТО, чтобы это правительство объявило о капитуляции. Когда этого не произошло, в апреле бомбардировки стали значительно интенсивнее, зона поражения охватила военные заводы, склады, базы и казармы, согласно теории о том, что сербское военное командование окажет давление на правительство, которое смирится с оставлением Косова, чтобы сохранить уцелевший военный потенциал. Впрочем, к маю 1999 года для того, чтобы сделать повседневную жизнь населения как можно более трудной, была разрушена и гражданская инфраструктура – электростанции и мосты, в соответствовии с теорией, по которой правительство Милошевича не является недемократическим и должно согласиться с требованием сдаться под давлением недовольной общественности.

Можно пробовать одну теорию за другой, но бомбардировки неизбежно вызывают критику и противодействие. Неизменно происходят трагические случаи, вызывающие порицание, даже если отсутствуют подтвержденные попытки атаковать гражданское население напрямую и применяются изощренные меры предосторожности, чтобы избежать случайных ударов (побочного ущерба). Вследствие этого политическая цена продолжения бомбардировок может стать чрезвычайно высокой, во всяком случае, превышающей все позитивные результаты. Войну за Косово выиграли после 11 недель бомбардировок, но временами союз НАТО был близок к распаду. Это стало бы ироническим следствием войны, главная цель которой состояла в том, чтобы показать, что союз, несмотря на окончание холодной войны, сохраняет сплоченность и эффективность.

Второе ограничение, свойственное дальним бомбардировкам, которое ярко проявилось в ходе войны за Косово, состоит в том, что абсолютный приоритет стремления избежать всякого риска для пилотов НАТО сделал невозможным защиту преследуемых косовских албанцев, ради которых, по официальной версии, и велась эта война. Небольшие группы сербских жандармов и солдат-добровольцев, по 200 человек и меньше, терроризировали деревни, где проживали тысячи албанцев, заставляя тех бежать из страны, потому что сербов поддерживали немногочисленные танки и другая бронетехника. Эту технику, так называемые движущиеся цели, невозможно было обнаружить и эффективно атаковать ни крылатыми ракетами, ни натовскими бомбардировщиками с высоты в 15 000 футов и более. Конечно, потенциально они были крайне уязвимы перед самолетами, летящими на малой высоте и невысокой скорости, в режиме кругового облета для выявления противника. Любой штурмовик в зоне боевых действий мог бы справиться с подобной задачей. В военно-воздушных силах НАТО были также самолеты с неизменяемой геометрией крыла, как раз под такую задачу, – американский А-10, британский «Харриер» и итальянский АМХ, а также боевые вертолеты – американский «Апач» и его британские, французские, немецкие и итальянские аналоги, изначально спроектированные как противотанковые. Но использовать любой из них в бою означало бы подставить экипаж под огонь зениток и ракет; поэтому ничего сделано не было.

Отказ всех прочих сил НАТО пойти на риск боя для защиты албанцев остался незадокументированным, как часто бывает с бесславными военными эпизодами. Но в США, где военную тайну не так легко привести в оправдание неудачных действий, рассказ о вертолетах «Апач», уклонявшихся от боя, вскоре был опубликован[65]. Когда на второй день войны, 25 марта 1999 года, сербская полиция и ополченцы начали выгонять албанцев из населенных пунктов, главнокомандующий силами НАТО генерал Уэсли К. Кларк попросил разрешения применить 24 вертолета, чтобы атаковать бронетехнику сербов в Косово. Но, будучи сам генералом сухопутных войск США, Кларк явно не осознавал постгероических реалий. Объединенный комитет начальников штабов, включая начальника штаба сухопутных войск США, генерала Денниса Дж. Реймера, отклонил запрос Кларка на том основании, что «Апачи» будут чрезвычайно уязвимы для ПВО, которое невозможно нейтрализовать систематически, для высокомобильных и трудно обнаруживаемых пулеметов, малокалиберных пушек и переносных ракет, которые наводятся визуально и потому не могут быть нейтрализованы ни бомбардировками, ни постановкой помех и сбоев в работе радаров. В скобках отметим, что за финансовый 1999 год США потратили в целом 15 000 миллионов долларов на парк «Апачей» (тогда их было в наличии 743 единицы), в частности, на дополнительную бронезащиту и полный комплект электронного и инфракрасного оборудования, будто бы высокоэффективного при защите вертолета. Но, разумеется, никакой запас самозащиты не гарантирует неуязвимость на войне. Командующий Корпусом морской пехоты США генерал Чарльз Крулак, причастный к отклонению запроса генерала Кларка, впоследствии объяснял свою позицию, ссылаясь на матерей, отцов и «белые кресты» на могилах – в подлинно постгероическом стиле.

Только 3 апреля 1999 года, на десятый день войны, сопротивление Объединенного комитета начальников штабов было отчасти преодолено: Кларка уполномочили переправить «Апачи» в Албанию с базы в Германии, но не применять их в бою без особого разрешения.

Впрочем, упирающиеся бюрократы, которым приказано действовать вопреки их чиновничьим предпочтениям, не рвутся выполнять указания. Выяснилось, что 24 «Апача», которые до сих пор на солидные средства содержались в полной боевой готовности согласно критериям армии США, «не готовы» передислоцироваться из Германии в Албанию. Только 14 апреля первые «Апачи» из той группы, которую впоследствии выразительно назвали «группой особого назначения «Ястреб», покинули Германию, и лишь 26 апреля все 24 вертолета прибыли в аэропорт Тираны – через тридцать три дня после начала войны и через двадцать три дня после того, как было принято решение их перебазировать. Среди многих возникших препятствий указывалась непроходимая грязь, словно вертолеты обычно не действуют с неподготовленной почвы, хотя именно данное обстоятельство является основным преимуществом этих машин, которые всегда снабжаются собираемыми в полевых условиях посадочными щитами. В действительности ситуация вышла далеко за рамки доставки 24 сборных щитов: армия США решила заботиться об этих 24 «Апачах» и защищать их гораздо усерднее, чем требовалось – выделили 6200 человек охраны, штаб и обслуживающий персонал с 26 000 тонн оборудования перебросили в Тирану 550 рейсами тяжелых транспортных самолетов С-17 за 480 миллионов долларов, а в состав сил сопровождения включили 14 танков М1А1, 42 боевые машины пехоты «Брэдли» и 27 вертолетов «Блэк Хок» и «Чинук» для транспортировки солдат по воздуху, для поиска и спасения пилотов. Доставка полевой штаб-квартиры соединения вылилась в отдельную операцию: для нее потребовалось 20 мобильных офисов площадью 40 футов каждый и 190 контейнеров с амуницией, запасными двигателями и запчастями (хватило бы для полноценной кампании). Чтобы «Апачи» не подвергались опасности, сбрасывая кассетные бомбы на врагов, в Тирану также переправили большое количество тактических ракет ATACMS. Комментарий генерала Реймера после описанных событий можно счесть образчиком приоритетов постгероической эры: «Возможно, мы слегка перегнули палку… Я не стану извиняться… Люди на земле знали, что они защищены, и это придавало им уверенности». «Людьми», о которых идет речь, были экипажи «Апачей», а вовсе не албанцы, которые подвергались безнаказанному террору.

Даже когда «группа особого назначения «Ястреб» была наконец готова к действию, никакого действия не состоялось. Объединенный комитет начальников штабов все еще опасался чрезмерных потерь. Теоретически их максимальное количество составляло 48 человек (по два на каждый «Апач»), но разброс в оценках возможной численности жертв колебался от скромных (5 % за вылет) до фантастических – 50 %. Между тем армия США нашла еще один повод оттянуть вступление вертолетов в бой – поистине постыдный. «Апач» изначально предназначался для ночных боев и потому оснащался новейшими встроенными инфракрасными приборами ночного видения, но выяснилось, что ни один из имевшихся пилотов не имеет нужной квалификации для полетов по этим приборам. Начались надлежащие тренировки – возможно, с некоторым запозданием. 4 мая один «Апач» потерпел крушение, причем оба члена экипажа погибли. Вдобавок из-за отсутствия сухопутных сил с собственными разведывательными средствами встала проблема обнаружения целей без дополнительной опасности для «Апачей», которым в противном случае предстояло кружить над землей. Разведывательный самолет U-2, самолет дальней радиоэлектронной разведки AWACS в сопровождении истребителей и самолетов-заправщиков, а также вертолеты «Блэк Хок» в роли разведчиков – в долгой череде тренировок по обнаружению целей перепробовали все. Так продолжалось до тех пор, пока война за Косово не закончилась, причем ни один из «Апачей» не вылетел на боевое задание, поскольку генерал Кларк не получил разрешения применить эти вертолеты.

Когда в 1993 году США прекратили операцию в Сомали после гибели 18 солдат в ходе неудачного рейда коммандос в Могадишо, объяснялось, что никакой значительный национальный интерес не оправдал бы новых смертей американских граждан. Но когда обязательства, политические затраты и дипломатические риски самой войны наделили Косово величайшим стратегическим значением, несмотря на всю его довоенную ничтожность, обнаружилось, что правило нулевых потерь все еще применяется, вопреки стоящим на кону интересам, включая сохранение единства НАТО. Таким образом, тезис о готовности мириться с потерями в зависимости от размаха войны (предмета рациональных подсчетов затрат и приобретений) оказался не более чем убедительным оправданием. Пока социальные институты, политические лидеры и общественность готовы мириться с потерями в ходе войны, страны вступят в войну даже по самым банальным причинам; если же готовность пропадает, найдется сколько угодно разнообразных доводов в объяснение того, почему предстоящее сражение, когда бы оно ни состоялось, не стоит таких жертв.

Это тоже один из путей превращения мира в войну. Условия мирного времени могут привести к социальным и культурным переменам, снижающим эффективную боеспособность, даже если процветание в мирное время способно увеличить ресурсы, расходуемые на вооруженные силы: когда в 1999 году сага об «Апачах» разворачивалась в Албании, армия США потратила 1900 миллионов долларов на малые усовершенствования этих вертолетов.

Поражение победы

Если бы победа не стремилась к превращению в поражение вследствие чрезмерного размаха, если бы рост державы не содержал в самом себе причины ее распада, то быстрое распространение Третьего рейха от Нормандии до Сталинграда и от Лапландии до Египта к ноябрю 1942 года никогда не перешло бы в столь же быстрый крах, поскольку вся Европа управлялась бы единой силой задолго до рождения Гитлера. То же самое можно сказать о завоеваниях и поражениях Наполеона и о деяниях всех его менее выдающихся предшественников, в числе каковых, двигаясь вспять через века, мы должны увидеть и Римскую империю с ее собственным очень долгим циклом распространения и упадка.

Столь велики преимущества масштабной экономики, которая возвышает крупную военную силу над малой; столь значимы «геометрические» достоинства, благодаря которым протяженность границ сводится к глубине территории, численности населения и запасам ресурсов, то в ходе бесчисленных европейских войн крупные державы должны были бы всегда побеждать меньших, пока на континенте не осталось бы одно-единственное государство, заключившее в себе все доступное пространство, подвластное эффективному управлению из единого центра. Размеры этого государства зависели бы от доступных средств транспорта и коммуникации. Но даже при технологиях Римской империи, когда конный гонец являлся быстрейшим способом коммуникации, а никакой вид транспорта не мог опередить войско на марше, пространство, подчиненное управлению из единого центра власти, охватывало всю Европу и достигало Месопотамии.

Впрочем, Римская империя в этом отношении – уникальное исключение из правил. Вместо непрерывной череды обширных империй в Европе сложился определенный «баланс» сил. Само могущество державы, которая становилась на какое-то время сильнейшей, вызывало страх и враждебность со стороны прочих крупных государств, превращая вчерашних союзников в подозрительных нейтралов, а былых нейтралов делало заклятыми врагами. Или побуждало малые страны сплачиваться ради сопротивления дальнейшему расширению границ сильнейшей державы.

Державы, набиравшие силу из-за роста народонаселения и экономического процветания или из-за того, что более успешное правительство оказалось в состоянии мобилизовать и то и другое, могли использовать свою растущую силу, чтобы расширяться, но лишь до известного предела. Более сильное государство могло достичь этого предела в том случае, когда возрастанию его экономической мощи начинали на равных противостоять его новые противники, объединившие свои усилия. Растущая держава могла принять это парализующее равновесие на данной кульминационной точке, но могла и попытаться сформировать нарушающий его собственный союз, если ей удавалось найти партнеров.

Те, кто становился сильнее – благодаря росту населения и процветанию или благодаря успешной мобилизации людей и ресурсов посредством эффективного управления, – могли использовать свою растущую силу для расширения границ, но только до известных пределов. Эти пределы возникали, когда экономия масштаба сильнейшей державы сталкивалась с нарастающим сопротивлением новых врагов. Тогда приходилось мириться с парализующим равновесием в кульминационной точке – или пытаться создать коалицию, способную нарушить равновесие (если найдутся союзники).

С другой стороны, если держава норовила сломить барьер сопротивления войной, та же самая логика стратегии решала, каким будет исход, принесет он победу или поражение. Если держава побеждала в войне против одного соперника или целой коалиции, ее победа внушала страх и враждебность другим, более отдаленным державам, которые до сих пор скрывались, как за щитом, за проигравшим. То есть экспансия все равно наталкивалась на барьер сопротивления. Если же держава проигрывала войну, поражение сулило ей новых союзников, озабоченных усилением врагов этой державы. Если победителем оказывалась коалиция стран, сама эта победа ослабляла коалицию, возрождая противоречия и конфликты интересов, о которых предпочли временно забыть ради объединения против общего врага в лице растущей державы. Следовательно, окончательная победа способна полностью разрушить коалицию, как и утверждает неизбежный парадокс стратегии.

До сих пор мы обсуждали только арену состязания держав. Но за спинами непосредственных участников, стоящих лицом к лицу, всегда прячутся другие страны, большие и малые, находящиеся поблизости или в отдалении. В обычных условиях они вовлечены в состязание держав на собственных аренах, но все меняется, если растущая держава (или ее противники) обретает достаточную силу. Коалиция малых стран, образованная для противодействия растущей державе в том или ином регионе мира, может сама выглядеть угрозой для других стран в других местах. Тогда последние могут искать союза с той растущей державой, которую коалиция желает приструнить, и в результате вновь нарушается равновесие, будто бы обеспеченное коалицией, поскольку появление последней равновесия не предусматривает.

Эти правила очень просты, зато игра может стать чрезвычайно сложной. Процессы шли относительно гладко в периоды, когда было много государств, объединенных общей культурой, и менее гладко, когда было меньше стран с общей культурой, а сама культура не способствовала их единению. После падения Рима раздробленность Европы сохранялась во множестве сменявших друг друга побед и поражений, экспансий и отступлений. Ранее та же динамика отмечалась в отношениях между греческими городами-государствами до утверждения власти македонцев, потом среди эллинистических царств Греции, Анатолии, Сирии и Египте, возникших после раздела недолговечной империи Александра. Доступные нам сведения о галльских племенах, о германских племенах за Рейном и о доримских италийских обществах обнажают в действии всю ту же парадоксальную логику.

В годы холодной войны государства Западной Европы составили коалицию во главе с США, чтобы воздвигнуть барьер сопротивления советской угрозе, почти не сопротивляясь при этом угрозе американской, которая с течением времени все усиливалась, хотя сама Европа тоже становилась сильнее, СССР слабел, а покровительство Америки уже не казалось столь необходимым.

Североатлантический союз и его военная структура, НАТО, куда входили США, Канада и тринадцать западноевропейских стран, сопротивлялись всем советским угрозам и манящим соблазнам на протяжении полувека. Остается лишь гадать, насколько они переживут распад СССР. К настоящему времени налицо первые признаки раскола: согласно Европейской оборонной инициативе, выдвинутой в 1999 году после войны за Косово, члены Евросоюза формируют Совет министров обороны с назначаемым главой и с Генеральным штабом, причем США не имеют права голоса. Большинство стран, поддержавших эту инициативу, являются одновременно членами НАТО, с чьей волей они все еще якобы считаются, но, судя по всему, «железное правило» существования коалиций уже действует: создаваемые для сопротивления врагу, коалиции ненадолго переживают своих врагов.

Европа не обладает монополией на проявления стратегии. Те, кто кое-что знает о Японии до ее централизации при сегунате Токугава; те, кто изучал Древний Китай эпохи Воюющих Царств или Китай Новейшего времени с его региональными военными диктаторами; те, кому знакома история индийских держав до британцев и до Моголов; те, кто наблюдает за внезапными альянсами, за столь же неожиданными схватками и непрочными коалициями в современном арабском мире; словом, все те, кто обозревает отношения враждебных государств и воюющих друг с другом племен в любое время и в любом месте, могут успешно толковать эти события через концепцию «баланса сил», восходящую к итальянскому Возрождению[66].

Поскольку предмет стратегии универсален, именно исключения требуют объяснения. Европа веками оставалась раздробленной, она не объединилась до сих пор, зато Китай переживал длительные периоды единства в прошлом и кажется единым сегодня. В Японии подъем и упадок воинственности прекратился благодаря единовластному правлению сегуната Токугава. Во многих других краях враждовавшие прежде страны обрели единство – примерами здесь служат Италия и Германия. Конечно, сам европейский опыт во многом по-прежнему испытывает влияние Римской империи, которая никогда не стала бы столь обширной, не веди ее экспансия к дальнейшей экспансии, завершись она гораздо раньше, в некой кульминационной точке.

Отмечая, что парадоксальная логика стратегии проявляется всякий раз, когда центральная власть ослабевает, пусть даже только по вине правителя, мы указываем, что фактов, подлежащих объяснению, становится меньше, но не раскрываем, а как, собственно, успешно преодолеваются кульминационные точки.

Ответ вытекает из самого определения стратегии. Когда правление опирается на согласие, когда конфликты и столкновения ограничиваются законом и обычаем, линейная логика получает полное применение, а парадоксальная логика стратегии оказывается неуместной. Оказываются возможными стабильность и постоянный прогресс, нет необходимости в изнурительных усилиях сопротивляться распаду того, что имеется в наличии, и его замене на нечто противоположное. Вот почему правители и режимы, обретшие власть не благодаря «естественному закону», всегда стремятся к легитимации, прибегая к идеологическим и религиозным обоснованиям, взывая к народному одобрению через выборы или без них либо даже ссылаясь на династическое право наследования. В той мере, в какой легитимность обеспечена, происходит избавление от тяжких трудов и взаимообращений, присущих стратегии как таковой.

Провинции Римской империи завоевывались одна за другой, зачастую жестоким насилием. Но империя сохранялась благодаря легитимности, которой она добилась, успешно привлекая на свою сторону местные элиты разных культур и народов. Любая карьера открывалась перед ними в обмен на лояльность, ни одна должность во власти, даже императорский трон, не была для них недоступной. Благодаря этому Римская империя сумела избежать стратегической ловушки. Вместо того чтобы на раннем этапе развития дойти до кульминационной точки, империя распространялась в линейной прогрессии, и каждая из усмиряемых провинций поставляла людей и ресурсы для дальнейших завоеваний. Завоевания осуществляла римская армия, но именно римская политическая культура включения и кооптации обеспечивала ту легитимность, которая долго хранила империю; таким образом проявлялись вообще все сколько-нибудь длительные исключения из стратегического парадокса.

Напротив, репрессии подразумевают хрупкость. Сами по себе относясь к области стратегии, все их составляющие (пропаганда, полицейский контроль, внутренняя политическая разведка) непрестанно разъедаются теми же реакциями, которые они вызывают; репрессии разрушают сами себя и требуют постоянных дополнительных усилий, чтобы не скатиться к бессилию и не сделаться контрпродуктивными. Пропаганда опровергает саму себя, как вчерашние хвастливые заявления упраздняются сегодняшней реальностью; полицейский контроль с течением времени ослабляется, поскольку режим выглядит прочным, а видимость прочности ведет к слабости; внутренняя политическая разведка справляется, пока секретность не станет неотъемлемой частью любой оппозиционной деятельности, что подрывает ценность информаторов.

Впрочем, при Сталине стабильность Советского Союза обеспечивалась высоко динамичными формами репрессий, которые преодолевали парадоксальную логику. Если говорить о пропаганде, то, когда та или иная пропагандистская кампания (например, с целью представить Сталина законным преемником Ленина) достигала кульминационной точки своего успеха, то ей не позволяли опускаться до уровня бесплодных повторений. Вместо этого затевали новую пропагандистскую кампанию, призванную вознести Сталина еще выше. Так, ко времени своей смерти Сталин оказался величайшим мыслителем и учителем всех времен и народов (все научные книги и статьи на любые темы, от гидродинамики до археологии, начинались с цитат из сочинений вождя), величайшим полководцем (он выиграл Вторую мировую войну практически в одиночку) и величайшим созидателем во всей истории человечества (он превратил Советский Союз в рай на земле).

Что касается полицейского контроля, то ему не позволили превратиться в рутину, при которой остались бы без внимания социальные пустоты, где могла формироваться оппозиция. Конечно, любое проявление оппозиции, словом или делом, замеченное или указанное информаторами, вело к арестам, ссылкам или казням. Но это была всего лишь реакция, притом недостаточная. Сама по себе она учила бы оппозицию прибегать к строгим мерам предосторожности. Вместо этого, перехватывая инициативу, политическая полиция по указанию властей предпринимала последовательные «чистки», затрагивавшие целые социальные категории – «кулаков», потом «середняков» (когда не хватало продовольствия), инженеров (при срыве пятилетнего плана), командного состава армии (когда военное строительство 1930-х годов слишком их возвысило), высших чинов НКВД (когда их власть стала слишком велика) и многих других категорий, больших и малых, вплоть до ботаников-генетиков и профессоров лингвистики; все закончилось, разумеется, евреями, массовая депортация которых казалась вполне реальной, но помешала смерть Сталина в 1953 году.

С началом очередной «чистки» политическая полиция арестовывала определенное число подозреваемых по заранее спущенной разнарядке. В некоторых случаях (например, репрессии Верховного командования в 1937–1938 годах) эта разнарядка охватывала довольно значительный процент численности всей категории. Следователям вменялось в обязанность найти вину практически всех подозреваемых, для чего в обычном порядке применялись пытки, а люди признавались в мнимой оппозиционной деятельности и в шпионаже в пользу иностранных держав. Иногда проводились широко освещавшиеся показательные процессы – лишь в тех случаях, когда обвиняемые были важными фигурами и соглашались дать признательные показания. Ссылка в трудовой лагерь была рутинным приговором, хотя, если удавалось обнаружить малейшие фактические свидетельства нелояльности, пусть лишь словесные, обвиняемому выносился смертный приговор. Иногда вместо следствия проводились только аресты, за которыми следовали массовые казни. В любом случае от арестованных требовали отречься от всех, кто был хоть как-то связан с ними, включая коллег, сотрудников, учителей, однокашников, родителей, родственников, супругов и даже детей (дети, отрекавшиеся от своих родителей, превозносились как герои).

Цель заключалась не только в том, чтобы терроризировать общество, но и в том, чтобы низвести общество до уровня разобщенной массы отдельных людей, не связанных никакими узами солидарности (все клубы и добровольные ассоциации были запрещены). Любая личная оппозиция режиму, любая критическая мысль в таких условиях становилась личной тайной, поделиться которой нельзя было ни с кем из страха предательства и ареста. То есть всякая потенциальная оппозиция пресекалась в корне, вместо того чтобы позволять отдельным оппозиционерам беседовать друг с другом, собираться в группы и лишь тогда проникать в их ряды, чтобы обнаружить крамолу и арестовать их членов, – как поступала царская охранка и как по-прежнему делали буржуазные полицейские. Система репрессий была столь эффективной, что режиму Сталина никогда не угрожала сколько-нибудь реальная оппозиция. Но эта система очевидным образом перешла кульминационную точку успеха: после смерти Сталина она была сознательно демонтирована его преемниками, которые опасались за свою судьбу в том случае, если их противники завладеют рычагами власти и возглавят тайную полицию.

Лишь немногие династические правители в арабском мире и в Южной Азии по-прежнему могут притязать на унаследованную легитимность в мире, где преобладают демократические государства. Но даже после падения европейского коммунизма во многих странах до сих пор правят репрессивные режимы со слабой легитимностью (либо вовсе не легитимные). Несмотря на обилие различий, эти государства придерживаются военизированной политики, пусть даже она бескровна, и к ним в полной мере применима парадоксальная логика стратегии, которая требует от правителей постоянной бдительности и активных репрессий для защиты своей нелегитимной власти.

До сих пор мы рассматривали логику стратегии в подготовке и ведении войны, а также в политических репрессиях. Но она включает в себя не только саму войну, но и поведение людей как таковое в контексте возможной войны (и возможного политического конфликта). Когда государства готовятся к войне или стараются ее избежать, когда они используют свои ресурсы для того, чтобы добиться уступок от других стран, запугивая, но не применяя силу на деле, именно логика стратегии определяет итог всех усилий, как и на войне, причем неважно, какие рычаги государственного управления при этом задействуются. Дипломатия, пропаганда, тайные операции и обусловленные конфликтами экономические меры контроля и вмешательства («геоэкономика») – все подвластны логике стратегии.

Часть II

Уровни стратегии

Введение

Мы видели, каким образом парадоксальная логика, то есть последовательность действий, кульминация, упадок и взаимообращение, наполняет собой область стратегии. Она обуславливает конкуренцию и противостояние целых наций, а также, аналогично, взаимодействие оружия и контрмер в мельчайших нюансах, поскольку одна и та же логика применима как в грандиозных, так и в малых масштабах, во всех формах боевых действий и в противоречивых дипломатических конфликтах мирного времени.

Обычно источником этой логики является динамическое состязание противостоящих друг другу воль. Но предмет, обусловленный парадоксальной логикой, разумеется, изменяется в зависимости от уровня столкновения, начиная с войны и мира между народами и вплоть до высокотехнологичных столкновений между специфическими подсистемами, например, радиолокационными станциями наведения ракет и бортовыми радарами обнаружения.

Каждый уровень обладает собственной реальностью, но очень редко оказывается независимым от уровней, расположенных выше или ниже. Так, происходящее на техническом уровне противопоставление одних типов вооружения другим и разработка соответствующих контрмер подчиняются способам ведения боевых действий на тактическом уровне, где применяются практически эти виды оружия. Очевидно, что сила или слабость войск как целого определяются иными, самыми разнообразными факторами (одни материальны – это снабжение; другие конкретны – это подготовка, третьи загадочно неосязаемы – это боевой дух, сплоченность и лидерство). Последние зачастую важнее для исхода сражения, нежели инженерные факторы, задающие возможности и ограничения видов оружия. Кроме того, сам тактический уровень подчиняется более высоким уровням, где господствуют уже другие факторы.

Изолированные бои возможны, именно таково определение операций «коммандос» (или «специальных операций», по военной терминологии США). Но обычно действия отдельных подразделений вооруженных сил на тактическом уровне, с той и другой стороны конфликта, суть элементы более крупных акций, в которые вовлечены многие другие подразделения. То есть это уже события оперативного уровня, взаимодействия множества подразделений с обеих сторон, которые определяют последствия того, что сделано или не сделано на уровне тактическом. Когда какое-либо подразделение храбро сопротивляется атаке, тактический успех ведет всего-навсего к плену или гибели, если другие подразделения с обеих сторон отступают; когда подразделению не удается самому пойти в атаку, оно еще может влиться в более широкое наступление, если другие атакующие подразделения добиваются успеха. Иными словами, оперативный уровень обыкновенно преобладает над тактическим, а факторы, обусловленные логикой оперативного уровня, будут существенно отличаться: детали топографии и диспозиции, к примеру, отходят на второй план, поскольку исход сражения определяется общим взаимодействием соперничающих схем ведения войны. Поэтому тактически слабые части могут нанести поражение более сильным, если следуют более продуманной общей схеме, а тактически сильные части могут потерпеть поражение, если руководствуются слабой оперативной схемой, – как случилось в мае 1940 года, когда англо-французские войска были разгромлены существенно более слабыми немецкими (об этом см. далее).

События на оперативном уровне могут иметь очень широкий размах, но они никогда не бывают автономными. Эти события, в свою очередь, обусловлены более широким взаимодействием вооруженных сил как целого в рамках всего театра военных действий, точно так же, как сражения являются лишь составными элементами целых кампаний. Именно на этом, более высоком уровне – уровне театра военных действий – последствия отдельных операций образуют общую диспозицию сил нападения и обороны. Эти широкие военные цели едва ли принимаются в расчет на оперативном уровне, где защищающиеся могут принять решение о наступлении, чтобы занять лучшие позиции для обороны своего сектора, а атакующие могут оставаться в обороне на каком-то одном участке фронта, чтобы сосредоточить силы для нападения в другом месте. По большей части проведение операций на уровне театра военных действий обычно включает в себя как наступательные, так и оборонительные действия оперативного уровня, независимо от того, какова основная цель – нападать или обороняться. Значительно различаются здесь и ключевые факторы. Например, в сухопутной войне подробная топография, зачастую крайне важная тактически, не слишком-то значима в оперативном отношении и полностью отступает на задний план на стратегическом уровне, где учитывается, скорее, вся география столкновения, протяженность фронтов, глубина территории с каждой стороны, дороги и прочая транспортная инфраструктура. Именно на уровне театра военных действий, где больше не только пространства, но и времени, ключевым фактором выступает снабжение: тактический бой может выиграть подразделение, располагающее лишь собственными боеприпасами, топливом и продовольствием, даже будучи отрезанным от складов; сражения на оперативном уровне выигрываются при тех же условиях (возможно, с захватом вражеских топлива, провианта, даже оружие и боеприпасов, что позволит взять верх еще в одной битве – как это неоднократно удавалось немцам в Северной Африке в 1941–1942 годах против британцев). Но на уровне театра военных действий требуется обеспечивать снабжение кампании в целом, для многих столкновений и сражений, и в этих масштабах боевая сила войск во всей их совокупности не может в конечном счете превышать глубину снабжения; вот почему, кстати, блестящие оперативные победы немцев в Северной Африке завершились полным поражением. Неоднократно побеждая британцев искусными маневрами, они в конце концов остались без снабжения, поскольку было невозможно переправить достаточно топлива и боеприпасов через Средиземное море, а затем через обширную пустыню, ускользнув от британского флота и авиации.

В свою очередь, все факторы ведения войны на одном или более театре военных действий, равно как и подготовку к войне в мирное время, следует трактовать как проявление борьбы наций на высшем уровне большой стратегии, где все, что имеет отношение к войне, помещается в широкий контекст внутренней политики, международной дипломатии, экономической деятельности и всего остального, что ослабляет или укрепляет государство.

Поскольку конечные цели и средства присутствуют лишь на уровне большой стратегии, исход военных действий определяется только на высшем уровне: даже самое успешное завоевание может оказаться промежуточным результатом, который будет отменен дипломатическим вмешательством более мощных держав; напротив, даже тяжелейшее поражение можно пережить за счет обретения новых союзников, привлеченных ослаблением проигравшего в стандартной схеме баланса сил.

Эти пять уровней стратегии образуют четкую иерархию, но они не просто навязывают друг другу результаты, а взаимодействуют между собой. Техническая эффективность важна только своими тактическими последствиями (хорошие пилоты могут сбить самолеты, более совершенные, чем те, которыми они управляют; лучшие танки могут быть подбиты более подготовленными экипажами). С другой стороны, действия на тактическом уровне, конечно, в известной степени зависят от технической оснащенности (даже очень хороший пилот иногда бессилен против самолета с принципиально лучшей конструкцией). Точно так же многие тактические события, формирующие оперативный уровень, влияют на результаты последнего и сами подвергаются его влиянию. Схожим образом акции на оперативном уровне проявляются на уровне стратегии театра военных действий, который определяет их цель, а вся военная деятельность в целом влияет на то, что происходит на уровне большой стратегии, пусть именно этот уровень определяет окончательные результаты войн.

Словом, у стратегии есть два различных измерения: вертикальное измерение различных уровней, взаимодействующих друг с другом, и горизонтальное измерение, в котором динамическая логика действия и противодействия разворачивается в пределах каждого из уровней. Наше исследование началось с горизонтального измерения, тот или иной уровень просто упоминался, без каких-либо попыток дать ему определение. Это было сделано для того, чтобы избежать осложнений, впервые описывая парадоксальную логику в действии со всеми ее результатами, зачастую поистине поразительными. Но теперь ряд определений каждого из этих пяти уровней, тщательно сформулированных и представленных в форме таблицы, мог бы показаться уместным. Впрочем, наш предмет многообразен в той же мере, в какой многообразна человеческая жизнь; он часто наполнен сильными чувствами и обусловлен установленными правилами и устремлениями; затуманен неопределенностями времени и места каждого происшествия. Поэтому словесные сети абстрактных рассуждений способны уловить лишь пустые формы стратегии, но не ее бурное содержание. Сейчас в ходу великое множество определений тактики и прочих уровней стратегии. Но достаточно взглянуть на любое из них, чтобы усмотреть обилие недочетов. Пускай последние исправляют, формулируя новые определения для различных подкатегорий (военно-воздушная тактика, военно-морские операции и т. д.), в конце концов потребуется целый словарь, чтобы напомнить нам, что конкретно имелось в виду в том или ином случае, а на самом деле наше понимание реального содержания стратегии ничуть не улучшается.

Поэтому давайте двигаться дальше, погружаясь в субстанцию стратегических столкновений, – на сей раз для того, чтобы вычленить составляющие их уровни. Сосредоточиваясь поочередно на каждом из уровней, прежде чем прийти наконец к рассмотрению их динамического целого на уровне большой стратегии, мы обнаружим границы, разделяющие естественные напластования конфликта. Тогда мы отважимся на определения и будем рассуждать о реальности, а не возводить пустые здания из слов.

Имея в виду эту цель, возьмем показательный случай: оборону Западной Европы в заключительные годы холодной войны. После арабо-израильской войны 1973 года, в которой противотанковые и противовоздушные ракеты сыграли немалую роль, некоторые военные эксперты заявили, что вооруженные силы НАТО (далее – просто «Альянс») могут успешно сопротивляться советскому наступлению на Западную Европу, полагаясь на «высокотехнологичное» неядерное оружие, а потому Альянс больше не нуждается в дорогостоящих сухопутных войсках, которые накапливал до сих пор в виде бронетанковых и моторизованных дивизий при поддержке самоходной артиллерии. Также указывалось, что Альянсу теперь не нужно полагаться на ядерное оружие – разве только для того, чтобы удержать Советский Союз от применения своего ядерного арсенала. Ниже мы подробно рассмотрим эту ситуацию, приведем подлинные исторические примеры для иллюстрации наших рассуждений, но не для того, чтобы подкрепить или осудить факты. Ведь мы уже достаточно хорошо разобрались в комплексной стратегии и понимаем, что к истории нельзя подходить с подобными мерками.

Глава 5

Технический уровень

Различные предложения по неядерному оборонительному вооружению обсуждались до тех пор, пока холодная война не подошла к своему внезапному и мирному завершению, и касались преимущественно 400 миль «центрального фронта», то есть границы между Западной Германией и ее недружелюбными соседями – Восточной Германией, которой ныне не существует, и Чехословакией, сегодня разделившейся надвое. Все эти предложения основывались на тех или иных комбинациях двух идей.

Одна заключалась в том, что вторгнувшимся советским бронетанковым и мотострелковым (моторизованным) дивизиям могут успешно сопротивляться пехотные подразделения, экипированные множеством противотанковых ракет. По некоторым предложениям, эта пехота должна была состоять из регулярных войск, которым предстояло полностью заменить бронетанковые и моторизованные части в Европе – дорогостоящие и, как утверждалось, «провокационные», ведь они могли использоваться как для обороны, так и для нападения. По иным предложениям, новая пехота с противотанковыми ракетами должна была состоять из подразделений резервистов или ополченцев, которыми следовало дополнять существующие бронетанковые и моторизованные части для создания следующего уровня обороны.

Другая идея, не столь простая, состояла в том, чтобы объединить спутниковые и авиационные сенсоры, сети коммуникаций, компьютеризированные центры сбора данных и контроля, а также ракеты дальнего действия со множеством боеприпасов раздельного наведения в единую систему «Глубокой атаки». Предполагалось, что сенсоры будут обнаруживать и локализовывать советскую бронетехнику и другие подвижные цели даже за сотни миль до линии фронта. Эта информация по специальным каналам будет передаваться компьютеризированным центрам сбора данных, где сложится полная картина совокупности целей, которая позволит оперативно принимать решения относительно их поражения; наконец ракеты станут массированно атаковать обнаруженные цели боеголовками раздельного наведения. Система «Глубокой атаки», как считалось, могла задержать, дезорганизовать и проредить наступающие советские бронетанковые и мотострелковые колонны задолго до того, как они внесут свой вклад (массой, натиском и огневой мощью) в начальное наступление, предпринятое советскими войсками с линии фронта. Далее в дело вступает западная авиация, к тому моменту добившаяся превосходства в воздухе, а общая цель системы «Глубокая атака» состояла в широкомасштабных действиях сразу после начала войны, не дожидаясь завоевания превосходства в воздухе, без промедления, возможного в случае уничтожения противником воздушных баз или же просто нелетной погоды. Холодная война давно закончилась, но система «Глубоквя атака» продолжает использоваться, уже под названием системы «Распознавание и удар»; это конкретное воплощение «революции в военном деле», той знаменитой РВД, с которой так носились военные бюрократы по обе стороны Атлантики в 1990-е годы. Любопытно, что, несмотря на название в очевидно советской стилистике, многие думают, будто РВД – это американская идея, новый побочный продукт компьютерных технологий, хотя в действительности эта схема была придумана в советском Генштабе в 1970-е годы, когда советская компьютерная индустрия, как хорошо известно, сильно отставала от западной.

Рассматривая изложенные выше идеи, мы вполне можем вообразить, как, вероятно, отреагировала бы советская сторона, чтобы справиться с этими помехами или обойти их, вынудив Запад к движению по наклонной с кульминационной точки успеха. Но наша цель состоит, скорее, в том, чтобы вскрыть общие закономерности стратегии, нежели в том, чтобы обсудить достоинства указанных предложений. Поэтому следует изучить не фильм о динамических взаимодействиях в рамках каждого отдельного уровня, а нечто вроде стоп-кадра каждого из уровней последовательно. Начнем с первой идеи, то есть с пехоты, вооруженной противотанковыми ракетными установками.

Война вооружений

Сначала рассмотрим противостояние между разными видами вооружения, допустив, что с ними обращаются умелые экипажи и расчеты, о которых в данном техническом контексте больше ничего знать не нужно. С одной стороны имеются танки и боевые машины пехоты на острие наступающих советских дивизий, стремящиеся прорвать фронт Альянса. С другой стороны есть обороняющаяся пехота с противотанковыми ракетами, развернутая, возможно, на открытой местности или, что более благоразумно, в естественных укрытиях, а то и (что менее вероятно) в бетонных бункерах. На этом уровне стратегии можно пренебречь указанным обстоятельством, точно так же не принимая во внимание способы перемещения советских танков – совершенно открыто или же искусно маскируясь в низменностях и лесистых местах. (Здесь стоит напомнить, что немецкие леса славятся своей ухоженностью с XIX столетия и пересечены множеством противопожарных просек.) Достаточно будет рассмотреть всего одну противотанковую ракету и всего один советский танк или БМП, причем они могут встретиться друг с другом на расстоянии дальности стрельбы, а местность будем считать лишенной особых признаков.

Противотанковая ракета – очень дешевый вид оружия в сравнении с танком или даже с БМП, ее цена (пусть будет 20 000 долларов) составляет, быть может, всего один процент от стоимости танка или десять процентов (максимум) от стоимости БМП. В ракетный расчет требуется не более двух человек, а в танке должно быть три или четыре человека, как и в экипаже БМП, помимо пехотинцев, которых везет бронетранспортер. Во сколько бы ни оценивать жизни людей и их службу, эта разница лишь подтверждает экономическую выгоду противотанковых ракет.

Далее мы видим, что ракету возможно направить точно в цель, а если испытать некоторое количество таких ракет, выяснится, что 90 процентов из них поражают мишень. Ракеты с кумулятивной боевой частью легко пробивают тонкую броню БМП благодаря потоку сверхскоростной плазмы, которая уничтожает все и вся внутри. Танк может нести толстые плиты современной композитной брони на основе керамики с ячейками так называемой активной брони сверху и со множеством дополнительных внутренних «подкладок», но в нашем «стоп-кадре» мы исходим из наличия столь же современных ракет с прецизионными боеголовками, диаметр которых достаточен для того, чтобы пробить прочнейшую броню. Ячейки активной брони способны отразить множество кумулятивных ракет, в зависимости от угла попадания, но лучшие на сегодняшний день ракеты можно запрограммировать на вертикальные «нырки», чтобы они преодолели толстую лобовую броню.

Экипаж танка, разумеется, стреляет из пулеметов и даже из пушки, используя, возможно, осколочные или кассетные боеприпасы. А в случае боевой машины пехоты вместе с экипажем стреляют десантники – например, из ручных минометов или гранатометов, помимо нескольких пулеметов. Но дальнобойность ракеты выше, чем у любого из этих видов оружия, кроме танковой пушки, и потому у ракетного расчета есть прекрасный шанс уничтожить цель раньше, чем он окажется в зоне досягаемости ее пулеметов и до того, как наводчик пушки сможет засечь юркую ракетную установку. Ночью ничего не меняется, поскольку обе стороны применяют приборы ночного видения. Правда, машины могут генерировать энергию и охлаждение, у них, вероятно, имеются лобовые инфракрасные прицелы, превосходящие пехотные оптические приборы ночного видения («прицелы звездного света»), однако не стоит забывать о «разнице в контрасте», противостоящей этому различию в снаряжении: танки и бронемашины, конечно, намного больше по размерам, издают громкий шум, и потому их гораздо легче обнаружить ночью.

Простые цифры способны описать все, что мы наблюдаем на техническом уровне стратегии. По грубым прикидкам можно выдать следующие предварительные оценки: 90 % всех ракет сработают безотказно, 60 %, в свою очередь, поразят цель, 80 % из них пробьют танковую броню, из них 90 % нанесут ущерб, выводящий танк из строя. В совокупности получается 39 % возможности успеха.

Поэтому в прямой дуэли на местности без особых признаков и при наличии умелых и хладнокровных солдат 2,56 ракеты уничтожат один танк стоимостью в 100 раз больше, а 1,8 ракеты уничтожат бронемашину пехоты стоимостью в 15 с лишним раз дороже (в данном случае пробивание тонкой брони и выведение машины из строя можно приравнять друг к другу, поскольку броня тонкая и попадание почти всегда будет равносильно уничтожению).

Мы видим, что применительно к цене эффективность ракеты несравнимо выше эффективности бронемашины на этом техническом уровне (например, ракета стоимостью 51 200 долларов уничтожит танк, стоящий два миллиона долларов).

Но сама по себе эта разница может не значить почти ничего, если не учитывать общие военные ресурсы обеих сторон: на момент написания этих строк богатые США широко используют крылатые ракеты стоимостью в миллион долларов и больше против лачуг в Афганистане или против иракских домишек с радиостанциями. Впрочем, в нашем примере Советский Союз не имел превосходства в общем количестве военных ресурсов и вряд ли мог допустить потерю 39 танков или 8,3 пехотной бронемашины на каждую ракету для подавления всех ракет.

На этом мы могли бы, как часто делается, остановиться и выдать полученный технический результат за окончательный – каковым он мог бы быть, если рассматривать, скажем, столкновение баллистических и противобаллистических ракет в огромном и пустом космическом пространстве. Тогда любая эффективность применительно к цене послужит достаточным основанием для определения, например, возможности осуществления этой затеи. Но для нас рассмотрение дуэли на техническом уровне между наступающей бронетехникой и противотанковыми ракетами дает картину сугубо частичную и предварительную.

Разумеется, технический уровень обладает собственной значимостью, причем сегодня она выше, чем в историческом прошлом, когда различия в технических возможностях были обычно невелики. Сегодня последние модели реактивных истребителей, танков или подводных лодок могут существенно превосходить своих менее современных предшественников, особенно если сравнивать, к примеру, малые качественные различия между двумя добротными мечами или удобными щитами. Исключения имеются, но они немногочисленны. Так, в конце IV столетия гунны обладали неоспоримым техническим преимуществом благодаря составным лукам, достаточно коротким для того, чтобы стрелять с лошади, и при этом отличавшимся доселе невиданными дальнобойностью, точностью и убойной силой.

Границы технического уровня стратегии отнюдь не произвольны. В их пределах различные виды оружия и их взаимодействие видны четко, но лишь как фрагмент куда более обширной реальности, ибо все прочие материальные и неосязаемые факторы, влияющие на ход сражения, остаются неопределенными. Сам по себе технический уровень достаточен только для ученых и инженеров, занятых разработкой новых видов вооружения. Для работы им нужно знать лишь то, какие виды дополнительной эффективности наиболее желательны; им вовсе ни к чему, и они не вправе решать, какого запаса эффективности требуется достичь при конкретных затратах и /или обеспечении иных военных приоритетов.

Военные и технические специалисты

Ученые и инженеры нечасто осведомлены в подробностях с тактическим содержанием требований, предъявляемых военными к новым типам вооружений. Вдобавок их готовность считаться с этими требованиями, как правило, обыкновенно сугубо формальна: они очень хорошо знают, что требования военных изменяются в зависимости от новых тактических доктрин, от каждой новой «стратегии», тогда как оружие, которое они разрабатывают, будет применяться в течение многих лет – тридцати и более, если речь идет о боевых самолетах, и даже еще дольше, применительно к танкам и артиллерии. Кроме того, ученые и инженеры не слишком считаются с требованиями, выдвигаемыми военным командованием, которое, по их мнению, не подозревает о полном объеме доступных технологических возможностей. Нередко они полагают, что офицеры озабочены вчерашними «новейшими» технологиями, которые для ученых и инженеров никак не являются новейшими. Неуклонно растущий уровень технического образования военных (этот процесс начался в XVIII столетии) нисколько не помогает преодолеть этот разрыв, потому что стороны данного взаимодействия привержены разным ценностям: для ученых и инженеров важна наука, а для военных – командные структуры и иерархия.

Цели сторон тоже существенно разнятся. Для военных бюрократов наивысшее качество, которого можно достичь в отдельно взятом виде оружия, обычно приносится в жертву возможности закупить это оружие в некотором количестве: ведь уменьшить численность вооруженных сил значит подорвать основу военной иерархии. Для ученых и инженеров количественные показатели сами по себе лишены ценности: высшее качество – единственная цель их амбиций, поэтому они всегда стремятся разрабатывать самые совершенные, самые многоцелевые виды оружия, максимально эффективные во всех возможных направлениях их применения.

До Первой мировой войны таковыми были самые большие и лучше всего защищенные боевые корабли, а также дальнобойные орудия на железнодорожных платформах, будоражившие воображение инженеров. Эго вполне устраивало флотских командиров, поскольку военно-морская доктрина того времени предполагала подготовку к генеральному сражению за глобальное превосходство на море с участием сильнейших кораблей, даже если тех немного, – ибо всего один линкор способен потопить сколько угодно крейсеров. А вот громадные орудия на железнодорожных платформах совсем не вписывались в тогдашнюю артиллерийскую доктрину, которая предполагала мобильность, но их все равно разрабатывали, не считаясь с ценой.

До Второй мировой и в ходе войны пути технологического прогресса разветвлялись и множились, что привело к самым разнообразным новшествам, одни из которых обладали непосредственной военной ценностью (например, радар, а также атомная бомба), тогда как другие имели отрицательную ценность (самый известный пример – немецкие ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2, на разработку которых затратили немалые средства, хотя они не послужили никакой реальной цели). Многие прочие новшества, скажем, реактивные беспилотные ракеты-самолеты ФАУ-3 или стотонный супертанк «Маус», поглощали скудные ресурсы Германии, но не успели достичь производственной стадии.

В настоящее время инженерные амбиции сосредотачиваются на оружии направленной энергии, будь то бортовые лазеры, достаточно мощные для того, чтобы прожигать насквозь корпуса и уничтожить ракетоносители далеко внизу, или истребители, способные летать на сверхзвуковой скорости (нынешние так называемые сверхзвуковые истребители очень быстро расходуют топливо, переходя на форсаже барьер скорости звука), или самолеты типа «Стелс», которые почти невидимы для обычных радаров, а инфракрасное излучение и звуковые волны от которых сведены к минимуму, или, в более широких масштабах, «революционные» системы «обнаружения и уничтожения», наиболее сложной задачей которых является обработка данных от сенсоров и создание моментальной цельной картины всех многообразных и важных целей, уже распределенных по приоритету, благодаря чему атака на них требует лишь передачи координат расчетам крылатых ракет, бомбардировщикам или артиллерийским батареям.

Между тем вчерашние инженерные амбиции породили нынешние атомные подводные лодки, превышающие размерами крейсера Второй мировой войны и гораздо более дорогостоящие; авианосцы с атомными двигателями, еще крупнее по размерам и еще дороже в постройке и обслуживании; а также реактивные истребители, сами по себе настолько технологически хитроумные, что в год их выпускается меньше того количества, которое может быть потеряно в течение всего одного неудачного утра в ходе воздушного боя.

Издавна (по крайней мере, в Соединенных Штатах Америки) повелось сетовать на стремление добиваться высокого качества оружия за счет количества, но парадоксальная логика стратегии, на любом из ее уровней, не имеет никакого отношения к этому предмету и не предлагает никаких спасительных рецептов. Не имеет значения, предусматривает ли действие на техническом уровне реакцию в виде применения более простого оружия или же в виде применения меньшего количества более сложных типов вооружения. Именно линейная логика, экономическая логика здравого смысла налагает пределы на стремление к качеству за счет количества, ведь маржинальная выгода от качественных улучшений в конце концов должна снизиться до нуля, если принимать в расчет научно-технологические ограничения конкретной эпохи: даже лучшая винтовка, изготовленная из самых передовых материалов по новейшим технологиям, вряд ли будет намного эффективнее любой другой современной винтовки, сконструированной по тем же научным принципам, – и куда более дешевой. То же самое верно для бомбардировщиков, для ракет, подводных лодок и вообще для всех типов вооружений, подлежащих сравнению.

Известно, что в подобных вычислениях мы покидаем область стратегии, поскольку, повышая качество, рискуем понизить дополнительную эффективность до нуля, но никак не ниже (если только надежность не будет принесена в жертву сложности – хотя предполагается, что качество включает в себя надежность). Напротив, если результаты подчинены динамическому парадоксу стратегии, рост качества начинает постепенно снижать эффективность отдельных видов оружия после прохождения некоей (кульминационной) точки.

Противоречия между военными приоритетами и инженерными амбициями постоянно пытаются сгладить – как военные с техническим складом ума, так и инженеры с военной подготовкой, причем те и другие представляют собою малочисленные группы. Но когда плоды технических разработок наконец передаются вооруженным силам, решение об их применении или отказе от них зависит от общепризнанных взглядов и институциональных интересов. Если новому присущ малый прирост качества в сравнении со старым (что обычно и происходит с чуть более лучшими самолетами, танками и ракетами, которые сменяют предшественников), то военная модернизация не встречает институционального сопротивления: новое гладко вытесняет старое, не требуя никаких изменений ни в организации, ни в существующей доктрине, ни в устоявшихся привычках.

Но в случаях подлинных новшеств, а не просто новых моделей, когда у новинок вообще нет непосредственных предшественников (примерами могут быть телеуправляемые летательные аппараты – ТПЛА или беспилотные летательные аппараты – БПЛА), то для их применения вооруженным силам приходится менять свою структуру. Обычно требуется создавать новые подразделения, причем неизбежно за счет ранее сформированных, что вызывает немалые затруднения. Существующие подразделения (скажем, эскадрильи истребителей) имеют своих представителей в органах, уполномоченных принимать решения; даже если большинство бойцов не может похвастаться высокими чинами, как молодые пилоты, все равно найдутся старшие офицеры этого рода войск и этой воинской традиции (в нашем примере – генералы ВВС). Подразделения, которые только предстоит сформировать, очевидно лишены представителей, облеченных институциональной властью, у них нет защитников в рядах военной бюрократии.

Обыкновенно это означает, что применение новшества будет сильно задержано, даже если потенциально оно может оказаться крайне полезным, но тут все зависит от ситуации: если вооруженные силы как целое наращивают мощь при обилии ресурсов, то они охотнее примут нововведения, поскольку существующие подразделения могут потерять только в росте, а не в составе. А в военное время неотложные тактические нужды помогают превозмочь бюрократическое сопротивление. Причина, по которой израильтяне первыми начали производить и использовать разведывательные ТПЛА (не просто тестировать в поисках дефектов конструкции, а реально применять), состояла в том, что на момент появления ТПЛА Израиль вел так называемую «войну на истощение» (1968–1970), а израильские пилоты в небе над Египтом оказались уязвимыми для наземных зенитных ракет; это обстоятельство придало идее использования беспилотных летательных аппаратов немалую привлекательность.

Напротив, при скудости ресурсов в момент предложения новшества, если существующие части страдают от дефицита средств, если никакой войны нет и не предвидится, то бюрократическое сопротивление будет упорным – и, скорее всего, успешным. С 1990-го по 2000 год внедрение дешевых, надежных и небольших, но мощных компьютеров привело к сильным структурным переменам во всем мире; бизнес повсеместно перестраивался коренным образом. На эти же годы пришлось завершение холодной войны, обернувшееся сокращением военного бюджета, и потому вооруженные силы практически застыли в неизменности. Они не стали приспосабливать свои структуры и методы к тому, чтобы использовать множество потенциальных преимуществ от внедрения компьютеров, а просто добавили компьютеры в свой существующий организационный формат.

Инновации не просто тормозятся[67] или внедряются ускоренно, они могут не оправдывать ожиданий либо из-за социального сопротивления, которое попросту их блокирует, либо из-за отсутствия организационных изменений, вследствие чего новшество получает принципиально неверное применение.

Знаменитый случай отвергнутого новшества – история митральезы, предшественницы пулемета, спешно принятой на вооружение французской армией в 1869 году, накануне войны с Пруссией. В мире однозарядных ружей с поворотным затвором митральеза могла делать до 300 выстрелов в минуту с хорошей точностью на расстоянии как минимум 500 метров. Она доказала свою надежность и полезность против пехоты, не готовой к скорострельному огню. Изобретенная в Бельгии, митральеза тайно производилась на французских оружейных заводах по приказу императора Наполеона III, мнившего себя экспертом в артиллерии. Значительное количество митральез ожидало на складах к началу войны с Пруссией в 1870 году.

Но обстановка чрезвычайной секретности не позволила произвести полевые испытания и открытые тактические обсуждения оружия. Слишком тяжелая для того, чтобы ее могли передвигать вручную, а потому помещаемая на легкий двухколесный лафет, митральеза напоминала полевую пушку. Пехота не имела боеприпасов для снабжения митральез в достаточном количестве: в те времена сотни патронов на одного солдата хватало на целые недели кампании, и в каждом батальоне имелось всего несколько повозок на гужевой тяге, без того груженных палатками, провиантом и войсковым имуществом. Наполеон III, как уже говорилось, считал себя знатоком артиллерии: быть может, именно поэтому митральеза поступила на вооружение артиллерийских частей. Когда началась война, французские пушкари, разумеется, применяли новое оружие так, как будто это были полевые пушки, то есть ставили за спинами пехоты. Это означало, что митральезы не могли стрелять по своей цели, то есть по немецкой пехоте[68].

Напрасно было бы ожидать, что артиллеристы откажутся от привычных представлений и разместят митральезы в рядах пехоты: это показалось бы отступлением вспять, к методам XVII столетия. Кроме того, новое оружие нельзя было передать пехоте, не расставшись заодно с малочисленными повозками для доставки артиллерийских боеприпасов. В итоге в битве при Гравелоте 18 августа 1870 года прусская пехота выдвинулась вперед достаточно далеко для того, чтобы попасть под обстрел митральез. Выпуская по 25 патронных картриджей (300 выстрелов) в минуту, новое оружие устроило настоящую бойню, уничтожив многих из 20 163 пруссаков, погибших в тот день[69]. Но помимо битвы при Гравелоте митральезы не оказали никакого воздействия на исход войны. А если бы это новшество не было отвергнуто вследствие организационной неудачи, оно могло бы предотвратить катастрофическое поражение французов в войне.

Политические хозяева и технические специалисты

При наличии напряженности между инженерами и военными, разрешимой только посредством институциональных перемен, хроническое разногласие между инженерами и политиками является делом обычным. Политические цели государства обыкновенно представляются инженерам настолько далекими и смутными, что практически не учитываются в расчетах. В отдельных случаях власти и вовсе внезапно вмешиваются в рабочий процесс, отдавая распоряжения ускорить разработку или ее прекратить. Американский президент может принять решение остановить вполне многообещающую техническую разработку, просто потому, что она оскорбляет его этику или угрожает его публичному имиджу. Другой президент может приказать инженерам сконструировать некое новое оружие, стоящее за границами нынешних возможностей науки, игнорируя тот факт, что научный прогресс нельзя направить и подстегнуть ни политическим выбором, ни дополнительным финансированием. Гитлер или Сталин могли распространять свою диктатуру на лаборатории, приказывая создавать баллистические ракеты или атомную бомбу, притом как можно быстрее.

Имеются случаи подобного вмешательства и со стороны ученых, не менее поразительные, и едва ли не самый громкий из них произошел 11 октября 1939 года, когда влиятельный экономист Александр Сакс передал президенту Рузвельту письмо, подписанное уже знаменитым Альбертом Эйнштейном. Письмо содержало меморандум, подписанный другим ученым-беженцем, еще не известным на тот момент Лео Силардом, которому и принадлежала идея. Оба документа призывали американское правительство рассмотреть возможность запуска цепной реакции распада урана «в рамках военного устройства». Начинание Силарда стало возможным благодаря помощи еще двоих ученых-беженцев, Юджина Вигнера и Эдварда Теллера. Всем им была уготована слава, но тогда их главная роль заключалась в том, чтобы несколько раз привезти Силарда на машине в бунгало Эйнштейна на острове Лонг-Айленд (сам Силард не имел водительских прав). По воспоминаниям Сакса, Рузвельт как будто равнодушно прочел письмо и меморандум; лишь на следующее утро за завтраком Саксу наконец удалось убедить Рузвельта отнестись к документам всерьез, напомнив президенту о том, как Наполеон отказался финансировать проект военного применения пароходов, предложенный Фултоном[70].

Напротив, в нацистской Германии не менее могучие обстоятельства воспрепятствовали разработке атомной бомбы. Энтузиазм Гитлера воспламенила перспектива изготовления ракет, веретенообразных и мощных, и поддержка ракетного дела со стороны фюрера была щедрой и стабильной. Впрочем, ядерная физика – это область, где трудились ученые неарийского происхождения (Силард, Теллер и Вигнер, равно как сам Эйнштейн и дюжина других имен, были евреями); кроме того, нацистские мыслители осуждали эту физику за «подрыв устоев». А у ядерной цепной реакции не нашлось в Германии такого же рьяного поборника, каким был Лео Силард.

Словом, вопросы колоссальной важности решались чрезвычайно легкомысленно из-за научного невежества Адольфа Гитлера, который разбирался в механическом оружии, но почти ничего не понимал в электронных приборах и ничего не смыслил в ядерной физике. Разумеется, американский проект разработки атомной бомбы рано или поздно был бы запущен даже без Силарда. Но задержка могла бы сказаться на ходе войны, будь устремления Гитлера иными.

По завершении Второй мировой войны, в которой было немало драматических эпизодов научного противостояния, и после Аламогордо, Хиросимы и Нагасаки мысль, что политическим лидерам не следует пренебрегать возможностями науки, стала частью расхожей мудрости. Научные службы расплодились при правительственных и военных структурах, научные советники вошли в состав команд президентов, премьер-министров и генеральных секретарей. Однако это мало способствовало устранению разногласий между наукой и политикой. Выяснилось, что есть лишь два рода научных проблем: рутинные вопросы, для решения которых вовсе не требуется никакого политического вмешательства, и спорные вопросы – относительно которых сами ученые склонны к разногласиям[71]. Политики по-прежнему ведут вперед государственные корабли, а военные выступают как экипажи на палубах, но машинным отделением теперь заведуют ученые и инженеры, которые правят в неведомом направлении.

Глава 6

Тактический уровень

Возвращаясь к нашему примеру времен холодной войны, в котором рассматривалась ситуация потенциального сражения противотанковых ракет с наступающими бронетанковыми войсками, разберем его теперь на следующем, тактическом уровне стратегии, и картина перед нашими глазами станет ярче и шире. Шире – потому что мы уже не упрощаем эту ситуацию до простой дуэли; вместо этого мы должны рассмотреть столкновения целых подразделений, с одной стороны, множества ракетных расчетов, а с другой – достаточного количества единиц бронетехники. А полнее – потому что мы не станем сравнивать противотанковые ракеты с бронетехникой на лишенной особых признаков местности, как если бы экипажи и расчеты состояли из роботов. На тактическом уровне мы встречаемся с человеческим измерением войны во всей его полноте.

Впрочем, сначала остановимся на физической арене сражения, то есть на конкретной местности, ее рельефе и растительности. В Центральной Германии, где могла бы пролегать линия фронта, нет высоких гор, зато равнина по большей части окаймлена холмами и впадинами (любые неровности ландшафта могут оказаться важными для пехоты, предлагая укрытие и защиту). Наступающие колонны советской бронетехники вполне могут воспользоваться скрытыми подходами, чтобы внезапно появиться перед ракетчиками на ближней дистанции, тем самым лишив их огромного преимущества в дальнобойности по сравнению с пулеметами. В крайних случаях зримые цели могли бы появиться на столь короткой дистанции, что противотанковые ракеты вообще стало бы невозможно применять, поскольку у большинства моделей имеются как максимальные, так и минимальные дистанции стрельбы (после запуска ракету должен «поймать» механизм наведения на прицельной дальности – а у противотанковых ракет тоже есть минимальная дистанция стрельбы, устанавливаемая взрывателем, который рассчитан на определенное время, чтобы защитить расчет от взрыва).

Кроме того, Германия – отнюдь не пустыня. Повсюду есть растительность, которая могла бы скрыть пехоту с ракетами, изначально маскируя ее присутствие. Наряду с минимальным укрытием на местности пехота получает жизненно важную защиту от прямого огня противника. К тому же с учетом времени до начала сражения местность и растительность можно использовать не только в естественном виде, но и усилить их полезные свойства укреплениями и минными полями. Бульдозеры и экскаваторы, или, того лучше, специализированные военно-инженерные машины с приспособлениями для рытья траншей и рвов, а то и просто лопаты с пилами могут превратить местность в укрепленную зону. Никакие новые разработки в технологии вооружений не в состоянии устранить древнего преимущества боев в укрытии, которое защищает от навесного огня гаубиц и минометов, а также огневых позиций с окопами и противотанковыми рвами. При наличии запаса времени возможно возвести основательные стационарные преграды для отражения атак боевой техники, с прочными бетонными бункерами и прочими сооружениями, вопреки всем предрассудкам, возникшим после провала затеи с линией Мажино. Значительно меньше времени потребовалось бы для усиления обороны за счет противотанковых мин; многое здесь можно сделать вручную, но гораздо быстрее применять специализированные миноукладчики или даже разбросать мины посредством ракет прямо перед наступающей бронетехникой. Огневые позиции при этом не должны бросаться в глаза на фоне естественного ландшафта, иначе они превратятся в очевидные цели для наступающих, уязвимые для артиллерии, а минные поля, не защищенные пехотой, могут быть беспрепятственно очищены – с катастрофическими последствиями для обороны.

На этом уровне стратегии подобные факторы могут оказаться решающими сами по себе. Поэтому надо признать, что на поражение или успех оказывает влияние совершенно новый фактор: мастерство – не только в механическом обращении с оружием (это уже принималось как данность на техническом уровне), но гораздо более тонкое тактическое мастерство, необходимое для того, чтобы использовать преимущества местности при перемещении сил и размещении оружия против конкретного врага в конкретное время в конкретном месте. Здесь становятся чрезвычайно важными такие качества, как врожденные способности, а также военная подготовка – как экипажей бронемашин, так и противостоящих им ракетных расчетов. Умеют ли они действовать на поле боя, защищая себя и нанося урон врагу? Способны ли младшие командиры быстро «считывать» местность и непосредственную ситуацию битвы? Смогут ли они интуитивно выбрать лучшие секторы огня или лучшие пути выдвижения?

Лидерство, боевой дух, удача

Мастерство, или навык, – это, безусловно, личное качество, но сражения ведут экипажи бронемашин и ракетные расчеты, то есть группы, сколь угодно малые. Поэтому важно не столько личное мастерство, сколько мастерство групповое, которое зависит от компетентности командира. Отбирались ли командиры пехотных расчетов за свои тактические способности или, скорее, за послушание, чем за одаренность? Являются ли младшие офицеры подразделений бронетехники настоящими лидерами, желающими действовать по собственной инициативе, или же они всего-навсего следуют приказам старших по званию офицеров в цепочке командования?

Впрочем, компетентного лидерства недостаточно без солдат, готовых идти навстречу опасности. Когда начинается тактическая схватка – под грохот артиллерийских залпов, под зловещий стрекот пулеметов, под смертоносные взрывы минометных снарядов, когда земля, кажется, вот-вот взлетит в небо, когда ракета попадает в бронемашину или в танк и те горят или взрываются, когда пехотинцы ракетных расчетов видят, что их товарищи, минуту назад целые и невредимые, убиты или ранены, – то есть едва начинается настоящий бой, становится ясным, что его исход определяет нечто гораздо большее, нежели просто умелое лидерство.

Естественный инстинкт заставляет экипажи атакующих бронемашин задерживаться в любом безопасном убежище на местности, а не продолжать движение по неизведанной территории против невидимого врага и его смертельных ракет. Тот же могучий инстинкт вынуждает пехотинцев бежать, а не удерживать позиции при виде неумолимо надвигающихся стальных чудищ. Ракетные установки внезапно кажутся ничтожно слабыми и ненадежными, в противовес математической вероятности того, что через несколько минут защитники будут раздавлены гусеницами надвигающихся танков и бронетранспортеров, если не удастся поразить цели. Преодолеть инстинкт самосохранения и сделать возможным участие солдат в реальном сражении позволяют три великих «неосязаемых фактора», обычно культивируемые во всех армиях мира: муштрой на плацу (чтобы довести послушание до автоматизма), посредством речей, призывов, песен и флагов (чтобы внушить гордость), а также посредством наказаний и наград – это личный боевой дух, групповая дисциплина и сплоченность подразделения. Среди них важнейшим, но не поддающимся измерению фактором выступает, как правило, сплоченность малого подразделения, потому что готовность людей сражаться друг за друга выдерживает ужасающее воздействие битвы гораздо лучше, чем все прочие источники боевого духа.

Поэтому на тактическом уровне стратегии такие неосязаемые факторы, как мастерство, лидерство, боевой дух, дисциплина и сплоченность подразделения, образуют единое целое и обычно определяют исход боя. Вот почему оценки военного баланса сил, не заходящие дальше технического уровня, столь систематически оказываются ошибочными: сравнивая списки оружия с той и с другой стороны, они с соблазнительной точностью исключают из этого сравнения весомую часть целого.

Есть и еще один фактор, оказывающий сильное влияние в пределах любой тактической стычки: это удача, то есть счастливый случай и вероятность, шанс того, что бойцы той или другой стороны окажутся утомлены недосыпанием, изнурены испорченным пропитанием, будут страдать от истощения вследствие нехватки продовольствия, не справятся со страхом после предыдущей битвы или станут проклинать погоду. В Центральной Европе мгла или густой туман ложатся часто на протяжении многих месяцев в году. Благодаря этому танки и бронетранспортеры могут внезапно появиться перед обороняющимися, почти не оставив им времени на то, чтобы выпустить хотя бы одну ракету (даже если допустить, что пехота осталась на месте, будучи деморализованной внезапным ревом надвигающейся невидимой бронетехники).

Асимметрия нападения и отступления

Все, что принимается в расчет на тактическом уровне, имеет свои соответствия в других видах военных действий – в небе и на море ровно так же, как на суше. Но влияют ли факторы местности, мастерства, лидерства, боевого духа и удачи одинаково на обе стороны? Меняет ли включение этих факторов в нашу картину те категоричные выводы, к каким мы пришли на техническом уровне? По-прежнему ли верно, что пехота, вооруженная противотанковыми ракетами, способна действовать эффективно против советских бронетанковых войск, защищая Центральную Европу? Ответом на эти вопросы будет решительное «да».

Во-первых, потребности двух сторон неодинаковы. Советским бронетанковым войскам нужно лишь двигаться вперед, чтобы выполнить свою задачу. Большинству экипажей пришлось бы вести машины и стрелять из узких смотровых щелей, а от большей части устрашающих сцен и звуков боя их защищали бы бронеплиты и ревущие двигатели. Чтобы наступать в верном направлении и толково использовать местность, необходимо, конечно же, лидерство, которое призваны обеспечить младшие офицеры во главе колонн; но от экипажей бронетехники такой инициативы не требуется.

Напротив, находящаяся в обороне пехота с ракетами не может полезно участвовать в бою чисто механически, в состоянии ограниченного осознавания. Для полноценного участия ей нужно сохранять бдительность, чтобы замечать цели издалека, несмотря на мглу, туман и возможный дым, естественный или искусственный. Затем следует спокойно взять цели на прицел и хладнокровно выбрать момент для пуска ракет, а это непросто, поскольку стрелять лучше на предельном расстоянии, но чем длиннее дистанция, тем вероятнее, что появится «мертвое пространство», в котором наступающий танк может скрываться достаточно долго для ускользания от летящей в него ракеты. После запуска оператор должен держать подвижную цель на прицеле в течение долгих секунд полета ракеты – до взрыва (первые ракеты, основанные на принципе «выстрелил и забыл», начали производиться только сейчас). В течение всей этой процедуры, от обнаружения цели до попадания, ракетчики должны исполнять свои нелегкие задачи, пока их чувства подвергаются атаке звуками и сценами битвы, и отвлечься даже на секунду – значит утратить контроль над летящей ракетой.

Прибавим сюда значительную асимметрию в физической защищенности при отсутствии мощных укреплений. Бронетехника уязвима лишь для ракет, для других танков и мин, зато защитники уязвимы для всех видов оружия на поле боя: для пулеметов, минометов, гранатометов, танковых пушек и, самое главное, для огня артиллерии поддержки, предваряющего наступление бронетехники. Вдобавок к смертям и ранениям все эти виды огня могут вывести пехоту с ракетами из строя тактически, вынуждая людей искать укрытия, а не поражать цели.

В действительности против защитников работают не только их собственные чувства, но и мысли. Наступающую бронетехнику подпирают другие части, идущие за ней следом. Если не считать общего направления атаки, бронетанковые подразделения обладают свободой выбора, на решения их командиров и членов экипажа лишь в малой степени влияет мощь противостоящей им защиты, о которой они знают очень мало и, конечно, не могут рассчитать заранее. Зато у защищающихся есть отличная возможность выполнить соответствующие расчеты: даже при полной видимости максимальная дальность боя для них не превышает 4000 метров; если вражеская техника наступает на скорости всего 15 километров в час, то у пехоты будет только 16 минут на стрельбу, прежде чем танки и боевые машины прорвутся. А если видимость ухудшается из-за дымки или тумана, боевое расстояние сокращается заодно со сроком эффективной стрельбы. В Центральной Европе даже 1500 метров и шесть минут боя можно счесть излишне оптимистичными. Теоретически каждый ракетный расчет мог бы стрелять по новой цели каждую минуту, и так иногда делают на огневых стрельбищах в мирное время. Но в настоящем бою эта последовательность, от обнаружения цели до ее поражения, позволяет делать максимум один выстрел в две минуты, причем техническая вероятность попадания равняется 38 процентам, если никакой вражеский огонь не снижает полезность действий расчета.

Поэтому чтобы решить, возможно ли удержать линию обороны или же единственной альтернативой гибели или плену будет отступление, защитники должны оценить, сколько танков и боевых машин пехоты на них наступает. Если количество техники больше, чем по одной машине на каждый ракетный расчет, переживший артобстрел и прямой огонь, тогда пехотинцам придется осознать, что они лишатся жизни или свободы в ближайшие несколько минут. Поскольку в нашем условном случае врагом выступает Советская армия, а защитники оказались по прихоти судьбы перед ее колоннами, им следует ожидать худшего: танков и бронетранспортеров в поле зрения может быть не очень много, но это лишь начало – вскоре появятся многочисленные другие. Это изобилие бронетехники выступает причиной, по которой концепция пехоты с ракетами, поставленная во главу угла, может вылиться только в деморализующую тактическую ситуацию, единственным выходом из которой будет не стойкая оборона, а принцип «выпустить ракету-другую и быстро отступить».

В силу всего сказанного первоначальный вывод на техническом уровне сильно видоизменяется. Рассматривая столкновение на тактическом уровне, мы видим, что защитники уже не могут надеяться на уничтожение танка, который стоит стократно дороже одной ракеты, затратив всего 2,56 ракеты, или боевой машины пехоты, стоящей минимум в 15 раз дороже одной ракеты, затратив всего 1,8 ракеты, и при этом добиться отличного соотношения в 1:39 для танков и в 1:8 для БМП. Часть пехоты вместе с ее ракетными установками гибнет под предварительным артобстрелом из пушек и минометов, а также под прямым огнем, не успев вступить в схватку; другая часть неспособна обнаружить и поразить хотя бы одну цель в течение нескольких минут боестолкновения из-за дымовых помех; третья часть теряет управление ракетами, уже летящими к цели, из-за ударной волны и шока от взрывов вокруг.

Так сколько же ракетных установок потребуется в тактической реальности для того, чтобы уничтожить танк или боевую машину пехоты? Десять или двадцать, как подсказывает опыт войн на Ближнем Востоке? Или больше, потому что в Центральной Европе нет такой великолепной видимости? Поскольку различия в стоимости настолько велики, стоимостное соотношение, пожалуй, останется благоприятным для ракетных расчетов, но уже не в такой мере. Поэтому наш вывод, сделанный на тактическом уровне (пусть и предварительный), таков: концепция пехоты с ракетами далеко не такая многообещающая, какой казалась поначалу на техническом уровне. Теперь мы знаем, что ее успех в огромной степени будет зависеть от качеств людей, участвующих в битве. Неосязаемые факторы боевого духа, дисциплины и сплоченности в бою всегда важнее, чем факторы материальные, но в данном случае это особенно верно, потому что обороняющиеся выдерживают куда больший стресс, нежели нападающие (это показательная асимметрия, составляющая ключевой недостаток данной концепции).

Итак, мы выяснили, что достоинства предложения положиться на пехоту с ракетами на самом деле определяются факторами, которые ранее могли бы показаться сугубо административными. Будет ли такая пехота укомплектована местными подразделениями, состоящими из друзей и соседей, многим друг другу обязанных, прошедших проверку на совместимость и столь серьезную подготовку, какую позволяет тренировка в свободное от работы время? Или же резервистами, проходившими действительную военную службу много лет назад, которых соберут со всей страны и которые встретятся друг с другом лишь перед боем? Или же такая пехота должна быть элитным корпусом тщательно отобранных молодых людей, подготовленных и управляемых таким образом, чтобы обеспечить высочайший боевой дух?

Но если это так, то какими соображениями должны будут руководствоваться богатые страны НАТО, отбирая своих лучших людей для сражений дешевым оружием с врагами из стран Варшавского договора, которые куда беднее, но куда лучше вооружены?

Таким образом, на тактическом уровне стратегии мы встречаемся со всеми сложностями человеческого измерения боя, ибо он разворачивается в уникальном контексте времени и места. Из-за непредсказуемости погоды и изменчивости прочих обстоятельств даже войска, одинаково укомплектованные и вооруженные, действующие сходными способами на одной и той же местности, не могут дважды провести в точности одинаковые сражения и добиться в точности того же результата. Разумеется, шансы взаимно упраздняют друг друга, и, полагаясь на вероятностные оценки на основе наблюдений множества событий (точность оружия, особенности климата), мы можем делать более достоверные выводы на тактическом уровне – но даже это возможно лишь для конкретных войск с конкретным вооружением, а также с конкретными человеческими характеристиками.

Мудрость тактических наставлений в детализированном ремесле войны не заходит слишком далеко и не существует слишком долго. Нет ничего верного или ошибочного, что не зависело бы от специфического характера противника и от специфического действия оружия. Тот или иной способ нападения на вражеский аванпост, способ воздушного перехвата или нападения на вражеский корабль может быть либо самоубийственно дерзким, либо чрезмерно робким, в зависимости от характеристик противостоящих сил. Пособия по тактике нужно переписывать всякий раз, когда появляется некое новое оружие, преображающее то, что считалось невозможным, в простую обыденность, а то, что некогда было вполне надежным, – в недопустимо опасное. Ныне, штудируя древние тексты по тактике, мы извлекаем оттуда советы непреходящей ценности, но было бы нелепо ожидать от них чего-то большего, нежели банальностей. А при чтении куда менее интересных тактических пособий времен двух мировых войн мы обнаруживаем, что они устарели в той же мере. Поэтому тактика – это занятие профессионалов своего времени, а любая нормативная «стратегия», отстаивающая ту или иную линию поведения для той или иной страны, в лучшем случае имеет лишь временную ценность – в отличие от стратегии как таковой, которая ничего не предписывает, а лишь характеризует неизменные явления, существующие вне зависимости от того, знаем мы о них или нет.

Пределы тактики

В нашем «фотографическом» взгляде на столкновение между пехотой с ракетами и наступающими бронетанковыми частями мы не допускали никаких изменений в тактике обеих сторон. Не предусматривалось никакой реакции на успех или неудачу, которая могла бы породить дальнейшие реакции с той или другой стороны, и так далее. Предполагается попросту, что обе стороны будут придерживаться простой тактики лобовой атаки и лобовой обороны, пусть и уделяя должное внимание особенностям местности.

Это упрощение может быть полезным для первого столкновения между начальной волной наступающей советской бронетехники и оборонительной линией пехоты с ракетами. Но если оборона сумеет отразить начальную атаку, за нею неизбежно последует реакция: защиту попытаются либо подавить более сильным артиллерийским огнем, либо обойти каким-то способом. Оборона также может отреагировать, воспользовавшись временем, выигранным благодаря своему первому успеху. Она либо сменит позиции, либо выдвинет группы «охотников» с противотанковыми ракетами при наличии подходящего рельефа или растительного покрова для укрытия, либо спланирует засаду, в которую угодит следующая волна атаки, чтобы оказаться под ударом с тыла. Тем самым начнется новый раунд битвы.

Те конкретные войска, которые мы рассматривали, не являются, впрочем, независимыми агентами, преследующими собственные цели. То, что для них является боем в его целости, то, что в действительности составляет все их существование в это время, – лишь фрагмент целого сражения для высших уровней командования и для национальных властей с обеих сторон. Именно последние разрабатывают планы и принимают решения, итогом которых становится конкретный бой. Когда бой начинается, они стараются удерживать контроль над ходом битвы, реагируя на возникающие обстоятельства – могут усилить артиллерию или обеспечить поддержку с воздуха подразделениям, уже участвующим в бою. Порой они жертвуют этими подразделениями, оставляют их сражаться в одиночку – либо для того, чтобы до конца использовать сдерживающую мощь в обороне, либо чтобы сохранить вектор атаки в наступлении, пускай силы конкретных частей тают и они превращаются в простую видимость. Когда части на поле боя полностью вовлечены в сражение и, быть может, поглощены борьбой за собственное выживание, высшие эшелоны способны уверенно контролировать лишь новые подкрепления, направлять те на новые оборонительные позиции по своему выбору или, если речь идет о наступлении, задавать новые векторы атаки. Даже при наличии разветвленных средств мгновенной связи невозможен сиюминутный контроль над подразделениями, уже вовлеченными в битву с врагом, ибо в таком случае то, что можно сделать, прямо зависит от поведения врага.

Значит, взаимосвязь между действием и противодействием уже не сводится к тактическому уровню. Нам нужна совсем иная, гораздо более широкая перспектива, чтобы продолжать исследование. В этой перспективе детали местности теряют свое значение, когда все множество вражеских войск рассматривается на гораздо более обширном пространстве Для этого нужно подняться на следующий уровень стратегии, предварительно отметив, что, пусть мы берем в пример эпизод наземной войны, в любом другом виде военных действий, в прошлом и в будущем, на море, в воздухе, даже в космосе – включая те виды, которые неточно называют «стратегическими»[72], – должен быть свой тактический уровень.

Глава 7

Оперативный уровень

Одна из особенностей англоязычной военной терминологии состоит в том, что в ней долго не было слова для обозначения промежуточного уровня мысли и действия между тактическим и стратегическим уровнями, то есть того, который охватывает битвы в их динамической тотальности, на котором разрабатываются, обсуждаются и применяются общие методы войны. Как мы увидим, этому имелась вполне уважительная причина, но она исчезла после того, как автор этих строк ввел понятие «оперативного уровня», сегодня повсеместно распространенное в американских и британских полевых руководствах[73] и привычно применяемое в сочинениях по военному делу[74]. Конечно, это понятие не было моим изобретением. В традиции континентальной военной мысли немецкий и русский аналоги этого понятия могут похвалиться долгой историей и особым значением[75], поскольку оба подчеркивают важность «оперативного искусства войны» как высшей комбинации, превосходящей простую сумму ее тактических частей.

Сами по себе виды вооружения взаимодействуют друг с другом на техническом уровне стратегии; войска, прямо противостоящие друг другу, сражаются на тактическом уровне, а на оперативном уровне мы впервые встречаемся с борьбой руководящих умов с обеих сторон. Это уровень, на котором применяются общие принципы войны, как в глубоко проникающем наступлении бронетехники или при глубокой обороне, при стратегической бомбардировке ключевых узлов в противоположность ударам по противнику на линии фронта, при эшелонированной противовоздушной обороне кораблей и так далее. Именно на оперативном уровне должно осуществляться текущее командование всеми вовлеченными в бой войсками, а прежде всего это уровень битвы в целом, со всеми его приключениями и злоключениями.

Границу между оперативным и тактическим в методах ведения войны, в текущем руководстве и в самих боевых действиях очень трудно провести абстрактно, но очень просто сделать это на практике. Там, где отдельные рода войск и их особая тактика – будь то, например, подводные лодки и особая тактика подводных лодок или же артиллерия и артиллерийская тактика, уже не определяют сами по себе исход сражения, потому что в нем заняты и другие рода войск, и другие тактики, – там мы выходим на оперативный уровень. Опять-таки, здесь нет необходимости в произвольных определениях. Рассматривая каждый эпизод боя, мы можем увидеть в нем естественное различение между оперативным слоем и остальными слоями, ниже и выше. А разделительная линия между тактическим, оперативным и стратегическим уровнями также ассоциируется с возрастающими масштабами действия и с большим разнообразием средств.

Возьмем такую крайность: для первобытного племени, все войско которого состоит из бойцов, единообразно вооруженных щитами и копьями (а сражаются они всегда в общем строю), тактическое, оперативное и стратегическое должны совпадать для всех практических целей. Такое племя не может потерпеть тактического поражения, которое при этом не оказалось бы также и стратегическим, и не может придумать способы ведения войны, которые превосходили бы тактический уровень[76]. Напротив, если взять, скажем, США в ходе Второй мировой войны, совершенно разные оперативные ситуации способны сосуществовать друг с другом даже в рамках одного и того же театра военных действий, поскольку каждый день поступали новости о тактических победах и о тактических поражениях. Разумеется, принципиально иные оперативные методы применялись в ходе десантных кампаний в Тихом океане, в стратегических бомбардировках немецких промышленных объектов, в одиннадцатимесячных военных действиях на Европейском континенте после высадки десанта в Нормандии в июне 1944 года и в борьбе за военно-морское превосходство в Тихом океане.

Масштаб и разнообразие – необходимые условия, но их недостаточно; если оперативный уровень обладает некоей субстанцией, действие на этом уровне должно быть чем-то больше простой суммы тактических элементов. Это, в свою очередь, зависит от преобладающего стиля войны, точнее – от места этого стиля в широком диапазоне мер: на одном конце диапазона находится истощение противника, а на другом – маневр.

Истощение и маневр

Истощение – это война, ведущаяся промышленными методами. Врага воспринимают как простую совокупность мишеней, а цель состоит в том, чтобы победить посредством общего их уничтожения благодаря превосходству в огневой мощи и в материальной силе как таковой. В конечном счете весь набор вражеских мишеней теоретически может быть уничтожен, если отступление или капитуляция не остановят этот процесс, что почти всегда происходит на практике.

Чем сильнее упор на истощение в общем стиле войны, тем эффективнее стандартизируемые техники обнаружения целей, атаки и снабжения наряду с однообразной тактикой и тем меньше возможностей (или потребности) применять какой-либо оперативный метод войны. Процесс подменяет собой искусство войны и его хитроумные изобретения. Когда материально превосходящие противника и в изобилии снабжаемые войска, наделенные огневой мощью, оказываются в зоне поражения статических целей (окопы, города) вражеских войск, которые вынуждены оставаться неподвижными и сосредоточенными, чтобы добиться результата (а потому не уходят в партизаны), победа обеспечена математически. Понятно, что, если противник тоже обладает огневой мощью, взаимное истощение в ходе войны следует принимать как данность. При таком стиле войны не может быть победы без общего материального превосходства, невозможны дешевые победы за счет искусных ходов, с малыми затратами людей и ресурсов.

Не бывает войны на истощение в чистом виде, без каких-либо хитростей или уловок, действительно сводящейся к промышленному процессу. Но примеры военных действий с очень высоким содержанием истощения и вправду многочисленны. Сюда относятся окопная война в ходе Первой мировой войны, большинство сражений которой было симметричными дуэлями артиллерии противников наряду с боями пехоты, отражавшей пехотные лобовые атаки в пешем строю против линий обороны, укрепленных пулеметами и минометами; попытка люфтваффе разгромить Королевские ВВС Великобритании в июне-августе 1940 года посредством намеренного навязывания воздушных боев в ошибочной уверенности, будто немцы располагают достаточным для победы материальным преимуществом; выигранное Монтгомери сражение при Эль-Аламейне и большинство его дальнейших сражений, в ходе которых враг подвергался массированному артобстрелу и лобовому натиску пехоты, прежде чем его сминали подразделения бронетехники, имевшие подавляющее превосходство в численности; действия немецких подводных лодок в 1941–1943 годах с целью выиграть войну, снизив общий тоннаж океанских грузоперевозок союзников ниже минимума, необходимого для ведения войны; кампания союзников в Италии в 1943–1945 годах, которая выродилась в череду упорных лобовых атак после неудачной попытки обходного маневра при Анцио; воздушные бомбардировки Германии и Японии, нацеленные частью на промышленное истощение, а частью – на истощение городских территорий вообще; наступление Эйзенхауэра широким фронтом после прорыва из Нормандии, которому Паттон лишь изредка мешал своими глубокими маневрами; наступления Риджуэя в Корее в 1951–1952 годах, в ходе которых сухопутные войска прочным фронтом, простиравшимся от побережья до побережья, медленно надвигались на китайцев и северокорейцев, исправно сокращая число врагов бомбежками и артобстрелами; значительная часть американских действий во Вьетнаме – даже несмотря на то, что враг упрямо отказывался собираться массово и не обеспечивал удобных целей (американцы пытались заставить вьетнамцев сгруппироваться концентрическими действиями по методу «отыщи и уничтожь»); наконец, знаменитые планы холодной войны по нацеливанию ядерного оружия на города и промышленные объекты с целью заставить вражеские правительства пойти на попятный из-за нависшей над ними смертельной угрозы.

На другом конце этого диапазона располагается реляционный маневр, цель которого не столько в том, чтобы уничтожить врага как физическую субстанцию, сколько в том, чтобы лишить его возможности сражаться, тем или иным способом расстроить системно, что бы ни понималось в данном случае под «системой» – командная структура вражеских войск, их логистическая поддержка, собственные методы ведения войны или даже действующие технические системы (например, когда радары вводятся в заблуждение электронными помехами, в противоположность помехам, создаваемым грубой силой, или прямой физической атакой).

Вместо поиска мест сосредоточения врага в расчете обнаружить крупные цели, отправной точкой реляционного маневра служит стремление избегать встречи с вражескими силами, а из этого стремления вырастает желание использовать какое-либо частное преимущество против предполагаемого слабого места врага – будь оно физическим, психологическим, техническим или организационным.

Истощение напоминает физический процесс, который гарантирует результаты, пропорционально соответствующие качеству и количеству приложенных усилий (если только враг не сумеет повернуть ход сражения вспять), а результаты реляционного маневра зависят прежде всего от точности оценки сильных и слабых сторон врага. Кроме этого предварительного условия для успеха требуется некая комбинация неожиданности и/или большей скорости исполнения, чтобы эффективно атаковать слабые места врага до того, как он сможет среагировать в полную силу.

Отсюда проистекают два следствия. Во-первых, реляционный маневр предоставляет возможность получить результаты, непропорционально превышающие приложенные усилия, и потому дает шанс победы материально более слабой стороне. Во-вторых, маневр может закончиться полным провалом, если отобранная сила, примененная строго против предполагаемого слабого места, не может выполнить свою задачу или если она столкнется с противостоящей силой, которая появится неожиданно вследствие ошибочной информации. На языке инженеров истощение терпит провал «градуированно», тогда как успех бывает лишь совокупным: если та или иная цель неверно обнаружена или не поражена, ее нужно атаковать снова, но само действие в более широких масштабах от этого не страдает. Напротив, реляционный маневр может провалиться «катастрофически» (или привести к успеху малой силой), поскольку ошибка в оценках или в исполнении операции может загубить операцию в целом. Истощение – такой способ ведения войны, за который приходится платить по полной, но он предполагает ничтожный риск, а вот реляционный маневр может стоить недорого, но предполагает высокий риск провала.

Имеется и еще одно следствие: поскольку необходимы аккуратность в выявлении слабых мест врага, быстрота и точность в действиях после обнаружения этих мест, то реляционный маневр требует высокого качества исполнения. В крайнем случае, примером которых выступают операции коммандос, когда крайне немногочисленные силы используют специфические уязвимости врага, требование точности подразумевает, что только высоквалифицированные подразделения принесут хоть какую-то пользу. В более широком контексте реляционный маневр подчиняет действия неустранимым стандартам, количество не может заменить качество столь же легко, как при ведении войны на истощение.

Опять-таки, не бывает военных действий, которые сводятся исключительно к реляционным маневрам. Как и в случае истощения, переменной величиной выступает соотношение маневра и операции в целом; это соотношение (вот важный момент!) определяет размах методов оперативного уровня. Чем больше доля реляционного маневра, тем важнее оперативный уровень. Современные примеры военных действий с высоким содержанием реляционного маневра таковы: высадка десанта с моря на полуострове Галлиполи в 1915 году – неудачная попытка вынудить османскую Турцию выйти из войны посредством прямой угрозы ее столице Стамбулу (при этом предполагалось, что турецкие войска, находившиеся на поле боя, будут разгромлены наголову); блицкриг немецкой армии в Польше, Дании, Норвегии, Нидерландах, Бельгии, Франции, Югославии, Греции и СССР (до 1942 года), в ходе которого линии обороны, созданные для защиты границ от наступлений по широкому фронту, были прорваны на узких участках пехотными и артиллерийскими атаками, а затем в образовавшиеся прорывы ворвались моторизованные части войск, сумевшие проникнуть вглубь вражеской территории, вследствие чего оказались перерезаны линии снабжения, уничтожены командные центры и нарушены расчеты военного планирования; англо-американский ответ на атаки немецких субмарин, с опорой на отсутствие у немцев воздушной разведки, что позволило скрывать возможные цели, выстраивая корабли в цепочки конвоев на крошечных участках поверхности океана; британская кампания 1940 года в Северной Африке, в ходе которой итальянская армия, обладавшая значительным численным превосходством, была разбита вследствие моторизованного прорыва на обращенном к пустыне фланге с целью перерезать единственную линию снабжения вдоль Ливийского побережья; японская кампания в Малайе в 1941–1942 годах, завершившаяся поражением британских войск, обладавших численным и материальным превосходством, что было достигнуто неоднократными обходами британских прибрежных коммуникаций с флангов, через джунгли, либо в ходе высадки с моря, из-за чего британцы вынуждены были спешно отступать все дальше; глубоко зашедшее наступление Третьей армии Паттона в июле-августе 1944 года, оттеснившее немецкие войска в Северо-Западную Францию после высадки десанта в Нормандии; неудачная попытка проникнуть в Северную Германию через Нидерланды (операция «Маркет гарден») в сентябре 1944 года посредством одновременного парашютного и планерного десанта для захвата цепочки мостов, по которым британские бронетанковые и моторизованные части могли бы быстро дойти до Рейна у Арнема (причиной провала этого плана стала, среди прочего, медлительность британской бронетехники); контрнаступление Паттона в декабре 1944 года, обход с флангов немецких войск, которые устремились на запад через Арденны; неудачная попытка разрушить немецкую военную экономику целенаправленными бомбардировками «бутылочных горлышек» немецкой промышленности, в противоположность обычным бомбардировкам городов; контрнаступление Макартура в Центральной Корее в 1950 году, начавшееся высадкой десанта в Инчхоне, с тем чтобы отрезать наступающие северокорейские войска в глубоком тылу, а не старательно оттеснять их лобовыми атаками с юга; успешная оборона вьетнамских деревень силами морской пехоты США, когда множество местных ополченцев вдохновлялись подвигами горстки морских пехотинцев; израильские атаки на Синай в 1948, 1956 и 1967 годах, а также пересечение Суэцкого канала в 1973 году, прорвавшее египетскую оборону колоннами быстрого проникновения благодаря внезапности либо ожесточенным боям на передовой и выход в глубокий незащищенный тыл, где были перерезаны линии снабжения, захвачены командные пункты и (в 1973 году) уничтожены расположения батарей ПВО, что предоставило свободу действий израильским ВВС; применение ВВС США против Ирака в 1991 году и против федерации Сербии и Черногории в 1999 году, вследствие чего удалось избежать столкновений с относительно крепкими наземными войсками противника и удовлетворить нежелание американцев мириться с потерями.

Национальные стили в политике и на войне

Нации и вооруженные силы, считающие себя сильнее данного конкретного врага (верно это или неверно), обычно предпочитают полагаться на доступные методы войны на истощение: лобовое нападение, систематические бомбардировки, прямая атака с моря. Те же, кто считает себя (справедливо или несправедливо) материально слабее или боится жертв войны на истощение, даже успешной, будут, напротив, предпринимать попытки по выявлению слабых мест врага, чтобы затем атаковать их, используя рискованный метод реляционного маневра, который способен обернуться существенным успехом при мизерности затраченных усилий. Подобные склонности (они вовсе не диктуются текущим моментом) чреваты еще более серьезными последствиями. Те, кто инстинктивно практикует войну на истощение, развертывают вооруженные силы в соответствии со своими предпочтениями и по своим стандартам. А те, кто стремится к реляционному маневру, должны подчинять свои предпочтения обнаружению возможностей, которые, по их мнению, лучше всего эксплуатируют слабости противника. Отсюда следует, что налицо принципиальное различие в отношении к разведке. Оба типа могут использовать одни и те же техники сбора и анализа данных, но их восприятие врага сильно разнится: те, кто настроен на истощение, будут искать цели для атаки, не уделяя сколько-нибудь серьезного внимания природе врага; те же, кто намерен совершить маневр, захотят понять внутренние законы действий врага, станут искать уязвимые места, не только материальные, но также политические, культурные и психологические.

Вдобавок, поскольку война на истощение должна фокусироваться на вражеской силе для выбора подходящих целей, сторонники этой войны склонны переоценивать силы врага, каковые при этом все равно считаются ничтожными[77]. Напротив, поскольку приверженцы маневра должны сосредоточиться на слабостях врага, они будут стремиться его недооценивать, хотя могут думать, что враг в целом превосходит их по всем пунктам. Мнение каждой из сторон соответствует ее намерениям: она либо избегает риска и платит цену истощения, либо рискует и побеждает дешево.

В формировании военной политики в мирное время и при ведении войны заметны различные национальные стили, отличающиеся один от другого склонностью к войне на истощение или к маневру. Они возникают не из постоянных условий жизни наций и, уж конечно, не из каких-то устойчивых этнических качеств. На самом деле, отражая представления народов о самих себе с точки зрения относительной материальной силы или слабости, они меняются в зависимости от конкретного врага, с которым производится сравнение. Великобритания, например, предпочитала реляционные маневры в противостоянии великим континентальным державам на протяжении более двух столетий вплоть до 1914 года, выставляя против превосходящих пехотных полков не свою малочисленную пехоту, а дипломатию и золото, чтобы вербовать на континенте союзников с их армиями, тогда как Королевский флот предотвращал вторжения на острова, осуществлял морскую блокаду и обеспечивал доставку грузов и британских солдат союзникам Британии, если те в них нуждались. Дипломатические игры, в основном с мелкими племенными вождями, также играли значительную роль в британских колониальных войнах, но когда дело доходило до настоящих сражений, верх брала тактика истощения: назойливые вожди и враждебные племена не удостаивались продуманных маневров – они подвергались лобовым атакам и мушкетному обстрелу, а затем появился пулемет Максима, сделавший тактику истощения куда более эффективной.

Израиль в промежутке между войнами с арабами в 1967 и 1973 годах являет собой пример резкого изменения национального стиля, который затем поменялся снова. После 1967 года представление израильтян о своем материальном превосходстве привело к фактическому забвению тактики реляционного маневра, а потому, когда началась октябрьская война 1973 года, в Израиле преобладала увлеченность лобовой атакой и прямолинейной защитой, но шок, вызванный суровыми тактическими поражениями в первые несколько дней боев, повлек за собой стремительное возвращение к реляционному маневру[78].

Бывают, разумеется, исключения, определяемые людьми и обстоятельствами. В 1944 году американский национальный стиль войны отдавал предпочтение боевым действиям на истощение (разумное решение, учитывая материальное превосходство США и обилие плохо обученных новобранцев), но это не помешало Паттону проникать глубоко на вражескую территорию благодаря маневрам, которые исходили из слабой внутренней мобильности немцев вследствие нехватки грузовиков и горючего; а в 1951 году Дуглас Макартур придумал классический обходной маневр, связанный с высоким риском и с большой выгодой: этот масштабный маневр охватил весь Корейский полуостров к югу от места высадки десанта в Инчхоне.

Национальные стили достаточно стабильны для того, чтобы попытаться их определить, хотя они не являются ни всеохватными, ни неизменными. Сейчас уже должно быть очевидно, что истощение и реляционный маневр не сводятся к оперативному уровню. Они присутствуют на всех уровнях стратегии, выше и ниже оперативного.

Тем не менее их рассмотрение на данном уровне стратегии вполне уместно, поскольку значение оперативного уровня напрямую зависит от того, в каком объеме здесь присутствует реляционный маневр. Если существенной характеристикой военных действий является истощение, как по большей части обстояло дело в окопной войне в годы Первой мировой, то более масштабный оперативный взгляд на сражения позволяет увидеть одни и те же тактические эпизоды, снова и снова, на одном участке фронта за другим. Иными словами, оперативный уровень – не более чем сумма тактических элементов. Поэтому мы не можем узнать ничего такого, чего уже бы не знали, рассматривая любой из отдельных эпизодов войны на тактическом уровне.

Это верно по отношению ко всем видам военных действий. Первый этап «битвы за Британию», направленный на очевидное истощение кампания люфтваффе против Королевских ВВС Великобритании, состоял в ежедневных бомбардировках британских аэродромов и авиационных заводов, что приводило к регулярным боям немецких эскортных истребителей с «Харрикейнами» и «Спитфайрами» британской истребительной авиации, которые пытались перехватить немецкие бомбардировщики. Итог этого противостояния решала простая арифметическая сумма результатов столкновений, без каких-либо оперативных (в противоположность стратегическим) целей с обеих сторон и без применения каких-либо методов войны на оперативном уровне[79].

Если же, напротив, доля реляционного маневра велика, то значимость оперативного уровня соответственно возрастает. Возможно, лучшей иллюстрацией здесь будет блицкриг, классическая форма наступательных действий в годы Второй мировой войны, применявшаяся не только ее изобретателями-немцами, но также их советскими и американскими противниками; после 1945 года эту схему неоднократно воспроизводили израильтяне, северокорейцы и северные вьетнамцы в своем последнем наступлении в 1975 году. Никакой другой метод войны не зависит в такой степени от реляционного маневра.

Блицкриг: награды и опасности реляционного маневра

Если изучить глубоко проникающее наступление на тактическом уровне как картинку или, скорее, как целый последовательный набор картинок, то мы увидим лишь бессмысленные и, по сути, сбивающие с толка фрагменты целого. Любой из векторов наступления покажет нам длинную колонну танков, БМП и грузовиков, которая тянется нитью в глубь вражеской территории, почти не встречая сопротивления. Мы могли бы подумать, что наблюдаем вовсе не войну, а триумфальный победный марш, поскольку не видно никаких сражений, достойных упоминания, кроме случайных стычек, когда танки во главе колонны прорываются через контрольные посты вражеской военной полиции или сталкиваются с конвоями снабжения противника, что обыденно перевозят припасы к линии фронта. Можно даже допустить, что наступающие вскоре достигнут своей цели, дойдут до вражеской столицы и, возможно, выиграют войну, как только там окажутся.

Но, обратив взор к исходной линии фронта, мы поймем, каким образом этой колонне удалось прорваться сквозь прочный барьер на рубеже соприкосновения сил: в линии фронта имеется брешь, пробитая совсем недавно атаками пехоты при поддержке артиллерии и ударов с воздуха. Враг распределил свои войска вдоль всего фронта, а атака сосредоточилась на одном участке. Но брешь – всего лишь узкий проход, по обе стороны которого остаются крепкие вражеские части. Их отвлекают ложные или незначительные выпады войск, распределенных тонкой линией по фронту, и порой беспокоят воздушные налеты, но в остальном они сохраняют боеспособность.

Узкая брешь в линии фронта выглядит крайне уязвимой: обороняющимся частям по обе ее стороны достаточно лишь немного продвинуться вперед, чтобы соединиться и перекрыть разрыв. Напрашивается вывод, что длинная, тонкая, глубоко проникнувшая колонна не марширует к победе, а обречена на скорую гибель. Эта колонна зашла слишком далеко от своей территории, где остались все склады снабжения. Мы видим грузовики, снующие по единственной дороге к линии фронта, похожей на карандашный росчерк; они везут наступающей колонне топливо и боеприпасы, но крепкие вражеские части по обе стороны бреши наверняка прервут эти поставки, едва они перекроют разрыв в линии фронта. Тогда танки, БМП, артиллерия и все остальные больше не получат снабжения. Даже если сражений мало и потому нет нужды в пополнении боеприпасов, у колонны скоро закончится горючее.

Если колонне придется остановиться, обнажится ее предельная тактическая уязвимость: у длинной вереницы техники слабые фланги и нет прочного «кулака» впереди, то есть она открыта для нападения с любой стороны на всем своем протяжении. Всякое ближайшее боевое вражеское соединение, каким бы малым оно ни было, может атаковать ближайшую часть стоящей колонны. Словом, кажется, что дерзкие наступающие сами загнали себя в ситуацию неминуемого поражения. В обычных условиях окружить столь значительное скопление сил непросто, однако, проникнув так глубоко на вражескую территорию, атакующие фактически окружили сами себя: стремление вперед лишь приближает их к вражеским лагерям для военнопленных.

Но если отказаться от этого узкого тактического взгляда и оценить ситуацию на более широком оперативном уровне, картина перед нашими глазами полностью преобразится. Во-первых, мы обнаружим, что проникнувшая в глубокий тыл колонна, которую мы наблюдали в мнимой изоляции, в действительности является всего одним из нескольких клиньев наступления. Их по меньшей мере два, если не больше. Каждый движется от бреши в линии фронта, узкой и потенциально уязвимой. Но, судя по направлению движения, колонны должны сойтись друг с другом, и становится неясным, кто кого окружает, поскольку наступление разрезает оборону на ломти, как пирог.

Кроме того, если оценить действительную реакцию обороны, мы увидим, что боеспособные фронтовые части по обе стороны бреши вовсе не пытаются соединиться и остановить наступление врага. Им, вообще-то, приказано отступать как можно быстрее и образовать совершенно новую линию обороны, далеко в тыл от первоначальной линии фронта. Очевидно, что это делается с тем, чтобы встретить наступающие колонны многочисленными силами, защитить обеспечение войск со всеми его базами и казармами, складами, конвоями снабжения, всевозможными техническими службами и обилием штабов.

Заглянув в эти штабы корпусов, армий и армейских групп, мы заметим общее смятение и некоторую простительную панику: ведь вражеские танки надвигаются быстро, а новый рубеж, который предполагалось возвести на их пути, до сих пор существует лишь на бумаге штабных карт. Отступающие войска проигрывают гонку на скорость действий. Вместо того чтобы опередить атакующих и создать новую линию фронта, они начинают отставать, поскольку попросту неспособны отступать достаточно быстро. Изначально их диспозиция предусматривала решительное сопротивление лобовой атаке, а потому силы обороны не подготовлены к быстрому перемещению: пехота распределена вдоль линии фронта поротно и побатальонно, а большая часть полевой артиллерии разделена на множество дислоцированных там и сям батарей для огневой поддержки каждого фронтового подразделения. Что касается танков и бронетранспортеров сил обороны, то они вовсе не собраны в группы численностью в сотни боевых единиц, готовые выступить по приказу; нет, они тоже распределены вдоль линии фронта для локальных контратак в поддержку пехоты, удерживающей участки фронта. Эти рассеянные войска должны собраться вместе для того, чтобы составить маршевые колонны, прежде чем они смогут начать отступление, а это требует времени, даже если сбор начнется незамедлительно. Неожиданный приказ к отступлению вводит командиров и штабистов фронтовых частей, не подвергшихся атаке (то есть большинство офицеров, ибо бреши прорыва немногочисленные и узкие), в шоковое состояние: им предстоит отступать, даже если враг непосредственно перед ними остается на месте. Налицо также нежелание покидать хорошо защищенный фронт с минными полями, отрытыми огневыми позициями и, быть может, надежными укреплениями.

Но приказ есть приказ, и отступление неизбежно начинается. Задержки возникают постоянно. Грузовики, столь насущно необходимые сейчас, по-прежнему разбросаны в транспортных парках по всей стране. В нужных местах их явно недостаточно для того, чтобы вывезти всех бойцов одновременно. Нехватка гусеничных тягачей для танков, бронемашин и самоходной артиллерии ощущается еще острее, а если они станут перемещаться своим ходом, то многие из них сломаются, прежде чем достигнут новой линии фронта. Кроме того, если не считать подразделений бронетехники и частей, отводимых с передовой линии обороны, крайне трудно отвести подразделения, которые стреляют по врагу и сами подвергаются обстрелу. Правда, вражеские силы выглядят довольно слабыми, и ясно, что основные усилия приложены в другом месте, в прорыве колонн глубокого проникновения, но это нисколько не облегчает задачу отступления под огнем.

Тем не менее мы видим, что фронтовые войска обороны начинают отступать. Они направляются на новые позиции, которые им предстоит удерживать глубоко в недавнем тылу, причем отдельные участки следует соединить для создания новой линии фронта. В ходе отступления части сталкиваются с новыми задержками. Разумеется, вспомогательные и технические подразделения тронулись в путь раньше боевых частей с передовой, и теперь их многочисленные грузовики и джипы устраивают дорожные пробки. Глубже за линией фронта сумятица усиливается: гражданские тоже эвакуируются – на машинах, повозках, автобусах и пешком. Вдобавок отступающим войскам приходится не просто проталкиваться через заторы: совершенно неожиданно они вынуждены сражаться по-настоящему. Мы наблюдаем, как особые боевые группы отделяются от колонн глубокого проникновения, идут по сторонам от этих колонн и организуют засады на главных дорогах, поджидая отступающие на новую линию фронта войска противника. Эти боевые группы в действительности невелики, но отступающие войска, внезапно с ними сталкивающиеся, о том не ведают. Им известно лишь, что они находятся на вроде бы безопасной территории, в своей родной стране, и должны двигаться с максимальной скоростью, без задержек и дозоров. Попадая в засаду, они несут тяжелые потери, поскольку враг безнаказанно расстреливает солдат в грузовиках и БМП, артиллерию, перевозимую тягачами, и даже танки, застигнутые врасплох (с пушками, развернутыми назад, как положено при движении в маршевой колонне). То есть отступающие войска, физически и психически готовые двигаться быстро, а не сражаться, вынуждены ввязываться в бой, чтобы продолжать отступление. Если они настроены решительно и у них достойные командиры, то они пробьются через засады, но все равно потеряют время, снаряжение и людей. Хотя на оперативном уровне засадные боевые группы наступают, у них будут все преимущества тактической обороны, поскольку именно они выбирают оптимальные огневые позиции, предварительно изучив местность. А вражеские части на оперативном уровне отступают, но они, угодив в засаду, вынуждены справляться с шоком и находить в себе волю к атаке. Потери неизбежно будут неравными, а истощение после боя лишь усугубит деморализованность отступающих.

Те части, которые все же доберутся до назначенных позиций, ожидает новый шок. Они обнаруживают, что там ничего не готово: нет ни окопов, ни орудийных площадок, ни еды, ни полевых кухонь, ни проводных коммуникаций для штабов, ни (что важнее всего) полевых складов боеприпасов, которые могли бы восполнить амуницию, брошенную на передовой из-за дефицита транспорта. Да, времени было в обрез, но имеется и другая причина неподготовленности: проникнув глубоко в тыл врага, наступающий противник уничтожил множество транспортных подразделений, захватил или сжег множество грузовиков, а остальные разбежались. Склады и логистические центры также захвачены, а многие вспомогательные и технические подразделения не смогли добраться до указанных позиций на новой линии фронта, потому что между ними и местами назначения очутились вражеские боевые силы.

Вновь прибывшие войска обороны тем не менее начинают обосновываться на новом месте. Они усердно роют окопы и выкапывают позиции для орудий, собирая все имеющиеся у них боеприпасы. Время от времени работу прерывают налеты вражеской авиации, некоторые солдаты гибнут или получают ранения, что еще сильнее деморализует остальных. Продовольствия не хватает, и командиры подразделений вынуждены прибегать к старинному средству – высылать в близлежащие деревни группы фуражиров, чтобы те забрали весь провиант, какой смогут найти. Впрочем, постепенно ситуация как будто налаживается. Новый оборонительный рубеж в недавнем глубоком тылу, всего лишь полоска на штабных картах, становится реальностью по мере того, как все больше и больше частей занимает отведенные им участки. Лишь несколько участков остаются незащищенными, а многие укомплектованы малочисленными подразделениями, тонким слоем распределенными вдоль линии обороны. Этот новый рубеж будет по умолчанию слабее первоначального, потому что столько всего было оставлено или потеряно при отступлении, но высшее командование энергично собирает подкрепления и припасы и отправляет их на фронт как можно быстрее.

Утрата первоначального рубежа и всей территории, расположенной между ним и новым рубежом, безусловно, крайне прискорбна, но силы обороны в отступлении начинают обретать преимущества парадоксальной логики, способной обратить поражение в победу: высшее командование выясняет, что теперь требуется меньше времени и горючего на доставку подкреплений и припасов для снабжения нового фронта, который находится куда ближе исходного. Это внушает некоторый сдержанный оптимизм. Все, что нужно силам обороны, – время, чтобы перегруппироваться.

Но времени нет, уже слишком поздно. Передовые части колонн глубокого проникновения зашли далеко за новую линию фронта и теперь захватывают центральные базы и склады, а также главные штабы, чьи офицеры, связные, служащие, писари и военные полицейские должны вступать в безнадежные схватки с атакующими боевыми колоннами танков и моторизованной пехоты. В этой сумятице Верховное командование обороны стремится восстановить контроль над ситуацией, снова перемещая войска на новом рубеже: оно не видит никакой альтернативы очередному отступлению, чтобы образовать новую линию фронта еще глубже в тылу. Когда соответствующие приказы передаются по уцелевшим линиям связи, отдельные фронтовые части продолжают держаться за исходную линию фронта. Другие части все еще в движении, возможно, угодили в транспортные пробки. Только солдаты, которые окапывались на новом рубеже, могут действовать быстро. Им опять приказывают отступать к следующему рубежу в тылу. Возможно, у них еще сохранились силы и решимость немедленно подчиниться, но даже те, чьи машины находятся в боевой готовности, не могут опередить вражеские колонны, которые обошли их некоторое время назад и теперь упорно стремятся вперед.

Этот изнурительный процесс может повторяться вновь и вновь до тех пор, пока крайне малочисленная боевая сила не будет поглощена массой все более дезорганизованных и деморализованных частей обороны, разбросанных по всей карте, оторванных от подразделений поддержки и отрезанных от снабжения. Начинается массовая сдача в плен при первой же встрече с вражескими солдатами. Капитуляция либо дальнейшее отступление в континентальном масштабе, если у обороняющихся достаточно территории за спиной, – вот единственное решение, доступное верховному командованию.

Лишь теперь тактические составные элементы приходят в соответствие с оперативным целым, и это ведет к неожиданным результатам. Пока силы обороны не оказываются в хаотическом смятении, любой взгляд на ход сражений с тактического уровня продолжает вводить в заблуждение, поскольку ничто не может компенсировать тактическую уязвимость колонн глубокого проникновения, растянутых по местности. Несомненное материальное и психологическое воздействие их слаженного наступления становится очевидным лишь на оперативном уровне. При таком более широком и полном взгляде на ход сражений мы видим, что уязвимость колонн глубокого проникновения оказывается сугубо теоретической, а усиливающийся паралич обороны сулит роковые последствия.

Ретроспективно мы понимаем, что высшее командование фатально ошиблось, отдав приказ о первом отступлении вместо приказа об упорных контратаках против узких брешей в линии фронта. Если бы значительная часть сил обороны задержалась на некотором расстоянии от линии фронта именно с этой целью, бреши можно было бы перекрыть, а вражеские колонны глубокого проникновения лишились бы снабжения, что облегчило бы их поголовное уничтожение.

Но у высшего командования сил обороны не было столь четкого представления о ходе сражения на оперативном уровне. Ни исходно, ни какое-то время спустя оно даже не догадывалось, что враг намеревается проникнуть так глубоко: первоначальные атаки были неотличимы от обычной попытки вести наступление по всей линии фронта. Сообщения о нападениях, больших и малых, поступали с каждого участка фронта, но общая картина, которая складывалась у штабных офицеров, оставалась вполне обнадеживающей. Враг, по всей видимости, затеял общее наступление. На многих участках его атаки были на удивление слабыми и потерпели неудачу. Командиры подразделений бодро рапортовали о победах сил обороны на многих участках, по обыкновению завышая численность противника. Врагу удалось прорваться лишь в нескольких местах и проделать немногочисленные узкие бреши в линии фронта. Конечно, следовало ожидать новых атак, ведь враг наверняка попробует закрепить достигнутый успех, – в противном случае ему пришлось бы отвести назад свои немногочисленные атакующие силы, чьи фланги так опасно открыты.

Таким вот образом линейное мышление определяет восприятие. В этих «на удивление слабых» атаках врага не распознали уловки, единственная цель которых состояла в отвлечении внимания от главных сил, стремящихся прорваться через фронт. Поскольку метод ведения войны для высшего командования обороны заключался в том, чтобы защищать линию фронта войсками, распределенными по всей ее длине, сочли, что враг тоже замышляет сражаться прямолинейно и передвинуть весь фронт посредством широкого наступления.

Маневр глубокого проникновения использует это линейное мышление, предлагая противнику «факты», подтверждающие ошибочное восприятие. Лучшие атакующие войска, конечно же, скапливаются напротив узких участков фронта, чтобы осуществлять прорыв, а колонны бронетехники располагаются в тылу, ожидаясь начала наступления. Кроме того, другие войска, пусть слабее, занимают все участки фронта, и каждой части приказано инсценировать атаки, сколь угодно смехотворные, хотя бы открыть огонь по врагу.

Линейный оперативный метод вбивается в умы обороняющихся годами планирования и полевых учений. Он держится прочно. Поэтому, впервые услышав, что силы врага прорвали фронт, обороняющиеся думают, будто враг решил предпринять ограниченное наступление или затеял несколько рейдов. Даже если эти прорывы не удастся быстро остановить, врагу все равно придется отступить обратно, за линию фронта, прежде чем у него закончатся припасы. А если это наступление на ограниченном участке, открытые фланги вскоре предоставят прекрасную возможность для контратак. Именно так британское и французское высшее командование истолковало первоначальное вторжение немцев в Бельгию 10 мая 1940 года, пока не пришло верное понимание методов и целей блицкрига, гитлеровской разновидности войны методом глубокого проникновения. Именно так были восприняты первые танковые атаки северокорейцев в июне 1950 года, прежде чем стало понятно, что идет полномасштабное вторжение; схожим образом египетское высшее командование оценило переход войск Ариэля Шарона через Суэцкий канал 15–16 октября 1973 года. Египтяне, сами успешно переправившиеся через канал большими силами и прочно удерживавшие фронт на восточной, или Синайской, стороне канала, отразили серию израильских контратак и решили, что малочисленное израильское подразделение каким-то образом просочилось на ту сторону канала через брешь в линии обороны, но скоро эта брешь будет заделана. Они полагали, что это всего лишь рейд коммандос для поднятия боевого духа израильтян, что скоро евреи отступят либо будут перехвачены и уничтожены. Когда египтяне поняли, что израильтяне направили значительные бронетанковые силы на запад от канала и намерены пройти за египетским рубежом обороны на Синайской стороне, чтобы отрезать его от поддержки тыла, было уже слишком поздно: израильтяне успели переправить через канал две бронетанковые дивизии, которые устремились на юг и на запад и угрожали самому Каиру, отрезав южный участок египетского фронта.

Линейное мышление сохраняет свою власть даже в тех случаях, когда поступают донесения о многочисленных вражеских силах, обнаруженных глубоко за линией фронта. В конце концов, подобные донесения попросту не могут поступать от старших командиров фронтовых войск, по-прежнему бдящих за врагом на их участках фронта: им известно, что большинство вражеских подразделений удерживает позиции. Обычно такие донесения исходят от летчиков, с которых станется перепутать свою транспортную колонну с вражеской бронетанковой дивизией, или от контрольных постов военной полиции, от шокированных остатков транспортных конвоев и рассеянных вспомогательных подразделений, от гражданской полиции, от деревенских старост и т. п. Идет война, нервы у всех на пределе, поэтому отовсюду поступает огромное количество истерических сообщений – о вражеских парашютистах, будто бы высадившихся там и сям, о вражеских танках, которые якобы видели не только далеко за линией фронта, но и вообще слишком далеко для того, чтобы они могли там быть.

В это время достоверная и своевременная информация становится самым мощным оружием, но ее-то как раз отчаянно недостает силам обороны. Наблюдательными спутниками владеют пока лишь несколько стран; кроме того, спутники не слишком пригодны для текущей разведки в режиме реального времени – разве что спутнику случится оказаться над нужным местом, а данные будут проанализированы верно и достаточно быстро. У США лучшая спутниковая система наблюдения в мире, но и она оказалась совершенно бесполезной 2 августа 1990 года, когда иракская армия стремительно вторглась в Кувейт (будь целью Йемен, переход занял бы две недели, и тут спутники сослужили бы добрую службу). Фотографии воздушной разведки снабжают штабы гораздо более надежной и своевременной информацией, их куда легче верно истолковать, но они требуют разведывательных полетов, что, в свою очередь, предполагает базирование авиации поблизости от линии фронта. Радиоэлектронная разведка, обычно самый полный и надежный источник информации, наилучшим образом раскрывает общие возможности и намерения врага, но малопригодна для отслеживания тактических перемещений прежде всего потому, что военные действия глубокого проникновения обыкновенно (и показательно) не упоминаются в радиосвязи.

Вражеские колонны наступают со всей возможной скоростью к намеченным на картах целям и кратко сообщают о своем продвижении кодированными донесениями, но высшему командованию в тылу вовсе не нужно отдавать дальнейшие приказы, если все идет согласно плану. Командиры каждой из колонн на месте решают, атаковать ли сопротивляющиеся войска, которые перекрывают им дорогу, или обойти их стороной, продолжая быстрое наступление. Сообщения о продвижении сопоставляются в штабе по мере поступления, чтобы отразить на карте все более глубокое проникновение, – это важно для предотвращения воздушной бомбардировки собственных войск и для нанесения авиаударов по силам обороны, которые могут перекрыть дорогу колоннам или даже напасть на их открытые фланги. Получается, что высшему командованию нападающих не требуется много информации. Коммуникация в основном односторонняя, с фронта в тыл, а приказы в обратном направлении отдаются лишь при необходимости перенаправить колонны, дабы избежать их схождения (и пробок на дорогах), либо, напротив, обеспечить схождение (для более мощного натиска).

Потребности сил обороны совершенно иные. Когда их командиры наконец осознают значимость предпринятых атак, начинают видеть в них не просто рейды, наступление на ограниченном участке фронта или начальную стадию прямолинейного наступления по всему фронту, то своевременная и точная информация о передвижениях колонн глубокого проникновения обретает решающее значение. Если бы штабы сил обороны могли получить ясную картину разворачивающегося сражения на оперативном уровне, к ним пришло бы четкое понимание необходимых действий: во‑первых, следует закрыть бреши в линии фронта решительными атаками боеспособных фронтовых войск; во‑вторых, нужно приказать всем второстепенным и вспомогательным подразделениям, обладающим малой или вовсе незначительной ударной мощью и находящимся далеко от линии фронта, перекрыть дороги, где бы эти подразделения ни находились (эти подразделения окажутся полезными – они либо замедлят продвижение наступающих колонн, либо не позволят тем получать подкрепления и припасы); в‑третьих, надо перебросить боевые соединения в тылу для атаки открытых флангов ближайшей вражеской колонны.

Впрочем, к этому времени каналы связи со штабом сил обороны перегружены обилием донесений. Многие из них были вполне точными, когда их отправляли, но устарели вследствие быстрого продвижения врага. Другие полны преувеличений, преуменьшений или попросту содержат ошибки, а третьи отражают фантазии перепуганных людей (так, во время гражданской войны в Испании и в ходе вторжения во Францию в мае 1940 года сообщения о «пятой колонне», то есть о замаскированных врагах, поступали отовсюду). Сортируя эти донесения и пытаясь понять, где находится враг, насколько быстро он продвигается и в каком направлении, командиры и их штабы попросту утопают в огромном количестве сообщений, а пока они пытаются разобраться в том, каково в действительности положение дел, ситуация продолжает изменяться – ведь враг по-прежнему двигается вперед. Как отмечалось выше, современные технические средства разведки, равно как и современные средства связи, не слишком помогают, судя по опыту недавних войн. Как только начинается движение, тут же появляется информационный «туман войны».

В действительности имеет место подлинная информационная гонка, предопределяющая исход гонки перегруппировок, которая обычно и решает дело. С одной стороны, наступающие колонны глубокого проникновения уже в силу самого своего движения генерируют массу разнообразных донесений. С другой стороны, штабы сил обороны стараются обрабатывать информацию достаточно быстро, чтобы получить достоверную, пусть и не вполне актуальную (в режиме «реального времени») картину событий. Если оборона выигрывает эту гонку, если способность усваивать и анализировать информацию сохраняется до конца, тогда велик шанс на полную победу: при верном определении направлений движения вражеских колонн даже скромные силы смогут добиться многого, поскольку противник чрезвычайно уязвим на тактическом уровне[80].

Но если информационная битва проиграна, если взгляд на ситуацию на оперативном уровне остается замутненным и не позволяет правильно и своевременно организовать контратаки, тогда даже сильные войска могут достичь лишь малого или не добиться вообще ничего. Вместо удара по вражеским флангам, дабы вынудить растянувшиеся по дороге колонны кое-как собраться для контратаки, силы обороны, даже обладая значительной огневой мощью, будут изматывать себя в бесполезных передвижениях в поисках трудноуловимого врага и сами окажутся жертвами засад. Если оборона проигрывает информационную гонку, вся ее вспомогательная инфраструктура за линией фронта будет сметена глубоко проникшим рейдом, из-за чего войска на фронте останутся без снабжения. Они еще могут пытаться вести бои, используя доступные средства, но их положение выглядит безнадежным.

Конечно, до этого последнего этапа еще сохраняется возможность линейного решения: силы обороны отводятся вглубь, чтобы восстановить прочный фронт. Это, разумеется, означает, что значительная часть территории перейдет под контроль противника, но сопротивление может успешно продолжаться, если фронтовые боевые силы сумеют выйти из боя, перегруппироваться в колонны и опередить врага, быстро передислоцируясь вместе с подкреплениями и создавая совершено новый фронт. Естественно, при этом предполагается достаточная глубина территории, которую можно уступить, не теряя ресурсов, необходимых для продолжения битвы. Ведь для успеха отступлению необходимо превзойти глубину единичного рывка противника, за пределом которого колонны его бронетехники должны остановиться, чтобы службы снабжения могли их догнать, отремонтировать машины и дать людям отдохнуть[81]. Исход здесь зависит уже не столько от динамического взаимодействия враждующих сил на оперативном уровне, сколько от географической глубины театра войны – а для того, чтобы рассмотреть этот фактор, нужно подняться на следующий, более высокий уровень стратегии.

Возвращаясь к примеру

После этой иллюстрации реляционного маневра мы готовы заново рассмотреть предложение времен холодной войны о применении пехотных частей с противотанковыми ракетами для борьбы с бронетанковыми войсками – на сей раз на оперативном уровне. Теперь мы знаем, что технически превосходная и тактически адекватная (не более того) оборона с опорой на использование противотанковых ракет должна быть эффективной и на оперативном уровне, если она вообще эффективна. Также мы знаем, что столкновение бронетехники и противотанкового оружия нельзя рассматривать изолированно, что его надлежит оценивать в контексте взаимодействия всех родов войск с обеих сторон на поле боя: это и артиллерия в ее различных разновидностях (минометы, гаубицы, полевые пушки, барражные ракеты и реактивные снаряды); и пехота, удерживающая линию фронта; и «спешенная» моторизованная пехота атакующих; и военные инженеры; и авиация – в той мере, в которой она оказывает воздействие на поле боя; и вертолеты; и возведенные преграды и укрепления.

Кроме того, если рассматривать не столь радикальное предложение, которое лишь дополняет пехотой с противотанковыми ракетами танковые и моторизованные части обороны, а не заменяет их полностью, это предложение тоже следует учитывать, поскольку такая пехота все равно выступает важнейшим элементом обороны в целом.

Пытаясь оценить влияние на исход противостояния пехоты с ракетами в контексте многостороннего взаимодействия на оперативном уровне, мы понимаем, что бой между бронетанковым подразделением и ракетным подразделением, проанализированный на тактическом уровне, не может быть решающим. Это верно и по отношению к любой воздушной дуэли в рамках масштабной схватки за превосходство в воздухе, и по отношению к любой «игре в прятки» между подлодкой и самолетами, эсминцами и субмаринами противолодочных сил.

При более широкой панораме оперативного уровня становится заметным то, что оставалось незримым на уровне тактическом: за первыми частями наступающих танков и моторизованной пехоты идут другие, еще более многочисленные, которые формируют хорошо подготовленную колонну, ждущую приказа с боем прорываться через линию фронта.

То, что мы узнали на тактическом уровне, по-прежнему справедливо, но значение этой истины преображается: бронированные машины, уничтожаемые ракетами, находятся там в некотором смысле именно для того, чтобы их уничтожали, пока они в свою очередь уничтожают или рассеивают ракетные расчеты либо просто истощают запасы вражеских ракет. Иными словами, танки и БМП не только расходуют боеприпасы, но и сами являются боеприпасами, которые расходуются наступающей армией, чтобы расчистить путь к дальнейшему наступлению. Конечно, атакующие теряют, скорее, меньше, чем больше, прорываясь через линию фронта, но, если прорыв обеспечен, тактический «обменный курс» между ракетными расчетами и бронированными машинами первой волны не столь уж важен на тактическом уровне. Успех или неудача последующего наступления с глубоким проникновением не зависит от того, какой процент потерь – 5, 10 или даже 50 процентов – допущен при прорыве фронта: такова цена прорыва в слабый тыл.

Оперативный метод каждой из сторон теперь становится решающим фактором сражения. Как тактика нацелена на достижение максимальных успехов на тактическом уровне, так и оперативный метод нацелен на максимальный успех на оперативном уровне, но в обоих случаях не существует универсальных рецептов: все зависит от того, кто с кем воюет и при каких обстоятельствах. Выше обсуждался всего один оперативный метод – маневр глубокого проникновения. Но, конечно, есть и другие; пока содержание военных действий не сводится целиком к войне на истощение, найдется место для воздушных и морских оперативных методов – равно как и тактика для обоих.

Например, в воздушной войне перехват и атака на аэродром – это два различных оперативных метода, которые можно использовать, чтобы добиться превосходства, и каждый из них может быть дополнен множеством разных тактик. Точно так же при использовании авиации против наземных войск возможно применение различных оперативных методов. К их числу принадлежит «перекрытие поля боя», то есть удары по наиболее крупным формированиям, еще не достигшим поля боя (где они рассеются и станут менее уязвимыми для атаки). Другой метод – «прямая авиационная поддержка», когда авиация атакует вражеские части на поле боя, с расчетом на то, что потерю эффективности перевесит выигрыш во взаимодействии «воздух – земля»: если за ударами с воздуха тут же последует наземная атака, враг еще не успеет справиться с параличом и шоком. Имеются и различные оперативные методы бомбардировок: «ковровые бомбардировки» Второй мировой войны (после 1945 года сменившие «формат» на ядерный); высокоточная бомбардировка, о которой пойдет речь ниже; «удары по тыловым объектам», то есть по наземным коммуникациям противника, призванные помешать притоку подкреплений и боеприпасов в зону боевых действий. Схожим образом, если взять морской пример, защита судоходства от подводных лодок может осуществляться различными оперативными методами, включая использование минных полей, кораблей радиолокационного обнаружения, а также подводных лодок в засаде, чтобы не дать противнику добраться до важных морских путей; территориальная оборона ведется посредством активной охоты за подводными лодками силами дальней авиации и смешанных оперативных групп из эсминцев, авианосцев и субмарин; наконец, эскортирование конвоев. В каждом из этих случаев разделительная черта между тактикой и оперативными методами вполне очевидна.

Возвращаясь к нашему примеру и ключевой роли оперативных методов с обеих сторон, мы должны помнить, что атакующие стремятся добиться эффекта блицкрига[82] – полностью разрушить вспомогательную инфраструктуру обороны, заставить противника эвакуировать передовые авиабазы и хранилища ядерного оружия, а в первую очередь нарушить цепочку командования, спровоцировать контратаки в ложных направлениях и принудить к неорганизованному отступлению. Что касается обороны и ее оперативных методов, нам теперь известно, что фронтальное истощение танковых частей противника благодаря пехоте с ракетами бесполезно против атаки колонн глубокого проникновения. Дело не в том, что истощение является некой низшей формой ведения войны, но скорее в том, что его материальные потребности прямо пропорциональны поставленной задаче. В этом случае задача каждого подразделения обороны является невероятно трудной, потому что численность наступающих войск на узких участках фронта будет сильно превосходить численность сил обороны, распределенных по всей длине этого фронта.

Конечно, истощение – это вопрос арифметики, оно может оказаться успешным при наличии гораздо более изощренной оборонительной системы, нежели простая линия пехоты с ракетами. Во-первых, противотанковые заграждения (минные поля, противотанковые рвы, бетонные надолбы и пр.), за которыми нужно следить, чтобы не допустить прорыва, – все это потребуется для замедления наступления противника и, кроме того, поможет удерживать численность вражеских машин ниже боевых возможностей пехоты с ракетами. До определенной степени одно можно заменить другим: чем прочнее и надежнее заграждения, тем меньше уцелевших противотанковых расчетов потребуется для того, чтобы сдержать наступление врага. Такова функция успешных ударов против инженерных машин, которые пытаются разрушить заграждения, так и против танков и БМП, которые могут их преодолеть. Во-вторых, для достижения приемлемой пропорции взаимных потерь понадобятся укрепленные огневые позиции, которые обеспечат высокий «обменный курс» между потерями ракетных расчетов и уничтоженными бронемашинами. Конечно, экономика такой укрепленной фронтальной обороны будет зависеть от общей протяженности фронта, а это уже вопрос не оперативного уровня – скорее, он относится к уровню стратегии театра военных действий. Как бы то ни было, без охраняемых заграждений и укреплений, гораздо более дорогостоящих, чем сами ракетные комплексы, у пехоты с ракетами практически нет шансов на успех. В итоге выясняется, что технически превосходящая противника и тактически адекватная пехота, вооруженная ракетными установками, неэффективна на оперативном уровне.

Если далее рассматривать менее радикальную версию этого предложения, которая предусматривает дополнение пехотой с ракетами бронетанковых и моторизованных частей обороны, то мы увидим, что истощение противника будет иметь решающее значение. Отчасти это следует из суммы двух тактических эффектов. Во-первых, задержка вражеского наступления сама по себе крайне важна, поскольку тем самым выигрывается время для мобилизации, если противник сумел застать оборону врасплох. Во-вторых, можно добиться фактического истощения, поскольку, если мобильные военные действия только предстоят, снижение численности живой силы и техники врага окажет прямое влияние на исход схватки. Впрочем, значимость дополнительных подразделений пехоты с ракетами может быть куда выше простой суммы тактических элементов. Выявляя основные направления наступления противника – от того места, где осуществлен прорыв, – и продолжая защищать все прочие участки фронта, надежная передовая линия, укрепленная пехотой с ракетами, способна повысить эффективность мобильных сил обороны на оперативном уровне: они могут контратаковать фланги вторгающихся колонн, будучи сами защищены от атак с флангов незатронутыми участками фронта.

Разумеется, это предполагает либо своевременную мобилизацию, либо достаточно крепкую фронтальную оборону, которая обеспечивает время для сбора мобильных сил на базах, выдвижения к фронту и развертывания в надлежащий боевой порядок для контратаки. При выполнении любого из этих двух условий оборона налажена куда лучше, чем было бы при отсутствии фронтальной линии укреплений и пехоты с ракетами. А полностью мобильная защита, не обладая значительным численным превосходством, сначала будет вынуждена защищать участок прорванного фронта вместо собственных контратак. Если противнику удастся добиться внезапности, то достигнувшим фронта бронетехнике и моторизованным частям обороны придется столкнуться с вражескими силами лоб в лоб вместо того, чтобы получить возможность атаковать вражеские колонны с флангов.

Поэтому в случае менее радикального предложения технически превосходящая и тактически адекватная оборона силами пехоты с ракетами в конечном счете оперативно актуальна. Следующий вопрос, конечно, будет заключаться в том, насколько она действенна в сравнении с альтернативой – придать обороне вместо пехоты с ракетами побольше бронетанковых и моторизованных сил. Но это уже оценка альтернативных вариантов, то есть оценка запаса мобильной силы, которым жертвуют ради того, чтобы разместить на фронте пехоту с ракетами за заграждениями и силами, эти заграждения охраняющими. Ответ будет зависеть частично от того, кем укомплектовать такую пехоту: немногочисленными регулярными солдатами из мобильных сил или же более многочисленными резервистами. Институциональные особенности, не имевшие никакого значения на техническом уровне и важные, как выяснилось, на уровне тактическом, на оперативном уровне оказываются решающими.

Поскольку пехота с ракетами статична, есть всего два оперативных метода ее использования: самостоятельная оборона фронта или взаимодействие с контратакующими мобильными войсками. Безусловно, существуют другие способы применения оснащенной противотанковыми ракетами пехоты, более подходящие, чем фронтальная оборона, где такая пехота должна принять на себя еще не ослабленный наступательный порыв атакующих. Одна из возможностей, упоминавшихся выше, – «эластичная оборона», способная серьезно противостоять продвижению врага лишь после того, как он проникнет достаточно глубоко, чтобы его первоначальный порыв ослаб. Это, разумеется, потребует соответствующего глубокого отступления в строгом порядке, а также достаточной глубины территории, которую можно потерять, не проиграв войну. Другая возможность – глубокая оборона в форме многочисленных линий, призванных замедлить и истощить противника на каждой из них последовательно, либо в форме сильных очагов сопротивления, которые будут перенаправлять противника в заранее подготовленные огневые зоны для контратак.

Но эти варианты решений не относятся к оперативному уровню, поскольку действующие здесь факторы определяются не взаимодействием сил в бою, а скорее протяженностью, глубиной и характером театра войны – то есть это уже следующий уровень стратегии. Кроме того, мы увидим, что как только предметом рассмотрения становится вопрос об уступке территории по военным причинам, в действие также вступают различные политические соображения.

Истощение и маневр в военной политике в мирное время

Теперь уже должно быть ясно, что истощение и реляционный маневр присутствуют не только на войне, но и в подготовке к ней в мирное время – например, в исследованиях и разработке оружия. При подходе, ориентированном на истощение, цель состоит просто в том, чтобы улучшить оружие, получить все возможные технические преимущества, которые предлагает наука и которые можно развить с помощью доступных ресурсов и таланта. Здесь нет какой-либо особой тактической или оперативной направленности: речь лишь о том, чтобы разработать потенциально «лучшее» оружие, которое можно произвести за приемлемую цену. Соответственно, вместо того чтобы совершенствовать существующее оружие или как-то его модифицировать, разрабатывается принципиально новое снаряжение, дабы избежать ограничений, заложенных в старую конструкцию. Поэтому, когда новое оружие наконец появляется и заменяет прежнее, требуются также значительные и зачастую дорогостоящие изменения в порядке эксплуатации и в средствах обслуживания. Например, старые склады запасных частей больше не понадобятся, а новые еще предстоит создать. Принципиально новое снаряжение влечет за собой и обучение обслуживающего и эксплуатационного персонала, что тоже подразумевает затраты.

Поэтому лишь по-настоящему серьезные преимущества в технических характеристиках могут оправдать приложенные усилия (а это едва ли вероятно без существенных инженерных успехов). В свою очередь, это обстоятельство не только повышает стоимость исследований и разработок, но и требует многих лет для начального изучения и расчетов, создания модели, испытаний, новых расчетов, новых моделей и новых испытаний. Наконец, поскольку период «вынашивания» столь долог, лишь в силу случайности специфические характеристики нового оружия могут подходить для специфической конфигурации уязвимых мест противника или отвечать специфическим тактическим требованиям тех войск, которые будут это оружие применять. К тому времени, когда оно принимается на вооружение, прежние слабости врага вполне могут стать его сильными сторонами и наоборот, причем оперативные методы самих войск, для которых предназначено новое оружие, тоже могут измениться.

Напротив, при подходе, ориентированном на реляционный маневр, цель исследований и разработок заключается в обретении специфических возможностей, чтобы использовать столь же специфические уязвимые места врага, а сами новинки должны соответствовать тактическим и оперативным методам, выработанным с той же целью. Это снаряжение, которое нужно получать своевременно, пока предполагаемые слабые места противника еще существуют, должно быть не полностью новым, а развиваться посредством обновления, модификации или перекомбинирования уже существующих подсистем, компонентов и частей. Конечно, это предполагает конструктивные ограничения, не допускающие полноценной эксплуатации всех возможностей, которые теоретически открывает нынешнее состояние научно-технического прогресса. Речь не идет о совершенно новым оружии, о «последнем слове техники», как говорят инженеры. Вдобавок, поскольку обновленные / усовершенствованные проекты внедряются в относительно короткие сроки, совместимость общего обслуживания и обучения с прежним снаряжением оказывается ключевым фактором, позволяющим избежать катастрофических затрат на интеграцию; это накладывает дополнительные ограничения на разработку проектов. Иными словами, действительно важные технические достижения («прорывы») в данном случае куда менее вероятны. Но потери на техническом уровне могут оказаться гораздо меньше выигрыша на тактическом и оперативном уровнях. Так, например, совершенно новый танк М-1, разрабатывавшийся армией США с 1970-х годов (поначалу для войны на центральном фронте НАТО), был впервые применен в бою в 1991 году, причем не на ровных лугах Германии, а в Аравийской пустыне, и не в обороне от лавины советских танков, а в нападении на иракские войска, отступавшие из Кувейта. Поскольку иракцы были сильно потрепаны и деморализованы неделями бомбардировок, любые танки оказались бы столь же эффективными против них (французский Иностранный легион, скажем, успешно наступал на легких бронированных машинах). Следовательно, недостатки танка М-1 – высокий уровень потребления топлива газотурбинным двигателем и уязвимость отсека для боеприпасов, расположенного высоко в башне – не имели ровно никакого значения для боевого применения, впрочем, как и его достоинства. Напротив, израильтяне на протяжении многих лет выпускали все новые варианты своего танка «Меркава», каждый раз меняя двигатель, чтобы повысить мобильность танка, но не трогая пушку и броню; затем они заменили первоначальную пушку калибром 105 мм на более мощную, калибром 120 мм, оставив без изменений двигатель и броню; далее установили устройство слежения при низком уровне освещенности (против вертолетов), потом добавили броню от противотанковых ракет – и так далее. Всякий раз эти перемены усугублялись необходимостью соответствия предшествующей конструкции, зато появлялась возможность давать быстрый ответ на новые угрозы и новые обстоятельства, усваивать уроки не только полевых учений и технических испытаний, но и реального боевого опыта.

То, что верно в отношении исследований и развития оружия, приложимо и к другим сторонам военной политики. Истощение предполагает независимое стремление к лучшему в общем смысле слова, будь то подготовка вооруженных сил, строительство военных баз и их оснащение или же разработка снаряжения. Напротив, при реляционном маневре «лучшие» решения приносятся в жертву, чтобы подчеркнуть возможности использования уязвимых мест и ограниченностей конкретного противника. Ни истощение, ни реляционный маневр никогда не выступают в чистом виде, но их соотношение обычно отражает взгляд нации на саму себя, а также общий подход к ведению войны.

Первый взгляд на стратегию как целое

Сосредоточившись на постепенном восхождении с одного уровня стратегии на другой, я оставил без внимания горизонтальное измерение – превратности действия и противодействия на каждом отдельном уровне. Это не просто некоторое ограничение реальности, но прямое ее искажение, поскольку вертикальное взаимодействие между различными уровнями оказывает влияние (и испытывает воздействие) парадоксальной логики в пределах горизонтального измерения на каждом уровне, что и приводит к возникновению цепочки от успеха к кульминации и упадку. Если, например, в бою появляется новое оружие, то в ответ на эту контрмеру или новое оружие противника на техническом уровне может быть предъявлено тактическое противодействие, которое, в свою очередь, вызывает реакцию врага уже на оперативном уровне. Допустим, враг внедряет более совершенные противовоздушные ракеты, когда война уже началась, и нет времени отвечать на том же техническом уровне, разрабатывая электронные контрмеры, на подготовку которых уйдет несколько месяцев или даже лет. Единственная возможная реакция в этом случае – тактический ход: летать на малых высотах, ниже минимальной высоты действия ракет, и атаковать в первую очередь сами ракеты. У врага тоже нет времени на ответ на техническом уровне и разработать новые ракеты, способные поражать цели, летящие с большой скоростью на малой высоте, а тактическая реакция – добавить скорострельную зенитку к каждой ракетной установке – едва ли будет адекватной. Поэтому главный ответ противника может быть оперативным – изменить схему противовоздушной обороны, убрать стационарные ракетные установки и внедрить мобильную схему с установками, которые часто перемещаются с места на место (частично они действительно будут мобильными, на самоходной тяге, но практически все стационарные противовоздушные комплексы можно переместить за одну ночь). Тогда, если только нельзя каким-то образом обеспечить полное покрытие территории средствами разведывательного наблюдения в реальном времени (это очень трудная задача, если противник хорошо умеет маскироваться и пользоваться своими радарами и радиостанциями), станет невозможным направлять истребители-бомбардировщики по тщательно продуманным заранее маршрутам, которые пролегают в стороне от всех известных мест дислокации ракетных установок.

В других случаях эта последовательность может выстраиваться иначе: первое действие может быть оперативным, ответ противника – тактическим, а дальнейшая реакция – технической. Вполне очевидно, что возможны бесконечные комбинации во взаимодействии вертикальных уровней и их горизонтальных измерений.

Даже в том случае, если наше вертикальное восхождение с одного уровня на другой далеко от совершенства и полноты, мы больше не можем рассматривать стратегию только в горизонтальном измерении, как бурливое море, в котором волны и ответные волны парадоксальной логики взаимно уничтожают друг друга в постоянном стремлении к недостижимому равновесию. Нельзя также рассматривать стратегию и как многоэтажное здание, предполагая наличие отдельной истины на каждом из этажей. Взамен мы должны принять сложную картину, объединяющую в сознании оба эти образа: этажи не прочны, как в реальном здании, но пребывают в оживленном движении, подчас до степени прорыва на другой уровень, а в динамической реальности войны взаимодействие вертикальных уровней сочетается и сталкивается с горизонтальными измерениями стратегии.

Глава 8

Стратегия театра военных действий: военные решения и политический выбор

Поскольку логика стратегии на уровне театра военных действий соотносит военную мощь с территориальной протяженностью, мы можем многое понять в ней в визуальном воплощении, изучая войска и их перемещения с высоты птичьего полета или, скажем, с высоты спутника. Конечно, стратегии присущ пространственный аспект на каждом уровне, но на уровне тактическом имеют значение подробности рельефа местности, тогда как боевые столкновения на оперативном уровне могут быть совершенно одинаковыми в любой географической обстановке. Однако на уровне театра военных действий некоторые специфические территории как раз и становятся предметом схватки. Будь они размерами с целый континент или всего лишь с небольшой остров, будь это провинция, регион, вся страна или некая группа стран – в любом случае «театр военных действий» должен образовывать некое вполне самодостаточное пространство, нежели выступать частью какого-то большего целого[83].

Определяя взаимодействие враждующих сил в пространственном смысле, логика стратегии на уровне театра военных действий охватывает только факторы военного значения: длину фронтов и защитный потенциал местности, по которой они пролегают; глубину территорий; все варианты доступности и проходимости территорий и т. п. Напротив, эта логика не обращает никакого внимания на политический, экономический и этический характер рассматриваемой территории, уравнивая между собой обжитые и возделанные земли, богатые ресурсами, и негостеприимные пустыни. Поэтому неудивительно, что в процессе формирования военной политики логика стратегии на уровне театра военных действий зачастую игнорируется, даже если она полностью понятна.

В случае Кореи, например, концентрация мощных северокорейских сил со множеством танков и артиллерии возле границы, вкупе с хорошо известной способностью северокорейской пехоты просачиваться вглубь вражеской территории, а также воинственность северокорейского режима наводят на мысль, что война должна начаться с неожиданной и чрезвычайно интенсивной атаки. Впрочем, подобное нападение не могло ни продолжаться достаточно долго, ни проникнуть слишком далеко на южнокорейскую территорию, потому что большая часть северокорейской артиллерии малоподвижна, а пешая пехота быстро истратит свою энергию и боеприпасы. В таких обстоятельствах логика стратегии на уровне театра военных действий значительно ослабляет южнокорейскую оборону, призванную защищать всю страну вплоть до линии прекращения огня, но при этом подразумевает укрепление обороны, нацеленной на ожидание врага в глубине своей территории. «Эластичная оборона» первые 50 километров южнокорейской территории, при акциях по задержке наступления противника в сочетании с засадами под прикрытием естественными преградами, но без попыток удержать фронт в целом, позволила бы северокорейцам нанести поражение самим себе, зайдя слишком далеко. При полной мобилизации и полном развертывании южнокорейская армия могла бы контратаковать превосходящими силами на пространстве до самой границы, а затем и далее, в то время как авиация США и Южной Кореи наносили бы тяжкий урон северокорейским войскам – и при их наступлении, и при отступлении.

Логика стратегии на уровне театра военных действий, несомненно, благоприятствует «эластичной обороне», но не обращает внимания на природу территории, которой дважды придется выдержать бои, а также на ее оккупацию бесцеремонными северокорейцами в промежутке между боями. Это не пустыня, а довольно густонаселенный сельскохозяйственный регион, простирающийся до северных окраин Сеула, огромного мегаполиса с населением около девяти миллионов человек, где расположены все общенациональные учреждения и значительная часть промышленности страны. Потеря этих 50 километров – прежде всего потому, что оба корейских правительства предъявляют исключительные права на весь полуостров, – может спровоцировать крах общественного доверия к южнокорейскому правительству и деморализовать вооруженные силы. Поэтому не удивляет тот факт, что южнокорейская военная политика пренебрегает стратегической логикой, стремясь взамен обеспечить Сеул, столицу страны, непоколебимой защитой.

Эту логику можно обойти вниманием, но, конечно, такая позиция ни в коем случае не сводит на нет ее последствия. Для Южной Кореи это положение чревато затратами и опасностями. Многочисленные войска нужно постоянно поддерживать в высокой боеготовности; необходимо возводить и сохранять в рабочем состоянии тщательно подготовленные препятствия в виде минных полей, заграждений против техники и укрепленных бетонных стен – а все это стоит немалых денег. Но даже при этом предварительная оборона уступает в прочности эластичной – при том же балансе сил. Ничто в логике стратегии театра военных действий как таковой не способно навязать иной порядок приоритетов, как и вообще приоритеты, не в большей степени, чем известное соотношение между безработицей и инфляцией способно навязывать политические решения в пользу первой или второй: в одних странах терпимо относятся к высокой инфляции, но не к безработице; в других дело обстоит ровно наоборот. Экономическая логика, определяющая отношение между двумя этими явлениями, не предписывает выбора какой-либо экономической политики в пользу одного из них. Точно так же в случае Кореи логика стратегии театра военных действий определяет отношения между эластичностью обороны и ее ценой и опасностью, а политические приоритеты требуют неэластичной обороны, затмевая собою все прочие соображения.

Центральноевропейский фронт в годы холодной войны

В холодную войну блок НАТО усматривал величайшую для себя угрозу в той местности, где ныне находится мирная Центральная Германия. Подобно южнокорейскому правительству, блок НАТО политически склонялся к предварительной, статичной обороне в географических обстоятельствах, которые гораздо более благоприятствовали обороне эластичной. Оценивая в ретроспективе стратегическую ситуацию на театре военных действий, мы увидели бы, что восточная граница Федеративной Республики Германия (Западной Германии) тянется от Балтийского побережья вплоть до Австрии. На протяжении примерно 625 миль граница шла вдоль Восточной Германии и Чехословакии, где в то время базировалась Советская армия. При мобилизации подразделения бельгийской, британской, канадской, голландской, западногерманской и американской армий покинули бы свои казармы и базы, чтобы приступить к развертыванию, и тогда «центральный фронт» НАТО обрел бы физическую форму. Мы не увидели бы непрерывной линии, где подразделения стоят плечом к плечу; скорее, это была бы вереница частей, техники и вооружения в пределах полосы территории, идущей с севера на юг. По грубым прикидкам, приблизительно треть натовских танков и мотострелковых формирований («силы прикрытия») выдвинулась бы на расстояние нескольких миль от границы, тогда как остальные войска сохраняли бы дистанцию. Хотя фронт, удерживаемый силами прикрытия, не следовал бы каждому изгибу границы, он все равно протянулся бы на 600 с лишним миль. Кроме того, равнинные участки границы с нейтральной Австрией также требовалось защитить, потому что советские войска из Венгрии могли бы стремительно наступать по долине Дуная.

Теперь можно наконец опровергнуть предложение о полезности пехоты, вооруженной противотанковыми ракетами. Учитывая длину фронта, который надлежало защищать силам Альянса, мы вправе заключить, что фронтальная оборона ракетными частями была бы очень слабой, даже под прикрытием заграждений, которые бдительно бы охраняли. Ведь на этих узких участках фронта, где две стороны могли бы действительно сойтись в бою, советская боевая техника обладала бы огромным численным превосходством над пехотой с ракетами, пусть ракеты несравнимо дешевле. В последние два десятилетия холодной войны более 10 000 танков, еще большее число БМП, изрядное количество самоходных артиллерийских установок и всевозможных подразделений поддержки могли атаковать силы НАТО из Восточной Германии и Чехословакии прямо с рубежа боевого развертывания, без перегруппировки, а куда более многочисленные войска пришли бы следом из Польши и СССР[84].

Эту огромную массу техники машин невозможно было бы, разумеется, распределить равномерно с севера на юг на каждом участке фронта: она сосредоточивалась бы на четырех-пяти направлениях наступления, каждое из которых предполагало движение на запад «фалангой» такой ширины, которую позволяла местность.

Одни ограничивались проходом шириной не более узкой двухполосной дороги, зато другие растягивались бы не менее чем на десять миль. Но даже если сложить все направления и ширину каждой «фаланги», то получится, что советские бронетанковые войска атаковали бы на участке, занимавшем малую часть 600-мильного фронта. То есть, даже собрав многочисленные силы пехоты с ракетами (десятки тысяч солдат), НАТО в любом боевом столкновении уступал бы численно советской бронетехнике.

Арифметика истощения сулила бы Альянсу несомненное поражение. Иначе и быть не могло, если все многолюдье пехоты с ракетами нужно распределить вдоль всей границы, а наступающие бронетанковые войска атакуют «бронированным кулаком»[85].

Конечно, пехоту с ракетами тоже можно было бы сосредоточить, причем так, чтобы она в численности превосходила наступающие колонны при достаточной мобильности. Правда, этого нельзя было добиться, просто перевозя пехотинцев грузовиками вдоль линии фронта по приграничным рокадам, поскольку любое подобное перемещение было чревато артиллерийским огнем противника. Единственный надежный способ состоял в том, чтобы удерживать основную массу пехоты с ракетами в ожидании на тыловых перекрестках, в готовности выдвинуться на грузовиках к тем или иным участкам фронта, подвергшимся атаке. Непригодная к перемещениям по пересеченной местности и поэтому привязанная к дорогам, моторизованная пехота с ракетами на марше была бы чрезвычайно уязвимой для атак с воздуха и вряд ли могла выступать навстречу артиллерийскому огню, которым предварялся прорыв каждой из наступающих колонн. Скорее, здесь больше подошли бы вертолеты. Достаточное их количество могло бы позволить пехоте с ракетами всякий раз превосходить в сосредоточении наступающие колонны, но это уже не та более дешевая альтернатива, которая предлагалась изначально, – да и зачем вообще перевозить пехоту с ракетами, если вертолеты сами несут ракеты и не нуждаются в пехотинцах для их запуска? Впрочем, эти самые хрупкие из всех летательных устройств крайне уязвимы для установок ПВО, сопровождающих бронетанковые войска, а также для «занавеса» упреждающего артиллерийского огня, неизбежного при широкомасштабном наступлении.

Грузовики тоже уязвимы и привязаны к дорогам, а вертолеты уязвимы и слишком дороги, поэтому лишь бронированные машины, способные передвигаться по бездорожью, могут под огнем противника обеспечить пехоте с ракетами мобильность, необходимую для развертывания и противостояния сосредоточенной атаке.

Такие машины, бронированные и гусеничные, несомненно, могли бы доставлять ракетные установки туда, где они понадобятся. Конечно, это были бы копии нынешних боевых машин моторизованной пехоты, в вооружение которых, разумеется, входят и противотанковые ракеты. Если нужно закупать бронемашины, почему бы не оборудовать их заранее встроенными ракетными установками, которые можно использовать прямо с этих машин, не десантируясь? А если в любом случае нужны машины со встроенным оружием, зачем ограничиваться неуклюжими ракетными установками с низкой скоростью стрельбы? Ведь пушки по-прежнему превосходят их в противотанковом бою на ближних расстояниях. При таких рассуждениях изначальное предложение отпадает само собой, поскольку налицо вариант уже существующих моторизованных войск – или даже воссоздание танка.

Мы прошли полный круг, возвратились к общепринятому решению – против бронетехники воюет бронетехника. Теперь мы можем признать, что сохранение бронетанковых войск – не просто результат институциональной инерции, не просто сила традиции, не просто могущество окопавшейся военной бюрократии. Без надежно защищенной мобильности нет сосредоточения, а без сосредоточения нет силы.

Соотношение наступательных и оборонительных сил

До сих пор еще ни разу не упоминалось о предполагаемом преимуществе обороны перед нападением, о пресловутом соотношении «три к одному», на которое должна опираться атака для достижения победы.

На тактическом уровне это верно, поскольку войска в обороне, удерживающие линию фронта, могут вырыть окопы и стрелковые ячейки, насыпать брустверы и т. д., а убивать и ранить нападающих куда проще, ведь те не имеют укрытий. Поэтому для лобовых атак против окопавшихся защитников соотношение «три к одному» кажется обоснованной приблизительной оценкой.

Однако при более широком взгляде оперативного уровня мы видим, что нападающим вовсе не нужно атаковать отдельно взятый участок фронта. Они вполне могут обойти этот участок с одной стороны или с обеих – такова простейшая разновидность реляционного маневра. Если окопавшиеся солдаты остаются на месте, то оборона терпит полное поражение и может быть уничтожена в ходе боя вдоль линии фронта. Если оборона реагирует на обходное движение с флангов, она либо утончает свой строй, растягивая его на достаточную длину, либо покидает укрепленные позиции, выступая на перехват. В первом случае относительное преимущество сохраняется, но баланс силы смещается в пользу атакующих, потому что на каждом метре линии фронта будет меньше защитников. Во втором случае баланс силы остается неизменным, но относительное преимущество утрачивается. При всех раскладах уже не понадобится трех подразделений для разгрома одного.

На Западном фронте Первой мировой войны относительное тактическое преимущество достигалось и на уровне театра военных действий, поскольку непрерывная протяженность окопов от побережья Бельгии до швейцарской границы не допускала возможности обхода с флангов. Это относительное преимущество сохранялось и на оперативном уровне, потому что атаки колонн против узких участков фронта не могли сломить сосредоточенную оборону. С полевыми телефонами, железнодорожными путями и грузовиками для сбора войск сосредоточение сил обороны шло быстрее наступления вражеских пехотинцев, которым противостояли артиллерия, колючая проволока и пулеметы. Интеллектуалы, преобладавшие во французском Генеральном штабе после 1918 года[86], могли математически доказать превосходство обороны над наступлением в ответном сосредоточении, неизбежно проистекавшее из преимущества в скорости передвижения составов и грузовиков по рокадам вдоль линии фронта перед медленным наступлением пехоты, идущей навстречу вражескому огню. Требовалось лишь отреагировать на возможный первоначальный рывок врага, если бы разведка не сумела обнаружить приготовления до тех пор, пока нападение не станет явным. Впрочем, ничто не мешало этого добиться: непрерывная линия обороны обладала бы тактическим преимуществом окопавшихся войск, которых невозможно обойти, что позволяло одному подразделению сдерживать три или даже больше наступавших частей – по крайней мере, до прибытия подкреплений.

Согласно этим подсчетам, немецким матерям предстояло рожать втрое больше сыновей, чтобы французы не смогли сопротивляться нападению, не будучи ранее ослаблены собственными тщетными атаками. Поэтому победа гарантировалась строгим следованием сугубо оборонительной стратегии театра военных действий. Но к обороне прибавили еще один элемент, призванный снизить цену, которую приходилось платить кровью: речь об укреплениях. Здравый смысл подсказывал, что бетонированные траншеи и укрепленные орудийные позиции, построенные в мирное время, несомненно, гораздо лучше антисанитарных и менее надежных окопов, вырытых вручную, и убежищ, наспех сооруженных под огнем. Да и тщательно построенные форты для защиты артиллерии повышали ее потенциал – как с точки зрения контрбатарейного огня, чтобы не дать вражеской артиллерии сокрушить строй пехоты, так и для обстрела наступающих вражеских пехотинцев.

Таковы были мнимо убедительные доводы в пользу постройки грозной линии Мажино вдоль французско-немецкой границы. На самом деле эти укрепления лучше всего проявили себя в мае-июне 1940 года, когда немецкое наступление обошло их стороной, через Бельгию, чтобы избежать устрашающих преград, основательно окопавшейся пехоты и артиллерии на укрепленных позициях. В силу обычного парадокса стратегии линия Мажино не защитила Францию, потому что оказалась чрезмерно успешной: любая оборонительная система добивается главного, внушая врагу, что тому вовсе нет смысла даже пытаться ее атаковать. В ретроспективе можно рассчитать, что не столь колоссальная оборонительная система, с притягательными разрывами, сослужила бы Франции лучшую службу, дала бы немцам возможность на нее напасть, втянула бы их в позиционную войну, как в 1914–1918 годах. Но случилось так, что линия Мажино, считавшаяся непреодолимой как на тактическом, так и на оперативном уровнях, была покорена на уровне стратегии театра военных действий: в мае 1940 года немецкое наступление вырвалось на простор от неукрепленных бельгийских Арденн до побережья Ла-Манша. Когда линию Мажино обошли стороной, арифметика сосредоточения и контрсосредоточения перевернулась с ног на голову блицкригом. Возглавляемые танками и полугусеничными машинами панцер-дивизионов, немецкие колонны глубокого проникновения двигались на скорости хода машин, чтобы опередить сосредоточение сил обороны на флангах. Это обстоятельство свело на нет все тактические преимущества укрепившейся пехоты, даже будь у нее большое количество противотанкового оружия. Можно лишь дивиться глубоко укоренившейся эмоциональной привязанности, полностью опровергнутой опытом схожих уроков 1940 года и заставляющей осуждать вполне успешную линию Мажино, но побуждающей при этом придерживаться соотношения «три к одному», верного лишь на тактическом уровне.

Тактическое ядерное оружие

В десятилетия холодной войны военные планы Альянса по защите «центрального фронта» в Германии менялись несколько раз. Но почти до самого конца они продолжали полагаться на «тактическое» ядерное оружие. Главная роль ядерного оружия всегда проистекала из его функции инструмента «увещевания»[87] на более высоком уровне большой стратегии. Однако сейчас нас интересует его роль в стратегии на уровне театра военных действий. Тактическое ядерное оружие с его взрывной мощью и радиационным эффектом, вполне скромными в сравнении с межконтинентальными ядерными стандартами, производилось в виде ракет малого радиуса действия, артиллерийских снарядов, подрывных зарядов и тактических авиабомб[88] и предназначалось для того, чтобы обеспечить ответ Советской армии на техническом уровне. Оно представляло собой экономичный способ отразить широкомасштабное наступление, угрожавшее крахом фронта. Согласно политике альянса в 1970-х и 1980-х годах, советскому неядерному нападению нужно было сопротивляться посредством неядерной обороны так долго, пока это будет возможно; но если советские формирования продолжат прибывать на фронт и наступление будет не сдержать, тогда следует применить ядерное оружие.

Впервые поступившее на вооружение в 1952–1953 годах[89], тактическое ядерное оружие США быстро наращивало собственную эффективность. Оно без труда встраивалось в планировавшуюся в те дни фронтальную оборону: цепочка малых сил, развернутая в боевой порядок с небольшой глубиной эшелонирования, образовывала почти непрерывную линию вдоль всей границы. Этих сил вполне хватало для того, чтобы провести различие между пограничным инцидентом и настоящим нападением, на которое следовало реагировать ядерной контратакой. Слабость в неядерном вооружении оборачивалась силой, ведь благодаря ей применение ядерного оружия становилось более вероятным. Но эта техническая реакция на неядерную мощь СССР достигла кульминационной точки своего успеха очень скоро, поскольку в конце 1950-х годов Советская армия создала собственное тактическое ядерное оружие. Попытайся обороняющиеся защитить рушащиеся участки своего фронта, нанеся по советским колоннам удар ядерным оружием, советское командование могло ответить прорывом других участков фронта с помощью собственного ядерного оружия.

Но в этом случае действие и противодействие не уничтожали бы друг друга. Будь применено ядерное оружие, Советская армия уже не завоевала бы богатые земли, зато стала бы главной причиной их уничтожения. Поэтому, сумей Альянс убедительно пригрозить применением ядерного оружия в случае нападения, он предостерег бы СССР от попыток завоевания, единственно возможными последствиями которых были бы либо неядерное поражение, либо ядерное разрушение. Увещевание всегда было прерогативой лидеров противоборствующих сторон; устрашение может оказаться успешным лишь в том случае, если политики верят в угрозу и при этом считают, что наказание превзойдет потенциальные выгоды. Отсюда следует, что безопасность, достигнутая увещеванием, по своей сути менее надежна, чем надлежащая оборонительная сила («сдерживание через упреждение»). Напротив, ядерное оружие представляет собой угрозу, уменьшить которую гораздо труднее, нежели ту, что исходит от любого числа бронетанковых дивизий, поскольку его воздействие можно точно предсказать.

Впрочем, в этом случае эффективность увещевания зависит от мотива: если бы советские лидеры напали на Альянс, скорее из отчаяния, чем в надежде на завоевания, их не отпугнула бы перспектива стать причиной ядерного уничтожения Центральной Германии. Нелегитимная власть всегда непрочна. Один из сценариев холодной войны, которого сильно опасались, предусматривал всеобщее восстание в Восточной Европе, вызванное соблазнительным примером западноевропейских свободы и процветания. В таком случае атака на Западную Европу была бы вероятным ответным ходом с целью лишить беспорядки источника и угрожая последствиями худшими, чем продолжающееся угнетение.

Другая возможность заключалась в том, что Советский Союз мог напасть из оборонительных соображений, чтобы упредить нападение Альянса, которое, как полагали лидеры СССР, было не за горами. Мысль о том, будто агрессия могла быть тайно согласована парламентом Нидерландов, канцлером Западной Германии, великим герцогом Люксембурга, бельгийским кабинетом, а также Белым домом и Уайтхоллом, кажется нелепой. Но лидеры Кремля возглавляли правительство, способности которого к подозрительности были, похоже, безграничными, и ни одну историческую дату в Советском Союзе не помнят так отчетливо, как 22 июня 1941 года, когда вторжение врага оказалось ужасающей неожиданностью. Стань то, что воспринималось как необходимая самозащита, мотивом для агрессии, тактическое ядерное оружие Альянса сохранило бы физическую возможность свести на нет очевидное превосходство советских обычных сил, но вряд ли предотвратило бы атаку.

Именно с немецкой территории обе стороны предполагали выпустить больше всего ядерных боеголовок ближнего действия, именно немецкие прифронтовые области пострадали бы сильнее всего от ядерного опустошения. Поскольку это событие нанесло бы громадный ущерб, ядерная контругроза Альянса была самоустранимой. Но даже правительство Западной Германии продолжало твердить о необходимости применения тактического ядерного оружия в случае грозящей неядерной победы СССР[90]. Оно предпочитало пойти на этот риск, вместо того чтобы содержать войска неядерного сдерживания, способные отразить неядерное вторжение, не прибегая к высшему суду ядерной войны.

Опасности, возникающие при опоре на ядерное оружие, на протяжении холодной войны становились все более очевидными, но для Альянса последствия наращивания неядерных сил могли оказаться парадоксально отрицательными. Отказ европейских союзников США укреплять свои неядерные силы определялся, разумеется, нежеланием увеличивать военные расходы. Но отчасти он, не исключено, был обоснован стратегическими соображениями.

Да, будь неядерные войска Альянса достаточно сильны для того, чтобы защитить «центральный фронт» от советского неядерного вторжения, применять тактическое ядерное оружие не возникло бы необходимости. Поэтому в случае войны мир избежал бы постепенного перерастания локального конфликта в межконтинентальную ядерную войну. Но даже без применения ядерного оружия неядерные бои все равно бы велись. Таково парадоксальное следствие отказа от ядерной войны, внушавшей жуткий страх, но все-таки малоразрушительной в случае использования зарядов малой мощности. Этим последствием могло стать еще больше разрушений – неядерных, конечно, однако чрезвычайно болезненных для затронутого войной населения.

Глава 9

Стратегия театра военных действий: нападение и оборона

При наступлении главный выбор в стратегии на уровне театра военных действий приходится делать между наступлением широким фронтом, которое может позволить себе заведомо сильная сторона (иначе армию, наступающую по всем направлениям, превзойдут в численности), и наступлением на узком участке, которое предоставляет возможность победить даже слабому за счет сосредоточения сил. Наступление широким фронтом, без использования реляционного маневра или оперативной хитрости, чревато, скорее всего, большими жертвами. С другой стороны, его простота снижает риски: параллельное движение вперед координировать гораздо легче, чем схождение глубоко проникающих ударов, и, конечно, можно забыть о уязвимости флангов. Напротив, риски и выгоды неизбежно возрастают при более сфокусированном наступлении, кульминацией которого становятся прорывы в стиле классического немецкого блицкрига 1939–1942 годов, который отчасти был дерзким маневром, а отчасти – демонстрацией самоуверенности. Благодаря привычному «перевертыванию» логики только те, кто обладает надежным запасом превосходства, могут позволить себе осторожное широкое наступление, зато те, кто уже подвергается риску, должны рисковать больше, чтобы получить хоть какой-то шанс на успех.

А вот при обороне выбор на уровне стратегии театра военных действий определяется не только развертыванием военных сил, но и перспективностью территорий, которые подвержены угрозе. Это часто приводит к столкновению между линейной логикой политики, склонной приравнивать оборону к защите территории, и парадоксальной логикой стратегии, которая обычно поступается защитой территории ради успеха обороны в целом. Особенно наглядно это проявляется при эластичной обороне, когда обороняют не какие-то отдельно взятые участки территории, но освобождают войска от обязанностей по непосредственной защите тех или иных участков. Проистекающая отсюда свобода действий позволяет уклоняться от главных ударов врага, передвигаться по собственной воле и полностью сосредоточиваться, а в результате обороняющиеся получают преимущество перед нападающими – вдобавок к изначальному преимуществу ведения боевых действий в знакомом и предположительно дружественном окружении. Сугубо с военной точки зрения подобные обстоятельства нередко рассматриваются как идеальные, но это самая нежелательная из всех оборонительных стратегий для людей у власти, независимо от того, стремятся ли они к богатству, благополучию или контролю. Точно так же в противоположном случае предварительной, статичной обороны, то есть попыток не допустить вообще никакого вражеского проникновения на свою территорию, лучшее политическое решение противоречит наилучшему военному.

Конечно, обе эти крайности в чистом виде встречаются редко. На практике наблюдаются лишь приближения к ним: даже когда сталинское Верховное командование решило уклониться от нового немецкого наступления в 1942 году, применив столь эластичную оборону, что пришлось оставить сотни городов, Сталинград продолжали защищать. А даже готовность НАТО оборонять Западную Германию в годы холодной войны не предусматривала защиту каждой пяди ее территории.

Разумеется, существует целый набор решений и выборов между крайностями эластичной обороны, которая вовсе не предполагает сопротивления (скорее, сберегает силу для контратак), и полностью статичной фронтальной обороны. Только политические решения, в том числе моментальные реакции на изменение ситуации, могут определить границу между тем, что нужно оборонять любой ценой, и тем, что допустимо оставить, хотя бы временно.

Но есть и другой выбор, отличный от обозначенного выше, а именно – «глубокая оборона», при которой фронтальную зону, более или менее глубокую, не защищают статично и не оставляют противнику. Эту зону обороняют выборочно, используя самодостаточные отряды, этакие островки сопротивления, которые образуют скорее цепочку, нежели сплошную линию обороны. Исторически стратегия глубокой обороны служила для постоянной охраны замков и укрепленных городов неподалеку от враждебных границ; она составляла часть стратегии Римской империи со времен Диоклетиана[91]. В современных войнах эти методы применяются в зонах маневра. Под защитой рельефа местности или искусственных преград, организованные и снабжаемые так, чтобы сражаться самостоятельно, такие островки сопротивления удерживают важные проходы вдоль основных транспортных путей или прикрывают ценные объекты инфраструктуры, например, аэродромы и крупные склады. Но если рассчитывать на победу, их основная функция должна состоять в создании защищенных баз, с которых будут производиться диверсионные вылазки и контратаки – в идеале заодно с главными силами за фронтальной зоной, защищаемой только в глубину.

Поскольку эти островки сопротивления должны быть достаточно крепкими и охватывать чуть ли не всю глубину территории, понятно, что они не могут образовывать непрерывный фронт. Поэтому враг может наступать, не теряя времени на атаку отдельных островков; может обходить их стороной, стремясь к целям в глубоком тылу. Но эта возможность прорыва является потенциальной ловушкой: как в прошлом наступающая колонна не могла оставить за спиной непокоренную крепость, в которой оставались войска, готовые совершить вылазку, так и ныне бронетехника, проникающая вглубь территории противника, не может попросту игнорировать вражеские части, угрожающие ее уязвимым флангам. А задержки ради уничтожения каждого островка сопротивления будут по умолчанию замедлять критически важный темп наступления; либо, если оставлять силы сдерживания вокруг каждого из них, это выльется в нарастающее распыление натиска.

Дилемма перед теми, кто столкнулся с глубокой защитой, усугубляется тем, что обороняющиеся могут располагать средствами и моральной готовностью производить набеги на колонны снабжения, технические подразделения и малочисленные отряды противника, которые само наступление приводит в поле досягаемости. Впрочем, даже если характер местности вынуждает атакующих двигаться узкими проходами, где их действительно можно заблокировать, не это главная забота командиров наступления, которым приходится решать, как преодолеть сопротивление каждого узла обороны, лежащего на пути. Разумеется, стратегия не допускает никакой бесконечной линейной прогрессии: чем сильнее местность театра военных действий ограничивает передвижение, тем крепче становится глубокая оборона – но лишь до кульминационной точки операции. Далее, в местности, по-настоящему непроходимой, как в Гималаях, прямолинейная оборона с опорой на поддерживающие друг друга позиции, которые блокируют все проходы и перевалы, становится предпочтительнее любой глубокой обороны. Да, никакая глубокая или прямолинейная оборона неспособна преуспеть сама по себе, без наступательных сил, которые в конце концов атакуют противника; без них силы обороны окажутся запертыми на своих позициях, в особенности в высокогорной местности.

Для НАТО в годы холодной войны не было ни малейшего риска выйти за пределы разумного использования местности на «центральном фронте». Кое-где в Центральной Германии и вправду есть горы, но они несопоставимы с Гималаями или Альпами. То есть отсутствовала возможность перекрыть главные направления удара советских войск малым количеством хорошо укрепленных позиций. При этом даже в равнинной Северной Германии и в так называемом Фульдском коридоре[92] налицо значительные природные преграды: лесистые кряжи и урбанизированные области, полезные для создания «решетки» островков сопротивления. Стратегия глубокой обороны на уровне театра военных действий была бы реляционным маневром, призванным отразить советскую угрозу; она позволила бы существенно ослабить и рассеять «бронированный кулак» Советской армии. При отсутствии на «центральном фронте» тех препятствий, которые следовало преодолевать, колоннам наступления пришлось бы с боем прорываться сквозь пояс обороны, исправно подставляя свои уязвимые фланги для возможных контратак. Укомплектованная призывниками и резервистами, вполне способная рваться вперед, но лишенная тактического мастерства, Советская армия сильно пострадала бы даже от локальных контратак относительно малочисленными силами, если бы эти нападения осуществлялись в достаточном количестве.

В годы холодной войны циркулировало много схем обороны «центрального фронта» Альянса. Одни предусматривали сохранение имеющихся бронетанковых и моторизованных сил, которые предполагалось держать в глубине, чтобы они могли свободно маневрировать, не будучи «привязанными» к фронтовым позициям[93]. Другие опирались на применение тех же самых сил в сочетании с легкой пехотой, вооруженной противотанковыми ракетами и разбитой на небольшие подразделения, которые предстояло перебрасывать на вертолетах[94], – или с местными ополченцами, которым поручалось вести партизанскую войну наряду с регулярными подразделениями легкой пехоты[95]; или с небольшими подразделениями регулярной пехоты, распределенными по гарнизонам для обороны деревень с каменными домами, столь привычных для сельского ландшафта Германии[96]. В некоторых вариантах добавлялись непрерывные линии статичных противотанковых заграждений, которые должны были замедлить продвижение советских колонн; в других, со статичными заграждениями или без них, вводились укрепленные позиции для ряда подразделений с целью задержать наступление врага по дорогам и проходам данной местности в глубоком тылу. Во всех схемах планировщики стремились так или иначе затормозить глубокое проникновение, на которое полагались бы колонны советской бронетехники после первого упорного сражения на линии фронта. Считалось, что советские колонны должны увязнуть в глубокой обороне, и тогда их удастся рассечь на части и разбить – либо организовать мощную контратаку[97].

Альтернативы глубокой обороне на «центральном фронте» различались в деталях, но содержали общую черту: все они были образчиками оригинальной военной мысли, которые расходились не только с окостенелыми бюрократическими планами, но и с политическими реалиями. Кроме того, все схемы строились на классической иллюзии «окончательного хода»: реагируя на стратегию глубокого проникновения, которая приписывалась Советской армии в масштабах театра военных действий, они не допускали возможности обратной реакции противника – новой, совершенно иной стратегии советских войск, рассчитанной на преодоление глубокой обороны. Иными словами, они игнорировали основополагающий принцип стратегии.

Прежде чем критиковать эти схемы, стоит, пожалуй, напомнить об их несомненных сугубо военных достоинствах. Это было последнее слово военного искусства. На тактическом уровне, как мы видели, солдаты, ведущие бой в укреплениях против сил, вынужденных наступать по открытой местности, обладают преимуществом в силу выгодного «обменного курса» потерь: ведь они стреляют точно на поражение, тогда как атакующим приходится палить наугад. Схожим образом малые подвижные подразделения, обученные противодействию советским колоннам и отступлению при контратаках, тоже располагали преимуществом выгодного «обменного курса». Кроме того, при условии, что их защитники устоят под вражеским огнем, такие заграждения, как противотанковые рвы, монолитные препятствия и минные поля, повышали тактическую эффективность оборонительных позиций, снижая темп вражеского наступления, – в идеале до остановки на дистанции успешной стрельбы из оборонительного оружия.

На оперативном уровне совокупный эффект заграждений и укреплений, блокирующих дороги, снижал относительную мобильность атакующих, тем самым значительно повышая вероятность того, что достаточно сильные контратакующие части возможно с немалым преимуществом расположить таким образом, чтобы нападать на фланги противника. На уровне театра военных действий любая из этих схем могла бы нейтрализовать величайшую силу Советской армии, а именно ее способность прорывать монолитные фронты, и в то же время использовать ее величайшую слабость, то есть отсутствие гибкости в действиях малых подразделений[98].

Тем не менее схемы глубокой обороны исправно отвергались сменявшими друг друга правительствами Западной Германии, а также – как следствие – и Альянсом в целом. Тот факт, что они отличались от принятой политики, не являлся решающим (политика может меняться когда угодно). Ключевым фактором стала политическая нереалистичность этих схем. На техническом уровне стратегии, равно как на тактическом и на оперативном, преследуемые цели очевидны, материальны и не подлежат обсуждению: больше убитых врагов, более выгодный «обменный курс» потерь и победа в бою – все это, конечно, предпочтительнее, чем противоположности. Зато на уровне театра военных действий само значение успеха и поражения становится предметом политических решений. Схемы глубокой обороны могли бы обеспечить разгром советского вторжения, одновременно бросая Западную Германию на произвол судьбы и оставляя открытым вопрос, будет ли крах Советской армии и приведение в негодность немалой части территории Германии успехом или поражением. Размеры территории, которую предлагалось принести в жертву продолжительной войне, разнились во всех схемах, и ни одна из них не предусматривала предварительной статичной обороны всей национальной территории, в отличие от рекомендованной обороны на «передовых рубежах».

Сторонники различных схем глубокой обороны утверждали, что опасность подвергнуть некоторую часть территории Западной Германии неядерному разрушению гораздо предпочтительнее угрозы ядерного удара по стране в целом, включая города. Выбор осложнялся разными уровнями риска, связанного с двумя этими опасностями: конечно, устрашение посредством тактического ядерного оружия куда надежнее его неядерного варианта. Но в действительности составляющие этого выбора сами по себе были спорными, поскольку всегда оставалась третья возможность: правительство Западной Германии могло в любое время запретить применение ядерного оружия, базирующегося на ее территории. Потому при провале тактики устрашения, начнись советское вторжение и рухни оборонительный фронт, правительство Западной Германии могло отказать в разрешении на ядерные контрудары и запросить перемирие. Даже самые жесткие условия, выдвинутые СССР, виделись более выгодными в сравнении с применением ядерного оружия на немецкой земле или же с широкомасштабными разрушениями, которые причинила бы густонаселенным немецким землям затянувшаяся неядерная война. Схемы глубокой обороны выглядели куда более привлекательными в качестве альтернативы декларируемой политике мирного времени, чем в качестве альтернативы реальной военной политики.

Холодная война завершилась, и смолкли все споры о том, как лучше оборонять «центральный фронт». Но уроки из этого опыта сохраняют свое значение. На стратегическом уровне театра военных действий военные решения уже неотделимы от политических императивов. Это обстоятельство влечет два неизбежных осложнения. Во-первых, налицо конфликт между парадоксальной логикой войны (кто защищает все, тот не защищает ничего; победа может оказаться чрезмерной) и линейной логикой политики, призывающей к максимальной защищенности или к максимальным завоеваниям. Почти все военные в итоге мнят почти всех политиков либо слишком дерзкими, либо слишком робкими. Во-вторых, имеется потенциальный конфликт между стремлением военных добиться наилучшего возможного результата (пусть без полной победы) и типичным выбором политиков – вести переговоры. Лишь на уровне большой стратегии эти конфликты разрешаются так или иначе.

Внетерриториальная война

Герилья (исп. guerilla, буквально «малая война»), то есть боевые действия малых подразделений, которые не пытаются удержать за собой данную территорию, подразумевает тактику, доступную кому угодно, в том числе сильнейшим армиям, а также особое боевое измерение революционной войны[99]. Герилья как дополнение к регулярным операциям – тактика старая, как сама война: это понятие охватывает любые формы неструктурированных рейдов. Для этих целей армии обычно используют легкую кавалерию и засадные отряды, а в наши дни появились коммандос и подразделения «спецопераций». Принцип остается неизменным: вместе с действиями основных сил или независимо от них самодостаточные малые подразделения, способные воевать без опоры на линии снабжения, атакуют цели в уязвимом тылу противника. В революционных же войнах, напротив, преобладающим контекстом выступает внутренняя борьба за контроль над правительством. Герилья является одним из инструментов этой борьбы, ее задача – унизить и ослабить находящееся у власти правительство, нападая на солдат, полицейских и гражданских чиновников. Но главным инструментом революционной войны является подрывная деятельность – разрушение официального административного аппарата посредством пропаганды и террора. Соотношение пропаганды и террора – хороший показатель намерений: когда широко используется террор, а не пропаганда, демократическая форма правления не может быть целью повстанцев.

В обычной ситуации у партизан-герильяс нет превосходства над регулярными войсками на техническом уровне, и они редко обладают тактическим преимуществом. Но у них, безусловно, имеется оперативное преимущество: пока партизаны уклоняются от лобовых столкновений не пытаясь удерживать местность, они вольны воевать столько, сколько им заблагорассудится, тогда и в том месте, когда и где им будет удобно. Они могут тревожить налетами регулярные части, устраивать засады на транспортные колонны, нападать на малочисленные отряды, выводить из строя инфраструктуру и системы снабжения, всякий раз разбегаясь перед лицом превосходящих сил. Словом, герилья – это ответ превосходящей военной силе, тактика реляционного маневра, и одна из слабостей, которыми она обыкновенно стремится воспользоваться, – это сдержанность регулярных сил, скованных нормами официальной власти. Партизаны-евреи, кикуйю, китайские коммунисты, греки и арабы, сражавшиеся с британцами в Палестине, Кении, Малайе, на Кипре и в Адене, даже вьетнамские и алжирские повстанцы, воевавшие с французами в Индокитае и Алжире, а также, разумеется, вьетконговцы в схватке с американцами могли полагаться на сдержанность врага в обращении с гражданским населением как таковым. Конечно, бывали исключения, солдаты не чурались жестокости и временами прибегали к откровенному насилию над гражданскими, но никогда систематическое применение насилия не встречало одобрения у военных властей, уж тем более – у правительств, которые находились под строгим надзором парламентов и прессы.

Если же, напротив, подобные запреты слабы или отсутствуют, то свобода действия партизан может сильно ограничиваться угрозой жестоких репрессий против гражданского населения как такового (а сюда относятся семьи и друзья партизан). Если каждое убийство в ходе герильи оборачивается казнью нескольких ни в чем не повинных гражданских лиц, удерживаемых в заложниках именно с этой целью; если за каждой успешной засадой следует уничтожение ближайшей деревни; если за каждым налетом на штаб или склад следуют массовые расстрелы – тогда лишь немногие из партизан продолжат свободно убивать, устраивать засады и налеты при каждом удобном случае. Эмоциональные узы, объединяющие их с гражданским населением, из которого они сами происходят, – вот потенциальная слабость, которую беспощадные оккупационные войска могут использовать в собственном реляционном маневре.

Репрессии со стороны немецких войск в ходе Второй мировой войны оказались чрезвычайно эффективными для сведения к минимуму достижений партизан в большей части случаев и большей части мест. Конечно, само по себе отвлечение живой силы немцев на борьбу с партизанами должно расцениваться как главный успех, но даже с учетом этого обстоятельства ныне принято считать, что военное воздействие норвежского, датского, голландского, бельгийского, французского, итальянского и греческого Сопротивления было ничтожным[100]. Польское Сопротивление было, скорее, попыткой организовать тайную армию для овладения страной после ухода немцев, нежели постоянной герильей; вступив в бой, эта армия воевала совершенно типичными способами, попытавшись захватить Варшаву в августе 1944 года, когда казалось, что советские войска совсем рядом[101]. Только коммунисты Тито и советские партизаны вели по-настоящему эффективную партизанскую войну – именно потому, что они были готовы соперничать с немцами в беспощадности (за что гражданское население заплатило огромную цену)[102]. После 1945 года партизаны, боровшиеся с колониальным правлением, не сталкивались, как мы видели, с этой дилеммой, но на момент написания этих строк вооруженные сепаратисты в Кашмире, на Шри-Ланке и в Судане стремятся следовать советской партизанской тактике, нападая на правительственные войска тогда и там, где только возможно, и нисколько не заботясь о страданиях гражданского населения.

Точечная оборона

Может показаться странным, что карательные меры против гражданского населения в целом и вооружение этого населения считаются равнозначным ответом, но в парадоксальной области стратегии все обстоит именно так. Симметричный ответ герилье на уровне театра военных действий заключается в том, чтобы подражать тактике партизан. Вместо того чтобы обеспечивать оборону местности крупными формированиями, готовыми выйти навстречу противнику (неэффективная мера против уклончивого врага), развертывается множество малых подразделений для «точечной обороны» как можно большего числа уязвимых целей. Часовые на мостах, дамбах и электростанциях, городские и деревенские гарнизоны, дорожные посты и патрули соперничают с рассеянной силой герильи в основном успешно, поскольку регулярные войска, как правило, более дисциплинированны, лучше обучены и вооружены. Конечно, если одновременно идет обычная война, то ценой, которую придется заплатить за множество обороняемых точек в тылу, будет сокращение боевых сил на фронте; вот одна из причин парадоксальной конвергенции между непрерывными наступлениями и поражением[103]. С другой стороны, в контексте революционной войны точечная оборона – важнейшая функция вооруженных сил, призванная обеспечивать жизнедеятельность общества и государства до тех пор, пока поводы к восстанию не будут устранены реформами, контрпропагандой или капитуляцией.

Очевидный ответ партизан на оперативном уровне заключается в том, чтобы перейти к более сосредоточенной форме военных действий. Прибегая вначале к рассеиванию вследствие своей неспособности противостоять крупным регулярным формированиям, партизаны выясняют, что после дозоры, деревенские гарнизоны, дорожные посты и патрули все уязвимы перед более многочисленными отрядами. Чем дальше, тем сильнее наблюдается различие между партизанами в составе небольших локальных отрядов и «главными силами», действующими на более широком пространстве, – возможно, по всей стране. На этой стадии партизаны, используя объединенные отряды, могут крушить точечную оборону, атакуя малые регулярные части. Но, действуя таким образом, они неизбежно теряют в уклончивости – как по физическим причинам (сотни людей не могут прятаться в природном окружении столь же успешно, как несколько человек), так и потому, что объединение сил непременно уведет партизан прочь от малой родины, – а оказавшись чужаками, они едва ли смогут рассчитывать на поддержку местных жителей. Это обстоятельство дает правительству возможность воевать с партизанами методами сосредоточения / контрсосредоточения, в условиях, которые меняются в зависимости от соответствующих средств снабжения, коммуникации и мобильности. Если две стороны не слишком сильно отличаются друг от друга в данном отношении, эта спираль может закручиваться все выше, пока обе они не введут в бой крупные формирования, и тогда вместо герильи разгорится guerra («большая война»).

Впрочем, это маловероятно, поскольку партизаны крайне редко способны собрать разрозненные локальные группы в единый отряд – и обыкновенно они не хотят этого делать, потому что преимущество в снабжении, коммуникациях и мобильности остается, как правило, за правительством[104]. В итоге главные силы и их сражения будут, скорее всего, сопутствовать малым трудноуловимым отрядам, которые при первой возможности нападают на любые сколько-нибудь значимые цели без защиты. Правительство тем самым сталкивается с необходимостью укомплектовывать, с одной стороны, крупные формирования (чтобы воевать с объединенными силами партизан) и создавать, с другой стороны, укрепленные точки для защиты различных объектов от атак мелких групп. Это ставит правительство в то же положение, в каком оказывается армия, ведущая регулярную войну на фронте: она подчиняет себе активно враждебное население и стремится свести к минимуму отвлечение своих сил для обеспечения безопасности в тылу. Для оккупационной армии дешевле всего будет отпугивать партизан карательными мерами, будь то смертные казни или нечто иное (уничтожение имущества может оказаться столь же эффективным), а не упреждать их атаки, распределяя малые подразделения по всем районам, охваченным сопротивлением[105]. При этом в подавлении революционных повстанцев в своей стране равноценное решение заключается в том, чтобы заставить обитателей неспокойных районов создавать ополчение для самозащиты – то есть организовывать точечную оборону, чтобы освободить регулярные части от караульных и гарнизонных обязанностей[106]; тогда эти части приступят к крупномасштабным действиям против главных сил повстанцев. Так случилось в Сальвадоре в 1980-х годах, когда Defensa Civil («Гражданская оборона») вооружала и обучала крестьян, чтобы те могли защищаться против партизан. Мобильная обучающая команда прибывала на место и обучала крестьян обращению с карабинами M1, а также простейшей тактике; в деревне оставляли армейского сержанта с полевой радиостанцией, которому поручали командовать крестьянами и вызывать помощь при необходимости. Эта система показала себя на «отлично» и оказалась намного эффективнее попыток регулярной армии (медлительные и шумные батальоны численностью в 1200 человек) отыскать партизан и вступить с ними в бой[107].

В те же годы СССР вел свою последнюю войну в Афганистане. Столкнувшись с трудноуловимыми повстанцами, разобщенными в еще большей степени из-за того, что сопротивление было политически раздробленным, Советский Союз и его афганские ставленники в значительной мере полагались на карательные меры: ковровые бомбардировки близлежащих деревень были обычным ответом на атаки повстанцев, поступало немало сообщений о казнях мужчин боеспособного возраста. Конечно, эффект устрашения был весьма невелик: будучи детьми военизированной культуры, к тому же воспламененные религиозным пылом, повстанцы не отказывались от сопротивления вследствие тяжкой участи гражданского населения[108]. Однако со временем бомбардировки доказали свою эффективность, изменив демографию Афганистана. Те области, в которых повстанцы вели себя активнее всего, постепенно пустели[109]. А там, где деревенское население, напротив, не уменьшилось, масштабы действий повстанцев оставались крайне скромными. Постепенно повстанцы лишались семей и кланов, которые перебирались в лагеря для беженцев в Пакистане и Иране, где им не грозили советские карательные меры. Так исчезала поддержка населения, ранее снабжавшего повстанцев съестными припасами и информацией. Если не считать немногих операций коммандос, Советская армия, укомплектованная по большей части призывниками, избегала наступательных действий ради снижения потерь. Число последних действительно оставалось очень низким: в год гибло менее тысячи человек. Но в конце концов и этого оказалось много. Выяснилось, что закрытое советское общество со строжайшей цензурой еще меньше готово мириться с потерями, чем американское общество в период войны во Вьетнаме.

Глава 10

Стратегия театра военных действий: затруднение действий и неожиданная атака

Мы видели, что различные форматы обороны театра военных действий не являются предметом свободного выбора: они предопределяются основополагающими политическими и культурными факторами. Обычно предпочтение отдается предварительной, статичной обороне на передовых рубежах, даже если при этом на практике применяется некое подобие обороны незначительной глубины. Что же касается вариантов глубокой обороны и уж тем более обороны эластичной, их вряд ли сознательно планируют – скорее, принимают крайне неохотно, чтобы предотвратить неминуемое поражение.

На самом деле существует еще один формат обороны, даже более предпочтительный в теории, чем оборона на передовых рубежах: это активная оборона, посредством которой театр военных действий защищают немедленной контратакой, вообще без всяких оборонительных боев. Тем самым изначальные тактические преимущества обороны сознательно приносятся в жертву либо ради спасения национальной территории от ущерба, либо из-за отсутствия географической глубины для проведения успешных оборонительных операций: таково было в 1967 году положение Израиля, которому угрожали согласованные наступления арабов. Далее, организационно куда проще начать заранее спланированное нападение, нежели обороняться от множества внезапных атак. Впрочем, в любом случае, если атакующие и обороняющиеся делают выбор в пользу нападения, тот либо другой допустили серьезную ошибку в истолковании баланса сил. Одна из причин того, почему активная оборона – редкость на стратегическом уровне, состоит в следующем: она требует такого наступательного порыва, который гораздо вероятнее встретить у агрессоров, а не у жертв. В реальности невозможно привести ни одного современного примера в чистом виде, за исключением израильской войны 1967 года, а ближайший случай из истории, наступление французской и британской армий на Бельгию в качестве незамедлительной реакции на вторжение немцев 10 мая 1940 года не является воодушевляющим прецедентом.

Изобретение дальнодействующих средств нападения открыло для обеих сторон возможность вести войну в глубине вражеской территории, но, разумеется, глубина театра военных действий благоприятствует обороне, если в распоряжении последней имеется достаточно пространства. Хотя Франция по европейским меркам является большой страной, ей все-таки не хватило – в эпоху железных дорог – глубины в ее войнах с Германией с 1870 по 1940 год. Париж, важнейшая точка на карте, находится не в центре страны, а ближе к северо-западной границе, всего в сотне миль от Бельгии: в этой местности полным-полно дорог, зато практически нет естественных преград. В этих обстоятельствах размеры страны оказались ее слабостью, поскольку пришлось доставлять издалека резервные и гарнизонные части, способные прикрыть Париж от границы. То есть Париж и Франция уязвимы перед внезапной атакой. Именно для восполнения этой слабости было возведено столько французских крепостей задолго до сооружения линии Мажино.

Напротив, та же самая география благоприятствовала наступательным действиям французов в северном направлении, в сторону Нидерландов и немецких земель. Политический центр страны расположен чрезвычайно удачно для того, чтобы служить передовым командным пунктом, а пограничные крепости использовались как склады и аванпосты, благодаря чему Франция вполне могла предпринимать внезапные нападения и частенько так поступала, пока объединение Германии не свело на нет это преимущество.

Советский Союз, как царская Россия до него и как Российская Федерация позднее, находился в ровно противоположной ситуации. При почти 800 милях сравнительного бездорожья, прикрывающих Москву с западного направления (если мерить только от Варшавы), очевидно наличие глубины театра военных действий, вполне достаточной для истребления шведских, французских и немецких захватчиков, от Карла XII до Гитлера. Даже основание новой столицы Петром I не внесло коренных изменений в положение дел. Хотя оборонительная территориальная глубина города с севера была намного меньше, чем у Москвы, ко времени основания Санкт-Петербурга шведское могущество заметно клонилось к упадку, а ему на смену не спешила ни одна другая северная держава. Что касается глубины в западном направлении, то кратчайшее расстояние до Восточной Пруссии, минимум почти 500 миль по прямой, изрядно удлинялось на практике из-за необходимости искать долгие обходные пути вокруг болот и озер.

Географическая глубина Москвы еще больше в восточном направлении, где пролегает стратегический вакуум в несколько тысяч миль до китайских оплотов могущества и до Японии, причем обе эти страны по сей день несут лишь периферийную угрозу. Только с юга Московия оставалась уязвимой до тех пор, пока нынешняя Украина была ничейной землей в составе степного коридора, открытого для тюркских и монгольских вторжений, но эту опасность в конце концов устранили российская экспансия и упадок Османской империи во времена Петра Великого. Правда, по той же самой причине наступательный потенциал русских войск, выступавших из Москвы, сильно снижался расстояниями: вплоть до появления железных дорог силы и припасы неизбежно истощались на марше еще до выхода к собственным границам. Основание Санкт-Петербурга не слишком изменило ситуацию, потому что русские войска в основном по-прежнему выступали из Москвы и соседних областей. Поэтому до эпохи железных дорог подготовка любого русского наступления была делом затяжным: минимум один сезон военной кампании требовался для того, чтобы подготовиться к следующему, перемещая войска и снаряжение на передовую. Даже в годы Второй мировой войны Советской армии нужно было несколько месяцев, чтобы накопить силы перед очередным наступлением, когда война повернулась в ее пользу летом 1943 года. Да и поныне, несмотря на наличие авиатранспорта, железных дорог и немногочисленных автотрасс, необходимо немало времени и ресурсов, чтобы преодолеть это расстояние, а длинные линии коммуникации уязвимы перед новейшей опасностью, то есть атаками с воздуха.

Оборотной стороной огромной оборонительной глубины Советского Союза была поэтому неспособность его армий предпринимать наступления в полную силу с рубежа боевого развертывания. В западном направлении даже советские формирования в полной боеготовности (не считая группировки войск в Восточной Германии) должны были совершать долгие переброски, прежде чем вступать в бой.

Именно в этом контексте была предложена следующая концепция обороны «центрального фронта» Альянса: глубокая атака театра военных действий, которой предполагалось дополнять фронтальную оборону, чтобы посредством воздушных ударов замедлить, расчленить и численно уменьшить советские силы, движущиеся к зоне боевых действий. Силы Альянса, дислоцированные в Западной Германии в мирное время, сумели бы, возможно, сдержать первую волну наступления советских армий. Но они, конечно, не могли обеспечить надежную неядерную оборону от мобилизованных советских формирований, которые достигли бы зоны боевых действий куда быстрее, чем Альянс успевал перебросить подкрепления.

Затруднение действий противника как замена глубины

Обсуждалось несколько схем глубокой атаки[110]; все они так или иначе предвосхищали «революцию в военном деле», широко обсуждающуюся с 1990-х годов. Общим для всех схем было стремление полагаться на крылатые ракеты с обилием боеголовок, а также на пилотируемые самолеты и обычные ракеты с одной боеголовкой, для атаки целей на расстоянии сотен миль от линии фронта.

Уже тогда в идее воздушной атаки на неподвижные цели в тылу не было ничего нового, шла ли речь о мостах или аэродромах, и лишь подробные расчеты позволяли (и позволяют) оценить относительные выгоды такой атаки посредством крылатых ракет, а не пилотируемых самолетов. В годы холодной войны основной реакцией СССР на техническое превосходство западных ВВС были исключительно широкие по размаху, исключительно интенсивные усилия по развитию системы ПВО. В итоге была создана обширная мобильная сеть ракет класса «земля – воздух», которые ныне рассеяны по всему миру. Они, в свою очередь, спровоцировали соответствующую реакцию Альянса – в виде устаревшей сегодня тактики уклонения (воздушные атаки на сверхмалых высотах, практически исключающих применение оружия точного наведения) и в виде электронных контрмер, которые продолжали развиваться. Но и после десятилетий взаимной подготовки к войне способность западных пилотов атаковать цели в глубоком тылу врага вызывала сомнения. А ракеты выглядели привлекательной альтернативой, пусть даже их внедрение обернулось целым рядом технических, военных и политических затруднений[111]. Новаторской идеей стало предложение о глубокой атаке советских подкреплений, движущихся по направлению к зоне боевых действий. Эта идея подразумевала технические трудности и поднимала вопросы, важные по сей день. И после воздушной войны за Косово в 1999 году способность ВВС успешно атаковать подвижные цели кажется нереализуемой фантазией; данный факт резко противоречит той привычной точности, с которой сейчас обнаруживают, определяют и поражают такие неподвижные «высококонтрастные» цели, как мосты и электростанции.

Артиллерийское и авиационное упреждение

Опять-таки, ничего принципиально нового не было и в идее упреждения подхода вражеских подкреплений. Систематический артобстрел дорог, ведущих к линии фронта, широко использовался в годы Первой мировой войны, когда такая тактика дальнобойной артиллерии выступала важным элементом удержания фронта и его прорыва.

С учетом искусственных препятствий на ничейной земле между противостоящими друг другу рядами окопов, где воронки от снарядов обычно заполнены водой и где повсюду колючая проволока, и с учетом неоспоримого арифметического преимущества пулеметов в укрепленных гнездах перед наступающей в пешем строю пехотой, артиллерийское упреждение позволяло обороняющимся превзойти наступающих в сосредоточении, даже если силы последних тайно накапливались в больших количествах прямо за линией фронта перед атакой. Гораздо менее успешно[112] дальнобойная артиллерия применялась в попытках прорвать фронт, лишая вражеские подкрепления возможности собираться на обстреливаемых участках.

Артобстрелы по точкам на географической карте (обычно по перекресткам дорог или подходам к линии фронта) не приводили к смертям или ранениям множества людей и не уничтожали значительную часть снаряжения. Но такая задача и не ставилась ради задержки наступления (правда, случалось и так, что вследствие артиллерийского упреждения погибало большое количество людей, как на крохотном Верденском выступе, где месяцами ежедневно скапливались тысячи солдат).

В годы Второй мировой войны, а затем в Корее, Вьетнаме и Ираке в 1991 году упреждение с дальних расстояний, нацеленное на снабжение и подкрепления врага посредством атак с воздуха, заменило или дополнило обстрелы путей подъезда. Изощренные формы воздушных ударов требуют более крупных и дорогостоящих самолетов, как минимум – больше топлива, а значит, при полной заправке самолеты вынуждены брать меньше бомб, чем при бомбардировке линии фронта; поэтому применение глубоких атак должно обосновываться каким-то компенсирующим преимуществом. Такое преимущество заключается в том, что противник на линии фронта ведет себя иначе, нежели в своем тылу. Подкрепления, прибывающие на линию фронта по автомобильным или железным дорогам, более заметны и плотнее сосредоточены, они оказываются более выгодными целями для атак с воздуха, чем силы, развернутые для боя (особенно в том случае, если это силы обороны). Впрочем, обилие целей – это одно, а возможность их поражения – совсем другое: штурмовые бомбардировщики могут беспрепятственно действовать в глубоком тылу врага, пролетая вдоль автомобильных и железных дорог, бомбя и обстреливая с воздуха вражеские колонны, лишь в том случае, если логика стратегии отменяется отсутствием реакции противника. Это почти справедливо для ситуации 1991 года в Ираке, когда авиации противостояли только отдельные точки ПВО; с другой стороны, авиация НАТО проявляла изрядную осторожность в войне за Косово в 1999 году, опасаясь устарелой, но многочисленной по снаряжению противовоздушной обороны югославских федеральных сил.

Здесь, как всегда, действует некий парадокс. Если вражеские авиация и ПВО достаточно сильны, их войска и колонны снабжения могут без особого риска собираться в тылу в плотные конвои средь бела дня, поскольку их перемещениям вряд ли грозит массированное воздушное упреждение (отчасти потому, что понадобится множество истребителей для сопровождения нескольких самолетов, предназначенных для бомбометания). С другой стороны, если ПВО противника слаба и дает полную свободу действий самолетам упреждения, они едва ли наткнутся на оживленное дорожное движение военной техники, доступное для атаки. В таком случае противник наверняка постарается перемещать свои войска и колонны снабжения по ночам или же рассеянными группами – либо использовать оба метода. Тем самым чрезмерно сильная авиация подрывает свою потенциальную полезность. Да, перемещение по ночам и движение рассеянными группами чреваты задержками, если не полным уничтожением, и перед атакующими встает вопрос, а достаточно ли выигранного таким образом времени для оправдания воздушного упреждения. Замедлит ли оно прибытие к линии фронта какого-то определенного количества подразделений, способного решить исход сражения? Или же воздушное упреждение просто-напросто удлинит на несколько дней рутинный недельный переход подкреплений противника[113] к зоне затянувшегося боя?

В контексте обороны Альянсом «центрального фронта» в годы холодной войны казалось маловероятным, что удастся сколько-нибудь серьезно воспрепятствовать советским подкреплениям и колоннам снабжения посредством бомбардировок мостов, путепроводов, железнодорожных сортировочных узлов и автодорог. Возрастающие количество и плотность железных и автомобильных дорог в направлении с востока на запад, из СССР в Западную Германию, а также превосходство Советской армии в военной инженерии сулили крах кампании упреждения, нацеленной на транспортную сеть как таковую[114].

Схемы глубокого упреждения

В текущих схемах «революции в военном деле», как и в предшествовавших им схемах глубокого удара времен холодной войны, бомбардировка транспортной инфраструктуры выступает второстепенной задачей, пусть сегодня, в эпоху рутинной прицельности наведения, она крайне эффективна. Куда важнее поражение самого дорожного движения, а эти цели намного труднее найти, идентифицировать, обозначить и поразить. До войны за Косово включительно лишь неподвижные цели удавалось бомбить успешно, то есть с малым расходом боеприпасов на каждую уничтоженную цель. Но оптимистически настроенные «революционеры» утверждают, что последние достижения в области датчиков и вычислительной техники предлагают выход из этого стратегического парадокса, сводя на нет такие препятствия, как покров ночи и (в меньшей степени) рассредоточенное перемещение сил противника. Спутниковое наблюдение не может быть непрерывным, зато таковым может быть наблюдение с больших высот посредством беспилотных аппаратов. Данные о замеченных передвижениях передаются мгновенно и могут обрабатываться полуавтоматически, затем выбираются конкретные цели и подходящие средства их атаки – либо ракеты, либо пилотируемые самолеты с передовым вооружением. Так появляется потенциальный технический шанс атаковать войска противника на переходе, даже ночью и даже если они рассредоточены, но лишь в том случае, когда каждый элемент системы настроен надлежащим образом[115].

Тем не менее до сих пор не прекращаются споры о пригодности, экономичности и прочности «системы систем», которая могла бы обнаруживать и отслеживать движущиеся цели, выпускать по ним ракеты или отправлять для их уничтожения пилотируемые самолеты того или иного типа и при этом по необходимости корректировать наведение с учетом дальнейшего перемещения целей. Оставляя детальные подсчеты другим, мы можем рассмотреть этот вопрос в рамках стратегии и обнаружить, что Клаузевиц снова нас опередил. В его дни не было ни боевых самолетов, ни управляемых ракет, но основополагающая асимметрия между снабжением в пути и войсками, развернутыми для боя, уже существовала – как и соблазн нанести удар по тылам противника посредством кавалерийских рейдов. Как обычно, Клаузевиц указывал на благоприятные перспективы, прежде чем перечислить затруднения:

«Среднего размера транспорт в 300 или 400 повозок… растягивается в длину на полмили, более значительный – на несколько миль. Каким же образом можно прикрыть столь растянутый участок теми ничтожными силами, какие обычно сопровождают обозы? Если прибавить к этому еще малоподвижность всей этой массы, ползущей чрезвычайно медленно и находящейся под постоянной угрозой замешательства (сегодня конвои даже длиннее: одна моторизованная дивизия из 4000 машин растягивается минимум на 40 км дороги. – Э. Л.); если к тому же принять во внимание, что каждую часть транспорта надо прикрывать отдельно, так как если противник настигнет эту часть, то весь транспорт придет в смятение, – невольно возникает вопрос: возможно ли вообще защищать и прикрывать подобного рода обозы или, иными словами, почему не все атакованные транспорты бывают взяты и почему не все нуждающиеся в прикрытии, т. е. доступные нападению, бывают атакованы?.. Разрешение загадки заключается в том, что в подавляющем большинстве случаев безопасность транспортов обеспечивается стратегической обстановкой. В этом преимущество транспортов перед всеми другими частями армии, доступными воздействию на них неприятеля, в этом и причина дееспособности даже ничтожных средств транспортной обороны… Таким образом, в конце концов оказывается, что нападение на транспорты не только не обещает верного успеха, но, наоборот, представляет изрядные трудности, и результаты его являются необеспеченными» («О войне», кн. 7, глава XVIII).

Иными словами, когда оперативные недостатки любых действий, проводимых вне своей зоны, глубоко во вражеском тылу, изымаются из тактических преимуществ удара по сосредоточенным целям, видимым и уязвимыми в ходе перемещения по автомобильным и железным дорогам, оставшихся потенциальных выгод может быть недостаточно для того, чтобы перевесить цену и риск при атаке на дальних расстояниях в глубоком тылу противника. Клаузевиц напоминает нам и о третьем, более важном соображении: «общее стратегическое положение» тыловых конвоев оперативно полезно для сил обороны в целом, поскольку им легче следить за тем, как разворачивается сражение, и поскольку вся их совокупность находится на месте событий. Во времена Клаузевица судьба кавалерийского рейда оставалась неизвестной до тех пор, пока его участники не возвращались, чтобы поведать свою историю; остальная часть армии никак не могла помочь рейду из-за отсутствия сведений о его участи. При этом в рейды отправлялась лишь малая часть армии – несколько сотен всадников оказывались существенной силой против врага даже в войске численностью в десятки тысяч человек.

Сегодня в наличии технические средства наблюдения, способные следить за тем, как разворачиваются события, но все же именно оборона лучше оценивает текущие итоги ударов с воздуха в пределах зоны своего контроля. В том случае и до тех пор, пока спутники наблюдения не будут уничтожены, они могут передавать изображения, но клубы дыма и развалины, конечно, демонстрируют результаты воздушных ударов и одновременно их скрывают. Самолеты с радарами могут с большой высоты «смотреть по сторонам» на большие расстояния, а воздушную фоторазведку возможно вести на протяжении всей войны, однако совокупность данных, собранных такими методами, не сравнится с точными подробностями в обилии ситуационных донесений, при условии, что силы обороны сохранили средства связи. Это информационное преимущество, наряду с владением необходимыми средствами прямо на месте событий, позволяет обороняющимся реагировать масштабно на узконаправленную глубокую атаку, перехватывая кавалерию противника своей собственной, как во времена Клаузевица, либо используя современную авиацию и способы радиоэлектронной войны.

Невозможно предсказать исход влияющих друг на друга мер и контрмер, которые воспоследуют, если системы глубокой атаки действительно будут развернуты. Датчики, средства связи, контрольные центры, летательные аппараты и размещенное на их борту оборудование – все это потенциально уязвимо для контрмер. Пусть приборы раннего оповещения передают информацию об обнаруженных целях в контрольные центры и располагают широкими возможностями благодаря разнообразию носителей (спутники, пилотируемые и беспилотные аппараты с радарами, инфракрасными, оптическими и другими сенсорами), наведение отдельных боезарядов на конкретные мишени должно быть предельно простым, если вся система в целом стремится к экономичности.

Ничто не мешает применению нескольких альтернативных типов наведения для нескольких видов боезарядов, поэтому транспортные конвои и прочие цели в тылу врага возможно атаковать различными управляемыми боеприпасами, которые в целом способны частично игнорировать любую отдельно взятую контрмеру. Но также нет ни малейших препятствий для комбинированного применения силами обороны различных контрмер. Конечно, не все боеприпасы необходимо наводить точно, те же кассетные бомбы предназначены для поражения площадей, но при точном наведении летальность боезаряда оказывается ограниченной и подверженной применению контрмер[116]. Скажем, защититься от боезарядов против тонкой брони сверху на корпусах танков можно при помощи стальных колпаков или дополнительной брони.

Слабость систем последовательного действия

Технологическое состязание между оружием точного наведения и контрмерами против него проходит более или менее симметрично, но налицо основополагающая асимметрия в соперничестве между системами глубокой атаки как единым целым и контрмерами против них. Для успеха рейдов кавалерии во времена Клаузевица приходилось ускользать от пикетов передовой стражи, совершать обходы крупных вражеских сил, отыскивать самостоятельно движущиеся обозы и рассеивать их сопровождение для разгрома конвоев – причем все это делалось последовательно. Точно так же в системах глубокой атаки датчики раннего оповещения и системы передачи данных, контрольные центры, ракеты или пилотируемые самолеты, а также боезаряды точного наведения должны функционировать друг за другом в строгой последовательности. Напротив, обороняющиеся могут нарушать способность этих систем к атаке любой совокупности целей, успешно нейтрализуя всего один из их элементов. Да, избыточность примененных средств может сократить этот недостаток, но за нее придется заплатить свою цену, и даже тогда «организационное трение», обусловленное усилиями обороны, будет возрастать по причине все того же последовательного характера систем глубокой атаки.

Если отвлечься от технических спекуляций, у нас останется сплошная неопределенность применительно к результатам систем глубокого удара, если допустить дальнейшее развитие контрмер в тайне от противника. Неопределенность – постоянный спутник войны, но нельзя не замечать огромную разницу между неопределенностью при использовании меча (который может сломаться), обычной винтовки (которую может заклинить), танка (который может выйти из строя) и сложной системы последовательного действия, каждый из многочисленных элементов которой подвержен поломкам.

Очевиднейший ответ на применение противником систем глубокого удара – это прямое нападение на эти системы, но на момент, когда пишутся данные строки, только Соединенные Штаты Америки в состоянии создавать такие системы и только Российская Федерация может их атаковать. Противоспутниковые ракеты и истребители дальнего радиуса действия способны обнаружить и уничтожить беспилотные летательные аппараты с датчиками раннего оповещения (одновременно с постановкой электронных помех средствам связи с этими датчиками); пилотируемые ударные самолеты, тяжелые ракеты и группы коммандос могут разрушить компьютеризированные контрольные центры (одновременно с попытками затруднить их деятельность мерами электронного подавления); ракетные «фермы» и авиабазы средств поражения также могут быть атакованы (одновременно с постановкой помех средствам связи с центрами обработки данных); ПВО всех типов – от истребителей до ракет и зенитных орудий – постарается перехватить боезаряды точного наведения (одновременно с использованием маскировочных и защитных контрмер против них); при комбинировании всех этих способов ассиметричная уязвимость систем последовательного действия может сильно сказаться на результатах[117]. Если удача или старания разведки помогут нейтрализующим усилиям обороны, то уничтожения лишь нескольких датчиков, центров обработки данных и некоторых средств доставки в районе их дислокации может оказаться достаточно для нейтрализации всей системы глубокого удара во всей ее последовательности, а за ней – следующей и так далее.

Глава 11

Не-стратегии: морская, воздушная и ядерная

Прежде чем переходить к рассмотрению уровня большой стратегии, нужно разобраться с запутанным и запутывающим вопросом «стратегии» конкретных родов войск, будь то флот, авиация или ядерные силы. Здесь перед нами как обыкновенная двусмысленность языка, так и наивное бахвальство энтузиастов того или иного рода войск. Существуй в действительности такое явление, как морская, воздушная или ядерная стратегия, в каком-либо смысле отличная от комбинации технического, тактического и оперативного уровней в рамках одной и той же универсальной стратегии, тогда каждая из них обладала бы особой логикой – или же была бы особой частью стратегии театра военных действий, которая в таком случае сводилась бы к сухопутной войне. Первое невозможно, а во втором нет необходимости.

Чтобы рассмотреть этот вопрос по порядку, я начну с того, что укажу следующее: на техническом, тактическом и оперативном уровнях вполне очевидным образом применяется парадоксальная логика. Соответственно этому в рассмотрении данных трех уровней я свободно приводил примеры из военно-морского и военно-воздушного опыта, наряду с примерами из опыта наземной войны. Правда, на уровне стратегии театра военных действий упор делался на опыт наземной войны, а применение авиации обсуждалось только мимоходом[118], тогда как морские примеры вовсе не рассматривались. Этому есть свои причины.

Пространство и мобильность

Отсутствие морских примеров и мимолетные упоминания о воздушной войне при рассмотрении стратегии театра военных действий не случайны. Пространственное выражение парадоксальной логики стратегии, безусловно, наличествует и в морской, и в воздушной войне. У флота и авиации имеются фронтовые и тыловые диспозиции, системы обороны на передовых рубежах, системы глубокой обороны и так далее, причем все сказанное применимо также к внеатмосферной, или космической, войне. Воздушные и морские силы пространственно взаимодействуют в рамках театра военных действий аналогично сухопутным войскам. Но ввиду их повышенной мобильности пространственное выражение здесь не столь важно. Диспозиции могут меняться настолько быстро, что перестают предопределять исход сражения; они такие преходящие, если угодно, что их можно считать тривиальными.

Так, концепция морского могущества, выдвинутая и популяризированная выдающимся историком военно-морского флота Альфредом Тайером Мэхэном[119] (этой концепцией руководствовались британский и германский флоты в годы Первой мировой войны, а также японский флот в годы Второй мировой), представляла собой фактическое отрицание пространственного измерения. Превосходящий флот способен контролировать весь Мировой океан, выбирая при этом места сосредоточения по своему выбору и сохраняя почти полную пассивность. Поскольку угрозу торпедных катеров, по сути, нейтрализовали к 1914 году, а подводными лодками (ошибочно) пренебрегали, конечная способность разгромить соединение линкоров противника в решающей битве (если таковая где-либо и когда-либо состоится) должна была обеспечить все преимущества морского могущества. Более сильный флот гарантировал себе свободу морских коммуникаций на коммерческих и военных маршрутах, лишая врага той же самой возможности, и добивался этого, не прибегая к блокаде вражеских портов.

Такой исход порождала иерархия военно-морской силы: уступая противнику в совокупной мощи, соединение вражеских линкоров не осмелится, как считалось, пойти на риск генерального сражения, и те же соображения определяли ход крейсерских операций. Крейсера врага не отваживались выходить в открытое море ни для нападений на судоходство, ни для поддержки миноносцев в таких нападениях, поскольку в случае перехвата они рисковали быть потопленными отрядом не менее быстрых, но более жизнеспособных и более бронированных крейсеров с орудиями большего калибра. Потому крейсера сильнейшего флота могли оперировать свободно, а вражеские корабли лишались шанса обезопасить свои и нарушить чужие судоходные линии, ибо схватки с могучим противником им было не выдержать. То есть даже пассивная эскадра линкоров в каком-то отдаленном месте косвенно подтверждала господство над Мировым океаном, вне зависимости от расстояния до зоны каких-либо локальных событий, где «резвились» бы крейсера. Конечно, невозможно было помешать внезапному прорыву из охраняемого порта какого-то миноносца (на перехват случайно проходившего мимо торгового судна), но и только: не считая каботажного судоходства под защитой своих берегов и навигации в закрытых морях вроде Балтийского, уступавший в линкорах флот лишался всякой возможности действовать в открытом море. Именно эта участь постигла флоты центральных держав[120] в годы Первой мировой войны. Впрочем, когда в состав флота вошли подводные лодки, обладание эскадрой могучих линкоров перестало гарантировать безопасность торговому судоходству. При наличии многочисленных субмарин стремление и дальше уповать на «гипотетическое столкновение линкоров» обрекает флот на гибель: поскольку кораблям стены требуется сопровождение крейсеров (против эсминцев) и эсминцев (против торпедных катеров), защищать торговое судоходство от подводных лодок попросту некому[121]. В худшем случае это приведет к симметричной парализации судоходства с обеих сторон, что скверно сказалось бы на стороне, более зависимой от трансокеанских перевозок. Почти ровно так и произошло на пике подводных операций немецких субмарин в ходе обеих мировых войн – в 1917 и 1942 году соответственно, когда флоты союзников остановили немецкую морскую торговлю, а немецкие субмарины значительно сократили судоходство союзников (причем о влиянии пространственного фактора говорить, по сути, не приходилось).

В этом случае решающим оказывается не способ ведения войны, а скорее степень мобильности противостоящих друг другу сил: чем выше мобильность, тем сложнее предугадать расположение сил врага в то или иное время. Передвигайся наземные силы столь же свободно и быстро по всему театру военных действий и между различными театрами, тогда уровень стратегии театра военных действий потерял бы свою значимость для них. Железные дороги в некоторой степени обеспечили подобный эффект, а моторизация войск принесла еще более весомые результаты. На грузовиках войска и снаряжение могут передвигаться из одного сектора в другой за «тактический» отрезок времени, то есть за срок одного сражения, тем самым уменьшая важность предварительного развертывания. К началу Второй мировой войны транспортировка по воздуху усугубила последствия перемещений войск внутри одного театра боевых действий; с тех пор ее влияние распространилось и на переброску войск между разными театрами военных действий, пусть авиация способна перевозить лишь относительно небольшие контингенты с легким вооружением, – зато на значительные расстояния.

На уровне театра военных действий значимость тех или иных явлений сохраняется только потому, что существуют пределы мобильности наземной моторизации, что налицо уязвимость и ограниченные возможности, что воздушный транспорт зависит от аэродромов, что имеются географические ограничения, что корабли идут медленно и вынуждены базироваться на порты. Здесь можно провести параллель с обесцениванием оперативного уровня стратегии в том случае, когда война на истощение становится преобладающим видом военных действий. Вычленять отдельные типы морской и воздушной стратегии на уровне театра военных действий нет необходимости хотя бы потому, что на этом уровне важнее всего сухопутная война. Не может быть и какого-либо другого уровня стратегии, на котором применялся бы отдельный род войск и который стоял бы выше оперативного уровня, но ниже уровня большой стратегии.

Содержание не-стратегии

Если не существует отдельных стратегий, как тогда быть с названиями многочисленных трудов, где фигурируют термины «морская стратегия», «воздушная стратегия», «ядерная стратегия» или (в последнее время) «космическая стратегия»? Если исключить из рассмотрения любопытное притязание Мэхэна на теорию «военно-морского могущества», выясняется, что в подобной литературе изучаются преимущественно технические, тактические и оперативные вопросы – либо отстаивается какая-то конкретная политика, обычно на уровне большой стратегии[122].

Например, вопросы состава военно-морских соединений составляют, как правило, суть описаний так называемой морской стратегии. Но старый спор между сторонниками линкоров и авианосцев или более современный спор между поборниками подводных лодок и приверженцами других типов кораблей явно относится к оперативному уровню анализа, а в реальных боевых условиях все эти силы будут взаимодействовать и противостоять друг другу на оперативном уровне. Что касается более специфических обсуждений, скажем, по поводу достоинств больших и малых авианосцев, то эти споры ведутся на техническом уровне анализа, поскольку в реальности обсуждаются именно различия в боевых возможностях и стоимости производства и обслуживания. Конечно, технические предпочтения зачастую определяют более широкие соображения, но тогда эти предпочтения попадают в область большой стратегии (так, большие авианосцы более пригодны для наступательной войны, а малые – для эскортирования при обороне).

Применительно к авиации различия в боевом составе тех или иных соединений также обуславливаются техническим, тактическим или оперативным уровнями, а не уровнем стратегии театра военных действий. Это ярко проявилось в дебатах 1945–1955 годов (в США и в Великобритании) между сторонниками «сбалансированных» бомбардировочных сил (тяжелые, средние и легкие бомбардировщики) и теми, кто утверждал, что все ресурсы должны направляться только на тяжелые бомбардировщики. То же самое можно сказать относительно дебатов 1955–1965 годов между сторонниками управляемых ракет и теми, кто продолжал превозносить пилотируемые бомбардировщики; и относительно нынешних споров между сторонниками беспилотных летательных аппаратов (дистанционно управляемые дроны, крылатые ракеты) и теми, кто настаивает на преимущественном выделении наличных ресурсов пилотируемой авиации. Пространственный фактор не играет никакой роли в этих спорах, в отличие от оценки соотношения затрат и эффективности, а также от «тайной силы» институциональных предпочтений: авиация с ее пилотами не слишком-то рвется использовать беспилотные летательные аппараты.

Вопросы выбора целей, традиционно важные для так называемой «воздушной стратегии»[123], также относятся не к стратегии театра военных действий, а скорее к уровню большой стратегии. Конечно, любую военную или гражданскую цель можно бомбить по любым причинам. Но последствия таких бомбардировок проявляются уже на уровне большой стратегии. Поэтому выбор категории целей является предметом национальной политики, да и реакция жертв этих бомбежек будет ответом национальным, также на уровне большой стратегии.

То же верно для целей, ради которых используется морская сила. Только результаты десантов с моря рассматриваются на уровне стратегии театра военных действий. Но блокада или препятствование судоходству в открытом море либо применение морской авиации для поражения наземных целей – здесь большая стратегия окажется более пригодной для планирования как наступательных, так и ответных мер. Разумеется, эффективность морского упреждения или ударов морской авиации по наземным целям может определяться географическими факторами на уровне стратегии театра военных действий[124], но оперативное и тактическое взаимодействие сил каждой из сторон все-таки намного важнее. Если удастся блокировать вражеское судоходство, последствия этого будут зависеть от самодостаточности затронутого блокадой государства; то есть, опять-таки, меры и контрмеры станут приниматься на уровне большой стратегии.

Притязания на автономию: морское могущество

Имеется одно-единственное оправдание обособлению стратегии для конкретного рода вооруженных сил: это допущение, что такая стратегия будет действенной сама по себе. Именно так рассуждал Мэхэн; в его истолковании истории морское могущество выступает как ключевой фактор возвышения и упадка тех или иных наций[125]. Вообще-то Мэхэн употреблял термин «морское могущество» сразу в двух различных значениях, подразумевая либо военное преобладание на море («которое изгоняет с морей вражеский флаг или позволяет ему только сигнализировать о бегстве»), либо, в более широком смысле, описывая полный набор выгод от побед на море (торговля, судоходство, колонии и доступ к рынкам)[126]. Первая трактовка морского могущества по Мэхэну нацелена на краткосрочную перспективу, когда исход войны решается блокадами и морскими рейдами. Напротив, во второй трактовке это могущество предстает как долгосрочная перспектива, как залог процветания нации. Очевидно, что Мэхэн чрезмерно обобщал опыт преимущественно британской морской истории: он уравнивал морское могущество в обоих значениях с могуществом как таковым, игнорируя континентальные державы, которые не полагались на дальние морские перевозки в сколько-нибудь серьезной степени (примерами служат Германия в периоды обеих мировых войн и Советский Союз во время его существования).

Заблуждения Мэхэна

Не столь очевидной, пожалуй, зато более любопытной с точки зрения изучения стратегии выглядит ошибка Мэхэна, состоящая в объяснении успехов Великобритании в борьбе против континентальных противников исключительным могуществом на море. Не подлежит сомнению факт, что британское морское могущество в первом значении этого понятия и вправду было важным инструментом успеха, а во втором значении послужило источником благосостояния нации. Однако реальной причиной британского господства на море являлась внешняя политика страны, направленная на сохранение баланса сил в Европе[127]. Вмешиваясь в континентальные дела ради противодействия какой-либо из великих держав или их коалиции, мечтавшей о полном подчинении Европейского континента, британцы искусно подстрекали раздоры. Это обстоятельство вынуждало континентальные державы содержать большие сухопутные армии, что мешало им тратить средства на создание столь же многочисленного флота. Разумеется, морское могущество в обоих значениях этого термина было насущной необходимостью для поддержания надежного баланса сил между континентальными державами, побуждало их хватать, так сказать, друг друга за глотки. Но вывод Мэхэна, скорее, противоречил реальному положению дел[128]: превосходящая морская сила была результатом успешной стратегии, а не ее причиной. Приоритетами британской политики выступали активная дипломатия и готовность субсидировать послушных, но бедных союзников, а не стремление к постройке и поддержанию Королевского флота. Едва сложились обстоятельства, позволявшие относительно просто обеспечить превосходство на море благодаря прочному балансу сил на континенте, британский флот перевели на крайне скромное обеспечение, необходимое для сохранения могущества в первом значении, но недостаточное для установления морского могущества во втором значении.

Пренебрегай британцы дипломатией и субсидиями в своих неустанных попытках утвердить господство в мире, действуй они прямолинейно, добивайся превосходства над континентальными береговыми державами по количеству кораблей, то практически сразу же оказались бы растраченными все средства, необходимые для поддержки морского могущества во втором значении. Это обернулось бы нарушением общего баланса сил и отвлекло бы континентальные державы от расходования средств на сухопутные войны; тогда британских ресурсов точно не хватило бы на соперничество со всеми мореходными нациями объединившейся Западной Европы.

Британское господство на море сосуществовало с неизменно скромным финансированием Королевского флота – этот факт наглядно отражает логику стратегии. Напротив, стремись Великобритания достичь господства исключительно за счет постройки все новых и новых фрегатов, она действовала бы в решительном противоречии с этой парадоксальной логикой. Континентальные противники обрели бы шанс адекватно отреагировать на увлечение британцев флотом за счет строительства собственных фрегатов вместо расходования ресурсов на сухопутные армии. Современники, резко критиковавшие скудное содержание Королевского флота, и адмиралы, горько сетовавшие на то, что необходимое британское золото раздают иностранцам, тогда как британский флот хиреет, руководствовались здравым смыслом, но отнюдь не стратегией.

По иронии судьбы, к моменту публикации книги Мэхэна британское правительство отказалось от своей многолетней политики. Вместо того чтобы вооружать континентальных противников Германии, в особенности нуждавшихся в этом русских, дабы поддерживать баланс сил на континенте, правительство наконец-то выделило изрядные средства Королевскому флоту – ради сохранения морского могущества в прямом состязании по строительству боевых кораблей с кайзеровской Германией. Общественное мнение и здравый смысл торжествовали. Но Мэхэн стяжал в Великобритании столь громкую славу не как автор наставлений в политике, а больше как пропагандист политики уже сформулированной: закон о национальной обороне, требовавший «паритета» британского флота с двумя сильнейшими флотами континентальных держав, взятыми вместе, был принят в 1889 году – еще до публикации первой «влиятельной» книги Мэхэна.

В конце концов морское могущество во втором значении слова, накопленный благодаря ему капитал и обилие пролитой крови оказалось принесено на алтарь Первой мировой войны. Эта война стала для Великобритании первой по-настоящему дорогостоящей сухопутной войной в Европе, чего, пожалуй, вообще удалось бы не допустить, не потрать страна столько ресурсов на морское могущество в первом значении слова. Виной ли тому упорство общественного мнения, которое побудило британских политиков отказаться от наследования своим предшественникам (те бы, наверное, финансировали строительство железных дорог и пополнение арсеналов царской России вместо постройки новых линкоров) или отсутствие у самих политиков четкого понимания стратегии – в любом случае вряд ли приходится сомневаться в том, что агонию и упадок Британской империи значительно ускорила политика, отражавшая заблуждения Мэхэна.

Стратегические бомбардировки

Новые притязания на стратегическую автономию были выдвинуты сразу же после окончания Первой мировой войны. К тому времени пределы морской силы в современной войне обнажились достаточно ясно: это и изнурительно медленная морская блокада, и практическая бессмысленность морских десантов (сухопутные войска прибывали к месту высадки десанта слишком быстро), и дорогостоящее фиаско единственной десантной операции с моря в районе Галлиполи. Поскольку тактическое преимущество элементарной «господствующей высоты» понималось отчетливо и повсеместно, летательные аппараты тяжелее воздуха были приняты на вооружение практически немедленно после появления. В 1914 году самолеты для наблюдения и корректировки артиллерийского огня имелись во всех полноценных армиях мира, а к 1918 году авиация получила подлинное признание: к дате заключения перемирия с Германией, 11 ноября 1918 года, британские ВВС насчитывали 22 000 самолетов и 293 532 человека личного состава. Морские флоты тоже обзаводились авиацией, самолеты с трудом запускали с палуб и поднимали на борт с воды, но первый настоящий авианосец спустили со стапелей еще до конца войны.

Словом, авиацию приняли, но в основном ее считали вспомогательным родом войск, состоящим при сухопутных частях и флоте. Первые офицеры-летчики и пропагандисты военной авиации призывали к самостоятельности нового рода войск из соображений экономичности, подчеркивая, сколько средств можно сберечь, проводись приобретение самолетов и обучение пилотов централизованно, не распыляйся все это между сухопутными частями. Впрочем, нашлись и те, кто требовал гораздо большего, кто настаивал на стратегической автономии авиации как таковой.

Три человека, ратовавших за воздушную мощь как гарантию будущего, удостоились широкого внимания к своим взглядам, выдвигая, независимо друг от друга, сходные доводы. Джулио Дуэ, офицер итальянских ВВС еще до 1914 года, опубликовал в 1921 году книгу «Господство в воздухе». Американец Уильям (Билли) Митчелл, также действующий офицер-пилот, выпустил книгу «Крылатая оборона» в 1925 году, задолго до того, как сочинение Дуэ перевели на английский язык (в 1942 году, когда сам Митчелл уже бомбил Токио). Взгляды Хью Монтегю Тренчарда, основателя Королевских ВВС Великобритании, излагались прежде всего во внутренних документах этих ВВС.

Все трое полагали, что аэроплан предоставляет возможность прямого проникновения в сердце вражеской территории, он перелетает укрепленные форты и географические барьеры; что крупные соединения бомбардировщиков способны оставить в прошлом медленные боевые действия на суше и на море, уничтожая промышленность противника, от которой зависят все формы военного могущества; что победы возможно достичь быстро только за счет превосходства в воздухе, без колоссальных потерь сухопутной войны и без долгих лет морской блокады[129]. Дуэ, Тренчард и их последователи расходились с Митчеллом в том, что утверждали, будто бомбардировщикам нет необходимости опасаться ПВО, то есть сводили суть воздушного могущества исключительно к наступлению[130]. При этом все трое соглашались с тем, что после появления военной авиации прочие формы военного могущества устарели.

Как оказалось, доктрина стратегического воздушного могущества сильно пострадала в ходе Второй мировой войны – от собственных недостатков и от реакции, которую она спровоцировала (реакции тем более мощной, что перед войной были одобрены планы применения бомбардировок, а недостатки в прицельности бомбометания и его возможных объемах не принимались во внимание). В частности, на угрозу массированных налетов на вражеские столицы (как считалось, с применением химических бомб) отреагировали активными разработками способов заблаговременного обнаружения целей, суливших надежду на перехват вражеских бомбардировщиков. К 1939 году Великобритания, Германия и Соединенные Штаты Америки уже располагали радарами дальнего радиуса действия, что опрокинуло утверждение Дуэ / Тренчарда, будто бомбардировщики всегда долетят до цели[131].

Противовоздушная оборона

ПВО с опорой исключительно на истребители была практически бесполезной до изобретения радара, но от нее все же не спешили отказываться, в слабой надежде на то, что множество телефонных сообщений от наблюдателей и обилие акустических приборов слежения сделают перехват возможным. Потому скоростные перехватчики и организационные схемы их наведения с земли уже имелись в наличии к тому времени, когда появился и стал внедряться радар. А вот бомбардировщики, которые считались «стратегическим» видом авиации, обязанным нести большую бомбовую нагрузку для разрушения вражеской промышленности и городов, становились все крупнее и делались громоздкими в сравнении с современными истребителями, так что в поединках им было фактически не улизнуть от последних[132]. Сторонники применения бомбардировщиков осознавали эту тактическую слабость и предлагали «лекарство» в виде массированных соединений, обильно вооруженных пулеметами. До появления радара такие соединения могли превосходить по численности разрозненные истребители-одиночки, встреченные на пути. В соответствии с классическими принципами военного искусства преимущество в инициативе давало бомбардировщикам числовое преимущество над истребителями противника в районе столкновения. Скоординированный огонь хвостовых, бортовых, «донных» и лобовых пулеметов соединения бомбардировщиков обещал свести на нет превосходство истребителей в маневренности, перекрывал все возможные векторы атаки, вне зависимости от того, насколько быстро истребители могли бы менять эти векторы. Иными словами, оперативное превосходство массированных соединений бомбардировщиков должно было преодолеть ожидаемую тактическую слабость одиночного бомбардировщика.

Далее в события вмешалась построенная на радарах система контроля воздушного пространства. Она сделала возможным целенаправленный перехват соединений бомбардировщиков эскадрильями истребителей[133], позволила забыть о прежних методах наземного наблюдения и случайного обнаружения. Теперь воздушное пространство можно было оборонять так, как издавна обороняли наземное, причем радарная сеть образовывала линию фронта, а эскадрильи истребителей действовали как мобильные силы, которые противостояли наступательному натиску противника. Преимущество бомбардировщиков в инициативе сократилось в той степени, какую только обеспечивали технические возможности радаров, заранее продуманные контрмеры и «организационные трения», способные помешать успешному перехвату. Силы обороны между тем сохраняли классическое преимущество сражения в собственном воздушном пространстве, то есть возможность заранее подготовить «местность» – развернуть зенитные дивизионы, разместить прожекторы и дирижабли воздушного заграждения. Кроме того, силы ПВО могли надеяться на выполнение повторных перехватов одними и теми же истребителями, с быстрой дозаправкой и пополнением их боезапаса, тогда как соединениям бомбардировщиков требовалось несколько часов для приближения к цели и возврата на свои базы. Следовательно, силы ПВО имели преимущество и на уровне стратегии театра военных действий, в дополнение к тактическим преимуществам истребителей, которые ликвидировали оперативное превосходство соединений бомбардировщиков за счет собственных эскадрилий.

В 1940 году такое развитие событий привело к истощению сил люфтваффе при попытке одолеть Великобританию бомбардировками. Эта кампания не сломила волю британцев к сопротивлению (подобный исход характерен и для прочих бомбардировочных кампаний впоследствии), а бомбардировщикам люфтваффе недоставало разрывных и зажигательных бомб для быстрого уничтожения существенного промышленного потенциала Великобритании (опять-таки, впоследствии ни одна такая кампания не принесла подобного результата, если речь шла об индустриально развитом противнике).

Есть определенная ирония в том, что именно люфтваффе первыми применили на практике «стратегические» бомбардировки – и первыми потерпели неудачу, поскольку их командование не верило в эту концепцию и не объявило бомбежки вражеских городов и промышленных объектов главным приоритетом[134]. Вместо тяжелых бомбардировщиков немцы строили средние и легкие бомбардировщики, упирая на точность бомбометания на поле боя посредством пикирования, каковое, в свою очередь, исключало повышенную бомбовую нагрузку. Если вспомнить типы самолетов люфтваффе, то немецкие бомбардировки британских городов, наряду с бомбежками Варшавы и Роттердама ранее, были, по сути, импровизациями. При этом по чистой случайности малочисленные немецкие потери не обнажали уязвимости бомбардировщиков, потому что немецкие бомбардировщики отличались маневренностью и были довольно скоростными.

Поскольку у люфтваффе не имелось четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков наподобие тех, которые массово производились позднее в Великобритании и США, поражение в «битве за Британию» воспринималось как стечение обстоятельств, а сторонники бомбардировок продолжали восхвалять стратегическую автономность данного вида вооружения. Только после того, как британские и американские тяжелые бомбардировщики атаковали Германию большими силами, теория Дуэ / Митчелла / Тренчарда была наконец отвергнуга – сначала британцами, затем американцами. Впрочем, в бомбардировках по-прежнему видели эффективное средство ведения войны, но было признано, что они явно не являются самодостаточным способом быстрого достижения победы. Длительный и кровопролитный процесс взаимного истощения в наземных боях и морских блокадах (предполагалось, что бомбардировщики позволять о нем забыть) переродился в воздушную войну, где шансы на выживание экипажей бомбардировщиков оказались в действительности ниже, чем у пехоты в окопной войне времен Первой мировой.

В конечном счете лишь техническое превосходство британцев в радиоэлектронной борьбе и преимущество американских истребителей сопровождения (особенно P-51 «Мустанг» с их почти невозможным сочетанием большого радиуса действия и маневренности) предоставило союзным бомбардировщикам возможность разрушить Германию сколько-нибудь существенно. Правда, учитывая громадный потенциал и гибкость немецкой промышленности, даже широкомасштабные британские и американские бомбардировки, рядом с которыми налеты люфтваффе на Великобританию выглядели карликовыми, вели только к замедленному общему эффекту, не более быстрому, чем морская блокада. Бомбардировки даже не принудили к капитуляции Японию, противника с менее развитой и менее гибкой индустрией, больше страдавшего от дефицита сырья (вследствие прекращения судоходства), чем от бомбежек[135]. Словом, сторонники «стратегических» бомбардировок сильно переоценили материальную значимость бомбежек – зато изрядно недооценили политическую и промышленную выносливость их жертв.

Пришествие ядерного оружия

Когда основанная на цепной реакции распада «атомная» бомба в самом прямом смысле этого слова взорвалась в 1945 году, показалось, что притязания на стратегическую автономность бомбардировок с воздуха, только что опровергнутые опытом войны, совершенно неожиданно были реабилитированы. Ночью, пока около 1943 года не стали доступны эффективные ночные истребители, оснащенные радиолокаторами, каждый истребитель должен был индивидуально управляться с помощью сравнительного радиолокационного местоположения, пока он не вошел в визуальный контакт со своей целью, что исключало возможность массового перехвата, хотя даже радиолокационные истребители действовали эскадрильями в ночное время, если освещение обеспечивалось лунным светом, прожекторами или пожарами, вызванными бомбардировками. Новое оружие обещало устранить все недостатки бомбардировщиков – технические, тактические и на уровне стратегии театра военных действий – и грозило сломить способность жертв к сопротивлению.

Как учил опыт войны, бомбардировщики далеко не всегда поднимаются в воздух по плану – из-за технических неполадок; далеко не всегда они выживают в столкновении с ПВО; далеко не всегда выходят точно на цель и точно сбрасывают бомбы, а среди последних далеко не все взрываются. Именно комбинация всех этих «принижающих факторов» сделала разрушение посредством стратегических бомбардировок куда более труднодостижимым, чем ожидалось, да и масштаб необходимых разрушений оказался куда значительнее, чем предполагалось.

Но с появлением атомной бомбы разрушение городов и промышленных объектов превратилось в обыденность. Эта бомба словно рассеяла грандиозные заблуждения Дуэ и его коллег[136], и возникло впечатление, будто уже ничем нельзя помешать исполнению их предсказаний: едва атомные бомбы начнут производиться в достаточном количестве, воздушные (и иные) средства их доставки станут господствующими в вооруженных силах, а все остальное окажется ненужным. Сама стратегия тоже утратит всякое значение, за исключением, конечно же, стратегии ядерной.

Безусловно, неприменение этого нового оружия в рамках дипломатии сдерживания воспринималось как важнейший фактор стратегами такой удовлетворенной статус-кво державы, как США, которым было достаточно предотвратить агрессию, чтобы победить. Именно на этой «смычке» большого разрушительного потенциала атомной бомбы и сугубо американского видения мира, сформированного политическими обстоятельствами и культурными предпочтениями, строилась концепция сдерживания как таковая. Поначалу твердо верили, что «абсолютное оружие» способно предотвратить все формы агрессии и все войны[137]. Создай СССР атомную бомбу первым, он тоже, несомненно, сосредоточился бы на способах ее неприменения, но тогда концепция сдерживания опиралась бы на «принуждение» к изменению статус-кво, а не его сохранения[138].

Разумеется, парализующее сдерживание, столь удобное для такой самодостаточной державы, как США, нисколько не удовлетворяло советских лидеров, желавших изменить положение дел в мире. Их реакция показывала, что и ядерному оружию суждено разделить парадоксальную судьбу всех технических новинок в области стратегии: чем мощнее оружие и губительнее результат, тем сильнее нарушение прежнего равновесия и тем сильнее ответная реакция, которая со временем снизит эффективность нового оружия. Когда ядерное оружие появилось в виде атомных бомб, которые производила всего одна страна в небольших количествах, начались разговоры о том, что это оружие способно перевернуть стратегию. Применение бомб оказалось крайне эффективным: центры Хиросимы и Нагасаки опустошили без ощутимых негативных последствий для остальных регионов планеты. Отсюда следовало, что можно строить планы по разрушению пяти или десяти советских городов. А адекватного возмездия США не опасались, так как ядерное оружие было только у них. Поэтому угроза ядерного нападения, даже если о ней не рассуждали публично и даже если она не присутствовала в умах американских лидеров, могла, как ожидалось, сдержать прямую вражескую агрессию.

Снижение автономности ядерного оружия: подрывная деятельность

Но бездействие – залог успеха только для удовлетворенных держав. Советский Союз прилагал все усилия к тому, чтобы надлежащим образом реагировать на усиление противника, разработал не только атомную, но и водородную бомбу, и одновременно имела место «обходная» реакция. Советским приоритетом того времени было установление политического контроля над восточной половиной Европы посредством насаждения местных коммунистических правительств, покорных Москве. Впрочем, местные коммунистические партии не добились успеха на первых послевоенных выборах, а открытое применение силы могло бы спровоцировать излишне жесткий ответ США. Вместо этого «стену сдерживания» попытались обойти подрывной деятельностью[139].

Угрожающее присутствие советских оккупационных войск в Европе в период 1945–1948 годов заставило лидеров партий большинства в Венгрии, Румынии и, позднее, Чехословакии сформировать коалиции с местными коммунистическими партиями. Полицейские силы во всех этих случаях неизменно подпадали под контроль министров-коммунистов. Вскоре министры из некоммунистических партий, по-прежнему составлявшие большинство в правительствах, но находившиеся под сильным давлением, стали голосовать за запрет оставшихся вне коалиций правых партий, которые были обвинены в «фашизме». Затем были образованы новые коалиции, уже без наиболее консервативных партий, а последние очутились вне закона или были распущены их лидерами из опасений за свою жизнь. Этот процесс повторялся шаг за шагом, сужая пространство коалиций, пока у власти не остались только коммунисты и подкронтрольные им партии. К концу 1948 года процесс завершился: стена «ядерного сдерживания» оставалась целой, но Советы прокрались в Европу через «туннель» под этой стеной и подчинили себе Восточную Европу без открытого применения силы.

В итоге исходная стратегическая автономность ядерного оружия снижалась невоенными методами, почти невидимыми для сторонних наблюдателей. К тому моменту, когда Соединенные Штаты Америки и Великобритания все-таки отреагировали на эту стратегию, в Европе и за ее пределами, собственными мерами контрподрывной деятельности (финансирование антикоммунистических партий, СМИ, профсоюзов и т. д.), все больше и больше таких «туннелей» сверлили под стеной «ядерного сдерживания». Этот процесс растянулся на десятилетия, вплоть до окончания холодной войны, принимая разнообразные формы, по мере пополнения «репертуара» военными силами стран-сателлитов, спецслужбами, поддержкой повстанческой деятельности и международных террористов.

Как следствие, первым результатом политики ядерного сдерживания стало переключение военных усилий на менее зримые, непрямые формы конфликта, которые исключали прямое американо-советское боестолкновение, но отвергали вооруженное насилие как таковое. Непрямые и публично отрицаемые формы конфликта стали частью повседневной реальности международной политики, но ядерное оружие вызывало и более прозаические защитные реакции. Советским ответом на угрозу американских ядерных бомб, доставляемых бомбардировщиками дальнего радиуса действия, стал наивысший приоритет развития систем ПВО. Огромное количество оставшихся после войны и вполне пригодных зенитных орудий, радаров, скопированных с тех моделей, которые некогда были переданы СССР по ленд-лизу, и первых реактивных истребителей и ракет укрепляло новую схему ПВО, предназначенную для отражения американских бомбардировок.

Обычно именно оборонительная реакция заметнее всего уменьшает эффективность нового вооружения, но в случае ядерного оружия это было не так. Даже системы ПВО, гораздо более эффективные, чем советские в первые послевоенные годы, не сумели бы противостоять этому оружию: ведь всего один уцелевший бомбардировщик мог причинить невосполнимый урон. Учитывая неизбежную реакцию в виде повышения жизнеспособности бомбардировщиков в боевых действиях, эффективность ядерного оружия едва ли могла сократиться исключительно благодаря ПВО.

Снижение автономности ядерного оружия: воспрепятствование и возмездие

Даже до того, как Соединенные Штаты Америки столкнулись с угрозой равноценного возмездия (1945–1949), некоторые самоограничения затрудняли применение ядерной бомбы. Это оружие не могло разрушить весь мир, но несколько атомных бомб способно опустошить крупный город, а их огромная разрушительная сила сама по себе превосходила кульминационную точку военной целесообразности по многим причинам, вне зависимости от возможной реакции противника на применение ядерного оружия. Обилие урона, причиненного даже заклятому врагу, было политически приемлемо дома и за границей только в случае, когда на кону стояли какие-то широко известные и общепризнанные интересы. Поэтому даже при монополии США на обладание ядерным оружием оставалось свободное пространство для целой категории различных войн, которые велись бы «обычными» вооруженными силами. Это были, конечно, малые войны в отдаленных регионах против второсортных соперников и в интересах не столь уж важных союзников; быть может, вполне себя оправдывающие, но не предусматривающие применение ядерного оружия. То есть стратегическая автономия, которую многие охотно присваивали атомной бомбе, бесполезной против непрямого или скрытного нападения, уменьшалась и посредством недостаточно провокационной агрессии.

А между тем в ближайшей перспективе стратегическая автономность ядерного оружия должна была уменьшиться и того сильнее. Симметричная реакция, вызванная американской ядерной монополией, к 1949 году принесла первые плоды, когда Советский Союз испытал свой первый ядерный заряд (отметим, что еще до 1945 года советские разведчики сумели внедриться в «Манхэттенский проект»). Хотя между силами бомбардировочной авиации обоих государств не существовало паритета – одни были малочисленными, другие пребывали в зародыше, – ядерное сдерживание оказалось затронуто самым непосредственным образом: текущая стоимость будущих денег обычно преуменьшается, а вот будущая военная мощь обычно предвосхищается[140].

Едва оформилась угроза симметричного возмездия, военным планировщикам пришлось проявлять больше осторожности в прогнозах по поводу применения ядерного оружия, а политические лидеры выказывали больше осмотрительности и не спешили изрекать угрозы – даже угрозы устрашения.

Последствия угрозы применения ядерного оружия через навязывание тех или иных действий (принуждение) либо через бездействие (сдерживание) всегда ограничивались оценками фактической вероятности применения ядерного оружия, а эта вероятность неуклонно снижалась после признания того факта, что возможен ответный атомный удар. До определенной степени на оценках сказывались представления о характере политического руководства той страны, которой предстояло прибегнуть к «убеждению»: лидеры, которых считали очень осторожными, внушали меньше опасений, нежели те, кого считали безрассудными. Несмотря на спекуляции о политической роли безумия, попытки добиться чего-либо убеждением не побуждали чрезмерно сомневаться в осмотрительности американского и советского руководства, как правило, склонного к умеренности. По сути, пределы ядерного сдерживания определялись в основном восприятием важности интересов, стоявших на кону для каждой из сторон. Угрозы ядерного оружия было вполне достаточно для того, чтобы помешать СССР напасть на американскую территорию, но она казалась менее убедительной, если речь заходила о защите второстепенного союзника на периферии от советской агрессии.

«Баланс взаимно оцениваемых интересов» тем самым присоединялся к балансу технических возможностей при определении последствий грозы ядерного оружия, нарушая всякие простые связи между наличной ядерной мощью и ее ценностью для устрашения. Советские оценки американских интересов с точки зрения американцев, равно как и американские оценки советских интересов с точки зрения Кремля, могли извращаться обеими сторонами посредством искусной пропаганды[141], но лишь в известных пределах: отнюдь не любую угрожаемую местность можно было превратить в Берлин, который требовалось защищать любой ценой, и отнюдь не каждый международный контакт СССР становился очередным священным союзом.

В итоге появилась дополнительная категория потенциальных войн с использованием обычного вооружения, которая тоже сократила исходную стратегическую автономию ядерного оружия. Да, вероятность того, что проигравшая сторона прибегнет к ядерному оружию, исключала прямое военное столкновение между американскими и советскими силами даже в малых масштабах, если на кону стояли второстепенные интересы. Потому экспедиционные вылазки, рейды и контррейды советских и американских войск друг против друга не играли в холодной войне никакой роли. Право прежнего владения, подтверждаемое физическим военным присутствием, стало важнее, чем когда-либо, потому что оно мешало проникновению другого.

Но полезное при защите вторичных интересов не годилось в тех случаях, когда затрагивались действительно важные интересы обеих сторон, за которые могла бы вспыхнуть война, даже несмотря на риск применения ядерного оружия проигравшими. Эти интересы следовало отстаивать обычными вооруженными силами непосредственно на местах. Размещение американских войск и авиации после 1949 года в Европе и ход войны в Корее после 25 июня 1950 года знаменовали собой отказ от устрашения одним только ядерным оружием.

Избыточное оружие

В начале 1950-х годов ядерное оружие развивалось в двух направлениях. Наряду с разработкой зарядов, которые высвобождали в 50 или даже в 500 раз больше энергии, чем первые атомные бомбы, началось массовое производство малых тактических зарядов – авиабомб, артиллерийских снарядов, глубинных бомб, морских и наземных ядерных мин, а также ракет и боеголовок. Воздействие этого факта на стратегическую автономию ядерного оружия было противоречивым. С одной стороны, разрушительный потенциал крупных атомных бомб с учетом неминуемого аналогичного ответного удара слишком сильно превышал любое кульминационное значение полезности в целях сдерживания. В самом деле, кривая полезности настолько резко пошла вниз, что от таких бомб следовало ожидать меньшей эффективности в сравнении с первыми атомными бомбами, обладавшими сравнительно мизерной разрушительной энергией. Естественно, найти причины, способные оправдать начало войны, которая могла бы уничтожить всю земную цивилизацию, было намного труднее, чем обозначить интересы, которыми ранее оправдывали риск войны с применением ядерного оружия. С другой стороны, придание ядерного оружия каждому роду вооруженных сил значительно снизило важность дисбаланса в обычном вооружении. При наличии ядерного оружия в арсенале эскадрилий и армейских корпусов, на военных кораблях и подводных лодках появился прямой механизм превращения потенциального поражения в неядерной войне в боевые действия с применением ядерного оружия, что грозило свести на нет все предыдущие успехи победителя.

Оба последствия проявились в практической политике ядерных держав с самого возникновения ядерных арсеналов в середине 1950-х годов и сохранялись вплоть до окончания холодной войны. Советскому Союзу не удалось исключить ядерное оружие из баланса обычных сил и вооружений на суше, где его численное превосходство не обеспечивало желаемого результата. А американская стратегия «массированного возмездия» (1954–1961), призванная вообще упразднить баланс в обычных вооружениях за счет «упора прежде всего на способность к немедленному возмездию в тех местах и теми средствами, какие продиктует наш собственный выбор»[142], также провалилась.

Массированное возмездие, конечно, подтвердило бы стратегическую автономность ядерного оружия, будь оно успешным. Но теперь уже никогда не узнать, устрашили бы советских лидеров одни лишь ядерные угрозы, поскольку эта декларируемая политика не обрела практического применения: США не стали сокращать свои неядерные силы до очень низкого уровня, необходимого в качестве «минных растяжек» на периферии, и не сосредоточили все усилия на создании «большого арсенала возмездия». Вместо этого на протяжении десятилетий, проходя циклы вооружения, войны, разоружения, инфляции и повторного вооружения, американская деятельность по созданию и поддержанию неядерных сил сама по себе стала лучшим доказательством эрозии ядерного сдерживания.

Как ясно показывает упадок военной полезности, вызванный слишком большой разрушительной силой, ядерное оружие полностью подчиняется парадоксальной логике стратегии. Схватка с обильным использованием крупных ядерных зарядов настолько отличалась бы от предыдущих войн, что, несомненно, заслуживала бы специальной терминологии для своего описания. Но в результате такой схватки не осталось бы ни военной экономики, ни военной поэзии, ни военной пропаганды, ни военного законодательства, ни прочих знакомых нам спутников войны – все было бы уничтожено. Однако нет никакой другой логики, которая была бы здесь применима. Та же самая стратегическая логика, которую мы исследовали на техническом, тактическом, оперативном уровнях и на уровне театра военных действий, объясняет самоотрицание ядерной войны, что мы увидим на уровне большой стратегии.

Глава 12

Возрождение стратегического воздушного могущества

В январе 1945 года, после пяти лет неуклонно нараставших англо-американских воздушных бомбардировок, Берлин стоял разрушенным: общественные здания и жилые дома в центральных районах превратились в обгоревшие руины, а в пригородах множество фабрик и складов осталось без крыш и стен. Но нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс все еще вещал на Германию и на весь остальной мир с помощью коротковолновых передатчиков. Гитлер из своего бункера и высшее командование вермахта из Цоссена, неподалеку от Берлина, по-прежнему рассылали приказы и получали доклады со всех фронтов по телеграфу, наземным проводным телефонным линиям и по радио, а немецкая армия по-прежнему перемещала и снабжала свои силы по железным дорогам, используя берлинские сортировочные станции, которые часто бомбили и быстро восстанавливали. Что касается населения города, многие жили в наспех подлатанных домах, но электричество, телефонная связь, общественный транспорт, водопровод, канализация и основные службы жизнеобеспечения функционировали (с короткими перерывами), как и многие кинотеатры: 30 января 1945 года состоялась гала-премьера цветного фильма «Кольберг», на которой присутствовало немало зрителей.

Менее чем через двое суток после начала воздушного наступления на Ирак 17 января 1991 года Багдад в основном оставался цел, как и на протяжении всей войны в Персидском заливе, но Саддам Хусейн и его сподвижники лишились возможности выступать по телевидению или по национальному радио, все крупные военные штабы в городе с их радиокоммуникациями были разрушены, а большая часть населения Багдада осталась без электричества, телефонной связи, общественного транспорта, водопровода и канализации. Война едва успела начаться, а лидеры Ирака и его военное командование уже «ослепли», «оглохли» и потеряли свободу перемещений по парализованной столице, утратили способность узнавать о происходящем за пределами Багдада настолько быстро, чтобы успевать адекватно реагировать, и вообще не могли посылать приказы каким-либо иным путем, кроме как с курьерами и по сохранившейся оптико-волоконной связи, соединявшей столицу с несколькими точками на карте[143].

Непосредственным результатом этого «обезглавливания» с воздуха было выведение из строя хорошо обеспеченной боеприпасами иракской ПВО. Все авиабазы с их истребителями, батареи ракет и зенитных орудий оказались изолированными, лишились систем раннего оповещения, необходимых для поддержания боеготовности, и без централизованного командования. Чтобы следить за вторгнувшимися в воздушное пространство вражескими самолетами и атаковать их снова и снова, чтобы использовать ракеты дальнего радиуса действия, загонять самолеты противника на малые высоты и подставлять их под огонь переносных ракетных установок и зенитных орудий, чтобы встречать концентрированные атаки с воздуха сосредоточенной противовоздушной обороной, система ПВО должна быть частью единого целого, но в Ираке все обстояло иначе, поскольку все национальные и региональные контрольные центры этой системы заблаговременно уничтожили. Крупные радарные станции раннего оповещения разбомбили в самом начале воздушной войны и повредили взлетно-посадочные полосы многих авиабаз. Впрочем, продолжали действовать некоторые радары слежения и бесчисленные пункты воздушного наблюдения, а взлетно-посадочные полосы быстро отремонтировали, но все это не имело значения, поскольку исчезло централизованное командование, которое могло бы обобщить поступавшую информацию, направить на перехват истребители, если те могли взлететь, и координировать работу немалого количества уцелевших ракетных установок и зенитных орудий.

Что касается многочисленных иракских сухопутных сил, то воздействие на них атаки с воздуха было, скорее, постепенным, а не мгновенным. Но довольно скоро и они впали в паралич, утратив возможность снабжать продовольствием, водой, топливом и боеприпасами большие контингенты в Кувейте и по соседству: ведь бомбежки разрушили железнодорожные и автомобильные мосты, нефтеперерабатывающие заводы, склады нефтепродуктов и большинство крупных складов боеприпасов, где хранились бомбы, снаряды и боеголовки для ракет, а также сами ракеты. Иракская армия не могла ни отвести подразделения назад в Ирак, ни наступать на Саудовскую Аравию, потому что ее передовые части незамедлительно были бы обнаружены и атакованы с воздуха. Даже оставайся они на своих тщательно замаскированных и врытых в землю позициях, танки, БТР и артиллерийские орудия все равно были бы уничтожены прямыми попаданиями управляемых боезарядов, как и самолеты в бетонных ангарах или снаружи, как ракетные батареи, командные посты, боевые корабли и все остальное. Гордость режима, мощный военно-промышленный комплекс тоже серьезно пострадал от атаки с воздуха. После войны инспекторы ООН обнаружили немало сохранившихся военных объектов, но многие сборочные линии, фабрики и ремонтные мастерские, центры разработки ракетного и ядерного оружия, химические и бактериологические лаборатории, промышленные предприятия и склады были разбомблены практически до основания.

Англо-американское воздушное наступление на Германию разрушило многие города, большие и малые, но не нанесло никакого прямого урона германской военной мощи. Напротив, в 1991 году воздушная атака на Ирак оставила в неприкосновенности почти все крупные и мелкие города, но нанесла сокрушительное поражение иракским вооруженным силам, а в итоге запланированное финальное наземное наступление не затянулось – ему, по сути, почти никто не противостоял. Иракские войска, обездвиженные, часто голодные и страдавшие от жажды, сократившиеся в числе из-за дезертирства, потерявшие вследствие ударов с воздуха многие виды тяжелого вооружения, толком не сопротивлялись 100-часовому маршу союзных наземных сил вокруг Кувейта и по его территории. Защищенные прочной броней американские танки М-1 практически не встречали преград, как и легкобронированные БМП и джипы французского Иностранного легиона, а также взятые в аренду безрассудными журналистами. Сама логика наземного наступления обуславливалась воздушным могуществом: войска США и сил коалиции наступали разрозненными колоннами, слишком далеко друг от друга для оказания поддержки, ибо все были уверены, что любая попытка иракцев напасть на какую-то колонну будет немедленно подавлена авиацией.

В конечном счете именно воздушная мощь принесла победу – в той степени, которая удовлетворила США. Именно президент Джордж Буш объявил в одностороннем порядке о прекращении огня 27 февраля 1991 года, хотя Саддам Хуссейн еще оставался у власти и имел в своем распоряжении значительные силы. Лишь полное занятие территории Ирака наземными силами могло гарантировать ликвидацию режима Саддама Хуссейна. Но поставь кто-то такую задачу перед планировщиками атаки с воздуха, они бы справились с нею, заложив в план продолжение воздушных ударов в течение достаточного долгого времени. Подвергайся дорожное движение в Багдаде и в окрестностях, а также ремонтные работы по восстановлению систем жизнеобеспечения и средств связи непрерывным налетам, предельно централизованный иракский диктаторский режим оказался бы полностью отрезанным от оставшейся части страны. Став в собственной осажденной столице беженцем, вынужденным прятаться от воздушных атак, Саддам Хусейн наверняка утратил бы контроль над государственной системой безопасности и пропагандистской машиной, благодаря которым держалась его власть. Задолго до этого любая часть страны, более или менее отдаленная от столицы, была бы освобождена от гнета диктатуры, и мощные оппозиционные силы вырвались бы наружу как на шиитском юге, так и в северном Курдистане. Именно такая перспектива развития событий побудила президента Буша остановить войну на том этапе, на каком он это сделал. Распад Ирака означал необходимость постоянного военного присутствия США в Месопотамии – для сдерживания экспансии Ирана.

Оценка происшедшего

Понять суть той или иной войны – даже недолгой, обычно односторонней и ограниченной одним-единственным театром военных действий, – как правило, непросто, поскольку фактический ход событий нужно извлекать из-под слепящих отблесков различных уровней войны – политического, стратегического, оперативного, тактического и технического, – своеобразных и отчасти противоречащих друг другу. В качестве примера можно привести участие арабских войск в антииракской коалиции, ценное с политической точки зрения, но незначительное с точки зрения оперативной, хотя и потенциально полезное на уровне стратегии театра военных действий (ведь египтяне, сирийцы и саудовцы, по крайней мере, присутствовали на среднем участке фронта между морской пехотой США на побережье и основными силами армии США и Великобритании в глубине территории военных действий). Если бы вместо итоговой «кавалькады» разгорелись настоящие бои, то присутствие в коалиции арабских войск могло бы сыграть определенную роль.

Само многообразие различных уровней дает повод для грандиозной сумятицы и множества противоречий, что доказывают бесконечные переписывания военной истории. Оно же открывает некоторые возможности для неверной интерпретации – либо с целью удовлетворить личные амбиции, либо для того, чтобы потрафить притязаниям тех или иных соперничающих военных ведомств. Выбирая тот уровень анализа, который лучше всего подходит для намеченных целей – тактических или политических, оперативных или стратегических, – можно аргументированно доказать любые тезисы и извлечь практически любой «урок», зачастую лишь для того, чтобы оправдать те или иные решения военных, принятые гораздо раньше, или подчеркнуть заслуги того или иного рода войск или вида вооружений. При попытках пересечь это методологическое «болото» спасением видится воздержание от всякого стремления усвоить так называемые уроки войны до тех пор, пока эта война не будет всесторонне осмыслена на различных уровнях и в обоих измерениях (такую задачу обыкновенно удается решить только после того, как сменятся два и более поколения, когда бывшие противники отойдут в мир иной, все эмоции утихнут и последние тайны будут раскрыты).

По поводу войны в Персидском заливе 1991 года можно уверенно заключить лишь следующее: боевые действия разворачивались без обычного в таких случаях чередования приливов и отливов военной удачи, которые традиционно характеризует любую серьезную войну, поскольку был достигнут немедленный успех в исторически небывалом «обезглавливании» противника посредством воздушной атаки. В остальном же нам остается пока только гадать, что происходило в действительности, без попыток сформулировать обобщающие выводы. Наступательная воздушная мощь является преимущественно ситуационной и определяется во многом интенсивностью конфликта. В крайнем случае, например при сугубо партизанской войне, при отсутствии обнаружимых инфраструктурных целей, бомбардировка с воздуха обречена оказаться бесполезной, вне зависимости от точности или летальности: партизаны слишком рассеяны для того, чтобы их можно было успешно бомбить, а их пропагандисты, снабженцы и вожди неотличимы от обычного населения. Напротив, в той мере, в какой возрастает интенсивность конфликта, растет и потенциальная ценность наступления с воздуха, достигая в конце концов противоположного экстремума – войны, которую можно выиграть только за счет авиации. Сюда относятся война в Персидском заливе 1991 года и война за Косово 1999 года, если, конечно, согласиться с тем, что их единственной целью было выдавить агрессоров из Кувейта и Косова соответственно.

С определенной долей осторожности можно сделать еще два вывода относительно двух указанных войн. В обоих случаях авиация оказывалась основным родом вооруженных сил, притом в степени, небывалой в анналах военной истории; в обоих случаях наступление с воздуха отличалось содержанием, а не размахом, от всех предыдущих воздушных кампаний. Отнюдь не огромное количество сброшенных с воздуха боеприпасов привело к достигнутым результатам.

В ходе войны в Персидском заливе, вопреки радостному настрою на брифингах для СМИ и каждодневным рапортам о количестве боевых вылетов, которое сообщалось так, будто каждый завершался бомбовым ударом, менее половины из приблизительно 110 000 вылетов, зафиксированных с начала кампании 17 января 1991 года до прекращения огня 27 февраля 1991 года, были по-настоящему «ударными». Даже в них самолеты не несли чрезмерной бомбовой нагрузки. Даже громадные и древние бомбардировщики В-52 несли примерно половину нагрузки в сравнении со своими предшественниками во Вьетнаме, сбросили в общей сложности 25 700 тонн боеприпасов за 1624 боевых вылета (15,8 тонны за вылет)[144]. Что же касается основной массы истребителей-бомбардировщиков и штурмовиков (легких бомбардировщиков), их средняя бомбовая нагрузка была гораздо меньше теоретически возможной. Например, истребители-бомбардировщики F-16 (наиболее многочисленные в составе ВВС США) были, как правило, вооружены двумя бомбами Мк-84 общим весом 4000 фунтов, что составляло всего треть максимальной нагрузки этого самолета. А легкие стелс-бомбардировщики Р-117, неуловимые для радаров и единственные пилотируемые машины, которые атаковали цели в центре Багдада, несли в среднем по 1,5 тонны бомб за 1300 боевых вылетов в ходе войны. Реальная средняя бомбовая нагрузка на каждый американский боевой самолет, за исключением В-52, составляла чуть менее тонны. В итоге совокупный вес всех бомб, сброшенных на Ирак, составил 90 549 тонн, включая боеприпасы сил коалиции и все виды снарядов, как управляемых, так и неуправляемых.

Эта цифра может показаться огромной, но вспомним, что на Германию сбросили 134 000 тонн бомб всего за один месяц – март 1945 года. К тому же она не включает в себя огромное количество неучтенных бомб и ракет, сброшенных на Германию более чем тремя тысячами американских, британских и советских истребителей-бомбардировщиков.

Словом, мы приходим к обманчиво простому выводу, который на самом деле сулит множество затруднений: именно небывалая точность ударов с воздуха, а не их масса позволила добиться ошеломляющих результатов. Еще более противоречивый тезис осторожно предлагается ниже: лишь точные удары управляемыми боеприпасами оказались эффективными, а в остальном бомбардировка была ничуть не полезнее, чем во всех предыдущих воздушных сражениях, – то есть почти совершенно бесполезной.

Управляемые и неуправляемые средства воздушной войны

Несмотря на все обсуждения и восхваления «умных» бомб и ракет, столь характерные для репортажей СМИ во время войны в Персидском заливе и в Косово, это «умное» оружие составляло лишь небольшую часть реально использованных воздушных боеприпасов. Из всех видов снарядов, сброшенных или выпущенных по Ираку вооруженными силами США в ходе войны в Персидском заливе, только 17 109 управлялись при наведении на цель, а 177 999 были обычными неуправляемыми бомбами (некоторые – кассетные, той или иной разновидности, но большинство – простые «железные» бомбы, близкие родственницы бомб Второй мировой). Значительная часть последних (72 000) была сброшена бомбардировщиками В-52, но преимущественно их доставляли к цели истребители-бомбардировщики, многие из которых могли бы быть оснащены прецизионными системами. Точно так же на боеголовки управляемых боеприпасов всех типов пришлась всего 6631 тонна из общего количества 71 627 тонн боеприпасов, сброшенных или выпущенных американскими войсками. Следовательно, если исходить из количества примененных вооружений, воздушная война против Ирака была на 91,2 % старомодной бомбардировкой, причем с учетом тоннажа этот процент снизится до 90,74 %, но в любом случае старомодная бомбардировка остается преобладающей в воздушной войне, даже без внимания к действиям авиации союзников по коалиции, из которых только французы использовали достаточную долю управляемых боеприпасов. В войне за Косово пропорция управляемых боеприпасов была больше, но не настолько, чтобы охватить полный тоннаж примененных зарядов.

Мы отлично знаем итог успешных точных ударов с воздуха в ходе войны в Персидском заливе – в некоторых случаях эти результаты показывали по телевидению (ожидать репортажей о неудачных налетах, разумеется, не приходилось). Каждая ракета или управляемая бомба, которая достигла своей цели (таковых было очень много, свыше 50 %), уничтожила или повредила здание, сооружение или установку, специально отобранные в качестве мишени для атаки, немедленно лишила Ирак всех функций, которые тот или иной объект должен был играть в предстоявшем конфликте. Нам известны и последствия прерывания телефонной связи из-за уничтожения центрального узла в Багдаде, а также массового бегства иракских самолетов в Иран после того, как якобы прочные ангары стали разрушаться один за другим, или остановки снабжения иракских войск в Кувейте, когда были разбомблены железнодорожные и шоссейные мосты.

Столь непосредственные конкретные результаты, безусловно, резко отличаются от тех, которые достигались бомбардировками старого типа, где каждый боеприпас, даже успешно сброшенный вблизи от цели, вносил не поддающийся точной оценке вклад в общий урон, каковой оценивали позднее по фотографиям объекта после атаки или по воронкам от бомб, что упали рядом, не причинив никакого вреда.

Нельзя утверждать, что в тех случаях, когда ничего существенного уничтожено не было, удалось достичь какого-то воздействия на «боевой дух» противника при атаках управляемым оружием. Отличие от обычных бомбардировок стоит искать не в этом, ведь из анализа всех предыдущих бомбардировок мы знаем, что, даже когда за счет случайного попадания бомб достигается какое-то разрушение, способность противника к ведению боевых действий вовсе не обязательно существенно ослабляется. Конечно, встречаются и исключения, как в том драматическом эпизоде войны в Персидском заливе, когда неуправляемые бомбы были сброшены намеренно в рассеянном порядке на столь же рассеянные по местности склады боеприпасов иракской армии. Цепочка взрывов лишили иракские силы в Кувейте и его окрестностях немалой части боеприпасов. Но при бомбардировках старого типа с использованием неуправляемых бомб такая непосредственная связь между действием и результатом обычно маловероятна.

Верно, разумеется, что и наиболее точные управляемые боеприпасы можно использовать лишь против «точечных» целей, то есть таких целей, когда всего одним взрывом можно разрушить или вывести из строя какую-либо часть объекта или весь объект целиком. Такой целью может быть одиночный объект типа артиллерийского орудия, отдельного самолетного ангара или достаточно компактного здания. В ходе войны в Персидском заливе такими одиночными целями выступали высотные здания штаб-квартиры военной разведки, министерства обороны и некоторых других министерств в Багдаде: все они снаружи почти не пострадали, но внутри перекрытия сложились от крыши до уровня мостовой. Схожим образом даже прочные железобетонные мосты с четырьмя полосами движения выводились из строя всего двумя бомбами, прицельно сброшенными так, чтобы разрушить их по ширине. В Белграде, в городе Нови-Сад и в других местах Югославии списки целей, которые можно было вывести из строя всего одним попаданием, очень походили друг на друга.

При этом сохраняются так называемые экстенсивные цели[145], недостаточно компактные для того, чтобы их можно было вывести из строя одним, двумя или даже тремя попаданиями. Это именно те цели, существование которых оправдывает неуправляемые бомбежки по принципу свободного падения. Но насколько они распространены – и можно ли вообще успешно атаковать их с воздуха? В случае войны в Персидском заливе такой вопрос может показаться праздным, поскольку само по себе размещение огромного количества иракских наземных сил в Кувейте и в его окрестностях предлагало авиации обилие экстенсивных целей. Конечно, иракцы рассредотачивались на местности, как и должны поступать мало-мальски компетентные сухопутные войска. Позиции взводов отделялись друг от друга и от ротных командных постов, равно как и сами роты размещались в отдалении от штаба полка и от полковой артиллерии.

Кроме того, разрозненные подразделения такой массы сил нельзя атаковать с воздуха индивидуально. Взвод – скорее абстракция, а не реальный физический объект, который можно атаковать управляемым оружием. Если пилот – или, еще лучше, беспилотный летательный аппарат – пролетает над взводом, картина внизу будет состоять из трех или четырех одиночных танков (когда рассматривается бронетанковое подразделение), такого же количества БМП (когда рассматривается моторизованное подразделение) или дюжины стрелковых ячеек и блиндажей, когда речь идет о пехотном взводе. Удары управляемым оружием относительно полезны в первом случае – даже множество танков Саддама Хусейна было не таким бесчисленным, чтобы атаковать их индивидуально бомбами GBU-12 с лазерным наведением стоимостью 9000 долларов каждая. Во втором случае польза уже сомнительна: БМП куда дешевле танков, а в иракской армии, оснащенной с большим размахом, их было не счесть. Если цель бомбежки больше тактическая, нежели стратегическая (например, остановить наступление с применением БМП), бронетранспортеры вообще не заслуживали индивидуального поражения с воздуха. А третий случай ясен и подавно: рассредоточенные стрелковые ячейки и блиндажи не стоят того, чтобы атаковать их даже самым дешевым управляемым оружием.

Поскольку наземные войска, развернутые для обороны территории, действительно представляют собой экстенсивные цели, преобладание бомбардировок старого типа в ходе войне в Персидском заливе было вполне оправданным; то же можно сказать о бомбардировках неуправляемыми боеприпасами в ходе войны за Косово. Но из того, что атаки с воздуха дорогими управляемыми боеприпасами против рассредоточенных войск непрактичны, отнюдь не следует, что воздушные удары с применением дешевых неуправляемых бомб эффективны. Напротив, старые и современные свидетельства доказывают в основном обратное. Наиболее известные примеры, то есть сражение при Монте-Кассино в 1943 году и удары с воздуха в Нормандии в 1944 году, демонстрируют, что крупнейшие бомбардировки наземных сил за годы Второй мировой войны принесли ничтожные результаты, равно как и все прочие подобные бомбардировки до и после этого[146]. Пилотам, взиравшим сверху на посеянный ими хаос разрушения, такой результат показался бы невероятным, каковым он выглядел и для союзных сухопутных частей, которые шли вверх по склонам Монте-Кассино в 1943 году, будучи уверенными в том, что ни один немец не выжил в результате каскадных бомбежек, уничтоживших древний монастырь, – но оказались под яростным пулеметным огнем. То же самое произошло и с британскими танками, наступавшими на Кан после ударов с воздуха: они натолкнулись на множество немецких противотанковых пушек, уцелевших при налете. В войне за Косово в 1999 году сравнительно малочисленные контингенты югославских войск (менее 25 000 человек в общей сложности) несколько недель подвергались тяжелым бомбардировкам, но когда в Косово вошли силы НАТО, а югославские части отступили в Сербию, выяснилось, что потери югославов в людях и в вооружении составили около 2 %, а не 25 %, как ожидалось ранее.

Все всегда происходит одинаково. Бомбы оглушительно взрываются, земля содрогается, комья дерна и камни взлетают в воздух, войска поражает ударная волна, у многих солдат из носа и ушей течет кровь, бойцы от страха впадают либо в апатию, либо в самую настоящую панику. Но если только противник не находится поблизости и не готов к немедленному наступлению, этот момент шока быстро проходит. Взрывы прекращаются, земля перестает вздыбливаться, люди успокаиваются, и тогда выясняется, что количество убитых и раненых совсем не велико, причем настолько, что те, кто подсчитывает потери, изумляются, – а еще больше достойно удивления то, что до сих пор многих поражает довольно известный факт: бомбы редко убивают солдат на местности. Именно естественное рассредоточение успешно их защищает, даже если они не окапывались, как по большей части было с иракцами в Кувейте и его окрестностях (или с югославами в Косово), несмотря на фантастические истории о надежных бомбоубежищах, которые пресса распространяла вместе с выдуманными диаграммами[147].

Может возникнуть соблазн отмахнуться от исторических доказательств, поскольку сегодня налицо техническая возможность поражения рассредоточенных войск кассетными бомбами – емкостями, из которых разлетается в разные стороны множество мелких поражающих частиц; общий летальный эффект охватывает гораздо большую территорию, чем при взрыве эквивалентной по мощности бомбы классического типа. Из 177 999 неуправляемых бомб, сброшенных авиацией США в ходе воздушной войны против Ирака, треть относилась к кассетным зарядам, 27 735 из них были типа Mk-20 Rockeyes с 247 однофунтовыми поражающими частицами каждая, а остальные еще лучше годились для использования против пехоты. Подобные «противопехотные» боеприпасы считаются столь убийственными, что в конце 1970-х годов правительство США прекратило их поставки в некоторые страны, продолжавшие получать все другие виды вооружения. Их видимое воздействие, ярко показанное в фильмах об испытаниях на полигонах, настолько поражает, что, кажется, никого не остается в живых на местах применения этих бомб.

Но геометрия берет верх над воображением. Кувейт постоянно называли «крошечным», армия Саддама Хусейна представала «огромной», а ситуационные военные карты исправно показывали «Кувейтский оперативный театр», испещренный изображенными в виде сосисок местами дислокации иракских дивизий и более мелких частей. Однако соотношение реально занятой войсками площади с песчаной пустыней между ними внутри каждого пункта дислокации было настолько низким, что даже миллион кассетных зарядов не позволял преодолеть эту геометрию рассредоточения.

Лишь статистика потерь в живой силе среди иракцев в ходе бомбежек с воздуха могла бы представить реальные доказательства того, что даже применение кассетных боеприпасов не повышает эффективность бомбежки сухопутных сил, если только шок от бомбовых ударов не закрепляется немедленно наземной атакой; иначе говоря, бомбардировка должна носить не стратегический, а тактический характер и предназначаться для поддержки собственных наземных сил. Полной статистикой потерь мы не располагаем, но для четырех иракских дивизий в Кувейте, подвергавшихся постоянным и плотным ударам, имеются следующие цифры: первая дивизия – 100 убитых, 300 раненых из общего количества военнослужащих в 11 400 человек, то есть 3,5 % потерь; вторая – 300 убитых, 500 раненых из 5000 человек, то есть 16 %; третья – 100 убитых, 150 раненых из 8000 человек, то есть 3,1 %; четвертая – 100 убитых, 230 раненых из 7980 человек, то есть 4,1 %[148]. В этих случаях бомбардировка велась интенсивно, так что результаты нельзя назвать ничтожными, но их не назовешь и блестящими. По приблизительным оценкам, требуются потери как минимум 25 % личного состава, чтобы нейтрализовать подразделение в тактической обороне средней по качеству армии, и в два раза больше, когда мы говорим о первоклассной армии. Так, в сражении за Сталинград лучшие подразделения обеих сторон продолжали обороняться, даже потеряв 75 % личного состава (а в наступлении даже лучшие части прекратят полноценную атаку, потеряв всего 5 % личного состава в короткий промежуток времени, то есть в течение часов, а не дней).

Воздействие бомбардировок на «боевой дух»

Слишком непреклонным цифрам всегда противопоставляется донельзя неопределенное «воздействие на боевой дух», о котором неизменно заявляют всякий раз, когда бомбардировки не приносят результатов, каковые возможно сфотографировать и соотнести с политическими и военными затратами. В теоретических обоснованиях воздушного могущества в период между двумя мировыми войнами всегда подчеркивалось предполагаемое воздействие стратегических бомбардировок (и вообще, похоже, любой бомбежки) на боевой дух. Даже позднее, в первые два года Второй мировой, командование Королевских ВВС упорно утверждало, что неточные и редкие бомбардировки вот-вот сломят боевой дух немецкого населения («которое спряталось в бомбоубежища и замышляет восстание»). Война в Персидском заливе тоже сопровождалась рассуждениями о таком воздействии, причем как будто с гораздо большим основанием, ведь было известно о многочисленных случаях дезертирства из иракской армии. В упомянутых выше четырех дивизиях, которые особенно сильно бомбили, известная численность дезертиров были такова: 5000 из 11 400 человек в первой, 1000 из 5000 человек во второй, 4000 из 8000 человек в третьей и 2500 из 7980 человек в четвертой.

Казалось бы, все ясно: очевидно, что массированная бомбардировка неуправляемыми боеприпасами (даже «ковровая») эффективна, пускай потери врага невелики и при использовании кассетных бомб. Может, все-таки следует забыть об историческом опыте, который учит, что шок от бомбежек носит временный характер и не деморализует окончательно даже средние по качеству части. Бомбежки иракских войск в Кувейте велись интенсивно и продолжительно – попробуйте вообразить, как чувствовали себя иракцы, вынужденные несколько недель оставаться на месте под бомбами, без какой-либо собственной боевой активности, которая могла бы отвлечь их внимание, обреченные подвергаться атакам с воздуха почти без малейшей реальной возможности ответить зенитным огнем, бессильные против невидимых В-52 на большой высоте… Конечно, не слишком приятно обнаруживать, что исторические факты всех предыдущих воздушных войн настолько устарели, но кажется, что эти факты не оставляют иного выбора. Или все же оставляют? Ибо те же самые факты допускают совершенно иную интерпретацию: иракские войска, «деморализованные» (или нет) неточными бомбардировками, в любом случае очутились на грани выживания из-за ударов управляемых боезарядов, которые прервали движение грузовиков, доставлявших продовольствие и воду в пустыне. Тот же самый документ, который упоминает дезертирство и приписывает его воздействию ковровых бомбардировок на боевой дух, содержит следующее утверждение: «Многие пленные жаловались на то, что получали всего горсть риса и муки в ежедневном рационе питания. Воду приходилось доставлять в лагерь на грузовиках, и ее стало не хватать по мере продолжения воздушной войны, поскольку немало автоцистерн было уничтожено. Употребление неочищенной воды приводило к постоянным проблемам (со здоровьем)»[149].

Все это наводит на следующую мысль: возможно, нет необходимости взывать к пресловутому и столь неуловимому воздействию на боевой дух? Известно, что в первоклассных армиях солдаты продолжали сражаться до тех пор, пока в прямом смысле слова не падали в обморок от голода, но даже наилучшие войска не способны драться без воды. Когда конвои грузовиков снабжения перестали прибывать, иракские бойцы в пустыне были обречены. Некоторые солдаты все еще добывали неочищенную воду, а для других альтернативой выглядела смерть на месте либо (для тех, кто находился на передовой) опасное проникновение в Саудовскую Аравию, либо дезертирство в тыл (лучший выбор). Это был действительно вопрос выбора: «Иракская армия предоставляла своим военнослужащим 7 дней отпуска за каждые 28 дней службы на фронте… В феврале [в период бомбардировок] солдатам, которые пропустили свой январский отпуск [отпуска отменили после начала войны 17 января], предоставили четырехдневный отпуск. Большинство из них не вернулись в свои части»[150]. Иными словами, многим иракским солдатам было трудно не дезертировать. Систематическое разрушение железнодорожных и шоссейных мостов между Багдадом и Басрой, быстрое уничтожение сборных понтонных переправ, которые иракцы пытались наладить, беспрерывная бомбардировка движения на дорогах, особенно между Кувейтом и Басрой, не только сократили поток снабжения, но и сделали любое путешествие медленным, опасным или попросту невозможным.

Мы установили, что якобы имевшее место воздействие бомбежек неуправляемым оружием на боевой дух было незначительным: иракские солдаты, которых называли дезертирами, в любом случае не могли вернуться в свои части, вне зависимости от состояния их боевого духа. Поэтому можно не обращать внимания на донесения очевидцев, которые обычно вторят уже привычным рассказам: «Больше всего боялись В-52. Атаки этих самолетов один офицер описывал как «что-то невероятное». Он поведал, что его солдаты впадали в панику, когда начинался налет этих тяжелых бомбардировщиков… Грохот и дрожь земли ощущались на… расстоянии многих миль. Звуковые эффекты вызывали у солдат оцепенение и страх, они с ужасом думали, что станут следующей мишенью»[151].

Мы отвергаем подобные свидетельства не потому, что ставим под сомнение их достоверность, – но потому, что они вводят в заблуждение, даже будучи подлинными. Конечно, разрывавшиеся среди иракских солдат бомбы сеяли ужас, мрачные предчувствия и страх – точно такой же временный эффект наблюдался во Вьетнаме и во всех предыдущих воздушных войнах, но шок немедленно проходил после прекращения бомбежки. Воздействие атак управляемыми боезарядами, которые прерывали движение на иракских дорогах, не было ни психологическим, ни временным; скорее, оно было физическим и накапливалось. Когда шоссейные и железнодорожные мосты рушились из-за бомбардировок, первые поначалу можно было обойти, частично восстановить или заменить понтонами, но железная дорога Багдад – Басра, по которой перевозилось подавляющее количество военных грузов для снабжения армии, полностью прекратила работу. Зависимость иракцев от снабжения автотранспортом усугубилась. Далее пострадали отремонтированные мосты и понтоны, что привело к скоплению автотранспорта на дорогах. Затем на длинные вереницы машин стали налетать штурмовики. В результате лишь немногие водители отваживались продолжить путь, но машин, оставшихся в целости, в любом случае было немного.

Поэтому боевой дух отдельных иракских солдат в целом не имел никакого значения. Были они полностью деморализованы бомбежками или оставались столь же фанатичными (как войска СС в свои лучшие дни), их подразделения не могли ни наступать, ни отступать, ни выжить, оставаясь на месте, после прерывания снабжения ударами с воздуха. Все это делает бомбежки ради «боевого духа» бессмысленной жестокостью и пустой тратой сил.

Особенность прицельных бомбардировок

Нарушение путей снабжения в любом случае заставило бы иракские войска уйти из Кувейта или вызвало бы внутренний коллапс из-за голода и жажды – это представляется в ретроспективе довольно очевидным. Но до войны в Персидском заливе и в период боевых действий сторонники раннего начала наземного наступления яростно настаивали на том, что упреждение с воздуха «никогда не работает», обычно ссылаясь на опыт Вьетнамской войны. Условия Вьетнама с его многочисленными путями с севера на юг через Лаос и Камбоджу, с густыми джунглями, скрывающими большинство участков дорог от наблюдения и атак с воздуха, с обилием пеших носильщиков и велосипедистов наряду с конвоями грузовиков – приравнивались к ситуации в Ираке и Кувейте. Иракские войска были слишком многочисленными для того, чтобы снабжаться столь ненадежным способом, как доставка припасов на верблюдах по ночам. Им приходилось полагаться на железнодорожную линию от Басры и на два шоссе с несколькими крупными мостами, хорошо заметные в пустынной местности без всякого природного укрытия, а потому полностью доступны для наблюдения и атак с воздуха. Кроме того, Вьетнам отнюдь не засушливая страна, там хватает риса и воды, так что даже при полной остановке снабжения северовьетнамские части не испытывали бы недостатка в еде или питье, нуждались бы лишь в пополнении боеприпасов – а эту потребность можно контролировать, за исключением необходимой обороны против наземных сил противника[152]. Напротив, иракским войскам в Кувейте снабжение требовалось даже в отсутствие наземных боевых действий, и прервать его было куда проще. Логистическая уязвимость югославской армии в Косово была еще ниже, чем у северовьетнамцев в Индокитае, несмотря на отсутствие густых джунглей: все объяснялось многочисленными дорогами, обилием местных источников снабжения и тем обстоятельством, что не велось наземных схваток, которые вынудили бы к пополнению боеприпасов.

Перед войной в Персидском заливе также утверждалось, что упреждение будет неэффективным, поскольку запасы иракских войск в Кувейте огромны (некоторые оценки предполагали шестимесячный запас воды и продовольствия). Это поистине уникальное достижение логистики, но в реальности оно оказалось ошибкой. Отдельные иракские дивизии располагали месячными запасами продовольствия, но упреждение с воздуха, способное прекратить движение по железным и шоссейным дорогам, грозит опасностями и складам с запасами, как, собственно, и произошло: «Другой офицер заявил, что у его дивизии были заготовленные запасы еды, воды и боеприпасов на один месяц. Атаки с воздуха уничтожили 80 % этих припасов»[153].

Следовательно, действия с воздуха против линий снабжения иракцев в Кувейте было вполне эффективным и могли бы сделать наземное наступление вообще ненужным, продлись они достаточно долго (если при этом предполагать – чего, возможно, не следует делать, – что стратегической целью всей операции было добиться вывода иракских войск из Кувейта). Пусть аналогия с Вьетнамом кажется совершенно неуместной, она все-таки напоминает нам, что упреждение с воздуха может быть бесполезным, полезным, очень полезным или даже самодостаточным методом ведения войны, в зависимости от конкретных обстоятельств, которые сопутствуют стратегии уровня театра военных действий: это плотность транспортной сети и ее уязвимость перед атаками с воздуха, уровень проходимости местности вне дорог, расстояния и прежде всего состав и масштабы необходимого снабжения. Именно по этой причине (наряду с другими) мощь воздушного удара сугубо ситуационна, о чем крайне важно помнить при определении общей роли авиации в национальной стратегии.

Разумеется, отнюдь не все бомбежки старого типа с применением неуправляемых боеприпасов направлялись в ходе войны в Персидском заливе против иракских сил в Кувейте с целью «подготовки поля для наземного сражения». Даже бомбардировщики В-52, неспособные наводить свои неуправляемые бомбы индивидуально, подобно более современным истребителям-бомбардировщикам[154], тоже использовались для ударов по аэродромам, промышленным комплексам и складам на открытой местности. В отличие от рассредоточенных войск такие цели возможно эффективно атаковать без ссылок на боевой дух. Но сегодня эти цели представляют собой довольно ограниченную категорию – при наличии альтернатив для точных ударов. Например, даже склад на открытой местности лучше всего атаковать управляемыми боезарядами, направленными на отдельные секции; в ходе войны в Персидском заливе большинство бомб, сброшенных на такие склады, взрывалось в проходах между секциями, не причинив урона. Что касается различных типов промышленных объектов, лишь немногие из них поражаются при экстенсивном рассеянном бомбометании. Скажем, завод тяжелого машиностроения не понесет серьезного ущерба, если разрушить кровлю здания: обломки уберут, а станки останутся в целости и сохранности, если, конечно, из-за возгорания смазочных материалов не начнется пожар, способный привести к оплавлению оборудования. Даже нефтеперерабатывающие и химические заводы гораздо экономичнее атаковать несколькими управляемыми боеприпасами, если их технологические процессы известны достаточно хорошо для того, чтобы вскрыть критически важные участки производства.

А вот на военных аэродромах только управляемое оружие может уничтожить ключевые объекты, предположительно защищенные толстым слоем бетона, будь то ангары для самолетов, бункеры с боеприпасами, командные центры, помещения для летных смен и мастерские по ремонту электронного оборудования. Неуправляемые бомбы могут повредить разве что незащищенные вспомогательные строения, а также взлетно-посадочные полосы. Это может оказаться крайне полезным и временно приковать самолеты противника к земле, но в ходе войны в Персидском заливе даже чрезвычайно пассивные ВВС Ирака сумели довольно быстро использовать общеизвестные сегодня рецепты ремонта – быстро застывающий бетон для заполнения воронок от бомб, вспомогательные настилы для прикрытия ям, перфорированные металлические листы и т. п.

Как представляется, вывод из сказанного должен быть таким: дело не в том, что неуправляемые бомбы и ракеты стали бесполезными, а в том, что налицо, скорее, смена ролей. Хотя неуправляемые бомбы по-прежнему официально именуются бомбами «общего назначения» (например, «бомба Mk-83, 1000 фунтов, ОН»), в наши дни они стали специализированным оружием, тогда как различные типы управляемых боеприпасов сделались стандартным оружием воздушной бомбардировки уже после войны в Персидском заливе и действительно предстали таковыми в ходе войны за Косово. Именно генерализация воздушных атак со средней точностью попадания бомб лазерного наведения в 3 фута, в сравнении с 30 футами точности в лучших кампаниях прошлого, с 400 футами в среднем во Вьетнаме и 3000 футов при большинстве бомбардировок Второй мировой войны, ознаменовала утверждение нового воздушного могущества, способного выиграть войну самостоятельно (впервые это было продемонстрировано в Персидском заливе в 1991 году и еще нагляднее проявилось в Косово в 1999 году, когда наземные операции вообще не проводились).

Теория планирования оптимальной воздушной кампании

Теперь мы можем допустить, что, если общие условия конфликта позволяют рассчитывать на успех воздушной войны, эта война в ее современном исполнении должна планироваться как комбинация трех различных фаз: стратегические бомбардировки устраняют ключевые физические факторы, позволяющих врагу преследовать какие-либо политические или военные цели[155], включая сюда штабные структуры и командные центры, структуры по сбору и распространению информации с их системами связи, соответствующие объекты инфраструктуры общества, а также военно-промышленные и военные объекты; нарушение снабжения парализует транспортную инфраструктуру, трафик, средства передвижения и склады; прямые самостоятельные удары срывают оперативные маневры противника, уничтожая конкретные типы военного снаряжения, необходимого именно для этих операций (в противовес снаряжению, наиболее ценному абстрактно), – такие атаки считаются «независимыми» в том смысле, что они не предусматривают поддержки операций наземных сил. В дополнение к этому логически последними, но оперативно первыми выступают воздушные бои и подавление системы ПВО противника для облегчения выполнения всех указанных выше задач – через завоевание господства в воздухе и систематические атаки радаров и прочих средств обнаружения, а также соответствующих систем связи и командных центров, баз истребителей, ракетных сил и других средств ПВО.

Совершенно иная задача непосредственной воздушной поддержки наземных сил в бою также может стать необходимой в ходе воздушной войны, даже если не предполагается наступательная наземная операция. При защите своей территории не всегда можно ожидать немедленных результатов от стратегической бомбардировки, которая пытается воспрепятствовать активности противника и наносит урон его силам. Если доступна достаточная стратегическая глубина, то еще сохраняется возможность остановить натиск врага фронтальной атакой бомбардировочной авиации. Но в отсутствие глубины может оказаться необходимым организовать сопротивление на земле, осуществляя при этом непосредственную поддержку обороняющихся частей с воздуха. То есть воздушная война может включать в себя отдельные бомбардировки неуправляемыми боеприпасами (даже «бомбежку по площадям») и непосредственную поддержку с воздуха в качестве специализированных мер. Но во всех остальных случаях она представляет собой конкретную последовательность атак с воздуха различными типами управляемого оружия (во многом похоже на мост, который строится посредством последовательно выполняемых операций).

Впрочем, сразу бросается в глаза существенное затруднение: успех в наведении управляемого оружия точно на цель бесполезен, если цели выбраны неправильно. «Бомбежка по площадям» в том виде, в котором она практиковалась во Второй мировой войне, нередко оказывалась неэффективной или даже контрпродуктивной, зато она не требовала специальных знаний или таланта при выборе целей – простого списка городов противника с их географическими координатами было вполне достаточно. Для того чтобы победить врага ограниченной серией воздушных ударов высокой точности, необходимо очень тонко понимать механизм работы его гражданских и военных институтов, что подразумевает как тактическую проницательность, так и получение разведывательной информации. На этом пути подстерегает еще одна ловушка: воздушная война, как и любой другой вид войны, абсолютно не похожа на строительство моста. Ни одна река в природе не изменяет умышленно свое русло, чтобы обойти опоры моста, но изменение ожидаемых маршрутов, равно как и прямое противодействие, являются неотъемлемой частью ведения войны. Воздушная война вполне может начаться с тщательно спланированной последовательности ударов высокоточным оружием, но едва враг отреагирует, избранная последовательность действий или предпочтительные модели атак, а то и сами цели нападения тоже должны меняться. Обычное упорство в достижении поставленных целей является ключом к успеху во всем, кроме войны, где побеждает только упорная гибкость.

Воздушная война на практике

Во многом благодаря тому, что воздушная война в Персидском заливе велась на основе здравого и продуманного плана, она решила исход кампании в целом и была признана крайне успешной. Тем не менее стоит помнить, что воздушная война – это переходный этап, включающий в том числе большое количество бомбардировок в старом стиле с их сомнительной эффективностью, лишенный механизма реагирования на возможные изменения обстановки, зато жестко следующий первоначальному плану. Организационные нововведения не поспевали за появлением новых авиационных боеприпасов и систем наблюдения, поэтому упор делался на рутинную точность при поражении целей, а вот в выборе целей наблюдалась сильная неразбериха. Причем речь шла не только о незначительных технических моментах. Способность надежно направить бомбу в зону радиусом в три фута от цели бесполезна, если нет достаточных сведений о месте этой цели в общей схеме положения дел у противника. Подробно разработанный к концу Второй мировой войны «анализ уязвимостей» стал впоследствии бессмысленным, так как появление всеразрушающего ядерного оружия как будто сделало его неактуальным. Но все изменилось сегодня, в «постъядерном» настоящем, особенно сейчас, когда оружие может точно наводиться даже на отдельные части небольших объектов (на воздуховоды бункеров, наружные аварийные генераторы и т. д.). До определенной степени анализ уязвимости является предметом инженерной науки, но в гораздо большей степени он остается искусством. Зачастую наиболее уязвимыми являются процессы в рамках конкретных структур, а не сами структуры как таковые, причем нередко уязвимости будут управленческими или бюрократическими, а не техническими.

Стратегия воздушной войны важнее любых технических подробностей. Даже в кампании с самым благоприятным соотношением планировщики все равно должны считаться с недостатком сил и средств – нельзя немедленно и одновременно атаковать все возможные цели. Некоторые цели, включая ключевые средства ПВО, имеют, естественно, приоритетное значение. Другие – например городские районы – можно вообще не принимать во внимание как бесполезные или даже контрпродуктивные. Но между двумя этими полюсами планирования выбирается, что именно бомбить и в какой последовательности. Наука находит себе применение повсюду в области воздушной войны, но никакая научная теория не поможет при выборе и приоритизации целей, от чего зависит, собственно, успех бомбардировок в целом. Нет другого выхода, кроме глубокого изучения страны-мишени с ее политической культурой, руководством, всеми известными целями в данном конфликте, сильными и слабыми сторонами вооруженных сил и их методами ведения войны на каждом уровне стратегии. Указанные сведения (на деле их еще больше) необходимы для того, чтобы построить «анатомическую карту», которая выявляет ключевые элементы организации вражеской операционной системы или, точнее, комбинации операционных систем. Но стоит начаться бомбардировкам, «операционная система» врага станет меняться вследствие этих бомбежек, поскольку будут предприняты попытки обойти зримые последствия авиаударов и то воздействие, которое противник предвидит в дальнейшем, вне зависимости от того, верны его прогнозы или нет. Опять возникает привычный парадокс: в самой степени, в какой «анатомическая карта» окажется верной, а бомбежки – эффективными, будет опровергаться довоенное планирование, поскольку противник станет реагировать. Особая опасность кроется в ободряющей вражеской пассивности: бомбардировки могут быть удивительно точными, но при этом неэффективными с точки зрения вражеских лидеров. Ни Саддам Хусейн во время войны в Персидском заливе 1991 года, ни Слободан Милошевич в ходе войны за Косово в 1999 году не очень-то стремились реагировать на воздушную войну против их режимов; возможно, они оба усматривали в разрушениях пользу – или, по крайней мере, считали бомбежки нейтральным воздействием для сохранения своей власти. Напомню, что оба так и остались у власти.

Поскольку постоянная эффективность воздушной войны требует постоянного обновления списка целей, любое промедление между нанесением ударов с воздуха и поступлением сведений о степени причиненного этими ударами урона чревата оплошностями. Наиболее серьезная организационная слабость, которую обнажила война в Персидском заливе, проявилась в сборе, анализе, оценке и распространении информации о нанесенном бомбежками ущербе. Данный недостаток не исправила и война за Косово прежде всего из-за дефицита самолетов для аэрофотосъемки: похоже, армейская авиация предпочитала закупить очередной истребитель вместо разведывательного самолета, еще один пилотируемый самолет вместо дюжины беспилотных разведывательных летательных аппаратов (США крайне неохотно закупили у Израиля несколько таких аппаратов, которые доказали свою полезность в Персидском заливе, но за все последующие годы до войны за Косово не удосужились пополнить парк этой техники, и потому к началу косовской операции в наличии оказались только два больших беспилотных аппарата). В результате затрудняются своевременная корректировка планов и внесение необходимых изменений в проект воздушной войны (чему также препятствуют негибкие структуры командования, ненужное дублирование ударов по уже разрушенным целям и неспособность снова атаковать не до конца уничтоженные объекты). Вот почему даже лучшее оружие ВВС, способное поразить цель с вероятностью 85 %, никогда в реальности не достигнет такого уровня эффективности на оперативном уровне, то есть при поражении действительно важных целей.

Израильские ВВС первыми продемонстрировали новый вид систематического подавления ПВО противника – 10 июня 1982 года. Шестнадцать залпов очень современных на тот момент и произведенных в СССР ракет «земля – воздух» (этого хватило бы на крупную армию) были уничтожены меньше чем за час без потерь собственных самолетов – за счет комбинированного применения широкого спектра американских и израильских электронных средств ведения войны (ракет с автоматическим наведением на радиолокационные станции, средств электронного подавления радаров противника, оборудования постановки помех и выведения ложных целей) и беспилотных аппаратов (ударные машины с дистанционным управлением, ракеты класса «земля – земля»), а также ударов с воздуха на сверхмалых высотах кассетными бомбами. Ключом к успеху было единовременное применение всех названных средств на оперативном уровне, причем контратака оказалась возможной благодаря тщательному сбору разведывательной информации, выявлению полной схемы развертывания сирийских средств радиоэлектронной борьбы. Это был совершенно новый способ подавления ПВО – не последовательное истощение радаров, ракетных батарей и позиций зенитных орудий, как в ходе Вьетнамской войны, а скорее идеальная версия электронного рейда коммандос, когда каждое отдельное действие заранее согласовано с остальными для единовременного исполнения, чтобы закончить операцию еще до того, как враг вообще поймет, что его атаковали. Когда сирийцы отреагировали, направив в бой свои лучшие реактивные истребители, израильтяне применили тот же самый интегрированный подход для их перехвата. До этого в воздушных боях с сирийскими истребителями соотношение потерь было 10:1 (в лучшем случае 16:1) в пользу израильтян. Однако 10 июня 1982 года тактическое мастерство израильских пилотов подкрепили бортовые радары, засекавшие сирийские истребители уже на взлете, и умелое наведение с земли, из-за чего израильтяне добились поистине небывалого соотношения боевых потерь – 85:0.

В Персидском заливе в 1991 году согласованное подавление сил ПВО Ирака с самого начала воздушной войны минимизировало потери самолетов США и сил коалиции, а еще позволило прочно занять средние высоты, которые больше всего подходят для прицельного бомбометания. Летая достаточно высоко (обычно гораздо выше 10 000 футов), экипажи бомбардировщиков спокойно идентифицируют цели, обдуманно используют свое вооружение и фиксируют степень поражения объекта (хотя окончательный реальный ущерб оценивается все-таки другими людьми уже после взрыва и последующих детонаций, если таковые происходят). Напротив, тактика британских ВВС, атаковавших на сверхмалых высотах и на сверхскоростях, отрабатываемая годами для уклонения от ракет советских систем ПВО в Европе, в иракских условиях оказалась непригодной. Зенитные ракетные комплексы Ирака фактически утратили боеспособность, а вот огонь зениток был достаточно плотным. Результатом стали бессмысленные потери – шесть британских самолетов за шесть дней войны. Хуже того, использование пилотируемых самолетов словно в качестве ракет сделало невозможным применение высокоточного оружия, прежде всего бомб с лазерным наведением. Британские «Торнадо» всего-навсего сбрасывали неуправляемые бомбы, следуя заранее введенным в навигационные компьютеры командам; экипажи самолетов не видели под собой ничего, кроме сливавшейся в глазах местности.

Другим открытием воздушной войны в Персидском заливе, подтвержденным войной за Косово, стал тот факт, что самолеты «Стелс», предназначенные для уклонения от радаров и систем инфракрасного обнаружения, могут быть удивительно экономичными, пусть даже каждый из них по отдельности стоит дороже своих обычных аналогов. Причина в том, что самолеты «Стелс» могут действовать автономно, тогда как обычные ударные самолеты, как правило, требуют сопровождения истребителей, прикрывающих сверху, истребителей с антирадарными ракетами, самолетов РЭБ, а зачастую еще и заправщиков для всей группы (по сути, лишь небольшая часть эскадрильи реально участвует в ударах по наземным целям). В ходе войны в Персидском заливе 1991 года привлечение восьми или десяти штурмовиков для доставки всего шести бомб стало рутинной процедурой. В войне за Косово 1999 года соотношение количества ударных и вспомогательных самолетов оставалось примерно таким же. Разумеется, экономичность воздушной войны неуклонно снижается в той мере, в которой возрастает количество самолетов сопровождения. Стремление избежать потерь может побудить к переходу за кульминационную точку полезности. Виртуальное истощение – отвлечение ресурсов от наступательных действий на самозащиту – может оказаться более дорогостоящим, чем истощение вследствие потери наступательной мощи. В ходе войны за Косово ударные самолеты НАТО настолько плотно опекались, что их пилоты находились в большей безопасности, нежели пассажиры некоторых гражданских авиалиний в странах третьего мира, а сама воздушная кампания соответственно ослабела.

Оперативная важность немедленного информирования о результатах совершенных авианалетов увеличивается по мере роста стоимости тех управляемых аппаратов, которые позволяют хотя бы частично просмотреть записанные на пленку результаты произведенного ими воздействия. Напротив, если при использовании каких-либо видов вооружения налицо сокращение потока обратной связи (всего лишь до уровня захвата цели, как у ракет класса «воздух – земля»), то пропорционально этому сокращению уменьшается ценность данного вида вооружения. Что касается крылатых ракет, которые запускаются без всякого риска для людей, но не дают моментального отчета о результатах своих атак, их стоимость должна быть снижена еще больше. Крылатые ракеты в Персидском заливе имели больший медианный разброс поражения (15–45 футов) в сравнении с лучшим бортовым вооружением, то есть бомбами с лазерным наведением (точность – три фута), и эта разница была принципиальной для некоторых типов целей. Данный недостаток во многом удалось устранить к началу войны за Косово, когда средний разброс поражения крылатых ракет упал ниже 10 футов. При этом крылатые ракеты не утратили своего важного оперативного преимущества: большое количество ракет возможно одновременно запустить в самом начале воздушной войны. В ходе войны в Персидском заливе 52 крылатые ракеты выпустили в первый же день, еще 52 – во второй день; к концу третьего дня из 284 ракет, выпущенных за всю воздушную войну, были запущены 196 штук. В войне за Косово 1999 года общее количество выпущенных крылатых ракет было больше, но их запускали не столь плотной группой в начале кампании, поскольку командование НАТО исходно одобрило поражение всего нескольких целей.

Оценка наступательной воздушной мощи

Почему грандиозные обещания пионеров авиации 1920-х годов оставались невыполненными вплоть до войны в Персидском заливе 1991 года? Быть может, эти пионеры ожидали слишком многого от технического прогресса за слишком короткий срок? На самом деле, как выясняется, верно прямо противоположное: они совершенно не предвидели упадка воздушного могущества вместо взлета. Когда итальянец Джулио Дуэ, американец Билли Митчелл и будущий лорд Тренчард единодушно твердили, что войны грядущего будут выигрываться исключительно бомбардировкой с воздуха, они имплицитно подразумевали высокую точность обнаружения и поражения целей. Все трое летали на бипланах в годы Первой мировой войны, когда единственным способом навигации было визуальное наблюдение, а пилоты зачастую просто следовали вдоль известных им дорог, железнодорожных линий или рек. Конечно, этот метод целиком зависел от хорошей видимости, но в практическом применении гарантировал, по сути, что одну область поражения не перепутают с другой. Несомненно, всем этим теоретикам и в голову не приходило, что в последующие десятилетия появятся более развитые средства аэронавигации, которые сделают такую точность невозможной.

К тому же в те времена самолеты сбрасывали бомбы на скорости ниже 90 миль в час и с крайне малой высоты, часто ниже 1000 футов. Это было опасно даже в те дни, зато обеспечивало точность бомбометания – как минимум при атаке крупных целей, например железнодорожных узлов. Опять-таки, пионеры авиации 1920-х годов не могли предположить, что в последующие десятилетия истребители и бомбардировщики будут охотиться друг за другом на гораздо более высоких скоростях и высотах, днем и ночью, сводя на нет всякую надежду на точность даже при хорошей видимости целей. Наконец, экипажи времен Первой мировой войны почти всегда могли видеть, поразили они цели или нет, взорвались ли их бомбы, имеются ли зримые признаки нанесенного урона. Ничего подобного не осталось в наследство их преемникам, которые в своих действиях полагались на смелые – увы, чрезмерно смелые – допущения.

Так что 17 января 1991 года в Багдаде, когда F-117 начали находить помеченные конкретные здания и сбрасывать бомбы с лазерным наведением в радиусе не более трех футов от цели, одновременно записывая на видеопленку атаку в ее последовательности, пилоты попросту восстановили те утерянные качества наступательной воздушной мощи, которые Дуэ, Митчелл и Тренчард считали само собой разумеющимися. Вот почему их предсказания в конечном счете сбылись в ходе войны в Персидском заливе, после семидесяти лет блужданий на фоне возрастания скоростей, неуклюжем наведении и обыкновенно слабой точности попаданий.

Последующие войны – афганская 2001 года и вторая иракская 2003 года – снова продемонстрировали, впрочем, что невозможно сбежать от парадоксальной логики стратегии, как ни старайся: если не учитывать неподвижные цели, то по мере потенциального повышения эффективности воздушного удара возрастает и потенциальная рассеиваемость вражеских сил, вследствие чего фактическая эффективность бомбежки стремится к нулю после преодоления кульминационной точки. Постепенно стало понятным, что важно именно индивидуальное наведение (так называемые «удары дронов»); этот метод снова внедрили израильтяне, и он вполне эффективен, вот только благодаря ему воздушное могущество выступает лишь в качестве приложения к деятельности разведки.

Часть III

Большая стратегия

Введение

Теперь мы наконец готовы приступить к рассмотрению большой стратегии и выйти на уровень окончательных результатов. Это тоже повседневная форма стратегии, поскольку динамическое действие парадоксальной логики постоянно присутствует в международной политике, даже если война в той или иной форме остается лишь сугубо теоретической возможностью.

Изучая предыдущие уровни стратегии, от технического до стратегии театра военных действий, мы пользовались рабочими ярлыками, чтобы проводить различия между нормативными доктринами военных институций, анализом заинтересованных наблюдателей и объективной реальностью каждого уровня. Существуют, например, тактики, предписываемые для конкретного рода войск («бронетанковая тактика») либо для специфической местности («тактика войны в джунглях»); имеется тактический анализ, за который берутся ради того, чтобы оценить тот или иной вид воооружения или объяснить конкретный боевой эпизод; а есть и тактический уровень стратегии, взятый сам по себе, как он существует в реальности, независимо от того, рекомендовалась ли когда-нибудь некая особая тактика и проводился ли какой-либо тактический анализ. То же самое верно для триады предписанных и применяемых техник, то есть технического анализа боевых столкновений и технического уровня самой стратегии. В целом нетрудно обнаружить различие между предписанными оперативными методами, например «глубокой обороной», анализом на оперативном уровне, скажем, глубокого прорыва Паттона во Франции в 1944 году и оперативным уровнем как таковым (значение которого, как мы выяснили, зависит от места, отводимого реляционному маневру). На следующем уровне потребность в четкости определений побуждала к довольно неуклюжим формулировкам, когда речь шла, к примеру, о различиях между «натовской стратегией театра военных действий» (анализ на уровне стратегии театра войны) и уровнем стратегии театра военных действий как таковым, на котором военные события рассматриваются в пространственном контексте.

Впрочем, на уровне большой стратегии нет подходящих терминов для различения большой стратегии как доктрины, декларируемой тем или иным государством либо приписываемой ему («Китайская большая стратегия»), большой стратегии как уровня анализа, на котором мы рассматриваем совокупность отношений между государствами в мирное время и на войне, и реальностью большой стратегии, высшего и окончательного уровня стратегии в целом. Конечно, только последний вариант существует везде и всегда, ибо лишь немногие государства, участвующие в международной политике, обладают собственной продуманной стратегией. Моя цель, как всегда, состоит не в том, чтобы рекомендовать некую конкретную стратегию для некоей конкретной страны, но в том, скорее, чтобы вскрыть внутреннюю реальность парадоксальной логики на уровне большой стратегии.

Глава 13

Масштабы большой стратегии

Если припомнить прежнее представление о стратегии как о многоэтажном здании, этажи которого колеблются под ударами волн действия и противодействия, то можно сказать, что самый верхний этаж этого здания намного просторнее всех нижних (подобное, разумеется, невозможно в реальной жизни). На уровне большой стратегии все события нижележащих, военных уровней наконец оформляются в итоговые результаты в широком контексте международной политики, одновременно оказывая влияние на невоенные отношения между государствами, то есть на официальные дипломатические контакты, пропаганду в средствах массовой информации, тайные операции[156], собираемые разведкой сведения о соседях и все экономические сделки, размах которых превосходит сугубо частные интересы. Следовательно, на этом непропорционально просторном верхнем этаже в постоянных взаимодействиях между странами проявляются все достижения военного значения, реализованные (или нереализованные) на техническом, тактическом, оперативном уровнях и на уровне театра военных действий.

Если взять другой образ, отражающий динамическую реальность нашего предмета, большую стратегию можно трактовать как «слияние» военных взаимодействий, перетекающих вверх и вниз, с уровня на уровень, и образующих вертикальное измерение стратегии, тогда как разнообразные отношения между государствами формируют ее горизонтальное измерение.

Стратегия в международной политике

Пределы большой стратегии крайне широки, но она при этом не охватывает всю совокупность отношений всех стран, участвующих в международной политике. Каковы бы ни были отношения между, допустим, Швецией и Гватемалой, они едва ли осложняются взаимным страхом нападения или взаимными ожиданиями военной помощи. Отсюда следует, что шведско-гватемальские отношения не обусловлены логикой стратегии, пускай и Швеция, и Гватемала действительно поддерживают стратегические отношения со своими потенциальными врагами и потенциальными союзниками, и в какой-то точке эти отношения могут пересекаться. То есть большая стратегия существует внутри международной политики, но не совпадает с ее границами. Попутно можно отметить, что один из способов оценить состояние глобальной политики по некоему «нормативному индексу прогресса» состоит в том, чтобы определить, какое количество международных отношений значимо стратегически[157]. Разумеется, большая стратегия существует и вне международной политики, ведь она включает в себя высший уровень взаимодействия между любыми сторонами, способными применять друг против друга силу, и среди этих сторон будут преступные и террористические группировки.

Та же парадоксальная логика проявляется на уровне большой стратегии во внутригосударственных делах – в той степени, в которой государственная монополия на насилие остается неполной, будь то в гражданских войнах или в криминальной активности. Фактически возможно выявить уровень большой стратегии даже в ножевой драке между двумя головорезами в темном переулке: их брань и вопли можно рассматривать как формы дипломатии и пропаганды; тот либо другой может прибегнуть к экономическим стимулам, предлагая деньги за прекращение драки; присутствует известная доля разведывательной деятельности и обмана, ибо оба норовят сбить противника с толка ложными выпадами. В такой драке распознается тактический уровень, формируемый выпадами и парированиями, и обнаруживается технический уровень – если рассматривать качество изготовления ножей. Даже сами участники драки осознают это различие между уровнями: они могут умолять, угрожать, торговаться, продолжая драку. Посему большая стратегия наличествует даже в деяниях мельчайшего масштаба – по крайней мере, пока не прибыла полиция.

Но при том, что логика ножевой драки ничем не отличается от логики международной политики, явления, которые определяются этой логикой, сильно различаются – не только по размаху, но и в силу того, что эти явления проистекают из индивидуальных поступков и отдельных мыслей. Поэтому весь институциональный и политический аспект, характеризующий поведение государств, в ножевой драке отсутствует, как отсутствует и непримиримое противоречие между политическими соглашениями в духе линейной логики и парадоксальной логикой, которая правит конфликтами. Мое исследование ограничивается изучением взаимодействия государств не потому, что применительно к ним о стратегии рассуждать естественнее, но ровно по противоположной причине: лишь государства с правителями-стратегами во главе способны целенаправленно подражать спонтанному стратегическому поведению схватившихся за ножи в переулке двух головорезов, для которых парадоксальные действия в виде обмана или обходного маневра совершенно естественны.

Большую стратегию можно воспринимать статически, как здание, или динамически, как нечто вроде затейливого фонтана, однако не подлежит сомнению, что это заключительный уровень, на котором все, происходящее в вертикальном и горизонтальном измерениях, наконец-то сочетается и определяет итоги. Блестящие победы на техническом, тактическом и оперативном уровнях или на уровне театра военных действий, равно как и грубые ошибки дипломатии, – все может привести к прямо противоположным результатам или остаться без последствий в «слиянии» большой стратегии.

Линейные цели в парадоксальной среде

Считать результаты большой стратегии благими или скверными – все зависит от субъективного истолкования: восприятие результатов определяется тем, какие цели преследовались. Логика стратегии никак не влияет на определение целей, задаются ли они традицией, прихотью диктатора, на основании бюрократических предпочтений или в рамках демократического выбора. На уровне большой стратегии одни государства ищут господства над другими или даже стремятся к территориальной экспансии; иные желают всего-навсего сохранить то могущество и то влияние, которым обладают, сосредотачиваясь при этом на внутренних целях, в том числе на повышении благосостояния; некоторые правительства проявляют активность на мировой арене преимущественно для того, чтобы добиться экономической помощи в различных формах, и способны с редкой точностью замерять свои достижения; другие же ищут внешней поддержки для того, чтобы враги оставили их в покое. Каждое правительство руководствуется собственными целями, пусть даже они не декларируются публично, и потому оценивает один и тот же итог по-своему: скажем, одно правительство может трактовать сохранение статус-кво как огромный успех, а другое усмотрит здесь сокрушительное поражение.

Много усилий было потрачено на то, чтобы дать определение «национальным интересам», как если бы они существовали в реальности, как если бы их можно было зафиксировать и измерить. Между тем вполне очевидно, что так называемые национальные интересы возникают в политическом процессе, не имеющем ничего общего с логикой стратегии. Когда партии, соперничающие во внутренней политике, ищут обоснование своим частным целям, выдавая эти цели за национальные интересы, они вынуждены прибегать к доводам здравого смысла, для которого хорошее хорошо, плохое плохо, а больше выгод лучше, чем меньше, – и никаких парадоксов.

Нет нужды приводить бесчисленные примеры, которые наглядно покажут последствия вездесущего противоречия между целями здравомыслия и стратегической логикой. Это противоречие превратило историю рода людского в летопись человеческой глупости. Кроме того, именно оно объясняет, почему многие политические лидеры, успешные во внутригосударственном управлении, терпят неудачу во внешней политике; почему многие герои войны или дипломатии оказываются несостоятельными, пытаясь править у себя дома. В некотором смысле повторение из века в век одной и той же трагической ошибки оставляет след, и потому стремление к целям, определяемым линейной логикой, как минимум вызывает сомнения. Если предполагается, что для национальной безопасности необходимо x дивизий или y ракет, то сегодня наличие вдвое большего количества людей и оружия вряд ли будет автоматически воспринято как лучший вариант. Во всяком случае, есть основания подозревать, что дополнительные дивизии или ракеты способны вызвать враждебную реакцию, привести к соперничеству или, того хуже, к превентивному удару. Ирония состоит в том, что такое понимание проистекает из упрощающей и даже механистической идеи, гласящей, что «гонки вооружений» сами себя подстегивают и тесно взаимодействуют друг с другом. При этом столкновение политических амбиций, истинная причина конкуренции во всех видах вооружений и во многом другом, в расчет не принимается, да и роль осознанно внедряемых инноваций игнорируется.

Более явная категория исключений из бездумного следования линейной логике в выборе целей становится очевидной любому, кто окажется в странах, издавна приверженных конфликтам. Вдоль побережья Средиземного моря имеется множество деревень на горных склонах. Сегодня они выглядят живописно, до них легко добраться на машине или на тракторе, но на протяжении столетий они располагались далеко от полей и угодий в долинах. Датируемые различными периодами, развалины селений на равнинах показывают, что только благодаря горькому опыту выжившие усвоили важный урок: на войне хорошее место становится плохим, а плохое – хорошим. Пока правили римляне, здравый смысл благоприятствовал удобному расселению людей в долинах. С недавних пор мир воцарился снова и долины вновь охотно заселяются. Но долгие века крестьяне постоянно испытывали роковое искушение спуститься с гор и поселиться на равнине, где утомительный подъем по склону больше не будет прибавляться к ежедневным трудам. Сколь часто они поддавались этому искушению, показывают сохранившиеся до наших дней развалины.

Точно так же обстоит дело с государствами-соперниками, вовлеченными в конфликт. Разделенные общими интересами, которые не являются взаимными, они обыкновенно полностью согласны с тем, что мир – это хорошо, а война – плохо, но они не могут действовать на основе этих выводов здравомыслия, поскольку одностороннее стремление к миру и разоружению является для противника мощным побуждением стремиться к войне.

Но это опыт выживания, а не универсальное правило. Попытки спроецировать линейную логику на область конфликтов в поисках здравых совместных решений предпринимаются очень часто. Если мы хотим мира, почему бы просто не жить в мире? Если мы согласны с тем, что оружие дорого и опасно, почему бы просто не разоружиться? Если идет спор о существенных интересах, почему бы не разрешить его посредством всех тех процедур права, арбитража и заключения сделок, с помощью которых ежедневно разрешается столько споров во внутригосударственных делах? Постоянство, с которым предлагаются подобные совместные решения, нисколько не удивляет, ибо мысль, что само стремление к миру или разоружению логически приводит к их противоположностям, выглядит нелепостью с точки зрения линейной логики.

Конечно, вовсе не интеллектуальная ошибка служит причиной этих попыток спуститься в удобную долину: виной, скорее, острое искушение убежать от жестокой парадоксальной логики. Анналы современной дипломатии изобилуют попытками достичь здравомыслящих решений и прекратить враждебность демонстрацией доброй воли, как будто проявления враждебности не являются простыми симптомами столкновения целей. Только в том случае, когда причины конфликта устраняются, дипломатия сотрудничества и жесты доброй воли могут быть продуктивными. Так, франко-германская дипломатия после 1945 года успешно отстаивала совместные инициативы во многих сферах, что способствовало объединению Западной Европы. Начавшиеся вскоре после войны многочисленные встречи на высшем уровне, государственные визиты и массовые мероприятия, молодежный обмен и многое другое в том же духе – все это помогло развеять застарелую вражду. Но лишь устранение старого конфликта за счет нового, более широкого конфликта Востока с Западом обеспечило успех франко-немецкой дипломатии и всех жестов доброй воли. Ровно те же процедуры были опробованы до Второй мировой войны, когда активно развивалась официальная дипломатия, происходили встречи на высшем уровне (особняком стоит Мюнхен[158]), велись переговоры о контроле над вооружениями и совершалось множество актов доброй воли, включая дружеские встречи ветеранов окопной войны; но единственным следствием этого схождения в соблазнительную долину стало ослабление французской обороны при перевооружении нацистской Германии.

Благодаря этой знаменитой ошибке в государственном управлении, а также благодаря аналогичному британо-германскому случаю пострадала репутация старинной и почтенной практики умиротворения[159] и оформилось упорное сопротивление любому соблазну проецировать линейную логику на область конфликтов. Переговоры по контролю над вооружениями в межвоенные годы, встречи на высшем уровне, жесты доброй воли и сам процесс дипломатического общения – все осуждалось как вредоносное, поскольку эти шаги ослабляли усилия, необходимые для подготовки к войне, предотвратить которую они не могли. Точно так же в течение многих лет после Второй мировой войны дипломатические отношения Запада с Советским Союзом поддерживались с предельной, возможно даже чрезмерной осторожностью, ибо все помнили «мюнхенский урок». Можно утверждать, что в этом процессе некоторые полезные возможности взаимного соглашения были упущены, по крайней мере, в хрущевские годы (1954–1964). Правильно сказано, что история ничему не учит, кроме того, что она ничему не учит, – теперь мы знаем, что после Сталина советские лидеры не намеревались воевать, в отличие от Гитлера, а их стремление к достижению своих целей было лишено гитлеровской безотлагательности[160].

Тем не менее дипломатия может быть полезной, даже если конфликт нельзя смягчить, а особенно она пригождается в разгар войны, причем не обязательно для того, чтобы остановить боевые действия. Сочетание военных действий и прямых переговоров в ходе как Корейской, так и Вьетнамской войн было возвращением к классическим процедурам. А вот отсутствие прямой дипломатии в ходе двух мировых войн было, скорее, нетипичным. В случае Первой мировой войны отказ от дипломатии стал уступкой элиты чувствам масс (исходно воспламененным пропагандой, которую навязывала элита), и ныне он рассматривается как признак особой жестокости «демократических» войн. Во Второй мировой войне дипломатия сыграла свою роль только в контактах с Японией и только под занавес войны, потому что союзники решили сохранить власть императора, тогда как возможность продления правления Гитлера ими даже не рассматривалась.

Контроль над вооружениями

Будучи сведенной к узким и строго определенным вопросам, даже вполне совместная дипломатия в духе линейной логики может сосуществовать с неразрешенными конфликтами по более широким вопросам. Такая дипломатия способна служить одной стороне или сразу всем, отклоняя постоянное соперничество от тех направлений, которые представляются взаимно нежелательными. В случае территориальных конфликтов одной из форм сотрудничества выступает взаимное признание «буферных» государств, существование которые приемлемо для обеих сторон, даже если они по-прежнему стремятся к экспансии в других местах. Так, в рамках американо-советского конфликта, по большей части внетерриториального (то есть квазивоенного конфликта без войны как таковой), государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии от 15 мая 1955 года, по которому Австрия провозглашалась нейтральным государством, был редким и нетипичным образцом совместной дипломатии широких масштабов. Гораздо более типичным был Договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере от 1962 года, открывший собою длинную череду соглашений о контроле над вооружениями, которая продолжается и поныне, уже с Российской Федерацией. Энергичность ядерного соперничества, подменявшего собой прямые военные действия, ничуть не уменьшилась, но достигнутое благодаря договору отвлечение усилий сторон от ядерных взрывов в атмосфере было выгодно всем – и участникам конфликта, и остальному человечеству. Но в этом договоре крылась ошибка: отвлечение конфликтующих энергий ложно принималось дипломатией за частичное разрешение самого конфликта, что наводило на неверную мысль, будто дальнейшая последовательность частичных соглашений поможет покончить с конфликтом в целом. Вообще на протяжении холодной войны переговоры по контролю над вооружениями часто и ошибочно толковались как способы разрешения конфликта, хотя на деле они затрагивали лишь симптомы этого конфликта.

Часто считалось, что процесс переговоров сам по себе оказывает полезное, успокаивающее воздействие. Так, в принципе, и было, но это лишь одна сторона медали. Поскольку сами по себе ограничения вооружений не сдерживают соперничества, а попросту его перенаправляют, их последствия зависят от специфических свойств оружия, которое предполагается ограничить, а также от свойств новых видов оружия, которые производятся за счет высвобождаемых ресурсов. Первые виды оружия хорошо известны, а вот вторые неведомы. Поэтому погоня за контролем над вооружениями представляет собой азартную игру для обеих сторон, пускай она систематически благоприятствует той стороне, которая более расположена к нововведениям (в американо-советском соревновании обычно первенствовали Соединенные Штаты Америки). В любом случае разработка новых видов оружия, причиной которой становятся договорные ограничения для уже существующих вооружений, должна привести к появлению напряжения в новых сферах взаимоотношений конфликтующих сторон. Новые виды оружия часто обладают новаторскими конфигурациями, которые нарушают установившиеся модели взаимодействия между вооруженными силами сторон. Итоговый «инновационный шок» без труда устранял успокаивающее воздействие переговоров о контроле над вооружениями в годы холодной войны, чем и объясняется тот факт, что за этими восхваляемыми соглашениями обыкновенно наступали периоды острой напряженности.

Погоня за контролем над вооружениями сама обуславливается парадоксальной логикой, когда к соглашениям, тем или иным образом сдерживающим соперничество, успешно приходят в результате переговоров. В частности, как происходит с любой другой деятельностью в области стратегии, настойчивая погоня за контролем над вооружениями должна в конце концов сделаться саморазрушающей после кульминационной точки – то есть после накопления некоторого «запаса» оговоренных ограничений. Именно механизм «верификации», то есть применения процедур и устройств для того, чтобы удостовериться в соблюдении договорных ограничений, является средством (но не причиной) самоуничтожения контроля над вооружениями.

Зависимая от спутникового наблюдения, радарного слежения и данных разведки разного рода, верификация представляет собою sine qua non (необходимое условие) контроля над вооружениями: то, что невозможно верифицировать, невозможно и ограничить, а далеко не все виды оружия демонстрируются так, чтобы их можно было обнаружить и надежно подсчитать, и не все формы их эксплуатационных качеств достаточно прозрачны для того, чтобы их возможно было оценить. Если все существующие виды оружия, численность и характеристики которых поддаются верификации, успешно ограничены по взаимному соглашению, высвобожденные энергия и ресурсы будут направлены на изобретение новых видов оружия, еще не подлежащих контролю. Одни из них окажутся доступными для оценки и подсчета дистанционными методами, но другие – нет. Если новые виды оружия, которые поддаются верификации, в свою очередь будут ограничены, результатом станет дальнейшее отвлечение усилий на еще более новые виды оружия. В конечном счете, пока процесс продолжается и все верифицируемые виды оружия должным образом регулируются действенными ограничениями, ресурсы разработки и производства будут направляться на изобретение таких видов оружия, которые по той или иной причине невозможно верифицировать и которые поэтому не подвержены ограничениям. Гонка вооружений продолжится и после этой точки. Но контроль над вооружениями прекратится, уничтоженный собственным успехом, – точно так же, как сгинуло идеальное противотанковое оружие, которое должно было стать причиной исчезновения танков со всех полей сражений, или как гибнет армия, зашедшая настолько далеко, что перед ней пролегла дорога к самоуничтожению.

Тот факт, что дипломатия контроля над вооружениями в лучшем случае может добиться лишь конкретных ограничений, налагаемых на отдельные виды оружия, отнюдь не является приговором: именно такова цель этой дипломатии. Конечно, ее нельзя обвинять в хронической тяге усматривать в себе средство разрешения скрытой враждебности и прелюдию к полному разоружению. Тем не менее во внутренней политике стремящихся к благосостоянию стран с демократически избранными правительствами нет более естественной ошибки, чем та, когда примирение конфликтующих интересов становится повседневным занятием.

Напряженность между целями внутренней жизни страны, выдвинутыми по законам линейного мышления, и конфликтным измерением международной политики вовсе не является необходимой. Правительства, прибегающие к квазивоенным методам у себя дома, куда менее рьяно будут добиваться тех целей на международной арене, которые им кажутся неуместными. Лидеры этих стран нисколько не нуждаются в более глубоком постижении парадоксальной логики; на самом деле они могут быть, если угодно, дикарями в этом отношении, не мыслящими в подобных категориях. Но привычка полагаться на секретность, обман, устрашение и силу во внутренней политике сама по себе является обучением стратегии, так как модели поражения и успеха как бы подсказывают схемы действия в этой логике. В той же степени, в которой ориентированная на консенсус внутренняя политика вдохновляет на следование линейной логике во внешней политике, внутренняя политика диктаторского режима готовит правителей к логике конфликта за рубежом. Отсюда отнюдь не вытекает какая-либо особая предрасположенность к конфликтам. Как доказывают исторические свидетельства, диктаторские режимы могут быть безупречно миролюбивыми, а демократии способны стать яростно агрессивными. Например, в XIX веке все более и более демократичная Великобритания делалась все более и более агрессивной, подчинив изрядную часть Южной Азии и Африки, а ее главным соперником в имперской экспансии выступала Франция, особенно после того, как в 1871 году к власти во Франции пришло демократическое правительство. Наверное, нет смысла взывать к духу времени, чтобы все это объяснить: электорат обеих стран по-прежнему одобряет применение силы «за морями», когда возникает соответствующая возможность. Общий энтузиазм британцев в ходе войны за Фолклендские острова в 1982 году озадачил других европейцев, а Франция пыталась играть ведущую роль в войне за Косово в 1999 году при полной поддержке своей общественности.

Поэтому не существует асимметрии намерений, зато возможна асимметрия эффективности. Ее последствия проявляются в борьбе между странами, максимизирующими благосостояние, и режимами, максимизирующими власть, которые пытаются применять за рубежом практики, ежедневно используемые у себя дома. Первые из них без особого труда добиваются превосходства в производстве и техническом развитии, но в том, что касается секретности, обмана и устрашения, правительства, в этом более опытные, выказывают, разумеется, большее мастерство. Однако затяжная война может упразднить это различие. В ходе Второй мировой войны англо-американские демократии доказали свое превосходство в секретности и обмане, причем настолько, что ретроспективно немцы и японцы кажутся едва ли не наивными простачками. А вот когда приходится преодолевать конфликты международной политики в мирное время, линейно-логический подход прямо порождает слабость, которая может радикально изменить баланс сил. Поражение Ирака в 1991 году и Сербии в 1999 году, нанесенное главным образом демократическими коалициями, продемонстрировало огромное материальное превосходство последних – и тот факт, что требуется приложить изрядные усилия, чтобы победить противника, не слишком восприимчивого к убеждениям и привычного к диктаторскому правлению. Кроме того, в обоих случаях победы демократических стран оказалось недостаточно для того, чтобы сместить правителей, один из которых все еще остается у власти на момент написания этих строк[161].

Глава 14

Вооруженное принуждение

Война – редкое и драматическое развитие отношений между государствами в противоположность бесконечным и вялотекущим военным действиям во внутренних конфликтах. Поэтому обычно на уровне большой стратегии результаты обеспечиваются не войнами, а «вооруженным принуждением», как я это называю. Отсутствие прямых боестолкновений вовсе не свидетельствует о ничтожности результатов, ведь вооруженное принуждение есть мощь – точнее, та доля государственного могущества, которая обусловлена военной силой.

Вооруженное принуждение внутренне присуще самому насилию: не существует такой способности применить силу, которая не вызывает реакции со стороны тех, кто надеется использовать ее в своих интересах, или же со стороны тех, кто боится, что силу используют против них. Я ввел новый термин, чтобы преодолеть политическую и культурную предвзятость, так сильно подчеркивающую значение устрашения, хотя последнее представляет собой всего-навсего форму вооруженного принуждения; указанная предвзятость затемняет то обстоятельство, что вооруженное принуждение относится к устрашению (или «разубеждению») так же, как сила в целом – к оборонительной силе. Теперь, предложив некие общие рамки, я могу вернуться к обычному языку, чтобы описать различные формы этого явления: разубеждение – негативная его форма, а принуждение – форма позитивная, и обе они становятся зримыми, когда противники чувствуют, что вынуждены действовать так, как им велят, и когда друзья чувствуют, что их призывают сохранять дружбу благодаря надеждам на вооруженную помощь при необходимости.

Убеждают ли противников и друзей или разубеждают врагов, действие всегда развивается как следствие их поступков. Отнюдь не поддержание вооруженной силы порождает вооруженное принуждение – это реакция других на собственное восприятие этой вооруженной силы, результат тех решений, которые они принимают, следствие их собственных расчетов и эмоций, неизбежно отражающих целостное мировоззрение (в том числе представления о противостоящей им вооруженной силе, ожидания вероятности и условий боевых действий, оценку готовности применить силу за или против них). Определение той или иной военной силы как «устрашающей», подразумевающее, что акт разубеждения состоялся благодаря появлению этой силы, приводит к путанице между субъектом и объектом, и данная путаница способна привести к опасному заблуждению. Тот, кто хочет устрашить, является пассивным объектом, тогда как сторона, на которую предстоит оказать влияние, является чувствующим, активным субъектом, который может согласиться или не согласиться на разубеждение.

Восприятие потенциальной военной силы также порождает принуждение. В зависимости от прогнозируемой продолжительности войны мобилизационная способность государства может подталкивать к превентивному принуждению – в полной мере или частично либо не побуждать вовсе. Например, широко распространенная в 1950-х годах убежденность в том, что американо-советская война будет ядерной с самого начала и очень короткой, видимо, значительно сильно ослабила принуждение, которое Соединенные Штаты Америки могли бы обеспечить благодаря своей превосходящей способности к промышленной мобилизации. Напротив, с начала 1960-х годов, когда советская военная политика все ярче демонстрировала подготовку к продолжительной неядерной войне, мобилизационная способность США по иронии судьбы все больше становилась фокусом военной политики, хотя на деле эта способность быстро снижалась (поскольку оружие делалось все более сложным, а производить его становилось все труднее).

В бою сила оказывается объективной реальностью действия, и ее единственно верной и совершенно недвусмысленной мерой являются достигнутые результаты. При вооруженном принуждении, впрочем, налицо только субъективная оценка боевого потенциала в глазах других – друзей и врагов. Точность таких оценок не просто ненадежна, она фактически неопределима, поскольку данный боевой потенциал измерим лишь в реальности конкретных форм ведения войны, каковой может и не случиться. Вдобавок даже в этом случае на исход битвы будут влиять все непредсказуемые факторы времени, места и обстоятельств.

Конечно, легко представимы крайние случаи, в которых ненадежность и неопределенность сводятся на нет вследствие громадного материального неравенства сил, как было бы, например, в войне ядерного Китая с безъядерным Вьетнамом или в морской войне между Соединенными Штатами Америки и Непалом, запертым в глубине суши. Но анналы военной истории доказывают, что при рассмотрении не столь крайних и абсурдных случаев ненадежность и неопределенность исправно возникают, причем гораздо быстрее, чем могло бы показаться при изучении данных накануне сражений. Однако будь исход войн менее неопределенным, сами войны происходили бы реже, потому что поражения бы предвидели и избегали, заключая соглашения.

Преодолеть органическую неопределенность боевых действий невозможно, зато прилагаются немалые усилия к снижению неопределенности при оценке военного баланса сил. Тщательно подсчитывается количество людей, единиц оружия и объемов снабжения, и налицо упорные попытки оценить качество вооружений и вспомогательных средств. Но многое все же остается неизвестным: это неосязаемые факторы организации, оперативные навыки, боевой дух, сплоченность и лидерство, способные превозмочь все материальные факторы. Когда обсуждаются тактика, оперативные методы или стратегия на уровне театра военных действий, вмешиваются прочие неопределенности и встает вопрос – они существуют только на бумаге или действительно сказываются на результате? Если да, удастся ли заблаговременно их учесть? Все, опять-таки, зависит от неосязаемых человеческих факторов, которые нельзя измерить, которые оцениваются на основе предрассудков, совершенно верных или полностью ошибочных; так, до 1870 года французы, а не немцы считались наиболее воинственной нацией Европы, а до создания государства Израиль евреев считали непригодными к боевым действиям.

Дипломатия, пропаганда и обман

В отсутствие объективных мер оценки вооруженной силы стратегия за пределами войны превращается в торговлю, ведомую с таким разнообразием валют, сколько существует заинтересованных сторон. Неизбежно различные (иногда полностью противоположные) значения приписываются одним и тем же вооруженным силам. Важнейшая функция дипломатии и пропаганды состоит в манипулировании этими субъективными оценками. Иногда, очень редко, целью оказывается уменьшение значимости сил, предназначенных для боя, чтобы их можно было бросить в битву неожиданно, а значительно чаще усилия направляются на запугивание, на то, чтобы осуществить как можно более наглядное вооруженное принуждение. Вот почему даже одержимое соблюдением секретности советское правительство соглашалось выставлять на обозрение свое вооружение в ходе парадов на Красной площади, куда приглашали западных военных атташе, дабы те видели и фотографировали новейшие самолеты, танки, пушки и ракеты. При этом им запрещалось фотографировать железнодорожные станции, мосты и заборы, огораживающие военные части.

Если секретность может снизить потенциал вооруженного принуждения, а надлежащая реклама способна его обеспечить в должной пропорции, то еще большего можно достичь прямой манипуляцией. В 1930-е годы дипломатия Италии при Муссолини значительно активизировалась благодаря демонстрации неуемной воинственности и созданию миража огромной военной силы. Муссолини заявлял о наличии армии в «восемь миллионов штыков», а итальянские парады представляли собой яркие постановки с бегущими берсальерами[162] и ревущими моторизованными колоннами. Итальянскую авиацию высоко ценили и уважали вследствие совершенных ею дальних перелетов на Северный полюс и в Южную Америку, а итальянский флот мог позволить себе множество внушительных кораблей, потому что совершенно ничтожные суммы из его бюджета тратились на артиллерийские стрельбы и на учения. Посредством военной политики, для которой пропагандистские постановки были куда важнее скучных потребностей подготовки к войне, Муссолини жертвовал реальной боевой силой ради сильно преувеличенного образа военной мощи[163]. Но результаты подобного принуждения были вполне реальными: Великобритания и Франция воздерживались от вмешательства в итальянское завоевание Эфиопии, в интервенцию в Испании и в подчинение Албании. Никто не оспаривал притязания Италии на статус великой державы, интересы которой иногда нужно отстаивать осязаемо (на ум приходят лицензии, выданные итальянским коммерческим банкам в Болгарии, Венгрии, Румынии и Югославии). Только принятое Муссолини в последнюю минуту решение вступить в войну в июне 1940 года, когда благоразумие уступило место непреодолимому желанию получить свою долю добычи после падения Франции, подвело черту под годами успешного обмана (и самообмана).

Политика Муссолини и многих других вождей ранее воспроизводилась и впоследствии – ближайшим подражателем дуче можно назвать Насера в Египте, а Хрущев в годы отставания СССР от США в ракетной мощи выступал еще более успешным практиком. Как мы знаем, с 1955 по 1962 год якобы колоссальная сила Советского Союза, сначала в бомбардировщиках, а затем в «атомных ракетах» на самом деле состояла из небольшого числа бомбардировщиков и буквально горстки межконтинентальных баллистических ракет. Тщательно продуманные речи и поразительные образы советских достижений в исследовании космоса систематически использовались для того, чтобы возвеличить ядерные возможности СССР. Именно в этом заключается суть вооруженного принуждения: когда объективную истину подменяет масса впечатлений, тогда возникает множество ошибок и торжествует обман.

«Воля нации»

Поскольку военная мощь способна убеждать или разубеждать лишь в том случае, если ее применение считается возможным, величайший предмет метаполитических спекуляций – «воля» лидеров, народов и наций – сводится к простой математике в случае вооруженного принуждения. Помимо всего прочего, воздействие вооруженных сил на других зависит от восприятия другими этих сил – в сочетании с представлением о готовности эти силы использовать: если другие полагают, что никто не собирается применять военную силу, то даже сильнейшие войска, чья мощь неоспорима, вряд ли сумеют кого-либо убедить или разубедить. Нации, успешно подтверждающие вовне образ миролюбивых, не могут рассчитывать на то, что сумеют добиться многого через вооруженное принуждение с опорой на свои войска. К примеру, Швеция является крепкой военной державой по европейским меркам, но ей не удалось предотвратить регулярные вторжения советских подводных лодок в свои территориальные воды в годы холодной войны. Демонстративная мирная политика оказалась чересчур успешной – по крайней мере, в узкой перспективе вооруженного принуждения.

Правда, лишь немногие страны охотно выказывают неуемную воинственность ради того, чтобы повысить собственный потенциал вооруженного принуждения. Большинство при этом сталкивается с одной из типичных дилемм стратегии: чтобы избежать реального применения сил, но отстоять свои интересы, приходится поддерживать репутацию страны, склонной к насилию, дабы гарантировать успех принуждения (а это вовсе не та репутация, каковая желательна для стран, намеренных избегать войны). Внутренние политические императивы и устремления, проистекающие из нестратегических сантиментов и представлений о самих себе, зачастую снижают потенциал вооруженного принуждения и оборачиваются порой плачевными результатами. Обычным выходом из этой ситуации видится этакое копирование личины двуликого Януса – когда провозглашается приверженность миру, исключающая всякую агрессию, и одновременно демонстрируется высокая готовность к войне при вражеском нападении. Вполне пригодная для стран, которым нужно оберегать только самих себя, эта простая формула не годится для великих держав, вынужденных не просто защищаться: они под давлением обстоятельств возвращаются к упомянутой дилемме и должны сохранять публичную позицию, тщательно сбалансированную между ободряюще мирным подходом и тактикой, которая успокаивает малых союзников именно тем, что не является полностью миролюбивой.

Многосторонние союзы отягощают стремление избегать применения силы, позволяя добиваться нужных результатов принуждением: одни союзники помышляют об отделении, будучи напуганными чрезмерной воинственностью, а другие руководствуются прямо противоположными побуждениями. В конечном счете, вследствие обычного парадокса, как раз те, кто, как считается, больше прочих склонен применять силу, с наименьшей вероятностью ее применят. Таков секрет великих военных империй прошлого, широкомасштабные вторжения которых в земли других наций привели бы к непрерывной войне на всех фронтах, если бы не потворство их желаниям без всякой войны.

Открытые попытки использовать вооруженное принуждение, позитивное или негативное, через публичные требования – явление довольно редкое, а вот скрытое принуждение происходит куда чаще. На самом деле принуждение, безмолвно осуществляемое восприятием военной силы, обеспечивает сохранение текущего мирового порядка, – точно так же, как само существование судов и полиции оберегает частную собственность. Это постоянное молчаливое воздействие не просто никем не направляется, но и по большей части не осознается. Вооруженные силы поддерживаются для того, чтобы обеспечить институциональную преемственность, для участия в будущих войнах, для внутренних репрессий или даже во имя традиции, но лишь изредка в них действительно видят инструмент принуждения.

Парадоксальная логика и вооруженное принуждение

Неважно, имеется или отсутствует сознательное намерение, в ситуациях, когда какое-либо правительство предпочитает видеть опору в чужой военной силе или когда противники считают эту силу угрозой для себя и потому воздерживаются от враждебных действий, вооруженное принуждение оказывается действенным. Поскольку перед нами конфликтуальное явление, порожденное целиком и полностью возможностью войны, пускай крайне маловероятной, вооруженное принуждение обуславливается парадоксальной логикой. Воинственные поступки ведут к реакциям, знаменующим собой особую логику стратегии, а вооруженное принуждение вызывает не только желаемые ответы, но и противоположные реакции, и здесь не имеет ровно никакого значения, возникает ли принуждение спонтанно появлением военной силы, предназначенной совсем для иных целей.

Когда перестает действовать линейная логика и включается логика парадоксальная, мы вправе ожидать закономерных результатов. В статике большее может оказаться меньшим и наоборот; часто случается, что малая угроза вызывает жесткое принуждение – потому, что она более правдоподобна. С другой стороны, в динамике мы снова и снова обнаруживаем схождение противоположностей, которое вполне может перерасти во взаимообращение. Чем успешнее попытка разубеждения, тем вероятнее, что ее постараются обойти или даже опрокинуть прямым нападением со стороны уязвленного агрессора. Если бы СССР не удалось успешно удержать от прямого применения силы в Восточной Европе сразу после 1945 года, эта страна не увлеклась бы затем подрывной деятельностью, а на протяжении холодной войны, если бы Советский Союз все-таки напал на Западную Европу, это помешало бы ему пускаться в авантюры на Ближнем Востоке.

Мы уже видели, рассуждая обобщенно, как ядерное разубеждение обходится в глобальных масштабах посредством всевозможных косвенных и скрытых форм агрессии, тайных/политических и квазивоенных, бескровных и кровопролитных. Хотя Соединенные Штаты Америки и Советский Союз воздерживались от прямых военных действий друг против друга на всем протяжении холодной войны из-за наличия ядерного оружия, их враждебность находила выражение в войнах, которые вели союзники, клиенты и агенты этих держав. Значит, оборотной стороной небывалого мира между великими державами является накал страстей в отношениях малых стран. Действительно, за годы холодной войны такие конфликты перестали быть спонтанными потасовками с применением устаревшего оружия и превратились в ожесточенные полноценные сражения, примером которых служат арабо-израильские войны после 1967 года, где все чаще и шире использовалось передовое вооружение. Иногда конфликты принимали форму бесконечных войн на истощение, как в Камбодже или в боевых действиях между Ираком и Ираном в 1980-х годах. Таким образом, триумф ядерного разубеждения парадоксальным образом вылился в неядерное насилие.

Атака «второго удара» как парадоксальная мера

Нападение императорской Японии на флот США в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года наглядно показало, чем чревато вооруженное принуждение. Не будь присутствие флота на этой передовой базе столь эффективным в реализации поставленной цели – помешать японцам вторгнуться в британскую Малайю и в голландскую Ост-Индию, – налет японских бомбардировщиков вряд ли бы состоялся[164]. Разумеется, нападение на Перл-Харбор оставило неизгладимый след в американской стратегической культуре. Но все же «уроком» Перл-Харбора не стало понимание того, что противников нельзя лишать выбора, фактически вынуждая вступить в войну, – как, несомненно, произошло с Японией вследствие торгового эмбарго в апреле 1941 года, которое, в сущности, лишило страну поставок нефти. Не извлекли уроков также из отказа США начинать войну ради противостояния завоеваниям Германии или Японии до 1941 года, даже пусть эти страны покорили к тому времени большую часть континентальной Европы и немалую территорию Китая. В конце концов именно японский военный кабинет принял решение воевать за Америку.

Но случившееся в Перл-Харборе научило следующему: вооруженные силы, успешно угрожающие врагу и тем самым удерживающие его от атак на какие-либо другие цели, фактически подталкивают врага к нападению на себя – если только потенциальные агрессоры не сочтут, что даже уцелевших после атаки сил будет достаточно для ответного удара. Осознание этого факта породило концепцию «способности ко второму удару», сыгравшую важную роль в формировании американской, а затем и советской военной политики в годы холодной войны[165]. Признание того факта, что убеждает лишь сила, уцелевшая после атаки, и того факта, что уязвимая сила способна спровоцировать войну, во многом сказалось на разработке и развертывании ядерных вооружений. А практическим последствием стало наращивание средства защиты и значительное увеличение числа единиц ядерного оружия и командных центров.

Модели принуждения

Помимо повседневных проявлений, безмолвных, неуправляемых и почти незримых, вооруженное принуждение обладает «послужным списком» ярких побед и сокрушительных поражений. Римлянам пришлось сражаться два столетия, чтобы в конце концов подчинить Карфаген и весь Иберийский полуостров, но господства над более сильными и богатыми эллинистическими государствами они добились благодаря немногочисленным схваткам в сочетании с устрашением противника[166]. Точно так же Гитлер победил Чехословакию посредством вооруженного принуждения, а вот за Польшу ему пришлось воевать. Не считая урона, понесенного в ходе событий, последствия оказались совершенно одинаковыми – обе страны покорились. На ум приходит еще сходство результата успешной обороны Кореи в войне 1950–1953 годов и результата столь же успешной и куда менее дорогостоящей обороны страны на протяжении всех следующих лет (за счет вооруженного принуждения).

Пример Кореи особенно поучителен, но не потому, что это образец принуждения, а потому, что он таковым не является: в корейском контексте искаженный, почти механистический взгляд на «устрашение» как на самостоятельное действие, а не как на преднамеренный политический ответ практически не вводит в заблуждение. Во-первых, опасность, исходящая от Северной Кореи, – не выдуманная угроза, выведенная из подсчетов военного потенциала врага в воображаемых, возможно, крайне гипотетических обстоятельствах. Эта угроза имеет непосредственную физическую форму: значительная часть огромной северокорейской армии сосредоточена у линии фронта и явно готова атаковать. Что касается стремления северокорейских лидеров напасть на Южную Корею, то до экономической катастрофы 1990-х годов о вторжении говорилось часто, а за словами нередко следовали убедительные подтверждения в виде реальной подготовки к вторжению (туннели под демилитаризованной линией, спонтанные вылазки коммандос, неоднократные покушения на жизнь южнокорейских чиновников[167] – такой формы войны старались всегда избегать даже арабские страны и Израиль). Кроме того, восприятие угрозы Южной Кореей было отнюдь не фантазией по поводу опасности, которая на самом деле могла бы реализоваться где-то еще (в 1989–1990 годах израильтяне сочли иракские военные приготовления угрозой себе, а это были приготовления к войне с Кувейтом). Уже в силу географии северокорейские войска могут воевать только против Юга, у них попросту нет иной внешней цели. Поэтому северокорейская угроза – именно угроза, постоянная и нацеленная лишь в одном конкретном направлении, как, собственно, и предполагается механистический взгляд на устрашение, пусть в действительности такая картина наблюдается редко. Обыкновенно угроза не является постоянной; скорее, это возможность, которая способна материализоваться в гипотетических обстоятельствах острого кризиса; она лишена конкретики по форме, интенсивности и направлению, а потому никакие контрмеры не будут уместными вне конкретной ситуации[168].

В случае Кореи разубеждение оказывается необычным и в другом отношении. Хотя сохраняется возможность бомбардировки постфактум с целью наказать Северную Корею за вторжение, считается, что предотвратить нападение призвана прежде всего надежная оборона Юга. Элемент разубеждения предупреждением, в противоположность разубеждению посредством наказания (или «возмездия»), присущ любой обороне, точно так же как элемент принуждения является составной частью любого наступательного порыва. Но эти две формы намеренного разубеждения в принципе отделимы друг от друга, и различие между ними отражается в составе противостоящих одно другому войск.

На первый взгляд кажется, что политика разубеждения предупреждением, безусловно, предпочтительнее своей альтернативы, то есть разубеждения посредством наказания, причем не только в случае Кореи. Схожим образом политика неядерного разубеждения предупреждением еще более предпочтительна, нежели разубеждение посредством ответного ядерного удара.

В политике разубеждения предупреждением все доступные военные ресурсы могут использоваться для создания надежнейшей защиты от вторжения. Если сами эти приготовления удержат противника от атаки – тем лучше. Но даже если этого не случится, вторжению можно сопротивляться физически. Иными словами, военные ресурсы не тратятся ни на что, кроме оборонительных усилий, никто не стремится составлять «войска возмездия», возможно, обладающие немалой разрушительной способностью, но малопригодные для физического сопротивления наступающим частям противника.

В первую очередь разубеждение предупреждением не должно полагаться на тонкие психологические расчеты, которые существенно необходимы для разубеждения посредством наказания. В классической формулировке наказание должно быть неотвратимым и навлекать «неприемлемый ущерб». Помимо физических условий, то есть способности отвечать ударом на атаку, эта неотвратимость наказания также подразумевает любопытное, поистине парадоксальное преображение типичных признаков агрессора и жертвы. Последняя должна заявить о своем желании атаковать самым разрушительным образом и, поскольку ожидается ответная кара, должна вести себя безрассудно, дать понять, что готова действовать саморазрушительно, дабы добиться результата. Напротив, агрессор должен проявлять расчетливое благоразумие и, конечно, не стремиться к самоуничтожению. Если вспомнить НАТО времен холодной войны, то есть альянс демократических стран в обороне, то в этом случае было особенно затруднительно изображать безрассудную коллективную личность.

Далее встает вопрос о масштабах наказания. Как мы видели, оно должно быть достаточно внушительным, чтобы его сочли «неприемлемым», – но для кого и в какой степени? Гитлер в последние дни жизни заявлял, что гибель Германии приемлема и даже желательна, ибо немцы доказали, что они выродились, не сумев выиграть для него войну. Вряд ли его устрашило бы наказание, ведь он и в самом деле был готов допустить ядерное уничтожение Германии. Сталин никогда не помышлял о саморазрушении, но вполне очевидно, что он считал приемлемой гибель миллионов своих подданных. А Мао был виновником смертей десятков миллионов китайцев, многих из которых убили за владение двумя акрами земли.

Так какой же ущерб превосходит пределы приемлемого? Людей разумных убедить легко: всего одну атомную бомбу, сброшенную на малый город, воспримут как неприемлемый исход. Но ведь разубеждать приходится именно Гитлеров, Сталиных, Мао Цзэдунов, Пол Потов и Саддамов Хусейнов, а не более умеренных людей, которые в любом случае отвергают агрессию. Зато диктаторы склонны думать, что ущерб любого размера приемлем, пока их власть остается в целости и сохранности. Раз мы исключаем из рассмотрения людей умеренных, Гитлер, Сталин, Мао, Пол Пот и Саддам Хусейн оказываются теми клиническими случаями, которыми нельзя пренебрегать. Это типичные представители тех, кого нужно разубеждать – и лишь атаки по «лидерским целям», то есть по их резиденциям, штаб-квартирам и по самим персонам могут показаться им действительно неприемлемыми. Но мы уже говорили, что нападения на лидеров фактически исключают всякую реалистичную надежду на прекращение войны до тех пор, пока разрушения не выйдут за мыслимые пределы.

Что касается не столь кровожадных лидеров и правящих группировок, для которых разрушение, скажем, нескольких крупных городов было бы в нормальных обстоятельствах совершенно неприемлемым, их тоже нельзя разубедить посредством такого наказания в разгар кризиса. Благоразумие может подчиниться элементарной динамике принятия решений, когда каждую из сторон загоняют в положение, при котором отступление будет эмоционально затруднительным и политически опасным. Кризисы случаются не каждый день, а те из них, где налицо значительный элемент эмоционального напряжения, и вовсе немногочисленны[169], но, опять-таки, разубеждение требуется во времена, если угодно, аномальные, когда даже разумные лидеры могут действовать неразумно.

При всех недостатках ядерного разубеждения посредством наказания неядерному разубеждению предупреждением присущ такой немаловажный дефект: оно часто терпело крах и будет терпеть его снова всякий раз, когда агрессор считает, обоснованно или ошибочно, что у него есть шанс на победу. Даже если он в итоге проиграет, все равно придется начать и выстрадать войну, которой благодаря разубеждению посредством наказания можно было бы избежать, пусть и рискуя потерпеть катастрофическое поражение.

Ядерное разубеждение в Европе

В Корее демографические и географические условия позволяют обеим сторонам плотно укомплектовать войсками короткую линию фронта от моря до моря. Но в Европе времен холодной войны процентное соотношение численности сухопутных сил к длине линии фронта не было благоприятным для обороны, а любое преимущество в воздухе казалось недостаточным для того, чтобы возместить эту нехватку с тех пор, как стали приниматься в расчет советские системы ПВО. Даже значительно увеличив свои силы, Альянс уступал бы на уровне стратегии театра военных действий, поскольку ему требовалось обеспечить «защиту передовых рубежей» для всей территории, тогда как советское нападение могло сосредоточиться на нескольких узких секторах. Даже при отказе от такой защиты, что позволяло существенно улучшить процентное соотношение численности войск к ширине линии фронта, неядерное разубеждение предупреждением грозило провалиться, если советские военные и политические лидеры проявят довольно оптимизма. Подобно своим предшественникам, они могли счесть, что тщательно подготовленное неожиданное нападение способно сокрушить Альянс.

Поскольку разубеждение предупреждением выглядело ненадежным, а разубеждение посредством наказания изобиловало неопределенностями, не вызывает удивления тот факт, что Альянс пытался сочетать обе формы разубеждения – с 1967 года и до окончания холодной войны. НАТО полагалось на комбинацию различных средств: относительно слабые неядерные силы фронтовой обороны, уязвимое тактическое ядерное оружие (служившее также для разубеждения предупреждением), ядерные ракеты среднего радиуса действия, тоже отчасти уязвимые, и американские ядерные ракеты дальнего радиуса действия, крупные и гораздо менее уязвимые, нежели тактическое ядерное оружие или ракеты среднего радиуса действия. Но полной уверенности в том, что американское оружие будет использовано ради защиты Европы, быть не могло.

При этом сочетание всех уязвимостей представляло собой внушительное средство устрашения – пускай неядерная передовая оборона была слабой, Альянс рассчитывал на применение тактического ядерного оружия. В ходе безнадежно проигрываемого сражения, при прорыве советских колонн, обстрел ядерными зарядами и ракетами ближнего радиуса действия, которые вот-вот будут уничтожены, не выглядел неправдоподобным. Напротив, при более сильной передовой обороне начальную волну вторжения, вероятно, удалось бы сдержать; эта пауза на размышления побудила бы правительства, пожалуй, отказаться от применение ядерного оружия, даже в отсутствие всех прочих реакций на угрозу приближения советских формирований второго эшелона. С другой стороны, окажись неядерные войска передовой обороны значительно сильнее, вследствие чего в применении тактического ядерного оружия не возникло бы необходимости, Советский Союз лишился бы шанса на быструю неядерную победу и, возможно, возвратился бы к своей стратегии театра военных действий 1960-х годов (превентивное использование собственного ядерного оружия с целью пробить бреши в линии фронта).

Снова перед нами парадокс: при увеличении надежности неядерных войск Альянса до преодоления кульминационной точки обороны, то есть способности остановить локальное вторжение, но не полномасштабное наступление, разубеждение было бы ослаблено вследствие снижения вероятности применения тактического ядерного оружия. Усиление неядерных частей до уровня, устраняющего необходимость применения тактического ядерного оружия, привело бы, скорее, именно к гарантированному использованию этого оружия, ибо, отчайся Советский Союз до такой степени, чтобы предпринять лобовую атаку, ему пришлось бы атаковать ядерным оружием. Конечно, СССР утратил бы всякий шанс на быструю и чистую неядерную победу, но это имело бы значение лишь при продуманном нападении, а не при нападении от отчаяния. Возможно, тогда отказ правительств Альянса содержать многочисленные неядерные силы на протяжении всей холодной войны предстал бы как осознание парадоксальной логики стратегии, пусть и случайное (напомню, эта логика гласит, что большее может стать меньшим).

Схожим образом уязвимость ракет со средним радиусом и самолетов Альянса, способных нанести ядерный удар, не обязательно оказывалась слабым местом, и к таковым не относился ограниченный радиус их действия, недостаточный для поражения целей в советском тылу. В годы холодной войны дело обстояло так, что ядерное оружие среднего радиуса действия предназначалось скорее для устрашения угрозой наказания, нежели для предупреждения: в частности, им пугали СССР, чтобы помешать ядерным ударам по воздушным базам, портам снабжения, командным центрам и прочим военным целям, включая тактические ядерные ракеты. Но это оружие Альянса не угрожало главным советским городам, а вот аналогичное советское оружие грозило всем европейским городам. Отсюда следовало, что Советский Союз мог отвратить Альянс от применения ядерного оружия для сопротивления вторжению, тогда как попытки Альянса угрожать СССР были чреваты превентивным советским ударом.

Лишь американские межконтинентальные ракеты обладали радиусом действия, защищенностью и количеством, достаточными для уничтожения всех советских крупных городов даже после первого удара противника. Эта контругроза сделалась сутью американской ядерной поддержки Альянса: американские города намеренно «обнажали» из-за угрозы советским городам, чтобы нейтрализовать советскую угрозу европейским городам, цель которой, в свою очередь, заключалась в том, чтобы удержать Альянс от применения ядерного оружия против вторжения Советской армии.

Опорой Альянса являлось соглашение между Европой и Америкой: европейцы обещали сопротивляться советскому военному устрашению в мирное время и противостоять вторжению в военное время, а американцы готовились разделить с ними риски ядерной войны, если та выйдет за пределы использования тактического ядерного оружия. Будь ядерное оружие Альянса со средним радиусом действия достаточно дальнобойным для того, чтобы противостоять всем советским ядерным угрозам, отпала бы необходимость полагаться на американские межконтинентальные ракеты, что разорвало бы связь между выживанием европейцев и американцев. Опять-таки, большее стало бы меньшим, как диктует парадокс.

Асимметричное ядерное принуждение

В Корее разубеждение видится этаким почти механистическим применением потенциальной военной силы против постоянной угрозы. Но такое положение не является типичным. В большинстве случаев вместо постоянной угрозы, которую нужно предотвращать, присутствует лишь вероятность (не исключено, что отдаленная) угрозы в будущем. Это, несомненно, верно относительно центральной оси мирового баланса военной силы в годы холодной войны, то есть относительно взаимного стремления Советского Союза и Соединенных Штатов Америки к ядерному принуждению. Образы «двух скорпионов в банке» и сама идея «баланса страха» предполагали, что налицо симметричные угрозы населению обеих стран. В действительности для холодной войны была характерна асимметрия. С точки зрения СССР угроза американской ядерной атаки могла стать таковой лишь в случае предшествующего советского нападения, быть может, неядерного (вторжение в Европу), но сопротивляться ей с опорой исключительно на неядерные силы было бы нереально. С другой стороны, для США угроза советского ядерного удара могла возникнуть только в случае предшествующей американской ядерной атаки на советские военные цели в контексте близящегося поражения Европы.

Следовательно, лишь на втором этапе ядерной войны атаки на города становились насущной угрозой – когда Советский Союз начал бы угрожать американским и европейским городам, пытаясь удержать США и Альянс от дальнейших ядерных ударов по наступающим советским войскам. Эта фундаментальная асимметрия определяла скрытое взаимодействие подразумеваемых ядерных угроз. Из-за предполагаемой слабости в неядерных силах именно США и их союзникам пришлось бы первыми угрожать противнику ядерной атакой, пусть не по городам. А потому именно СССР, приверженный накоплению оперативно применимой военной мощи, был бы вынужден, в свою очередь, первым угрожать ядерными ударами по американским и европейским городам.

Но фактическим локомотивом американо-советского ядерного соперничества выступил второй этап «ответных» угроз, поскольку большая часть ядерного арсенала одной стороны была нацелена на ядерное оружие противника; в результате обе стороны стремились увеличивать точность наведения ракет. Тут отсутствовали как симметрия, так и «безрассудное» желание превосходства: стороны попросту добивались реализации важных для себя целей. Советская ответная угроза американскому межконтинентальному арсеналу была призвана предотвратить возможности выборочного применения последнего: она подразумевала полное уничтожение, если хоть одна ракета будет запущена. СССР добивался «обуздания» американских межконтинентальных ракет, дабы они сделались бесполезными в качестве инструментов войны. (Ни одна советская контратака не оставила бы США без исправного ядерного оружия в количестве, достаточном для разрушения советских городов.) Американская же угроза советским межконтинентальным ракетам опиралась как раз на стремление обеспечить возможность выборочных ударов, учитывала противостояние советским атакам и предусматривала уничтожение советского ядерного оружия.

Иными словами, требовалось применить хотя бы некоторую долю из обилия произведенного ядерного оружия. Без потребностей во взаимном ответном наведении на ядерные цели обеих сторон межконтинентальные ракеты СССР и США не были бы такими многочисленными (на пике холодной войны насчитывалось более 20 000 боеголовок[170]). Если бы удалось вычеркнуть ядерное оружие из списка мишеней каждой из сторон, для большей части межконтинентальных ракет противников вообще не осталось бы достойных целей.

Америка нашла простое и одностороннее решение проблемы гонки вооружений: отказаться от применения межконтинентального ядерного оружия – разве что в ответ на исходную советскую ядерную атаку на США – и перенацелить свои ракеты только на советские города. В результате такой политики появилась бы возможность радикального уменьшения межконтинентального арсенала. При максимальном количестве целей в 50 городов (вполне достаточно, чтобы устрашить кого угодно) и допуская, что часть ракет будет потеряна после исходной советской атаки и вследствие технических неисправностей, было рассчитано, что хватит 500 ядерных боеголовок, ради надежности распределенных между бомбардировщиками и ракетами – как крылатыми, так и баллистическими, базирующимися как на суше, так и на море (даже на момент написания этих строк, когда от холодной войны осталось лишь воспоминание, в арсенале США остается около 3000 единиц межконтинентального ядерного оружия). Такая американская политика «неприменения первым» обнулила бы плоды десятилетий накопления арсенала: все американские межконтинентальные ядерные ракеты, развернутые на пике холодной войны (более 10 000), предлагалось ликвидировать, сохранив не более 500 единиц. При этом не возникало необходимости заключать соглашение о взаимном сокращении арсеналов, поскольку в любом случае большая часть советского оружия оказалась бы бесполезной, лишившись достойных целей[171].

Осуществить это простое решение помешала сама структура военного баланса в годы холодной войны, когда только асимметричная американская угроза выборочного применения ядерного оружия в ответ на неядерную советскую атаку увязывала ядерную мощь с неядерной, давая первой возможность возместить слабость второй. Именно угроза выборочного применения ракет воплощала жизненно важную связь между Соединенными Штатами Америки и их европейскими союзниками, позволяя компенсировать естественную территориальную близость Советского Союза, которая в ином случае оказалась бы решающей. Поэтому сравнительная немногочисленность боеголовок имела важное значение, подстегивала соперничество, итогом которого и явилось в конце концов создание огромных ядерных арсеналов. Но это малое количество ракет нельзя было уничтожить, не разорвав связь с Альянсом, которая, с одной стороны, подвергала США ядерной угрозе, а с другой – превращала их ядерную мощь в ключевой фактор международных отношений.

В период холодной войны ядерное противостояние нередко воображали всего в одной из возможных форм – как беспощадную эскалацию ударов и контрударов, которая неизбежно достигла бы стадии полномасштабных атак на население соответствующих стран. В этом крайнем случае проявление парадоксальной логики оказалось бы столь же экстремальным: ядерное оружие преодолело бы кульминационную точку полезности, причем столь радикально, что итогом стало бы полное взаимообращение, при котором самые разрушительные атаки равносильны отсутствию атак с точки зрения каждого атакующего/жертвы. Будь разрушены все крупные населенные пункты, ни одна из сторон не сумела бы извлечь никакой выгоды из катастрофы, навлеченной на другую, даже если уцелели бы люди, заинтересованные в выполнении соответствующих подсчетов.

Глава 15

Гармония и дисгармония на войне

Мы признали, что нет и не может быть «автоматической» гармонии между вертикальными уровнями стратегии, но нам еще нужно рассмотреть все, что предполагает дисгармония.

Когда оружие технически неэффективно и тактически неадекватно, когда его оперативная ценность невелика, когда оно бесполезно на уровне стратегии театра военных действий, то можно с уверенностью утверждать, какова будет его участь на высшем уровне большой стратегии. Неверно оцениваемое со стороны из-за ошибок и сознательного успешного обмана, это оружие практически не добавит ничего к тому принуждению, которое вооруженные силы в целом надеются осуществить. Будучи подверженным всем случайностям боя, это оружие почти не увеличивает шансы на победу. Столь же очевидно, что гармоничная последовательность успехов на каждом из уровней стратегии обеспечит, скорее всего, хорошие результаты на уровне большой стратегии – как при принуждении, так и на войне.

Впервые принятый на вооружение в конце XVII века штык привнес в военное дело существенные изменения, позволив снабдить всех пехотинцев огнестрельным оружием. До этого в каждом пехотном подразделении следовало иметь пикинеров для отражения атак вражеской кавалерии, пока мушкетеры медленно перезаряжали свое оружие. Штык буквально выигрывал сражения для французской армии, впервые применившей это новшество в значительных количествах прежде всего потому, что теперь пехота превосходила врага в огневой мощи при равной численности, ведь немалая часть вражеских солдат все еще была вооружена пиками. Эта древность гордо именовалась «могучей пикой», но ни одна социальная группа не встала на ее защиту, в отличие от египетских мамлюков с их саблями, упорных противников огнестрельного оружия.

Штык приняли с такой готовностью, поскольку он не требовал инноваций, был полностью совместим с существующими тактическими и оперативными методами, а также с установленной полковой организацией. Прежних пикинеров не составляло труда переучить на мушкетеров, а трудности в снабжении оказывались ничтожными: в те времена сотня выстрелов на человека за всю кампанию считалась пределом возможного. Поэтому данному новшеству нисколько не противились и не принижали его значения на высших уровнях вертикального взаимодействия, а эффект внедрения штыка наглядно проявлялся на уровне большой стратегии – до тех пор, пока штык не приняли повсеместно и французы не утратили своего изначального преимущества.

В XX столетии появление британской сети радиолокационных станций дальнего обнаружения в ходе «битвы за Британию» в 1940 году привело к схожим результатам. Задачи ПВО не изменились на уровне стратегии театра военных действий, не потребовалось вносить существенные изменения ни на тактическом, ни на оперативном уровнях: вне зависимости от наличия или отсутствия радаров боевая задача истребителей и природа их маневров в бою, а также взаимодействие эскадрилий и авиагрупп остались прежними.

Опять-таки, это техническое новшество не встретило препятствий на трех высших уровнях стратегии, а потому эффект от его внедрения был вполне очевиден на уровне большой стратегии – в форме количественного прироста. Из-за того, что на основе сведений от радаров истребители Королевских ВВС стало возможным направлять туда, куда было нужно, исчезла необходимость патрулировать воздушное пространство в поисках врага.

Самолеты могли оставаться на земле до тех пор, пока не получат команды от Командования истребительной авиации, куда стекалась вся информация от радаров. Самолеты люфтваффе теперь наталкивались на полноценное сопротивление (британские машины заправлены и готовы к вылету, их пилоты отдохнули, насколько позволяли обстоятельства). Численность французских мушкетеров изрядно возросла благодаря штыку, а количество британских истребителей, готовых вылететь на перехват врага, выросла благодаря радару, технический эффект которого вполне ощущался на уровне большой стратегии.

Но что насчет дисгармонии? Мы уже встречались с ней в простой и убедительной форме, то есть в виде достижения на одном уровне, которое позднее полностью опровергалось на уровне следующем, как произошло с французской митральезой 1870 года (это немаловажное техническое новшество с высокой скорострельностью целиком провалилось на тактическом уровне). Итог крайней дисгармонии был таков, что ранняя разновидность пулемета никак не проявила себя на уровне большой стратегии.

Когда оружие является действительно новым, подобное отторжение происходит достаточно часто. Технические инновации и организационные перемены осуществляются с разной скоростью, движимы разными стимулами, и роковое разногласие между ними возникает регулярно. Так, самолеты с дистанционным управлением (или беспилотные самолеты) для наблюдения с воздуха впервые использовали израильтяне в 1970-х годах и широко применялись в ходе войны в Ливане в 1982 году. Но поскольку они не принадлежали к привычному арсеналу сухопутных сил (ведь это не танки и не пушки), а ВВС, кроме того, усматривали в них соперников (они подменяли пилотируемую разведывательную авиацию), особого энтузиазма в вопросе об их принятии на вооружение не наблюдалось. Эти аппараты мало использовались войсками США в Персидском заливе в 1991 году, и даже в Косово в 1999 году применялась всего горстка таких самолетов, преимущественно израильских. А ведь способность осуществлять непрерывное слежение за силами врага, чего не позволяют делать пилотируемые разведывательные аппараты, сулит революционные возможности, как тактические, так и оперативные. Стоимость этих аппаратов невелика, человеческие потери сведены к минимуму, но ни одно из этих преимуществ не смогло преодолеть бюрократическое отторжение нового оборудования, которое не встраивается в привычную номенклатуру.

Как правило, дисгармония проявляется менее выраженно, полного и бесповоротного отказа не наблюдается, зато налицо сложное взаимопроникновение поражений и успехов. Встречные волны действия и противодействия на любом из уровней могут проникать на более высокие или низкие уровни, приводя к крайностям, то есть к победе или к поражению.

Взаимопроникновение

Рассмотрим классический пример дисгармонии из новейшей военной истории – действия немецкого экспедиционного корпуса в Северной Африке в середине Второй мировой войны. К февралю 1941 года, когда генерал-лейтенант Эрвин Роммель был направлен в Триполи, столицу итальянской Ливии (изначально – с одной-единственной частично бронированной дивизией), Гитлер уже решил, что Египет не стоит завоевания, тогда как подготовка к реализации плана «Барбаросса» по вторжению в СССР шла полным ходом[172]. По этой причине Роммелю поставили строго ограниченную задачу: ему предписывалось помогать итальянцам сопротивляться наступлению британцев, которые, казалось, вот-вот вытеснят противника из Северной Африки, но наступать на Египет не следовало. Даже от попыток отвоевания Киренаики, обширной восточной половины Ливии, было приказано воздерживаться – по крайней мере, до осени.

Подобные приказы едва ли были необходимы. Роммель располагал силами, слишком малочисленными для наступательных действий; он никогда прежде не бывал в Северной Африке и не имел никакого опыта ведения войны в пустыне, а немецкие части не были готовы к столь суровым природным условиям, не имели необходимого снаряжения и не тренировались для боев в пустыне[173]. На технике отсутствовали противопесочные фильтры, никто не подозревал, что диета с низким содержанием жиров существенно важна для сохранения здоровья в знойном пустынном климате[174]. Высшее командование сухопутных войск (Oberkommando des Heeres, ОКХ) подсчитало, что для наступления на Египет потребуется как минимум четыре бронетанковые дивизии с соответствующим количеством авиации. Силы такого масштаба невозможно было изъять из плана «Барбаросса», да и не представлялось реальным обеспечить их снабжение посредством немногочисленного мототранспорта на обширных пространствах Ливии: одна-единственная дорога, Виа Бальбия, шла вдоль средиземноморского побережья на протяжении более тысячи миль, от Триполи до египетской границы[175]. Кроме того, морской путь от итальянских грузовых портов таил опасности: транспорты зачастую гибли от атак британских субмарин и самолетов, базировавшихся на Мальте. Наконец, пропускная способность порта в Триполи была недостаточной для обработки необходимого тоннажа грузов[176]. ОКХ после всех подсчетов пришло к выводу, что завоевание Египта невозможно с точки зрения логистики.

На уровне театра военных действий британцы находились в несравненно более выгодном положении. С запада на восток территории под их контролем тянулись от Египта до Палестины, Трансиордании, Ирака и Персидского залива. С севера на юг зона их контроля простиралась от Египта и Судана до самого Кейптауна. Британские войска в Северной Африке – с индийскими, австралийскими, новозеландскими и южноафриканскими контингентами – исходно превосходили в численности все силы, какие Германия могла туда направить, а итальянские части, помогать которым отправили Роммеля, сильно уступали им в качестве.

Британское преимущество в снабжении было и того больше: долгий, но безопасный морской путь вокруг мыса Доброй Надежды обеспечивал надежный доступ к портам в обоих концах Суэцкого канала, действовали шоссе и железная дорога от канала до Каира и Александрии, добротно оснащенные базы и мастерские, а также имелся многочисленный мототранспорт, не ведавший дефицита топлива. Учитывая наличные средства, на уровне театра военных действий от Роммеля не приходилось ожидать ничего, кроме скромной обороны.

Роммель прибыл в Триполи 12 февраля 1941 года с крохотным штабом и в чине командующего немецкими войсками в Ливии[177]. Через два дня транспорты доставили в Ливию разведывательный противотанковый батальон Пятой («Легкой») дивизии: около 2000 солдат, с пушками и бронемашинами, но без танков. Несмотря на опасность атаки с воздуха Роммель приказал разгружать суда ночью, при свете прожекторов. На следующий день, 15 февраля, малочисленное немецкое соединение прошло парадом по улицам Триполи, прежде чем выступить прямиком на восток. Британцы к тому времени захватили Бенгази, столицу Киренаики в 600 милях от Триполи, и продвинулись на сто миль западнее, но не выказывали склонности наступать дальше. (Вот-вот должна была начаться кампания в Греции, и британские подразделения отзывали для морской транспортировки.) Поэтому Роммель мог бы выполнить задачу по обороне Триполи, вовсе не предпринимая атак. Ему приказали дожидаться прибытия подкрепления – Пятнадцатой бронетанковой дивизии, которую ждали в середине мая, прежде чем переходить в наступление, но даже в этом случае следовало остановиться у Агедабии, на пороге Киренаики, и ждать дальнейших приказов.

Роммель ослушался приказов ОКХ. Не дожидаясь разгрузки припасов и обойдясь без лишнего транспорта, не позволив солдатам акклиматизироваться, он устремился на врага со всей возможной скоростью. 26 февраля 1941 года, когда немцы впервые сошлись с британцами в небольшой стычке, они уже находились в 470 милях к востоку от Триполи. Через неделю в Ливию прибыл единственный бронетанковый полк Пятой дивизии, всего около 50 танков. Он тоже прошел парадом по Триполи и направился на восток. Спустя месяц, 2 апреля 1941 года, Роммель одержал свою первую победу и захватил Агедабию, город в 500 милях к востоку от Триполи, у основания огромного выступа Киренаики (этот город удерживали британские войска, растянувшиеся вдоль прибрежной дороги). Из Агедабии, где Роммелю предписывали задержаться, пустынные тропы вели к побережью близ египетской границы.

Действуя вопреки личному приказу Гитлера[178], Роммель разделил свою крохотную армию, состоявшую из одной дивизии, на несколько отрядов. Одному поручили преследовать отступавших британцев по бесконечной прибрежной дороге. Более многочисленный отряд совершил обходной маневр через основание выступа Киренаики по каменистым верблюжьим тропам, чтобы отрезать британцам пути отступления. Роммель лично вел войска в бой и нередко ехал в открытой машине во главе колонны. Через два дня, 4 апреля 1941 года, немцы, наступая вдоль побережья, вошли в Бенгази, столицу Киренаики, в 600 милях к востоку от Триполи. К 9 апреля отряд, совершавший обходной маневр, выбрался из пустыни возле Тобрука, порта в восточной Киренаике и главной опорной базы британцев, примерно в 1000 милях от Триполи. Между тем в штабах все еще думали, что Роммель в Триполи дожидается прибытия подкреплений. Чтобы выйти к прибрежной дороге и Тобруку так быстро, он заставил войска уйти далеко за последнюю точку зачаточной линии снабжения, начинавшейся в Триполи. Его отрядам приходилось добывать топливо, посылая в тыл немногочисленные армейские грузовики или же захватывая его у противника. Половина танков сломалась по пути, люди были настолько истощены, что едва держались на ногах, а все немецкие силы, которых и так было мало, оказались разбросанными по пустыне.

Немцы продвинулись настолько быстро и так далеко[179], что все британские войска в Киренаике к западу от Тобрука удалось обойти, отрезать или заставить обратиться в паническое бегство, в ходе которого они бросали гораздо больше снаряжения, чем немцы имели в начале своего наступления, вместе с изрядным количеством продовольствия, топлива и боеприпасов. Снова и снова небольшие немецкие отряды моторизованной пехоты на грузовиках и артиллерии при поддержке горстки танков неожиданно вырывались из пустыни, застигая врасплох, захватывая в плен, уничтожая или рассеивая британские колонны грузовиков и артиллерии и подразделения пехоты, отступавшие по прибрежной дороге. Британская бронетехника имела численное превосходство, но складывалось впечатление, что эти танки никогда не попадают в нужное место в нужное время, чтобы помочь пехоте и артиллерии; вдобавок они становились жертвами немецких противотанковых пушек, пытаясь сражаться самостоятельно, без поддержки пехоты и артиллерии[180]. Понятно, что метод командования Роммеля («все за мной») и его неуклонное стремление вперед обеспечивали немецким войскам огромное преимущество на оперативном уровне. Немцы под командованием Роммеля действовали и реагировали намного быстрее британцев, – так в ходе классической воздушной схватки более искусный пилот истребителя может зайти в хвост неповоротливому противнику и безнаказанно его расстрелять, пока тот размышляет, как ему действовать.

Но все же стремительное наступление Роммеля весной 1941 года не завершилось взятием Каира. Оно ознаменовало начало почти двухлетнего чередования решительных наступлений и поспешных отходов обеих сторон, каждая из которых преодолевала в тот или иной момент кульминационную точку своего успеха. Сколь бы ни было велико преимущество немцев в Северной Африке на оперативном уровне, оно лишь ослабляло крайнюю невыгодность их положения на уровне стратегии театра военных действий и не могло укрепиться на уровне большой стратегии, что гарантировало бы решающую победу.

Очевидная причина состояла в том, что для немцев вся североафриканская кампания была всего-навсего второстепенным участком мировой войны. Исход этой кампании неизбежно определялся событиями на центральных театрах военных действий – на Восточном фронте, где у немцев было почти в сто раз больше солдат, чем в Северной Африке; в Западной Европе после высадки десанта в Нормандии в июне 1944 года; в Азии и на Тихом океане, где были задействованы дополнительные силы американцев; в северной Атлантике, где схватка между кораблями союзников и немецкими подводными лодками определяла поставки в Европу; в воздухе над Германией, где разворачивалась война бомбардировщиков против промышленных объектов.

Вертикальные успехи и горизонтальные поражения

Вообще-то все эти вертикальные сражения, определявшие исход войны в Северной Африке, сами определялись полным провалом Гитлера в управлении государством на горизонтальном уровне. Поскольку его поведение объединило сильнейшие промышленные державы мира в союзе против Германии, Италии и их отдаленной восточной союзницы Японии, окончательное поражение Германии было практически неизбежным, несмотря на все победы на полях сражений. Избрав в качестве врагов Британскую империю, США и СССР, а в качестве союзников – Италию, Словакию, Хорватию, Венгрию и Румынию, Гитлер заранее обрек себя на поражение. Только колоссальный успех в вертикальном измерении помог бы преодолеть последствия грандиозных ошибок в измерении горизонтальном, – а подобные военные успехи были невозможны из-за дефицита материальных ресурсов, что само по себе являлось наглядным следствием слабости Германии в горизонтальном измерении.

Слияние обоих измерений на уровне большой стратегии поначалу уменьшило эти основополагающие слабости Германии и Японии в горизонтальном измерении. Так, оккупация Германией большей части Западной Европы и западных областей Советского Союза с их значительным промышленным потенциалом, а также захват японцами предприятий по производству каучука и олова в Малайе и нефти в голландской Ост-Индии сократили дисбаланс материальных ресурсов, вызванный ошибками в государственном управлении. Поэтому на уровне большой стратегии в первые годы войны преимущество стран Оси в вертикальном измерении, достигнутое благодаря предвоенной подготовке и превосходящему тактическому мастерству, нивелировало громадное преимущество союзников в горизонтальном измерении. В этом отношении успешное сотрудничество консервативного британского правительства со сталинским Советским Союзом можно сравнить с «великодушным» объявлением Гитлером войны США после Перл-Харбора и с грубой ошибкой Японии, вылившейся в атаку на американский флот, хотя реальной целью была Юго-Восточная Азия.

Когда союзники по-настоящему мобилизовали свои человеческие и материальные ресурсы, их превосходство, объяснявшееся успехами в горизонтальном измерении, стало обуславливать исход сражений в вертикальном измерении на одном театре военных действий за другим. Потому-то ни немцы, ни японцы уже не добивались дальнейших успехов на уровне большой стратегии: их качественное превосходство стало недостаточным для того, чтобы восполнить численную нехватку людей и снаряжения. На последнем этапе войны возросшее мастерство солдат, моряков и летчиков союзных стран, появление дееспособных командиров, технологический прогресс и развитие соответствующих видов тактики и методов ведения войны уничтожали всякое былое превосходство немцев и японцев на тактическом и оперативном уровнях вертикального измерения, в одном виде войны за другим, на одном театре военных действий за другим.

Взяв верх в качестве и в количестве, союзники реализовывали в сражениях те преимущества, которые приносило им превосходство в горизонтальном измерении. На уровне большой стратегии, где сливаются воедино все результаты нижних уровней, это привело к отвоеванию ряда прежде утраченных территорий, к увеличению урона, наносимого немцам и японцам налетами бомбардировщиков, наконец к блокированию субмаринами путей японского морского судоходства. В результате обе страны, выбравшие себе не тех союзников и не тех врагов, стали терять то, что приобрели ранее дерзкими вылазками 1939–1942 годов, демонстрируя при этом удивительное сочетание военного таланта и бездарности в государственном управлении. Заключительные схватки 1945 года были столь односторонними именно в силу взаимно укреплявших друг друга последствий превосходства в обоих измерениях: войска Оси все чаще уступали технически, тактически и оперативно, причем на каждом театре военных действий они оказывались во все возраставшем численном меньшинстве вследствие прежних потерь, и это был признак категорической неудачи в горизонтальном измерении.

Но какова роль логики стратегии в окончательном итоге 1945 года? Ведь согласно этой парадоксальной логике, возрастающая слабость немцев и японцев в вертикальном измерении должна была обернуться успехом в измерении горизонтальном, задержать или даже остановить упадок. Союзники уверенно шли к полной победе на главных театрах военных действий, уже начала складываться послевоенная картина распределения власти, и прежний союз созрел для распада. Затянись война дальше, британцы и американцы выступили бы против СССР, причем в этом новом противостоянии обе стороны крайне нуждались бы в немцах и японцах в качестве союзников.

Уступая в техническом и промышленном отношении, Советский Союз нуждался в промышленных талантах Германии и Японии. Что касается британцев и американцев, для них немецкие и японские солдаты стали бы решающей силой в противостоянии континентальной державе со столь мощными сухопутными войсками, как СССР. Ни та ни другая сторона не могла надеяться на то, что в послевоенном мире она сумеет удовлетворить свои потребности, если Германия и Япония прекратят существование как великие державы.

Этим обстоятельством Германия и Япония могли бы воспользоваться, не выбери они ранее такой опасный путь, из-за которого налаживание отношений с ними вообще не рассматривалось всерьез. Без воздействия на американское общественное мнение болезненной атаки на Перл-Харбор со всеми ее зловещими последствиями, усугубленными расизмом, и без всего того, что натворили нацисты, немцы и японцы могли бы предложить кому угодно свои уцелевшие силы и свой будущий потенциал – и побудить ту или иную сторону принять их в качестве союзников. Но крах государственного управления в Берлине и в Токио был настолько сокрушительным, что подобной попытки даже не предпринимали, пусть Япония сумела хранить мир с СССР вплоть до самого кануна ее капитуляции.

Сталин был, по-видимому, убежден, что британцы постараются уговорить более простодушных американцев на союз с нацистской Германией до окончательного поражения последней (каковое сделает помощь Германии против СССР бессмысленной). С точки зрения Сталина было просто нелогично для британцев и американцев вступать в грядущую послевоенную конфронтацию, не заручившись ценным союзником, которого они могли получить так легко. Сам он начал готовиться к послевоенной схватке с 1943 года, а еще раньше спокойно закрывал глаза на зверства нацистов и заключил выгодный союз с Германией в 1939 году. Сталин предполагал, что британцы и американцы поступят ровно так, как на их месте поступил бы он, – возможно, прикрываясь фиговым листком нового немецкого военного правительства, которое устранит Гитлера, но продолжит войну, уже против одного Советского Союза. Вот почему новости о сорвавшемся заговоре военных против Гитлера 20 июля 1944 года внушили советскому руководству подозрения, как и вообще любые контакты британцев или американцев с немецкими офицерами (такие контакты действительно происходили в последние недели войны, когда все чаще велись частные переговоры о сдаче)[181].

Сталин ошибался в своих подозрениях относительно британцев и американцев, но был совершенно прав в понимании логики стратегии. Союз американцев с немцами и японцами состоялся, как и ожидал Сталин (наряду с Гитлером в последние дни жизни), пусть уже после того, как война закончилась и политический характер новых партнеров полностью изменился. Однако во время войны тенденция к распаду союза, проявлявшаяся в горизонтальном измерении, встречала сознательное сопротивление, и никто не пытался предотвратить окончательное поражение стран Оси, которое в итоге было достигнуто в вертикальном измерении во всех видах военных действий на всех главных театрах войны.

Пределы взаимопроникновения

Из сказанного следует, что, выиграй Роммель свою битву в Северной Африке, он в итоге лишь разделил бы судьбу не вовлеченных в боевые действия немецких гарнизонов на островах в проливе Ла-Манш, в Дании и Норвегии, которым все равно пришлось сдаться 7 мая 1945 года. Но Роммель, как известно, проиграл. При всем несомненном превосходстве немецких войск над британцами на оперативном уровне этого оказалось мало для преодоления обусловливающего воздействия пространственных факторов на уровне стратегии театра военных действий. Нужно заглянуть за пределы Северной Африки, чтобы осознать то огромное превосходство британцев, с которым немцы пытались состязаться. Можно предположить, что, получи Роммель дополнительные силы и организуй он для них надлежащее снабжение, ему удалось бы достичь своих окончательных целей, то есть Каира и Суэцкого канала, пройдя приблизительно 1500 миль от Триполи. Это и вправду стало бы великим достижением для генерала, таланты которого не простирались далее оперативного уровня и который, видимо, вообще не понимал стратегии театра военных действий[182]. Притом все равно это была бы победа в битве – точнее, итог нескольких побед в сражениях, – а не победой в кампании, ибо кампания бы не закончилась.

Дойди Роммель до Каира и Суэцкого канала, британцы продолжали бы сражаться и, вне всякого сомнения, образовали бы новый фронт к югу от Каира со своих баз в Верхнем Египте и Судане, а также еще один фронт – на синайской стороне Суэцкого канала со своих баз в Палестине и Трансиордании. Снабжение обоих фронтов осуществлялось бы по Красному морю. Оставшись на какое-то время в покое, британцы принялись бы строить базы, мастерские, полевые госпитали, дороги, железнодорожные линии и порты (с американской помощью), чтобы накопить силы для нового наступления. Не в силах принудить британцев к капитуляции, что можно было сделать только в Лондоне, а никак не в Каире, немцы встали бы тогда перед выбором: либо пассивно ожидать, пока возрастающие силы британцев начнут всерьез угрожать их власти в Египте, либо предпринимать очередное наступление для захвата районов, где копились британские войска. Дальнейшее эпическое завоевание Верхнего Египта и Синая еще больше прославило бы Роммеля, но победу в кампании, повторимся, могло принести лишь взятие Лондона. Когда после потери Малайи, Сингапура и Бирмы японцы вытеснили британцев из Юго-Восточной Азии в Индию, британцы продолжили сражаться – и точно так же они поступили бы и в данном случае, воюя в обширных пустынях Трансиордании и Сирии, а также на еще более обширных просторах Судана, причем их восточный фронт снабжался бы через Персидский залив и Ирак, а южный – через мыс Доброй Надежды и Восточную Африку. Накопив силы, британцы в конце концов перешли бы в контрнаступление, подобно тому как из Индии после 1942 года приступили к отвоеванию Бирмы в 1944 году, двигаясь к Малайе и Сингапуру (их отвоевание потеряло смысл после капитуляции Японии).

Войска немцев, растянутые по огромной территории от Ливии до Трансиордании и на юг до Судана, вновь очутились бы перед выбором: либо вести бесконечную войну на обоих фронтах против наращивающего мощь противника, либо предпринять очередной прорыв в те районы, откуда британцы угрожали бы всем их завоеваниям. До завершения кампании все пространство от Триполи и далее оставалось бы зоной конфликта, удерживать которую позволяли бы только дальнейшие сражения, наступательные для немцев в попытках выстоять против надвигающейся ответной волны. А материальная мощь этой волны лишний раз показала бы несостоятельность немецкого государственного управления в горизонтальном измерении большой стратегии. По сути, Роммелю бы следовало идти через всю Восточную Африку до самого Кейптауна, а затем на восток, за Ирак и через Иран, чтобы покорить бескрайние пространства Индии. Лишь тогда британцы утратили бы открытые фронты, на которых они могли бы сражаться. Если бы немецкое наступление не вытеснило британцев из Африки и из Индии и не прижало бы их к бирманской границе, где стояли японцы, Великобритания по-прежнему бросала бы вызов Германии, а далекий Триполи оставался бы для них желанной целью.

Когда Роммель был на вершине успеха, проникнув глубоко в Египет в ходе летней кампании 1942 года, в России летнее наступление немцев привело их к Кавказу, а японцы, казалось, вот-вот вторгнутся в Индию; вот тогда действительно возникло впечатление, что страны Оси начнут согласованное наступление в масштабах, превышающих наполеоновские, чтобы немецкие и японские войска встретились где-то между Ираном и Индией. Сегодня мы знаем, что ни такого, ни какого-либо иного плана согласованных действий у немцев и японцев не было, что воевали они, скорее, как товарищи по оружию, а не как союзники в полном смысле этого слова. Также мы знаем, что все три наступления преодолели кульминационную точку своего успеха. Танки Роммеля сильно уменьшились в количестве и испытывали острую нехватку топлива; тонкий клин немецкой пехоты застрял в Кавказских горах, а страдающие от голода японские солдаты изнемогали в дальних узлах опасно растянувшихся линий снабжения.

Даже будь все эти наступления хорошо подготовленными, даже получай солдаты и офицеры достаточно провизии и боеприпасов, чтобы продолжать движение, даже окажись Индия в руках немцев или японцев, на главных военных усилиях союзников это сказалось бы в малой степени. Все военные действия от Триполи до Индии, сколь угодно масштабные, оставались второстепенными. Правда, союзники могли бы понести тяжелые потери (в солдатах индийской армии, хорошо обученные полки которой значительно повышали силу британцев за пределами Индии); упомянем также менее боеспособную китайскую армию в войне с японцами, нефть Ирана и Ирака – в той мере, в которой нехватка танкеров позволяла ее вывозить с Ближнего Востока (сами немцы едва ли потребляли значительное ее количество), и развивавшуюся, пусть скромную по размерам, военную промышленность самой Индии. Но все же большая часть вклада Ближнего Востока и Индии в ресурсы союзников потреблялась на местах, тогда как оба этих региона требовали войск для своей защиты. Поэтому общий баланс сил и ресурсов для союзников в войне против немцев и японцев оставался бы выгодным; возможно, он даже бы улучшился.

В соответствии с парадоксальной логикой поражение на уровне театра военных действий может оказаться чистой победой на уровне большой стратегии (при условии, что поражение не ознаменуется избытком потерь), а вот любые усилия, затраченные на второстепенных театрах военных действий, неспособны обеспечить общую победу. Это верно для обеих сторон Второй мировой войны, но более применимо к Германии и Японии, чем к союзникам, поскольку налицо основополагающая асимметрия в положении сторон на уровне большой стратегии.

Победа и поражение в двух измерениях

Благодаря огромному превосходству в военных ресурсах союзники, даже если их собственные потери были выше, могли извлекать выгоду из любого столкновения, сокращавшего военную силу Германии и Японии, – до тех пор, пока пропорция потерь не превышала общую пропорцию превосходства (точнее, до тех пор, пока потери союзников не свели бы на нет разрыв в темпах прироста вооруженных сил). Например, если бы Германия производила, скажем, 500 истребителей в месяц, а британское и американское производство истребителей, предназначенных для европейского театра военных действий, было в три раза больше, даже потеря трех самолетов союзников на два немецких в конечном счете вносила бы вклад в будущую победу. Более того, для союзников такое истощение было бы крайне выгодным в любом случае: ведь в истощении нет второстепенных факторов.

Тем не менее представлялось нежелательным отвлекать силы с главных театров войны. Если бы союзники так поступали, победа не стала бы менее вероятной, потому что истощение все равно продолжало бы накапливаться, но продвижение к победе замедлилось бы уже потому, что с наиболее многочисленными силами врага они сражались отнюдь не на второстепенных театрах военных действий. К слову, именно на главных театрах, то есть в самих Германии и Японии, военную силу в вертикальном измерении стратегии можно было применить для еще большего ослабления этих стран в горизонтальном измерении – через блокады и бомбардировки промышленных предприятий и инфраструктуры.

Немцы и японцы находились совсем в иной ситуации. Военные победы, то есть успех в вертикальном измерении, могли помочь выиграть войну лишь в том случае, если бы они сумели изменить общую картину в горизонтальном измерении. Поражение союзников в битве (они то и дело случались в первые годы войны) не выглядело достаточным условием. Оно не лишало союзников основного преимущества в горизонтальном измерении – превосходящей способности пополнять свои вооруженные силы обученными бойцами и техникой[183].

Силы Оси, в конце концов, могли бы извлечь выгоду из военных успехов, только переподчинив себе государственное управление завоеванных территорий и разрушив прежние альянсы. Так в действительности произошло, когда Германия нанесла сокрушительное поражение Польше, Бельгии и Франции, выведя их из войны и тем самым сильно улучшив свое положение в горизонтальном измерении. Но подобных вертикальных побед не предвиделось в Северной Африке, где не имелось ни союзников, которых возможно полностью разгромить, ни сколько-нибудь ценных военных ресурсов.

Поэтому немецкое Высшее командование сухопутных войск (ОКХ) совершенно обоснованно возражало против авантюры Роммеля в Египте. Роммель получил в свое распоряжение крайне ограниченные силы, и то по распоряжению Гитлера, который ценил его достижения главным образом как отличную рекламу немецкой армии: лихой генерал в романтической пустыне виделся образцом для подражания, особенно на контрасте с новостями с Русского фронта, трагическими даже в победных реляциях[184].

Вторжение Роммеля в Египет попросту не могло преследовать никакой более весомой цели. Не имело значения, что для борьбы с ним британцы собрали непропорционально крупные силы, поскольку у Великобритании не имелось главного театра войны в 1941 и 1942 годах, а у немцев такой театр появился 22 июня 1941 года, спустя всего несколько недель после прибытия Роммеля в Триполи. Лишь на Русском фронте Германия могла добиться ключевых результатов на уровне большой стратегии. В войне с СССР существовала, по меньшей мере, возможность победы, ибо вертикальный успех на этом театре военных действий сулил важные горизонтальные последствия. Присвоение немцами населения и ресурсов уменьшало силы СССР в той же степени, в какой этого можно было достичь через отвлечение от войны кого-то из союзников, используя дипломатию. Одновременно завоевание советских территорий укрепляло положение Германии пропорционально приобретению нового союзника – в той мере, в какой завоеванные люди и ресурсы могли быть привлечены к военным действиям. Полное завоевание СССР исправило бы величайшую ошибку Гитлера в деле государственного управления, открыв Германии возможность так или иначе справиться с другой ошибкой в той же области, вследствие которой американцы вступили в войну на стороне британцев.

Германия хотя бы вкладывала в кампанию в Северной Африке очень мало, но имперская Япония допустила основополагающую ошибку в горизонтальном измерении – ошибку в дальновидности во всех смыслах слова, – рассеяв свои силы по второстепенным театрам войны. После нападения на Перл-Харбор японцы оккупировали Малайю, Сингапур и голландскую Ост-Индию, получив солидный выигрыш в горизонтальном измерении. Там не было союзников, разгром которых вывел бы их из войны, зато имелись значительные ресурсы, прежде всего каучук, олово и пальмовое масло Малайи, а также, самое важное, нефть голландской Ост-Индии. Что касается захвата Филиппин, совершенного малыми затратами, он был вполне оправданным, позволив вытеснить американцев с запада Тихого океана. На этих островах можно было строить аэродромы для тяжелых бомбардировщиков, нацеленных на Японию, а также возводить базы для более широкого общего контрнаступления. Но дальнейшие вторжения (Бирма и острова в южной части Тихого океана), попытка захватить Новую Гвинею и прежде всего затянувшаяся война с Китаем – все это отвлекало немалые силы, которые следовало бы применить на одном-единственном театре военных действий, на котором Япония теоретически могла бы выиграть войну, то есть в самих Соединенных Штатах Америки.

Японцы сделали за американцев то, чего те сами для себя сделать не смогли, а именно избавили их от глубоких внутренних противоречий во взглядах на необходимость участия в войне, подтолкнули к роковому для Японии решению. Исправить эту грандиозную ошибку можно было, только вторгнувшись в США. Чтобы превратить свое временное превосходство на море, продемонстрированное при нападении на Перл-Харбор, в окончательную победу на уровне большой стратегии, японцам пришлось бы уничтожить всю потенциальную американскую военную силу в самом ее источнике, поскольку в ресурсах Япония безнадежно уступала. Ни в Китае, ни в Бирме, ни в южной части Тихого океана, ни в Новой Гвинее японцы не сумели бы помешать американской мобилизации. Победу могла принести единственная операция – вторжение в Калифорнию, за которым последовало бы завоевание важнейших американских городских центров и которое увенчалось бы навязанным миром, заключенным в Вашингтоне. Правда, силы императорской Японии, даже если бы отозвали все части из Китая и вообще отовсюду, не добились бы успеха в стремлении завоевать США (чтобы это понять, хватит и оценки логистики), а потому о подобном вторжении даже не помышляли. Но другого способа выиграть войну не было.

Из этого следует, что единственно верным для Японии решением сразу после Перл-Харбора было предложение мира, что нужно было пожертвовать способностью сопротивляться поражению в ближайшие несколько лет ради уступок, на которые наверняка пошли бы США, желая избежать сражений за окончательную победу. В ходе переговоров накануне Перл-Харбора администрация Рузвельта предъявила Японии существенные требования, в том числе вывод войск из Китая и французского Индокитая. После Перл-Харбора США, несомненно, потребовали бы гораздо большего, вплоть до оставления Японией новой колонии в Маньчжурии и, не исключено, старой колонии в Корее, а то и Тайваня. Кроме того, поняв, насколько эффективными могут быть японские вооруженные силы, американцы начали бы настаивать на разоружении страны – по крайней мере, на частичном разоружении. Соглашаться на все сразу было бы непросто, психологически и политически, после блестящей победы, однако иного способа уберечь Японию от заведомого и полного поражения не имелось.

Вот мера подлинного стратегического значения очевидного тактического и оперативного успеха при нападении на Перл-Харбор: фактически это полный провал. Для Японии было бы гораздо лучше, заблудись все ее летчики в небе над Тихим океаном или промахнись мимо цели. Добейся японские пилоты умиротворяющего комического эффекта, не сумев причинить никакого ущерба, американцы, пожалуй, проявили бы великодушие в ходе дальнейших мирных переговоров. На уровне большой стратегии слияние вертикального измерения с горизонтальным было столь неблагоприятным для Японии, что тактический и оперативный успех при Перл-Харборе оказался в действительности куда хуже неудачи.

Этот случай далеко не уникален. Тактические достижения легко приводят прямо к противоположным результатам на уровне большой стратегии. Чтобы большее стало меньшим, требуется только существенная дисгармония между двумя измерениями. Например, если дипломатические и пропагандистские последствия бомбардировок неблагоприятны, то бомбить дальше – хуже, чем бомбить меньше, а разрушительная бомбардировка хуже неэффективной. Когда налицо сильная дисгармония между различными уровнями вертикального измерения, военные действия оборачиваются неудачей. Но при дисгармонии между двумя измерениями вертикальный успех может оказаться хуже поражения.

Поскольку императорская Япония потерпела поражение прежде всего потому, что не пошла на Вашингтон сразу после Перл-Харбора, то в ходе войны на Тихом океане не было по-настоящему решающих сражений. Единственным следствием морских и воздушных схваток в Коралловом море, возле атолла Мидуэй, на Новой Гвинее и на острове Гуадалканал стало изменение темпов, которыми Япония двигалась к полному поражению. Ни одно из этих сражений, сколь бы драматическими они ни были сами по себе, не могло стать ключевым на уровне большой стратегии, потому что ни одно из них не могло изменить исход войны, в отличие от ряда сражений между немецкими и советскими войсками на Восточном фронте. Даже полная победа японского флота в битве при атолле Мидуэй в 1942 году принесла лишь временные результаты: окажись уничтоженными американские, а не японские авианосцы, эти потери не лишили бы США тех морских преимуществ, которые к 1944 году им в любом случае обеспечило бы масштабное производство кораблей и самолетов в сочетании с подготовкой личного состава. А будь разгром японцев при Мидуэй еще страшнее, чем в реальности, это тоже лишь приблизило бы исход, неизбежный с того времени, когда полностью мобилизованные военные силы США вышли на арену боевых действий.

Польза гармонии

Северные вьетнамцы, которым не пришлось пережить последствия столь контрпродуктивного исходного военного предприятия, каким стало нападение на Перл-Харбор, выиграли свою войну благодаря скромным военным достижениям в вертикальном измерении в сочетании с высокоэффективной пропагандой и дипломатией в горизонтальном измерении. Они никогда бы не победили, действуя лишь в вертикальном измерении, хотя почти не уступали противнику на тактическом и оперативном уровнях и лишь слегка уступали ему на уровне стратегии театра военных действий. Что касается технического уровня, то уклончивый стиль войны вьетнамцев снижал значение этого уровня для обеих сторон, несмотря на пристрастие американцев ко всякой технике, особенно новой и сколько-нибудь передовой. Когда в войну вмешались Соединенные Штаты Америки, северные вьетнамцы утратили шанс одержать победу, накапливая тактические успехи, потому что Вьетнам к тому времени из главного театра военных действий превратился в арену сражений. Силы, брошенные против северных вьетнамцев, прибывали совсем с иного театра, из самих США, исправно поставлявших снаряжение и снабжение южным вьетнамцам, а также всем американским частям, которые воевали во Вьетнаме с 1966-го по 1972 год. Даже сумей северные вьетнамцы разгромить все выставленные против них силы по отдельности, победы сугубо в вертикальном измерении всего-навсего позволили ли бы им сопротивляться вплоть до прибытия еще более подкреплений, каковые задавили бы их численностью.

Они не могли воспрепятствовать притоку американских сил через Тихий океан. У них не было ни подводных лодок, ни самолетов, способных действовать над открытым океаном, а сухопутных войск в самом Вьетнаме было недостаточно для того, чтобы захватить и перекрыть южновьетнамские порты и аэродромы до окончания войны. Еще в меньшей степени северные вьетнамцы могли применять силу в вертикальном измерении против самих США: американцы бомбили Северный Вьетнам всякий раз, когда поступал такой приказ, а вот вьетнамцы не могли бомбить или как-то иначе атаковать США, расположенные слишком далеко. Зато дипломатия и пропаганда северных вьетнамцев имела безграничное стратегическое влияние: сначала были испорчены отношения Америки с ее главными союзниками в Европе, а затем пропаганда распространилась по самим США, что привело к важнейшим последствиям.

Ни разу не нанеся поражения в битве сколько-нибудь значительной американской группировке, северные вьетнамцы победили, успешно используя дипломатию и пропаганду, разрушили американский политический консенсус, который поддерживал войну, и в итоге американцам пришлось вывести свои войска, а затем резко сократить поставки снаряжения и снабжения в Южный Вьетнам. Военные достижения были северным вьетнамцам необходимы, но не для того, чтобы выигрывать битвы (что в любом случае не стало бы решающим фактором), а для того, чтобы продлить войну, создавая такие условия, при которых дипломатия и пропаганда могли оказаться более успешными[185].

Как показывает пример Северного Вьетнама, в слиянии факторов, образующих большую стратегию, даже скромного достижения в вертикальном измерении может оказаться достаточно для того, чтобы принести победу, если оно гармонично сочетается с успехом в горизонтальном измерении. Невозможно победить только на вертикальном либо только на горизонтальном уровне (как пытался сделать Муссолини, применяя дипломатию и пропаганду, но пренебрегая реальным военным строительством). Триумф Анвара Садата в октябрьской войне против Израиля в 1973 году служит еще более зримым доказательством этого принципа.

Египтяне признавали, что не смогут победить, опираясь исключительно на прямое военное воздействие. Имелись основания предполагать, что удастся пересечь Суэцкий канал, сокрушив небольшой гарнизон, но все понимали, что Египту не по силам разгромить израильскую армию на Синае, чтобы после этого навязать переговоры или просто двигаться вперед, в сам Израиль. Части египетской армии были куда многочисленнее подразделений израильтян на боевом дежурстве. Но при мобилизации резервистов Израиль мог выставить семь дивизий и отправить достаточное число солдат на Синай, чтобы разбить восемь египетских дивизий, учитывая превосходство израильтян в воздухе и в маневренном бою бронетехники на оперативном уровне[186]. Иными словами, в вертикальном измерении стратегии Египет на успех не рассчитывал.

Напротив, в горизонтальном измерении международная ситуация в 1973 году потенциально складывалась крайне благоприятно для Египта. Соединенные Штаты Америки только что ушли из Вьетнама и вовсе не желали ввязываться в войну где-то еще. Советский Союз, куда более расположенный к активным действиям, на арене мировой политики настаивал на «стратегическом паритете», с чем недавно согласились США, подписав в 1972 году ряд договоров об ограничении стратегических вооружений. Ситуацию дисбаланса усугубляла «нефтяная война». Производство нефти в США падало, а других источников сырья было мало, и арабские экспортеры нефти из Персидского залива и Северной Африки стали диктовать рынку свои цены. Из-за возрастающей потребности в нефти по всему миру цены пошли в рост, но их отчасти сдерживали долгосрочные договоры о поставках и действующие соглашения о доле в доходах между правителями и нефтяными компаниями. Только резкое снижение экспорта могло поддержать арабских производителей нефти, желавших установить новый уровень цен, значительно превышавший традиционную американскую цену в 1,8 доллара США за баррель. Когда Садат попросил наложить эмбарго на все страны, дружественные по отношению к Израилю, арабские производители нефти охотно откликнулись – еще бы, вместо жертв ради арабской солидарности они получили возможность заработать.

Напротив, Израиль находился дипломатически в очень слабой позиции. У него не было ни нефти, ни каких-либо иных богатств. В ООН он оказался в изоляции перед лицом многочисленных арабских, мусульманских и коммунистических блоков, к которым примкнули африканские государства в надежде на надлежащее вознаграждение от арабских производителей нефти. В Европе Израиль обвиняли в отказе от сотрудничества в вопросе о разрешении конфликта с Египтом по поводу открытия Суэцкого канала, да и соблазн арабских экспортных рынков тоже играл свою роль в изоляции страны.

Как мы видели, при неблагоприятных обстоятельствах наличие силы в вертикальном измерении не сулит особой выгоды, а потенциальная сила в горизонтальном измерении может и вовсе оказаться губительной. Даже не предприми Египет ровным счетом ничего, возрастающее дипломатическое давление, возможно, заставило бы израильтян отказаться от завоеванной территории без заключения мирного договора, на котором они настаивали. А в долгосрочной перспективе рост американской, европейской и японской зависимости от арабской нефти привел бы к усилению дипломатического давления на Израиль. Однако все это были долгие процессы с неопределенным исходом: восстанови США свою активность после вьетнамской травмы, отвлекись СССР от участия в конфликте по причине собственных трудностей, арабские производители нефти вряд ли стали бы восхвалять последствия наложения эмбарго в пользу Египта. Да и контроль над нефтяным рынком с их стороны не мог длиться вечно.

Только военная акция могла поддержать потенциальную силу Египта в горизонтальном измерении. Причем эта сила была не промышленной, как у союзников во Второй мировой войне, а скорее дипломатической, за счет умения использовать силу других: тут и весомое слово СССР в мировых делах, и арабское «нефтяное оружие». Как уже отмечалось, египтяне не рассчитывали на победу и трезво оценивали свои шансы. Но они не нуждались в полной победе, чтобы усугубить дипломатическое давление на Израиль. Будь у них возможность дойти до самого Тель-Авива, египтяне не искали бы дипломатического влияния. С другой стороны, они не могли надеяться на интерес Советского Союза и Соединенных Штатов Америки без какой-то по-настоящему крупной военной акции (простых вылазок коммандос и артиллерийских обстрелов было недостаточно). Привлечь такой интерес можно было только пересечением Суэцкого канала, причем массированным, поскольку за вторжением следовало ожидать контратаки израильтян, чреватой очередным унижением египетской армии. Садату требовалась громкая победа в сражении, пусть и без окончательной победы в кампании на уровне театра военных действий.

Суэцкий канал – около сотни метров спокойной воды – сам по себе не считался серьезным препятствием. В любом случае израильтяне перестали комплектовать личным составом укрепления на своей стороне канала, рассчитывая на мобильную оборону, которая предполагала быстрое развертывание усиленной танковой дивизии. Кроме того, они также чрезмерно полагались на свою авиацию[187]. Поэтому форсировать канал не составляло труда, но это не решало немедленно возникавшей перед египтянами проблемы, то есть противостояния контратаке израильских танков. Они понимали, что им бессмысленно даже пробовать сопротивляться полной силе израильской армии, которая в течение трех дней после форсирования канала мобилизовала бы резервистов. Между тем израильские пилоты, соперничать с которыми в воздушном бою египетские летчики не могли, систематически атаковали бы египетские войска по обе стороны канала.

План египтян, устранявший эти будто бы неразрешимые проблемы, оказался шедевром военной мысли вследствие гармонии вертикального и горизонтального измерений и их сочетания.

В горизонтальном измерении особое внимание уделялось дипломатии: сирийскую военную диктатуру, отношения которой с Египтом были не то чтобы близкими, все-таки убедили присоединиться к наступлению. Поэтому Израилю пришлось перебросить часть своих сил на Голанские высоты, а не на Синайский фронт. Действительно, две из пяти резервных танковых дивизий были отправлены на войну с Сирией в течение первой недели войны. Столь же важный элемент этого плана в горизонтальном измерении объединял пропаганду и обман ради полной неожиданности подготовленного нападения. Скрыть скопление египетских войск и техники для наведения мостов через канал было невозможно, но израильтянам успешно внушили, что это всего-навсего общевойсковые учения, как часто случалось раньше. Израильтяне не обращали внимания на ясные признаки близкого нападения вплоть до раннего утра 6 октября 1973 года. Они не сразу справились с сомнениями и не объявляли о мобилизации вплоть до 9.20 утра. Некоторым армиям требуются недели на то, чтобы призвать гражданских лиц, экипировать их и сформировать из них боевые подразделения. Израильтяне справились с этим за 24 часа или даже чуть быстрее, а за следующий день полностью укомплектованные бригады бронетехники добрались до Синайского фронта. Но в 9.20 утра 6 октября, на момент принятия решения о мобилизации, до начала войны оставалось менее пяти часов.

Согласно общепринятой теории, внезапность достигается, когда «сигналы», несущие правдивую информацию, маскируются «шумом» – большим количеством устаревших, ошибочных и ложных сведений; один из вариантов этой теории подчеркивает значимость сознательного обмана[188]. Но нельзя пренебрегать более глубокой истиной: обман работает только в том случае, когда имеется сильная предрасположенность к самообману. К 6 октября 1973 года израильская разведка в течение нескольких месяцев бдительно наблюдала за накоплением египетских войск возле канала, точно так же, как Сталин внимательно следил за приготовлениями немцев к неожиданной атаке 22 июня 1941 года, а правительственные чиновники в США знали, что японцы непременно нападут, еще задолго до атаки на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года.

Но израильтяне не попытались прервать приготовления египтян. Да, действовало соглашение о прекращении огня, граждане наслаждались мирными деньками, а дипломатическое положение Израиля не позволяло провести атаку, не подвергаясь ожесточенной критике и, возможно, суровому наказанию. В таких обстоятельствах лишь полная уверенность в неизбежности нападения могла бы убедить израильское правительство отдать приказ о превентивной атаке[189]. Когда же врагу по тем или иным причинам дают подготовиться к нападению, потом неизменно появляются убедительные объяснения, призванные оправдать подобное бездействие. Израильтяне в 1973 году решили, что Садат блефует, как уже не раз блефовал и прежде. По мнению Сталина в 1941 году, Гитлер должен был предъявить ультиматум или выдвинуть территориальные претензии до перехода границы, каковой предотвратили бы, приняв требования Гитлера и даже при необходимости уступив Украину (в таком случае вся тяжесть разгрома Германии легла бы на плечи британцев, а в дальнейшем и американцев). По мнению Рузвельта в декабре 1941 года, бездействие оправдывалось сознательным расчетом на то, что война, развязанная японцами, объединит страну, – хотя, конечно, он не ожидал атаки на флот в Перл-Харборе.

Но предположениями дело не ограничивается. Даже когда достоверные предупреждения не игнорируются вследствие политических запретов и не отвергаются в силу ложных убеждений, они вполне могут стать «фальшивками» уже после случившегося. Это тоже одна из реверсивных практик стратегии. Ухитрись израильтяне поместить микрофон в письменный стол Садата, чтобы подслушать приказ о начале атаки 6 октября 1973 года, и мобилизуй они свои резервы, чтобы укрепить фронт тремя или четырьмя дивизиями, Садат в свою очередь (обнаружив эти маневры) мог бы отменить приказ о наступлении. В таком случае 6 октября 1973 года, возможно, ничего бы не произошло, а достоверное предупреждение оказалось бы «фальшивкой». Впоследствии источник сведений могли бы признать все-таки ценным, но, скорее всего, сочли бы дискредитированным (таков стандартный прием трактовки в свою пользу записей с подслушивающих устройств). В следующий же раз внезапность удалось бы обеспечить – именно потому, что этого не получилось ранее.

Благоразумные планировщики Садата исходили из того, что египетские войска не смогут противостоять полномасштабной контратаке, пусть запоздалая израильская мобилизация завершится; что отпор невозможен, даже если часть израильской армии перебросят на сирийский фронт. Однако они нашли иное решение в горизонтальном измерении для этой, казалось бы, невыполнимой задачи: спустя несколько дней боев, при активном использовании «нефтяного оружия» и советской дипломатии (и на фоне должной обеспокоенности Соединенных Штатов Америки) Египту следовало через Совет безопасности ООН предложить прекращение огня, чтобы зафиксировать свои успехи, достигнутые с 6 октября.

Пускай мобилизация израильских резервистов слегка запоздала из-за внезапности нападения, египтянам все равно предстояло как-то справиться и с израильской авиацией, и приблизительно с двумя сотнями танков, охранявших канал. Да, танков было мало, но египтяне отлично помнили о том, как стремительные и дерзкие в маневрах израильские бронетанковые войска недавно разгромили их многочисленную и оттого неуклюжую армию. Гармония измерений здесь не помогала, требовалось найти военное решение конкретно в вертикальном измерении.

Планировщики Садата достойно преодолели и этот вызов, дали на него тщательно проработанный многоуровневый ответ. Самым очевидным шагом выглядело применение в больших количествах противотанкового и противовоздушного оружия, то есть ход на техническом уровне. Специализированные противотанковые отряды с ручными гранатометами и переносными ракетницами вводились в состав каждого пехотного подразделения; также египтяне по советскому образцу выделили части ПВО в отдельный род войск и вооружили пехоту множеством противовоздушных ракет. В итоге противовоздушные ракеты в бою превзошли все ожидания, как и противотанковое оружие – по крайней мере, в самом начале войны.

Но самого по себе оружия было недостаточно. Египтяне подыскали и тактический ответ на предполагаемую контратаку израильских танков (то есть на непосредственную угрозу своему прорыву). Особым отрядам пехотинцев с переносными ракетными установками поручили охотиться за танками, которые следовало атаковать с тыльной стороны огневых позиций, благо отсутствие пехотного сопровождения у танков позволяло это сделать. Поскольку израильские танки с опозданием выдвинулись на свои позиции, египтяне успели расположиться в засадах и сполна воспользовались этим благоприятным стечением обстоятельств.

На оперативном уровне было принято важное решение, нацеленное на израильскую авиацию и бронетехнику. Вопреки наставлениям в военном деле, гласившим, что при переправе через водную преграду надлежит применять прежде всего бронетехнику (в этом особенно преуспела Советская армия), египтяне выдвинули в первые ряды обычную пехоту и мотострелков, а не танковые подразделения. Тем самым планировщики Садата надеялись лишить израильские танки удобных целей и снизить эффективность израильских воздушных ударов. В ходе событий израильским танкам пришлось палить по египетской пехоте бронебойными снарядами, поскольку разрывные снаряды и патроны для пулеметов быстро закончились. Что до израильской авиации, та, не имея возможности атаковать стройные ряды вражеской бронетехники, попусту тратила бомбы на рассредоточенную пехоту и старательно уклонялась от противовоздушных ракет.

Ослабления израильской мощи на уровне стратегии театра военных действий удалось добиться благодаря тому, что египтяне не стали концентрировать войска, не прислушались к теоретическим наставлениям, а совершили переправу во многих точках по всей семидесятимильной протяженности Суэцкого канала. Израильские ВВС, уже столкнувшиеся с пехотными частями, которые едва ли поддавались бомбардировке, не смогли ничего поделать и при атаке на средства переправы: в отсутствие крупных мостов, которые легко заметить и разрушить, но трудно восстановить, пилотам следовало уничтожать множество легких понтонных мостов, разбитые секции которых заменялись за считаные минуты, наряду с обилием лодок и десантных машин (в которые еще пойди попади с воздуха).

Начало наступления прошло в полном соответствии с планом (редкий случай в военной истории). Переправа через Суэцкий канал 6 октября 1973 года завершилась за несколько часов, египетские войска без особого труда отразили контратаку израильских танков и авиации, а против последней хорошо помогали многочисленные противовоздушные ракеты. На восходящей кривой своего успеха египтяне также нанесли поражение израильским резервистам, которые первыми прибыли к месту сражения 8 октября[190]. К тому времени «нефтяное оружие» уже вовсю применялось: арабские производители нефти один за другим прекращали загрузку танкеров, США выразили обеспокоенность конфликтом, а Советский Союз честно играл отведенную ему роль, публично осудив израильскую агрессию и потребовав вывода израильских войск со всего Синайского полуострова.

Увы, добившиеся значительных успехов египтяне, которые одолели и танки, и самолеты, не смогли устоять перед искушением: вместо попыток договориться о прекращении огня (по просьбе сирийцев, которым крепко доставалось после короткого первоначального торжества) и охранять завоеванные территории Садат положился на удачу и расширил благоразумные границы исходного плана. 14 октября египетская бронетехника двинулась вглубь Синая, затеяв маневренную войну за пределами своей компетентности и перейдя кульминационную точку успеха. Много египетских танков было уничтожено, тогда как потери израильтян оказались несущественными. Провал этого наступления ознаменовал собой поворотную точку в ходе кампании. Следующей ночью израильтяне подошли к Суэцкому каналу и начали его форсировать в разрыве между египетскими соединениями, смело бросая вперед бронетехнику, которая выкатывалась из-за спин египтян на синайской стороне канала. Изрядное количество противовоздушных точек египтян было подавлено, и это повысило эффективность действий израильской авиации. Не прошло и недели, как египтянам пришлось молить о немедленном прекращении огня, когда немалая часть их армии угодила в окружение, а передовые отряды израильтян стояли в 70 милях от Каира. Поистине блестящее военное свершение, но это была победа только на оперативном уровне, а не на уровне большой стратегии, ведь израильтяне не могли двигаться дальше, оккупировать Каир и навязать мир на своих условиях: СССР грозил вмешательством в войну, США требовали прекращения огня, да и в любом случае у израильтян не хватало сил и воли для полного завоевания Египта.

А Садат сумел обеспечить себе победу, пусть исключительно в рамках уровня большой стратегии, и эту победу официально закрепило «соглашение о разъединении» 1974 года, по которому Египет сохранял контроль над обоими берегами Суэцкого канала. Дипломатическое превосходство Египта, достигнутое благодаря союзу с производителями нефти, советской поддержке и стремления Америки стать новым покровителем страны, возобладало над военным превосходством Израиля. На первом этапе схватки израильтяне понесли урон и испытали шок, затем оправились и разгромили врага, но показали, что достижения только в вертикальном измерении не помогут избавиться от слабостей в измерении горизонтальном. Подобная ситуация встречается куда чаще, нежели сочетание превосходства в обоих измерениях, как в ходе войны в Персидском заливе в 1991 году и в войне за Косово в 1999 году, когда США с многочисленными союзниками сражались против отдельных государств-изгоев.

Если изрядное военное превосходство сочетается с громадным дипломатическим превосходством, сомневаться в исходе войны не приходится, а стратегия практически исчезает. Бомбардировки Ирака в 1991 году и Сербии в 1999 году представляли собой преимущественно односторонние действия, поскольку враг почти не реагировал. Это была скорее управленческая задача, а не военная акция: в большинстве случаев удары наносились по череде пассивных целей со скудной защитой малокалиберных зениток и разрозненных ракетных батарей. О войне за Косово можно добавить, что Америка могла бы сэкономить на упаковке и доставке ракет, запускай производители эти ракеты прямо с заводов.

Если враг не способен реагировать, парадоксальная логика утрачивает свою значимость – но не полностью. Именно она спасала Саддама Хусейна и Слободана Милошевича: поскольку Соединенные Штаты Америки были гораздо сильнее Ирака и Сербии, не способных угрожать Америке, американцы не нашли в себе моральной решимости рисковать жизнями соотечественников ради отстранения Хусейна и Милошевича от власти через завоевание их стран. Оба диктатора в итоге остались во главе государств, которые они сами беспрепятственно и безрассудно разрушили.

Глава 16

Полезна ли стратегия?

Моя цель состоит в том, чтобы раскрыть механизмы действия парадоксальной логики на пяти уровнях и в двух измерениях, а также предложить в рамках исследования общую теорию стратегии. Возможно, читатели сочтут, что она объясняет превратности истории убедительнее и с меньшим количеством нестыковок, нежели простой здравый смысл, хотя, конечно же, истинной проверкой достоверности любой теории служит ее способность предсказывать будущее при наличии достаточного объема информации. Но ни одна теория не в состоянии предписывать, что конкретно надлежит делать, ибо направление действий определяется моральными ценностями и поставленными целями. Составление правил поведения, практических схем действий и завершение разработки большой стратегии я оставляю тем, кто облечен властью принимать решения в данное время и в данном месте. Теория лишь дает советы относительно того, как нужно принимать решения: не суживая комплексную реальность ради простых шагов и «наилучших» ответов на каждый вопрос по отдельности, а учитывая все пять уровней в обоих измерениях для поиска решений, которые обеспечивают гармонию между ними. Тогда хватит и обыденной адекватности, чтобы взять верх, не испытывая потребности в превосходящей силе или превосходящем мастерстве. Все величайшие полководцы мировой истории, от Александра Великого до Наполеона и далее, терпели поражение от менее славных врагов, как блистательный Роммель уступил бесконечно заурядному Монтгомери.

Однако имеются веские причины для того, чтобы с осторожностью применять даже столь великую мудрость. Во-первых, существует очевидное затруднение с обретением должной гармонии, из-за чего даже выбор одного-единственного вида становится нелегким испытанием. Тут недостаточно подсчетов стоимости и технических проверок, сложных самих по себе. Оружие нужно оценивать также на тактическом уровне, чтобы понять, как оно будет применяться изначально, какова возможная реакция врага, какова будет ценность оружия после вражеской реакции. Причем это лишь прелюдия к анализу на оперативном уровне и далее, на уровне стратегии театра военных действий (не исключено, что этот анализ придется повторять снова и снова для каждого театра военных действий, представляющего интерес). Если новое оружие достаточно полезно благодаря своим инновационным характеристикам, поразительной эффектности или масштабам воздействия, возможные реакции союзников и врагов необходимо прогнозировать также в горизонтальном измерении, прежде чем принимать окончательное решение о производстве этого оружия на уровне большой стратегии. Это верно, например, в отношении предложенного недавно «тонкого» развертывания обороны против баллистических ракет, призванного защитить США от нападений государств-изгоев, которые приобрели несколько ракет на черном рынке или ухитрились изготовить их самостоятельно. Может ли американское развертывание локальной обороны привести к новой гонке вооружений с Российской Федерацией или даже с Китаем, пусть обе страны не входят в список целей? Не спрячут ли государства-изгои свое ядерное оружие или биологические вирусы в чемоданчики для ручной доставки, порождая угрозу, справиться с которой куда труднее даже самим агрессорам? Поссорит ли эта мера «прикрытые» США с незащищенными союзниками – или же, напротив, ободрит последних, показав, что Америка теперь сможет решительнее отстаивать их интересы? Лишь при наличии ответов на эти вопросы стоит обращаться к инженерам, которые рассчитают, насколько успешной может быть оборона от баллистических ракет, и к бухгалтерам, которые подсчитают объем затрат.

Предполагается, что все подобные подсчеты по определению включаются в процесс принятия решения. Но в реальности обычно наблюдается иное – широкая пропасть между практикой и полноценным приложением теории с ее уровнями и измерениями стратегии. Довольно часто защитники и критики того или иного решения сосредоточиваются лишь на одном или двух уровнях, которые соответствуют их познаниям и на которых анализ приносит нужные для них результаты. Вот почему анналы военной истории пестрят эпизодами использования технически внушительного оружия, которое никогда не стали бы производить, оценив элементарные тактические реакции. Например, в битве под Курском в 1943 году немцы потеряли практически все свои дорогостоящие тяжелые «фердинанды»[191], поскольку на машинах не было пулеметов, которые позволили бы уничтожать русскую пехоту, – а ведь последствия этого промаха мог предсказать любой солдат, воевавший на Восточном фронте. Известно и множество случаев, когда разрабатывалось оружие, успешное технически и тактически, но такое, оперативного провала которого следовало ожидать заранее. Так, США израсходовали немалые средства на разработку специализированных противотанковых самолетов, пригодных для сражений со скоплениями бронетехники, но эти самолеты не получили применения, потому что на поле боя непременно обнаруживается обилие зенитных установок. Такой итог был вполне прогнозируемым. Также возникают ситуации, когда оружие, успешное на всех военных уровнях, оказывается контрпродуктивным на уровне большой стратегии, поскольку оказывается бесполезным в горизонтальном измерении: так, передовые для своего времени немецкие линкоры, построенные до 1914 года, хорошо показали себя в действии, но навлекли на Германию смертельную ненависть британцев (опять-таки, вполне предсказуемый итог).

Гораздо более серьезные затруднения появляются, когда теорию нужно использовать для конструирования цельной схемы большой стратегии. Прежде всего цели стратегии должны быть последовательными, неважно, определяются ли они традицией, бюрократическим компромиссом, прихотью диктатора или демократическим выбором. Разумны они или нелепы по чьему-либо мнению, эти цели не могут взаимно исключать друг друга или ранжироваться непоследовательно, ибо в этом случае к формулированию большой стратегии приступать нельзя. Далее, необходимо установить строгие нормы «поведения» как для вертикального, так и для горизонтального измерений стратегии. При всем изяществе и изобретательности схемы ее воплощение зависит от бесчисленного множества мелких бюрократических решений. В военной политике специфические приоритеты, задаваемые схемой, неизбежно столкнутся с сопротивлением различных родов и видов вооруженных сил, потому что никогда не бывает так, чтобы всем и везде хватало всего. Например, попытки радикально изменить, а не просто численно сократить вооруженные силы США после завершения холодной войны были сорваны военными, которые упорно твердили, что уменьшение бюджета надо распределять равномерно. При этом было вполне очевидно, что сухопутным силам и морской пехоте, лишившимся гарнизонных обязанностей времен холодной войны, финансирование следует урезать непропорционально, чтобы тратить больше на ВВС, но это устремление не смогло преодолеть стойкого сопротивления. Тем самым Объединенный комитет начальников штабов избежал малоприятных распрей – но когда США вели войну в Косово в 1999 году, дефицит авиации ощущался остро, а вот сухопутных войск, которые не использовались и не могли использоваться, имелось в изобилии.

В первую очередь любая схема большой стратегии требует координированных действий в области дипломатии, пропаганды, секретных операций в экономической сфере и в военной политике. Даже если в стране отсутствует избранный парламент, способный противостоять исполнительной власти и предлагаемой последней схеме большой стратегии, даже в отсутствие каких-либо групп интересов, способных противиться реализуемой политике, широко разветвленный бюрократический аппарат современных государств сам по себе выступает главным препятствием к применению сколько-нибудь всеобъемлющей схемы большой стратегии. Всякое гражданское или военное ведомство устроено таким образом, чтобы преследовать собственные специфические цели, каждое обладает особой институциональной культурой. Отдельные ведомства, сознательно или неосознанно, будут, скорее всего, сопротивляться применению согласованной схемы всякий раз, когда она начнет ущемлять их частные бюрократические интересы, привычки и цели. С точки зрения применения нормативной большой стратегии организация современных государств служит как необходимым инструментом, так и могучим препятствием.

В любом случае нелегко находить гармоничные стратегические решения, которые действительно лучше сугубо прагматических импровизаций. Постижение парадоксальной логики на пяти ее уровнях и в двух измерениях наглядно обнажает ошибочность решений, подходящих только для одного уровня, но не принимающих во внимание реакцию на других уровнях. Чтобы перейти от негатива к позитиву, необходимо учитывать все соответствующие факторы на всех уровнях и в обоих измерениях – сначала для того, чтобы понять ситуацию и принять решение, а потом для того, чтобы действовать. Конечный комплекс оставляет широкий простор для ошибок. Поэтому теоретическое превосходство надлежащего стратегического поведения на практике может опровергаться, как на войне хитроумный и сложный маневр может в силу излишнего организационного трения оказаться губительнее простой и грубой лобовой атаки.

Часто слышатся призывы общественности к «связной» или «последовательной» национальной политике. Нередко считается данностью, что все составные элементы правительства должны действовать координированно, формируя эту национальную политику, логичную с точки зрения здравого смысла. Это справедливо для экономической или социальной политики, но когда мы говорим о конфликтах в международных отношениях, а тем более о войне как таковой, лишь мнимо противоречивая политика способна нивелировать саморазрушительные последствия парадоксальной логики. Если, например, при разработке большой стратегии становится ясно, что надо повышать готовность к войне, но при этом увеличивать общие затраты на военные нужды невозможно, то будет уместным сосредоточиться на живой силе, пополнении припасов и интенсивности тренировок личного состава, в ущерб долгосрочным разработкам нового оружия и его производству. Нужно наращивать наличную силу за счет силы будущей, но такая военная политика требует более примирительной внешней политики ради смягчения грядущих конфликтов, требует сдержанности во внешнеполитических операциях и даже ощутимых уступок. Подверженная воздействию множества переменных, которые здесь не упоминаются, «твердая» военная политика накопления наличной силы может обернуться «мягкой» внешней политикой. В итоге национальная политика в целом со стороны будет выглядеть несвязной и непоследовательной – именно потому, что она достигает гармонии в обоих измерениях стратегии.

Этот частный пример указывает на другое серьезное препятствие для разумного стратегического поведения на национальном уровне: при демократии политическим лидерам трудно придерживаться такой политики, которую легко можно заклеймить как нелогичную и противоречивую; кроме того, политиков часто обвиняют в чрезмерной уступчивости. Рассуждая более обобщенно, трудно обеспечивать общественную поддержку парадоксальной политики, если последнюю неизбежно приходится объяснять через враждебный ей дискурс здравого смысла. Только диктатуры способны проводить внешне противоречивую политику, ограничиваясь редкими объяснениями или вовсе обходясь без них. Нередко они ведут умиротворяющую дипломатию и даже идут на уступки, призванные притупить бдительность противников, одновременно принимая меры по наращиванию вооружений. Они могут метать громы и молнии и разражаться угрозами в одном направлении, готовясь действовать в другом; могут прибегать к внезапным атакам самого широкого размаха. Демократические правительства тоже наращивают военные силы, но лишены возможности маскировать этот процесс, поскольку общественность нужно уведомлять о необходимости готовиться к жертвам. Демократии также могут угрожать другим странам или даже прямо нападать на них, как случилось в 1999 году с атакой на остатки Югославской федерации в лице Сербии и Черногории, но, опять-таки, любое подобное действие должно быть публично обосновано заранее, что исключает всякую политическую и даже тактическую внезапность.

Демократии не могут действовать подобно хитроумным воинам, выслеживающим врагов под покровом ночи. Также современные плюралистские демократии не в состоянии придерживаться последовательности в своей внешней политике, ибо последняя формируется по итогам схватки групп влияния, организованных лоббистов, соперничающих бюрократических структур и политических партий. Но возникающая в результате непоследовательность неоднозначна. Рассмотрим, к примеру, ситуацию в США после окончания холодной войны. Несомненно, внешняя политика США сталкивалась со множеством противоречий по мере расширения НАТО, вплоть до того, что предпринимались попытки подружиться с Россией, тогда как Китай расценивался одновременно как союзник и как враг. Лишь в случае устранения всякой непоследовательности и всех противоречий США могли бы последовательно расставлять приоритеты в своих отношениях с каждой из стран в каждом отдельном месте и по каждому отдельному вопросу, сочетая обещания с угрозами, а наказания с соблазнами, чтобы добиться для себя наибольшей пользы.

Таков результат, на который предположительно рассчитывают критики непоследовательности. Фактическое могущество США на мировой арене, несомненно, возможно увеличить, используя потенциал нынешнего экономического, технологического, военного и информационного превосходства гораздо успешнее, чем это делается сейчас. Иными словами, США должны стать наиболее мощной великой державой в истории и контролировать ход событий в мире куда увереннее, чем мог мечтать любой из их предшественников.

Однако такое положение дел не продлилось бы слишком долго. В годы холодной войны, когда у США была последовательная стратегия укрепления могущества, СССР также присутствовал на международной арене, впитывая значительную часть этого могущества и противодействуя Америке собственными инициативами и ответными ходами. В итоге складывалось известное равновесие.

Кроме того, несмотря на относительное превосходство двух величайших держав в сравнении со всеми остальными, условия холодной войны порождали модели взаимозависимости. Союзники США нуждались в их покровительстве, а самим США неизменно требовалось постоянное сотрудничество с союзниками. Что касается СССР, эта страна охотно заигрывала со всеми дружелюбными государствами, которые не могла контролировать напрямую. Мнимый нейтралитет так называемого «движения неприсоединения» значил мало, даже прочно «присоединившиеся» к той или иной державе страны могли оставаться в значительной мере независимыми.

Именно взаимосвязанная мощь США и СССР служила третьим сторонам источником их собственной независимости и возвышения. Немногочисленные союзники СССР могли торговаться с Советами, рассчитывая заручиться помощью, поскольку они были полезны Советскому Союзу в борьбе с Америкой. Более многочисленные американские союзники опасались СССР, однако именно из-за советского могущества США приходилось полагаться на сотрудничество с ними. Теперь, когда Советского Союза больше нет, исчезло и подобие равновесия. Есть лишь многомерное американское главенство, небывалое за всю историю человечества, и оно предусматривает только глобальную стратегию максимизации могущества Америки (каковое оборачивается суровым гнетом для окружающих).

Но в этом случае неизбежны ответные защитные меры и враждебные реакции, все более широкие по размаху и чреватые все более существенными последствиями. Если пассивная реальность американского господства, в настоящее время источник преимущественно позитивной поддержки, уступит место активному стремлению к мировой гегемонии, это спровоцирует тот ответ, который подобные попытки вызывали неизменно, – подпольное сопротивление со стороны слабых и открытую оппозицию со стороны более сильных. Чтобы обеспечить свою независимость, не только Китай и Россия, но и многие прежние союзники Америки будут вынуждены вступить в единую коалицию против новой стратегии США. В настоящее время отсутствие единой антиамериканской коалиции доказывает, что США лишь потенциально являются единственной глобальной сверхдержавой, и это своего рода лакмусовая бумажка: единственный способ определить силу сводится к изучению реакций, угодливых или враждебных, которые она порождает.

Насколько быстро все это будет развиваться и как далеко зайдет в направлении открытых форм противостояния, предугадать невозможно. Однако несомненная готовность применять дешевые и подразумевающие малый риск способы подрыва американского могущества и престижа где только возможно, станет характеризовать поведение прежних союзников, как уже происходит с Францией. Даже простые дипломатические стычки способны со временем накопить достаточно «злой воли» для того, чтобы лишить всякого содержания привычные альянсы и договоры коллективной безопасности, это наследие времен холодной войны. Продолжая свое институциональное существование, пусть лишь по бюрократическим основаниям, они перестанут функционировать реально. Спонсируемые Западом институты, которые издавна выступали международными регуляторами различных развивающих организаций (например, Всемирная торговая организация и Всемирный банк с его филиалами), тоже не останутся в стороне. Как ранее произошло с Генеральной Ассамблеей ООН, их польза для США и для всех остальных стран начнет стремительно снижаться, едва возникнет стабильная коалиция, намеренная отвергать любое американское предложение просто потому, что оно исходит от США.

Иными словами, вся «сверхструктура» западных и мировых институтов, созданная США в основном по своему образу и подобию и с большими затратами поддерживаемая на протяжении полувека, будет все меньше и меньше служить американским целям. Уже одно это печальное обстоятельство способно перевесить любое возрастание могущества, которого можно достичь на первых порах (проактивно) благодаря связной стратегии и последовательной политике.

Коалиции против США вовсе не нуждаются в военном измерении для того, чтобы оказаться болезненно эффективными. Различные антиамериканские дипломатические альянсы с переменным членством, выборочные (или наоборот) меры торгового противодействия, интенсивные технологические и промышленные усилия по образцу игры с нулевой суммой между компаниями «Эйрбас» и «Боинг», а также любые формы культурного отторжения остаются здесь технически вполне возможными. Все перечисленное способно нанести немалый совокупный урон американским интересам без малейшей военной угрозы, не говоря уже о фактическом применении силы.

Конечно, в прошлом все подобные инструменты власти сочли бы малопригодными в сравнении с дипломатией, подкрепленной вооруженным принуждением, или с открытой войной. Но мы сейчас живем в постгероическую эпоху, когда развитые страны мира – включая, разумеется, США – в высшей степени неохотно соглашаются нести потери в войнах и потому исключают их, по сути, из политического инструментария. К тому же мало кто сегодня стремится к захвату территорий и их удержанию, как это было раньше, а в результате сократилась «насущная потребность» в содержании соответствующих вооруженных сил.

Только этими немалыми изменениями, наряду с ощущением того, что США в любом случае не обладают целенаправленной глобальной стратегией, можно объяснить то необычайное спокойствие, с которым почти все правительства в мире взирают на беспрецедентное военное превосходство Америки. Впрочем, даже если такое пониженное значение военного могущества сохранится, нынешнее спокойствие быстро развеется при появлении на мировой сцене целеустремленных США, более не согласных распылять свои вооруженные силы на вмешательство в дела отдельных стран ради «общественного блага». Поэтому возможно, что антиамериканские коалиции в конце концов приобретут и военное измерение, пусть даже замаскированное (до двусмысленности) и сугубо оборонительное по намерениям.

При наличии военного измерения или без оного возникновение дееспособной коалиции, готовой сопротивляться могуществу США, поглощать его или перенаправлять, ознаменует собой завершение цикла развития. Любой дополнительный успех, достигнутый на первом этапе благодаря целеустремленной последовательности политики и обернувшийся появлением коалиции на втором этапе, в дальнейшем, на третьем и последнем этапе, окажется бессмысленным: произойдет восстановление глобального равновесия сил, едва исходное укрепление США будет опровергнуто. Даже если при этом удастся избежать случайных попутных катастроф, Америка утратит не только то, что приобрела ранее на краткий срок, но и нечто гораздо большее – вследствие урона, нанесенного внутризападными распрями многосторонним институтам и давно устоявшимся практикам сотрудничества. Далеко не спонтанное «подлаживание» под разнообразные американские интересы, вклад союзников в создание благоприятной для Америки международной среды – все это исчезнет, несмотря на то, что тут мы вправе говорить о главном богатстве США, залоге американской сдержанности и американского могущества как такового.

Сказанное не означает, что проводимая до сих пор международная политика была во всех отношениях оптимальной. Однако мы должны помнить, что после краха советской системы США уверенно двинулись к кульминационной точке успеха в наращивании своего могущества на мировой арене. Преодоление этой точки, выход за пределы того, что другие страны терпят довольно спокойно, обернется не продолжением роста могущества и влияния, а крутым па-дением.

Никакие осложнения, трения или политические барьеры, препятствующие практическому применению общей теории стратегии, не уменьшают ее объяснительной и предсказательной ценности и не накладывают запрет на ее использование. Эти препятствия означают всего-навсего, что применение логики стратегии отягощено трудностями – как и в случаях дипломатии и войны. Нередко все эти трудности можно и нужно преодолевать, реализуя логику таким образом, чтобы получать наилучшие результаты на каждом конкретном уровне, от формулировки стратегии театра военных действий и оперативных методов до разработки специфического оружия, от тактических решений до ведения внешней политики. Даже если поставить перед собой намного более амбициозную цель, а именно разработку и применение большой стратегии, способной гармонизировать политику на всех уровнях, – все трудности могут быть преодолены мощным интеллектуальным усилием, упорством и изрядной политической изобретательностью.

Впрочем, нельзя забывать о постоянно присутствующей опасности. При разработке реальных схем большой стратегии следует учитывать наличие огромного числа неопределенностей. Поэтому успех в формулировании и в применении стратегии предполагает выявление и систематизацию ошибок. В повседневной работе большинство правительств допускает немало ошибок вследствие близоруких прагматических решений или спонтанных импровизаций, но, как правило, эти ошибки оказываются мелкими и незначительными, а при удачном стечении обстоятельств они взаимно нейтрализуют друг друга. Успешное применение большой стратегии призвано снизить число мелких ошибок и устранить дисгармонию, но при этом велик риск накопления энергии для совершения более существенных ошибок. Вот почему квазивоенные затеи диктаторов, склонных добиваться полного согласия в политике, так удачно эксплуатируют парадоксальную логику стратегии во всем ее объеме и обыкновенно застигают неприятеля врасплох (но, успешные вначале, эти затеи чаще всего завершаются сокрушительной катастрофой).

Приложения

Приложение 1

Определения стратегии

Моя цель состоит в том, чтобы доказать существование стратегии[192] как совокупности повторяющихся явлений, порождаемых человеческими конфликтами, но не в том, чтобы «прописать» некие шаблоны действий. Большинство принятых определений стратегии исключительно нормативно, как будто бы все согласны в том, что указанных явлений не существует или что они слишком очевидны для того, чтобы удостоиться описания. Конечно, поневоле возникает вопрос о том, какова основа для предписаний общего характера, в противоположность специфическим советам, как поступать в том или ином конкретном случае.

Карл фон Клаузевиц, величайший исследователь стратегии, не испытывал ни малейшего интереса к абстрактным определениям, считал все подобные попытки бессмысленным педантизмом. Собственное, характерно конкретное определение стратегии он приводил, когда ему потребовалось отличить стратегию от тактики; перед нами не более чем образчик обычной речи:

«Деление на тактику и стратегию в настоящее время имеет почти всеобщее распространение; каждый более или менее определенно знает, в какую из двух областей он должен поместить отдельное явление, даже не отдавая себе ясного отчета в основании для этого деления. Если подобным подразделением руководствуются бессознательно, то оно должно иметь глубокое основание. Мы его установили и можем сказать, что путеводной нитью наших розысков являлось общепринятое словоупотребление. Произвольные же попытки отдельных писателей определить эти понятия без учета природы вещей мы должны рассматривать как не имеющие общего распространения» («О войне», кн. 2, гл. 1).

Как мы видим, для Клаузевица «стратегия» была нормативной. Таковой она остается и в современном американском определении:

«Наука, искусство или план (подверженный пересмотру), управляющий набором, вооружением и использованием военных сил государства (или коалиции стран) с той целью, чтобы его интересы успешно осуществлялись или ограждались от врагов – фактических, потенциальных или только предполагаемых» (Дж. Кинг, «Лексикон военных терминов», 1960).

Показательно, что другое американское определение, восходящее к официальному военному источнику, толкует термин куда шире:

«Искусство и наука развития и использования политических, экономических, психологических и военных сил, необходимых в военное и мирное время для оказания максимальной поддержки политике, чтобы повысить вероятность и благоприятные последствия победы и снизить шансы поражения» (Объединенный комитет начальников штабов США, «Словарь военных терминов США для единого использования», 1964).

Еще более широким, но столь же предписательным является стандартное определение стратегии из Международного словаря Уэбстера:

«Наука и искусство применения политических, экономических, психологических и военных сил нации или группы наций, призванное обеспечить максимальную поддержку избранной политике в военное или мирное время».

Определение, которое встречается в чрезвычайно официальном коллективном труде «Советская военная стратегия», приписываемом маршалу В. Д. Соколовскому, обнажает марксистскую и бюрократическую предвзятость, устанавливая различие между описательным и предписывающим значением термина:

«Военная стратегия есть система научных знаний, изучающих законы войны и вооруженного конфликта во имя определенных классовых интересов. Стратегия изучает условия и природу будущей войны, методы ее подготовки и ведения, виды вооруженных сил и основы их стратегического использования, а также основы для материально-технического снабжения и командования вооруженными силами в войне. Данные исследования проводятся на основе военного опыта, военных и политических условий, экономического и духовного потенциала страны, новых средств вооруженной борьбы, а также взглядов и потенциала вероятного противника. Одновременно с этим стратегия – это область практической деятельности высшего военного и политического руководства, высшего командования и штабов высокого уровня, которая относится к искусству подготовки страны и вооруженных сил к войне и ее ведению» (Скотт, «Советская военная стратегия», 1975)[193].

Сжатое и емкое определение генерала Андре Бофра[194] нормативно, однако опирается на описании явления и совпадает с моим собственным видением:

«l’art de la dialectique des volontes employant la force pour resoudre leur conflict» («Искусство диалектики воль, использующее силу для того, чтобы разрешить конфликт между ними», Introduction а la Strategie, 1963).

Приложение 2

Воздушная война в Персидском заливе 17 января – 27 февраля 1991 года

Таблица 1. Совершенные вылеты

Источники: USAF White Paper и авторские подсчеты на основе опубликованных данных.

Прим. 1: AI = Air Interdiction (упреждение с воздуха) – в данном случае сочетание стратегических (против объектов в глубине территории) и оперативных (против авиации, сухопутных и морских сил) бомбардировок, включая упреждение на поле боя (против иракских сил за линией фронта).

Прим. 2: ОСА = Offensive Counter Air, атака на авиацию, т. е. налеты на базы иракских ВВС и вспомогательные службы.

Прим. 3: CAS = Close Air Support, непосредственнная поддержка с воздуха, т. е. атаки на иракские сухопутные силы на фронте.

Прим. 4: Ударный вылет, как он здесь определяется, включает в себя все самолеты, проникающие во вражеское воздушное пространство с боезарядами класса «воздух – земля». См. таблицу 5, где указано соотношение ударных вылетов и вылетов самолетов сопровождения.

Прим. 5: DCA = Defensive Counter Air, противовоздушная оборона, т. е. воздушные патрули и перехваты.

Прим. 6: SEAD = Suppression of Enemy Air Defences, подавление вражеских средств ПВО, т. е. налеты на иракские противовоздушные ракеты, зенитные установки, соответствующие радары и прочие службы.

Прим. 7: прочие действия ВВС – включая самолеты раннего оповещения, самолеты электронного наблюдения, самолеты РЭБ и т. д.

Таблица 2. Выпущенные с воздуха боеприпасы

Часть 1. Силы США (ВВС, флот и Корпус морской пехоты)

Ракеты класса «воздух – земля»

Управляемые бомбы

Ракеты радиолокационного наведения (для SEAD, см. таблицу 1, прим. 6)

Общее число всех запускаемых с воздуха единиц управляемого оружия: 16 808

Оценка общего веса боеголовок /бомб: 6480 тонн

Крылатые ракеты «Томагавк» морского базирования

Общее число всех единиц управляемого оружия, запущенных с воздуха: 17 109

Общая оценка веса боеголовок / управляемых бомб: 6631

Неуправляемые бомбы

Общий итог:

Общий тоннаж боеприпасов, выпущенных силами США с воздуха: 71 627 тонн

Из них управляемого оружия всех видов: 6 631 тонна, или 9,26%

Общее число боеприпасов, запущенных с воздуха силами США: 195 108

Из него общее число единиц управляемого оружия: 17 109, или 8,8%

Часть II. Оценка тоннажа боеприпасов, выпущенного с воздуха союзниками США по антииракской коалиции

В отсутствие исчерпывающих данных [см. примечания к таблице 3] нижеследующие подсчеты исходят из того, что общий тоннаж ударных вылетов был таким же, как и средний тоннаж вылетов ВВС США, за вычетом В-52.

Общее число боеприпасов класса «воздух – земля», выпущенного самолетами США

(за вычетом крылатых ракет «Томагавк»): 71 476 тонн

Минус 25 700 тонн, выпущенных В-52: 45 776 тонн

Число ударных + SEAD вылетов ВВС США: 1624 вылета

В-52: 46 376 вылетов

Снарядов выпущено на вылет (без В-52): 0,987 тонны

Общее число ударных вылетов для самолетов союзников США: 6000

Оценка количества боеприпасов, выпущенных ВВС союзников: 5922 тонны

Оценка общего количества боеприпасов, выпущенных с воздуха

США, всего (включая крылатые ракеты) 71 627 тонн

Союзники США (оценка), всего 5922 тонны

Общий итог: 77 549 тонн

Источники

USAF White Paper («Белая книга») и авторская сводка на основе опубликованных данных.

Таблица 3. Ударные вылеты по типу самолетов

ВВС США

ВМС и Корпус морской пехоты США

Армия США

Самолеты союзников США

Прим. 1: Катар заявил лишь о шести вылетах.

Прим. 2: британское правительство заявило о «более 4000» боевых вылетах и 3000 тонн сброшенных и выпущенных с воздуха боеприпасов, включая 100 JP233 (боеприпасы для разрушения взлетных полос), и более чем о 1000 бомб с лазерным наведением.

Прим. 3: F-1 подразумевает различные версии F-1 «Мираж». Кувейт сообщил о 107 вылетах F-1CK, а Катар – о 44 вылетах F-1EDA, что в сумме составляет всего 151 вылет.

Прим. 4: только ВВС Франции применяли управляемый разведывательный вариант самолета F-1CR «Мираж». Они сообщили о 117 вылетах.

(В таблице 3 данные о F-1CR учитывают вылеты катарских F-1EDA.)

Прим. 5: только французские ВВС применяли «Ягуары». Они сообщили о 656 вылетах.

Прим. 6: французские ВВС сообщили, что «Миражи» вылетали 555 раз; кроме того, ВВС ОАЭ сообщили, что общее число составило 53 бомбовых и 4 разведывательных вылета.

Прим. 7: итальянские ВВС сообщили о 226 вылетах на 32 боевых задания, включая два отмененных вылета, и о сбросе 565 бомб Мк-83 весом в 1000 фунтов (всего 282 тонны).

Дополнительное примечание: самолеты ВВС США EF-111, не включенные в таблицу 3, совершили 900 вылетов, многие из них – над Ираком или Кувейтом (Белая книга»); ВВС США сообщает о 830 вылетах моделей АС/ЕС/М С/Н С —130 и других модификаций «для специальных операций».

Таблица 4. Управляемое и неуправляемое оружие, выпущенное избранными типами самолетов

Прим. 1: боеприпасы класса «воздух – земля», выпущенные самолетами ВМС Центрального командования Вооруженных сил США

Совместный общий итог: 30 158

Прим. 2: боеприпасы класса «воздух – земля», выпущенные самолетами ВВС Центрального командования Вооруженных сил США

Совместный общий итог: 149 020

Прим. 3: совместный общий итог минус бомбы, сброшенные самолетами B-S2 (см. таблицу 2, часть 1): 77 020.

Общее число единиц управляемого оружия 14 828 / 77 020 / 19,25%

Таблица 5. Вылеты самолетов, не входящих в класс «стелс»

Состав обычных воздушных ударных групп: на 9—10-й день войны в Персидском заливе (доля сил поддержки снижалась по мере хода кампании)

F-16:

24 F-16 с 2 бомбами Мк-84 каждый (ударные)

4 F-15 истребители сопровождения

4 F-4G с противорадиолокационными ракетами (ARM) для подавления ПВО

2 EF-111 самолет РЭБ

11 КС-135 самолеты-заправщики

Всего: 24 ударных самолета, 21 самолет поддержки, 48 бомб.

F/A-18:

8 F/A-18 с 2 бомбами каждый (ударные)

2 F/A-18 истребители сопровождения

4 F/A-18 с противорадиолокационными ракетами (ARM) для подавления ПВО

2 ЕА-6В самолет РЭБ

3 КС-135 самолеты-заправщики

2 КА-6 самолеты-заправщики

Е-2С воздушная РЛС

Всего: 8 ударных самолетов, 14 самолетов поддержки, 16 бомб.

F-111:

20 F-111 с 8 бомбами CBU-87 каждый (ударные)

8 F-15 истребители сопровождения

2 F-4G с противорадиолокационными ракетами (ARM) для подавления ПВО

2 EF-111 самолет РЭБ

11 КС-135 самолеты-заправщики

Всего: 20 ударных самолетов, 23 самолета поддержки, 160 бомб.

А-6Е:

6 А-6Е с 4 бомбами каждый

4 F-14 истребители сопровождения

4 F/A-18 с противорадиолокационными ракетами (ARM) для подавления ПВО

2 ЕА-6В самолет РЭБ

3 КС-135 самолеты-заправщики

1 Е-2С воздушная РЛС

Всего: 6 ударных самолетов, 14 самолетов поддержки, 24 бомбы.

F-117:

1 F-117 с 2 управляемыми бомбами

33 КС-135 самолет-заправщик (один на 3 F-117)

Всего: 1 ударный самолет, 0,33 самолета поддержки, 2 бомбы.

Приложение 3

Операция «Немедленный удар»

В самых общих чертах первоначальный план, представленный главнокомандующему Центрального командования США и председателю Объединенного комитета начальников штабов в августе 1990 года, предусматривал самодостаточное нападение с воздуха в три этапа.

На первом, самом кратком этапе предполагалось утвердить господство в воздухе над всей территорией Ирака и Кувейта посредством преимущественно стандартных мер «подавления обороны», с регулярными атаками на радары предупреждения и слежения, а также на главные и секторные командные центры ПВО; планировалось разрушить все взлетные полосы в гражданских аэропортах и на военных базах, где базировались иракские военные самолеты; предусматривалось также уничтожение ключевых батарей ракет класса «земля – воздух» (SAM), в первую очередь тех, что располагались вокруг намеченных целей.

В дополнение к этим типичным элементам подавления обороны план первого этапа содержал и «стратегическую» составляющую, а именно бомбардировку: а) иракских объектов центрального командования и управления войсками, в основном в Багдаде; б) мест расположения иракских баллистических ракет и некоторых складов химического оружия, чтобы снизить угрозу ударов химическими ракетами (чего тогда сильно опасались) по городам Израиля и Саудовской Аравии, а также портам, принимавшим грузы из США.

На втором этапе предполагалось сосредоточиться на выведении из строя (без обязательного полного разрушения) иракской военной и гражданской инфраструктуры. При надлежащем сопровождении истребителей, на случай атаки уцелевших иракских истребительных эскадрилий и ПВО, самолеты США и доступные машины союзников должны были сначала атаковать цели «военного снабжения»: склады боеприпасов, нефтеперерабатывающие заводы, хранилища нефтепродуктов для танков, а также склады и базы вооружений. Это заставило бы иракские военные части довольствоваться топливом и боеприпасами, уже доставленными на передовые участки фронта (вероятно, их хватило бы только на 72 часа интенсивных боевых действий). Однако основные усилия на втором этапе следовало сосредоточить на бомбардировке военных заводов, фабрик и ремонтных мастерских, а также лабораторий и предприятий, связанных с разработкой и производством химического, биологического и ядерного оружия. В качестве завершающего элемента выступала атака на иракскую гражданскую инфраструктуру: электростанции, главные узлы телефонной связи, водоочистные сооружения и т. п.

Третий этап, который рассчитывали начать на второй неделе атак с воздуха, предполагалось посвятить уничтожению развернутых в поле иракских военных сил посредством: а) превентивных ударов по железнодорожным путям и шоссейным мостам между Багдадом и Кувейтом; б) бомбардировкой позиций Республиканской гвардии и других элитных иракских сухопутных сил; в) атаками военно-морских и прочих военных целей, включая иракские самолеты (которые, как предполагалось, не смогут взлететь вследствие разрушения бомбами взлетных полос аэродромов на первом этапе).

Ожидалось, что при почти полном отсутствии местных источников продовольствия и воды нарушение снабжения иракской армии в Кувейте вскоре поставит иракцев перед выбором: отступить, дезертировать либо умереть на месте от голода и жажды. Считалось, что превентивные бомбардировки и непосредственная поддержка с воздуха потребуются лишь в том случае, если иракские лидеры решат в ответ на воздушную кампанию коалиции предпринять контрнаступление против сухопутных сил США и союзников. Первоначальный план не предусматривал систематических атак на иракские сухопутные силы как из стратегических (иранская угроза после завершения конфликта), так и из тактических соображений (трудная задача уничтожения рассредоточенных, замаскированных и частично окопавшихся наземных сил).

Но даже в этом случае операция «Немедленный удар» позволяла США достичь целей, сформулированных в высказываниях американских политиков и в резолюциях ООН, – то есть вывода всех иракских войск из Кувейта и восстановления законного кувейтского правительства. Кроме того, США надеялись достичь дополнительной, необъявленной цели: лишить Ирак способности к стратегической атаке и вообще к самодостаточным военным действиям, уничтожив логистические и промышленные условия для такой атаки.

Поскольку военно-воздушные операции, требовавшие тысяч боевых вылетов, по необходимости предполагали некоторые потери, было заявлено, что потери окажутся умеренными благодаря техническому, тактическому и численному превосходству ВВС США и союзников, а также по причине относительно устаревшей иракской системы ПВО. Считалось, что общие потери самолетов составят максимум несколько дюжин. Потери среди мирных граждан Ирака также определялись как минимальные вследствие воздушных ударов прежде всего по целям, которые в основном находятся на значительном удалении от крупных населенных пунктов.

В ходе реализации этого плана, начиная с 17 января 1991 года, в наличии имелось намного больше авиации, чем предполагалось в августе 1990 года. Поэтому три этапа операции «Немедленный удар» выполнялись в сжатые сроки. За первые 24 часа, не считая 14 боевых вылетов на атаку морских целей и 32 вылетов В-52 против сил Республиканской гвардии, распределение целей соответствовало первоначальному замыслу.

Подавление обороны:

аэродромы: 163

«стратегические объекты ПВО» (радары; наземные службы перехвата; другие центры ПВО): 168.

Командование и управление:

центры и службы военного командования и управления: 21

«лидерство» (дворец, полиция, службы безопасности [разведка], штаб-квартиры партии БААС и народного ополчения и т. д.): 44

Военная инфраструктура:

ядерные, биологические и химические лаборатории, предприятия и склады: 64

заводы и склады оружия и боеприпасов: 23

Инфраструктура:

электростанции и ЛЭП: 39

нефтеперерабатывающие заводы и склады нефтепродуктов: 37

шоссейные и железнодорожные мосты и службы: 27

Литература

Adan, Avraham. On the Banks of the Suez. Novato, Calif.: Presidio Press, 1980.

Addington, Larry H. The Blitzkrieg Era and the German General Staff, 1865–1941. New Brunswick: Rutgers University Press, 1971.

Bartov, Hanoch. Dado, 48 Years and 20 Days. Tel Aviv: Ma’ariv Book Guild, 1981.

Beaufre, Andre [General]. Introduction d la strategie (Introduction to Strategy). Paris: Librairie Armand Colin, 1963.

Betts, Richard K., ed. Cruise Missiles: Technology, Strategy, Politics. Washington: Brookings Institution, 1981.

Bond Brian. Liddell Hart: A Study of His Military Thought. London: Cassell, 1977.

Botti, Ferrucci, and Virgilio Ilari. 11 pensiero militare italiano dal primo al secondo dopoguerra, 1919–1949 (Italian Military Thought from the Aftermath of the First World War to the Aftermath of the Second). Rome: Stato Maggiore dell’Esercito, Ufficio Storico, 1985.

Brodie, Bernard, ed. The Absolute Weapon. New York: Harcourt Brace, 1946.

– Strategy in the Missile Age. Princeton: Princeton University Press, 1959.

– A Guide to Naval Strategy. New York: Praeger, 1965.

Brossollet, Guy. Essai cur la non-bataille (Essay on the Nonbattle). Paris: Belin, 1975.

Burrel, Raymond E. Strategic Nuclear Parity and NATO Defense Doctrine. Washington: National Defense University, 1978.

Canby, Steven L. “Territorial Defense in Central Europe.” Armed Forces and Society, 7 (Fall 1980).

– “New Conventional Force Technology and the NATO-Warsaw Pact Balance, I.” New Technology and Western Security Policy. IISS Annual Conference Papers, Adelphi Papers 198. London: IISS, 1985.

Churchill, Winston S. The Second World War: Triumph and Tragedy. Boston: Houghton Mifflin, 1953. // Рус. пер: Черчилль У. Триумф и трагедия / Черчилль У. Вторая мировая война. В 6 т. Том 6. М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Clausewitz, Carl von. On War (1833, 3 vols.). Ed. and trans. Michael Howard and Peter Paret. Princeton: Princeton University Press, 1976. // Рус. пер.: Клаузевиц К. фон. О войне. М.: Госвоениздат, 1934.

Cooper, M. The Phantom War. London: Macdonald and Jane’s, 1979.

Cotter, Donald R. “New Conventional Force Technology and the NATO-Warsaw Pact Balance, II.” New Technology and Western Security Policy. IISS Annual Conference Papers, Adelphi Papers 198. London: IISS, 1985.

Couteau-Begarie, Herve. La puissance maritime: Castex et la stratigie navale. (Naval

Power: Castex and Naval Strategy). Paris: Fayard, 1985.

Craven, Wesley F., and James L. Cate. The Army Air Forces in World War II.6 vols. Chicago: University of Chicago Press, 1948–1955.

Crowl, Philip A. “Alfred Thayer Mahan: The Naval Historian.” In Peter Paret et al., eds., Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton: Princeton University Press, 1986.

De Seversky, Alexander P. [Major]. Victory through Air Power. New York: Simon and Schuster, 1942.

Douhet, Giulio. 11 dominio dell’aria. Rome, 1921. English translation: The Command of the Air, trans. Dino Ferrari. New York: Coward McCann, 1942. // Рус. пер.: Дуэ Дж. Господство в воздухе. М.: Воениздат НКО СССР, 1936.

Enthoven, Alain C., and K. Wayne Smith. How Much Is Enough? Shaping the Defense Program, 1961–1969. New York: Harper and Row, 1971.

Erickson, John. The Road to Stalingrad. London: Weidenfeld and Nicholson, 1975. Fitzsimons, Bernard, ed. Encyclopedia of 20th Century Weapons and Warfare. New York: Columbia House, 1971–1977.

Gabriel, Richard A. The Antagonists: A Comparative Combat Assessment of the Soviet and American Soldier. Westport, Conn.: Greenwood, 1984.

Garthoff, Raymond L. Soviet Military Doctrine. Glencoe: Illinois University Press, 1953.

Gilbert, Martin. Hour: Winston 5. Churchill, 1939–1941. London: Heinemann, 1983.

Graham, Gerald S. The Politics of Naval Supremacy: Studies in British Maritime Ascendancy. Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 1965.

Guenther, H. K. “Der Kampf gegen die Partisanen” (The War against the Partisans). Wehrwissenschaftliche Rundschau, 1968.

Harris, Arthur. Bomber Offensive. London: Collins, 1947.

Hastings, Max. Das Reich: The March of the 2nd SS Panzer Division through France. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1981.

– Bomber Command. London: Pan Books, 1981.

Hillgruber, A. Hitlers Strategic. Frankfurt am Main: Wehrwesen, Bernard und Graefe, 1965.

Hinsley, F. H., et al. British Intelligence in the Second World War: Its Influence on Strategy and Operations. New York: Cambridge University Press, 1979 (vol. 1), 1984 (vol. 3, pt. 1).

Horelick, A. L., and M. Rush. Strategic Power and Soviet Foreign Policy. Chicago: University of Chicago Press, 1966.

Horne, Alistair. The Price of Glory, Verdun 1916. London: Penguin, 1961. Howard, Michael. The Franco-Prussian War. London: Rupert Hart-Davis, 1968.

Ikle, Fred C. Every War Must End. New York: Columbia University Press, 1971.

Ilari, Virgilio. “Politica e strategia globale” (Global Politics and Strategy). In Carlo. Jean, ed., 11 pensiero strategico. Milan: Franco Angeli, 1985.

IISS: International Institute of Strategic Studies. The Military Balance, 1985—86, and 1986—87. London: IISS, 1985, 1986.

Irving, David. The Trail of the Fox. New York: Dutton, 1977.

Isby, David C. “Air Assault and Airmobile Brigades of the Soviet Army.” Amphibious Warfare Review, 3 (August 1985).

Jean, Carlo, ed. 11 pensiero strategico (Strategic Thought). Milan: Franco Angeli, 1985. Joint Chiefs of Staff. See United States.

Jungk, Robert. Brighter than a Thousand Suns: A Personal History of the Atomic Scientists. London: Penguin Books, 1964.

King, James E., Jr., ed. Lexicon of Military Terms Relevant to National Security Affairs on Arms and Arms Control. Washington: Institute for Defense Analyses, 1960. Korbonski, Stefan. Fighting Warsaw. N.p.: Minerva Press, 1968.

Laqueur, Walter. Guerrilla: A Historical and Critical Study. Boston: Little, Brown, 1976. Edwin, Ronald. Life and Death of the Afrika Korps. London: Corgi Books, 1967.

Loser, Jochen. Weder rot noch tot. Uberleben ohne Atomkrieg, eine sicherheitspolitische Alternative (Neither Red nor Dead: Survival without Nuclear War, an Alternative Security Policy). Geschichte und Staat, vol. 257/258. Munich: Olzog, 1982.

Low, A. M. Musket to Machine-Gun. London: Hutchinsons, 1942.

Luttwak, Edward N. The Grand Strategy of the Roman Empire: From the First Century A. D. to the Third. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976.

– “Perceptions of Military Force and US Defence Policy.” Survival (London, IISS), 19 (January-February 1977). Reprinted in Edward N. Luttwak, Strategy and Politics: Collected Essays. New Brunswick: Transaction Books, 1980.

– The Grand Strategy of the Soviet Union. New York: St. Martin’s Press, 1983.

– “The Operational Level of War.” International Security, 5 (Winter 1980—81). Reprinted in Edward N. Luttwak, Strategy and History: Collected Essays, 2. New Brunswick: Transaction Books, 1985.

– and Dan Horowitz. The Israeli Army. New York: Harper and Row, 1975; Cambridge: Abt Books, 1983.

Maclsaac, David. Strategic Bombing in World War Two: The Story of the United States Bombing Survey. New York: Garland, 1976.

Mahan, Alfred Thayer. Naval Strategy: Compared and Contrasted with the Principles and Practice of Military Operations on Land. Boston: Little, Brown, 1911. // Рус. пер.: Мэхэн А. Влияние морской силы на историю 1660–1783. М.: АСТ, 2002; он же: Влияние морской силы на французскую революцию и империю. 1793–1812. М.: АСТ, 2002.

McElwee William. The Art of War: Waterloo to Mons. London: Weidenfeld and Nicholson, 1974.

Manstein, Erich von. Lost Victories. Chicago: Regnery, 1958. // Рус. пер.: Манштейн Э. фон. Утерянные победы. М.: ACT, 1999.

Martin, L. W. The Sea in Modern Strategy. Studies in International Security, 11. New York: Praeger, 1967.

Masson, Philippe. Histoire de la marine (History of the [French] Navy). 2 vols. Paris: Lavauzelle, 1982, 1983.

Maurer, John H. “American Naval Concentration and the German Battle Fleet, 1900–1918. Journal of Strategic Studies, 6 (June 1983).

Mellenthin, F. W. von. Panzer Battles: A Study in the Employment of Armor in the Second World War. New York: Ballantine Books, 1971. // Рус. пер.: Меллентин Ф. В. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: Иностранная литература, 1957.

Middlebrook, Martin. The Battle of Hamburg: Allied Bomber Forces against a German City in 1943. New York: Scribner’s, 1981.

Mueller-Hillebrand, Burkhart. Das Heer, 1933–1945. 3 vols. Frankfurt am Main: Mittler, 1956–1969. // Рус. пер.: Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М.: Эксмо, 2002.

Murray, Williamson. Strategy for Defeat: The Luftwaffe, 1933–1945. Maxwell, Ala.: Air University Press, 1983.

Osgood, Robert E., and Robert W. Tucker. Force, Order and Justice. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1967.

Paret, Peter, ed., with Gordon A. Craig and Felix Gilbert. Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton: Princeton University Press, 1986. Polmar, Norman. “Soviet Naval Infantry.” Amphibious Warfare Review, 3, (August 1985).

Price, Alfred. Instruments of Darkness: The History of Electronic Warfare. New York: Scribner’s, 1977.

Rietzler, R. S. “Erfahrungen aus Kleinkrieg und Jagdkampf” (Experiences of Guerrilla and Light-Infantry Combat Style), Truppendiest, 2 (1979).

Rosinski, Herbert. The Development of Naval Thought. Ed. B. Mitchell Simpson III. Newport, R.I.: Naval War College Press, 1977.

Sansom, George. A History of Japan, 1334–1615. Stanford: Stanford University Press, 1961.

Schelling, Thomas C. The Strategy of Conflict. Cambridge: Harvard University Press, 1960, 1980.

– Arms and Influence. New Haven: Yale University Press, 1966.

Schiff, Zeev, and Ehud Yaari. Israel’s Lebanon War. New York: Simon and Schuster, 1984.

Scott, Harriet Fast, ed. Soviet Military Strategy. Written by V. D. Sokolovsky, Marshal of the Soviet Union. 3rd Ed. New York: Crane Russak, 1975.

Scotter, William [General]. “A Role for the Non-Mechanized Infantry.” RUSI Journal, 125 (December 1980), 59–62.

Seager, Robert, II. Alfred Thayer Mahan: The Man and His Letters. Annapolis: U. S. Naval Institute, 1977.

Seaton, Albert. The Battle for Moscow. New York: Jove, 1983.

Sergent, Pierre. Je ne regrette rien. Paris: Fayard, 1972.

Sokolovsky. См. Scott.

Spector, Ronald H. Eagle against the Sun. New York: Vintage Books, 1985.

Speer Albert. Inside the Third Reich. New York: Macmillan, 1970. // Рус. пер.: Шпеер А. Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности. 1930–1945 гг. М.: Центрполиграф, 2005.

Terraine, John. The Right of the Line: The Royal Air Force in the European War, 1939–1945. London: Hodder and Stoughton, 1985.

Trinquier, Roger [Colonel] La guerre moderne (Modern War). Paris: La Table Ronde, 1961.

Turnbull, S. R. The Samurai: A Military History. New York: Macmillan, 1977. Uhle – Wettler, Franz. Leichte Infanterie im Atomzeitalter (Light Infantry in the Atomic Age). Munich: J. F. Lehmann, Bernard und Graefe, 1966.

United States Department of Defense. Report of the Secretary of Defense to the Congress on the FY 1987 Budget (February 5, 1986). Washington, 1986.

United States Joint Chiefs of Staff. Dictionary” of United States Military Terms for Joint Usage. Washington: Joint Chiefs of Staff, 1964.

United States Naval Institute, James Watkins et al. The Maritime Strategy. Annapolis: U. S. Naval Institute, January 1986.

Van Creveld, Martin. Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton.

Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 1977. Command in War. Cambridge: Harvard University Press, 1985.

Watts, Barry D. The Foundations of U. S. Air Doctrine: The Problem of Friction in War. Maxwell, Ala.: Air University Press, 1984.

Webster, Charles, and Noble Frankland. The Strategic Air Offensive against Germany, 1939–1945. 4 vols. London: HMSO, 1961.

Whaley, Barton. Codeword Barbarossa. Cambridge: MIT Press, 1973. White, William D. U. S. Tactical Air Power: Missions, Forces and Costs. Washington: Brookings Institution, 1974.

Wikner, Fred N. “Interdicting Fixed Targets with Conventional Weapons.” Armed Forces Journal, March 1983.

Wohlstetter, A. J., F. S. Hoffman, R. J. Lutz, and H. S. Rowen. Selection and Use of Strategic Air Bases. RAND R-266, April 1, 1954. Santa Monica: RAND Corporation, current.

Wohlstetter, Albert. “The Delicate Balance of Terror.” Foreign Affairs, January 1959. Wohlstetter, Roberta. Pearl Harbor: Warning and Decision. Stanford: Stanford University Press, 1962.

Young, Robert J. In Command of France: French Foreign Policy and Military Planning, 1933–1940. Cambridge: Harvard University Press, 1978.

Ziemke, Earl F. Stalingrad to Berlin: The German Defeat in the East. Army Historical Series. Washington: Office of the Chief of Military History of the U. S. Army, 1968.

Примечания

1

Имеется в виду работа К. фон Клаузевица «О войне» (см. Библиографию). – Примеч. перев.

2

Эта социальная наука получила развитие в 1960-х гг. и постепенно обрела международное признание; с 1973 г. действует Общество изучения мира, а с 2001 г. – Ассоциация изучения мира и справедливости. – Примеч. перев.

3

У стратегии множество определений, но ни одно из них не является полностью приемлемым. Под этим словом понимают и доктрину, и простой план, и описание какой-либо повседневной практики, и совокупность теорий. См. Приложение 1, где приводится ряд наиболее типичных определений стратегии.

4

Политика репрессий, напротив, всегда воинственна, даже если избегает кровопролития. Во всех своих проявлениях она напоминает военные действия, предлагает собственные версии нападения и обороны, набегов и ударов из засады. Как на настоящей войне, здесь важны соблюдение тайны и обман: полиция старается внедриться в диссидентские круги обманом, а для диссидентов тайна является залогом выживания, тогда как внезапность необходима для успеха любого предприятия.

5

См. теорию непрямых действий Б. Лиддел Гарта; его мысли на сей счет разбросаны по написанным им биографиям, книгам и статьям. Связное изложение этой теории см. в: Brian Bond, Liddell Hart (1977), стр. 37—613. (Рус. пер. основного труда Лиддел Гарта: Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2003. – Примеч. перев.)

6

Некоторые немецкие части намеренно задержались с выдвижением, а японцы старательно избегали чрезмерной активности в воздухе, чтобы отсутствие их авианосцев в портах осталось незамеченным.

7

См. Pearl Harbor: Warning and Decision (1976). (Р. Вольштеттер (Волстеттер) – американская исследовательница, сотрудница корпорации «РЭНД», одной из ведущих «фабрик мысли» США. – Примеч. перев.)

8

Французский генерал Р. Нивель, назначенный в декабре 1916 г. главнокомандующим, разработал план разгрома немецких войск, предполагавший «победу Франции за 48 часов». В апреле 1917 г. французы предприняли наступление по этому плану, но были отброшены с колоссальными потерями (почти 200 000 убитых и раненых). – Примеч. перев.

9

См. Библиографию. Здесь и далее перевод А. Рачинского. – Примеч. перев.

10

Этот американский корабль вел радиоэлектронную разведку в Средиземном море в ходе Шестидневной войны и был по ошибке атакован израильскими истребителями и торпедными катерами, но остался на плаву. – Примеч. перев.

11

Но умный враг постарается усилить внутреннее трение, нападая на линии снабжения, если припасы уже иссякают, на связь, если линии связи уже перегружены, на командные центры, если командирам недостает инициативы, и так далее. Образчиком наиболее амбициозной военной операции можно считать реляционный (обходной) маневр, то есть применение силы против уязвимого места в обороне противника; эта форма войны, обсуждаемая далее, сама чрезвычайно подвержена трению.

12

Эта дорога вдоль гор Шуф, от Джеззина до трассы Бейрут – Дамаск, которая, в свою очередь, ведет на восток к Штауре в долине Бекаа, была целью израильтян, поскольку там находилась ставка сирийских войск в Ливане. Наступление израильтян остановили у Айн-Жальты, в нескольких милях от шоссе. См.: Zeev Schiff and Ehud Yaari, Israel‘s Lebanon War (1984), стр. 160–161.

13

Наступление 446-го корпуса Бен-Галя началось рано утром 10 июня 1982 г. См.: там же, стр. 117, 171–173.

14

Война в Заливе 1991 г. завершилась массовым дезертирством иракских войск, которые уповали на хорошее обращение с пленными, однако подобная снисходительность в транскультурных войнах встречается довольно редко.

15

Имеются в виду налеты на сосредоточения сил и линии снабжения противника, а собственно воздушная поддержка предусматривает атаки конкретных целей для содействия наземным силам.

16

Это выражение Клаузевица, который рассуждал о кульминационной точке или кульминационном пункте. – Примеч. перев.

17

Кампания официально завершилась 25 июня 1940 года, когда Италия также удовлетворила просьбу французов о перемирии, но в последнюю неделю боевые действия с обеих сторон велись вяло, за исключением участков линии Мажино, где 2-я французская группа армий упорно сопротивлялась до 22 июня.

18

К моменту начала войны в сентябре 1939 г. из 103 немецких дивизий всего 16 (танковых, моторизованных и пехотных) были полностью снабжены техникой. Каждой из 87 пехотных дивизий по штату полагалось иметь 942 единицы техники – разведывательные и штабные машины, артиллерийские тягачи и грузовики (из расчета одной машины на шесть человек), но большую часть припасов все равно доставляли на 1200 гужевых повозках. К маю 1940 г. вследствие поломок грузовиков на скверных польских дорогах количество техники сократилось вдвое, так что пришлось увеличивать «парк» повозок. От железнодорожных станций до полевых складов припасы вообще-то следовало доставлять силами специальных автомобильных полков, но таких насчитывалось лишь три на всю немецкую армию на всех фронтах (6600 грузовиков). См. Martin van Creveld, Supplying War (1977), стр. 144–147.

19

См. Burkhart Mueller-Hillebrand, Das Heer, 1933–1945 (1956), т. 2, таб. 29, цит. по: van Creveld, Supplying War, n. 28; p. 151.

20

Утром 18 октября 1941 г. 10-я танковая дивизия и дивизия СС «Дас Рейх» вошли в Можайск, от которого открывался прямой путь на Москву. К этому времени немцы завершали разгром восьми советских армий на участке от Вязьмы до Брянска, стремясь одержать последнюю «великую и безоговорочную» победу на советской земле; они уже захватили 665 000 пленных. См. John Erickson, The Road to Stalingrad (1975), стр. 216–220. Передовые 2-я и 3-я танковые группы (Гудериана и Гота соответственно) из состава группы армий «Центр» преодолели по прямой с 22 июня 1941 г. более 500 миль, а силы Гудериана перебросили к Москве сразу после марша на юг, где они замыкали огромный Киевско-Роменский «котел».

21

Фактически всего два корпуса из состава двух армий могли атаковать противника. См. Albert Seaton, The Battle for Moscow (1983), стр. 165.

22

Речь об атаке группы армий «Юг» 25 февраля – 18 марта 1943 г. в направлении реки Донец и Харькова; эта атака вписала имя Эриха фон Манштейна в анналы военной истории. Шесть советских танковых корпусов «группы Попова», зашедшие слишком далеко на юг, удалось окружить и разбить, а еще два советских соединения разгромили в ходе немецкой операции у Харькова. См. Earl F. Ziemke, Stalingrad to Berlin (1968), стр. 90—105. Также Erich von Manstein, Lost Victories (1958), стр. 367–442.

23

См. Ziemke, Stalingrad to Berlin, p. 501.

24

См. Raymond L. Garthoff, Soviet Military Doctrine (1953), стр. 18–19, где процесс разработки доктрины описывается подробно.

25

В отсутствие в Ливии железной дороги и при использовании гужевого транспорта в безводной и бесплодной пустыне только организация движения грузовиков из порта Триполи на фронт могла поддержать силы Роммеля. Имевшиеся в наличии на апрель 1941 г., на начало немецкой операции, 6000 тонн грузоподъемности могли обеспечивать части Африканского корпуса на глубину не более 300 миль, поэтому Роммелю запретили наступать. Когда он, в нарушение приказа, предпринял свое первое наступление и прорвал британский фронт (силы британцев чрезмерно растянулись после недавней победы над итальянцами), его стремительный, не имевший аналогов в истории тысячемильный поход позволил немцам захватить всю Ливию и вторгнуться в Египет – но вынудил Роммеля обосноваться в пустыне, где его части едва выживали за счет захваченных припасов; в итоге им пришлось отступить. См. Van Creveld, Supplying War, стр. 186.

26

То есть для схватки с истребителями противника, а также для атаки наземных сил при свете дня. См. Williamson Murray, Strategy for Defeat (1983), pp. 1—25.

27

Первая бомбардировка немецких объектов в Рурской области состоялась 15 мая 1940 г.; первый налет на Берлин совершили в ночь на 25 августа 1940 г. С начала войны в сентябре 1939 г. и по март 1940 г. британские бомбардировщики сбросили на врага всего 64 тонны бомб, причем целенаправленно воздерживались от бомбежки немецких городов, которые взамен засыпали пропагандистскими листовками. Со стороны громкое хвастовство Геринга казалось обоснованным, но после завершения «мнимой войны» и вторжения немцев во Францию, когда премьер-министром стал Черчилль, британцы увеличили размах бомбежек: 1668 тонн бомб в мае 1940 г., 2300 тонн в июне, 1257 тонн в июле (сокращение из-за потери передовых аэродромов), 1365 тонн в августе, 2339 тонн в сентябре 1940 г. См. Charles Webster and Noble Frankland, The Strategic Air Offensive against Germany (1961), I, 144, 152, и IV, 455; далее этот источник обозначается как SAO.

28

В мае 1942 г. британские бомбардировщики совершили 2702 самолето-вылета, потеряв 114 самолетов и получив 256 серьезных повреждений; в июне – 4801 самолето-вылет с 199 потерянными и 442 поврежденными машинами; в июле количество вылетов сократилось до 3914, а потери составили 171 самолет при 315 поврежденных; в августе состоялось всего 2454 самолето-вылета (против 4242 в августе 1941 г.), 142 самолета было потеряно и 233 машины повреждено. См. SAO, IV, приложение 40, стр. 432; и Alfred Price, Instruments of Darkness (1977), стр. 55 и далее.

29

Ежемесячное количество бомб, сброшенных бомбардировщиками, снизилось до 2714 тонн к декабрю 1942 г. после пикового уровня в 6845 тонн в июне; в 1943 г., напротив, за январскими 4345 тоннами последовали 10 959 тонн бомб в феврале, и далее тоннаж постоянно возрастал, а пик пришелся на август (20 149 тонн); в том же месяце общий тоннаж Восьмой армии ВВС США составил 3999 тонн. См. SAO, IV, приложение 44, стр. 456.

30

«Окошками» в британском военном коде назывались металлические полоски, отражавшие лучи радара; американский термин появился позднее, но был принят повсеместно.

31

Эффект «огненного смерча» впервые описан в знаменитом докладе главы полиции Гамбурга от 1 декабря 1943 г. См. SAO, IV, приложение 30, стр. 310–315; и Martin Middlebrook, The Battle of Hamburg (1981), стр. 214–240.

32

Британцы потеряли 314 самолетов (еще 416 были повреждены) в январе 1944 г., 199 машин – в феврале (264 повреждено) и 283 машины в марте (402 повреждено). Этот уровень потерь был откровенно неприемлемым: в марте средняя доступность самолетов составляла 974 единицы. См. SAO, IV, приложение 40, стр. 433, и приложение 39, стр. 428.

33

Когда «окошки» проходили испытания, выяснилось, что старый британский радар ночного истребителя (Mark IV) справлялся с этой контрмерой, а вот современный и лучший Mark VII – нет. См. Price, Instruments, p. 117.

34

Когда немецкий Ju-88 по ошибке приземлился на британском аэродроме в июле 1944 г., в нем обнаружили устройство под кодовым обозначением «Фленсбург», которое могло выявлять, опознавать и определять источник сигналов «Моники», то есть британского хвостового радара предупреждения. См.: там же, стр. 214–215.

35

Самодвижущуюся «мину» Уайтхеда продемонстрировали в Фиуме (Австро-Венгрия) в январе 1867 г.; Королевский флот провел ее испытания в 1869 г., закупил торпеды в 1870 г. и через год получил право на их производство. См. Bernard Fitzsimons, ed., Encyclopedia of 20th Century Weapons and Warfare, т. 23, стр. 2508; далее источник обозначается как WW.

36

См. Philippe Masson, Histoire de la marine (1983), т. 2.

37

См. WW, том. 23, стр. 2515.

38

См. Avraham Adan, On the Banks of the Suez (1980), стр. 117–164.

39

Минометы, первое огнестрельное оружие (мортира), вошедшее в употребление с четырнадцатого столетия, продолжали проявлять себя с лучшей стороны против передового оружия сухопутных войн. В отличие от пулеметов, кучность попадания которых падает на расстоянии около тысячи ярдов и которые в основном предназначаются для стрельбы прямой наводкой, минометы отлично справлялись с египетскими. противотанковыми ракетами Sagger, а их снаряды, полого падая с высоты, поражали окопы и стрелковые ячейки, противотанковые укрытия и позиции ракетных расчетов.

40

Имеются в виду снаряды, начиненные металлической дробью со стреловидными наконечниками. – Примеч. перев.

41

На оперативном уровне стратегии, о котором см. подробнее во второй части книги. Выяснилось, кстати, что неуправляемые ракеты старого образца довольно успешно применимы в тех же условиях, которые ранее обусловили их использование во Второй мировой войне: речь о городских боях с обилием укрытий, а также о стычках в густом лесу.

42

Под «административными» в данном случае понимается вся военная деятельность, которая не затрагивает целей противостояния врагу или каких-либо целей устрашения или запугивания. Клаузевиц рассуждал иначе; ср. «различные виды деятельности, связанные с войной, распадаются на две главные категории: на такие, которые являются лишь подготовительными к войне, и на самую войну»; уточню, что «линейная логика» («наука», по Клаузевицу) в моей терминологии относится к первой, но не ко второй категории. См. «О войне», книга 2, гл. 1. Безусловно, «подготовка к войне» (военная политика мирного времени) также определяется специфическими тактическими и оперативными целями противника, наряду с целями убеждения, которые отражают конкретное восприятие политики и военных структур конкретных стран; такие приготовления не подразумевают ориентира исключительно на абстрактные приоритеты, скажем, на стремление оптимизировать военную деятельность на основе «научных» критериев. Клаузевиц первым осознал это фундаментальное различие, но неверно провел разделительную линию, тем самым чрезмерно сузив границы стратегии. Он различал «умение мечника» и «искусство фехтования», противопоставлял творение меча, который призван отражать конкретные ожидания мечей-соперников и умения мечника, чтобы противостоять техникам металлургического производства, которое по определению должно автономно стремиться к максимальной общей эффективности. См. «О войне», книга 2, гл. 2.

43

В конгрессе США постоянно жалуются на «дублирование», под которым с простительной неточностью понимают одновременную закупку нескольких типов истребителей, противотанковых средств и так далее. Точно так же асимметрия между силами Варшавского договора, однородно оснащенными советским оружием, и силами Запада, когда каждая часть оснащалась собственным «национальным» вооружением, в годы холодной войны постоянно осуждалась как «неискоренимое зло». Разумеется, расходы возрастали, но гражданским коммерсантам не приходило в голову, что дупликация (или даже «утроение) может быть положительным фактором.

44

Тяжелые авианосцы способны принимать самолеты таких типов, которые не в состоянии сесть на малые авианосцы, однако нет никаких весомых причин, которые оправдывали бы строительство 8000-тонных эсминцев (ведь корабли этого типа – расходный материал), или корабли снабжения водоизмещением 50 000 тонн, по определению немногочисленные (авианосцы быстро становятся бесполезными без авиакеросина и оружия), или подводные лодки с баллистическими ракетами, настолько огромные, что каждая из них несет 24 громадные ракеты.

45

25 августа 1943 г. немецкая планирующая бомба Hs-293 не попала в корабль Королевского флота «Байдфорд», но два дня спустя такой же бомбой был поврежден «Атабаскан» и потоплен «Эгрет» в Бискайском заливе. 8 сентября 1943 г. итальянский линкор «Рома» (на пути к флоту союзников) был потоплен немецкими управляемыми ракетами Fx (также известными под маркировкой SD-100X); см. F. H. Hinsley et al., British Intelligence in the Second World War (1984), т. 3, стр. 220, 339–340; и WW, т. 16, стр. 1754. Первая советская противокорабельная ракета («Стикс») корабельного базирования появилась в 1950-х гг. и была принята на вооружение в 1959 г., а первая советская противокорабельная ракета воздушного базирования («Кенгуру») – в 1960 г.; см. WW, т. 22, стр. 2419 и т. 14, стр. 1558. Все эти предупреждения, похоже, были проигнорированы: 21 октября 1967 г. израильский эсминец «Эйлат» был потоплен египетскими ракетами «Стикс» у Порт-Саида, что заставило весь мир заинтересоваться противокорабельными ракетами и мерами противодействия. См. Edward N. Luttwak and Dan Horowitz, The Israeli Army (1975), стр. 316.

46

Самолеты дальнего действия, базирующиеся на суше, теперь способны преодолевать океаны и контролировать морские пути на широком пространстве; такие воздушные «крейсеры» действительно предлагались к производству. Что касается высадки десанта, то крупные неядерные транспортные подлодки достаточно экономичны для того, чтобы рассматривать их всерьез как способ доставки коммерческих грузов.

47

См. Alistair Horne, The Price of Glory (1962), стр. 327–328.

48

Официальное название – Лига независимости Вьетнама, военно-политическая организация, созданная Хо Ши Мином. – Примеч. перев.

49

См. Pierre Sergent, Je ne regrette rien (1972), стр. 149–150.

50

См. SAO, I, 152.

51

См.: там же, I, 182.

52

См. Martin Gilbert, Hour (1983), стр. 1103, 1105.

53

См. SAO, I, 182, 184–185.

54

См.: там же, IV, приложение 39, стр. 428.

55

См. SAO, I, 347.

56

Структура управления в составе Королевских ВВС (1936–1968); А. Харрис возглавлял эту структуру с 1942 по 1945 г. – Примеч. перев.

57

Харриса можно признать самым, пожалуй, недооцененным из числа союзных военачальников в годы Второй мировой войны. В его мемуарах имеется прекрасный образчик анализа развития ВВС. См. Harris, Bomber Offensive (1947), стр. 220–234.

58

См. The Army Air Forces in World War II (1949), II, 682–684, 702–704.

59

Архитектор немецкого военного производства Альберт Шпеер утверждал, что бомбежки могли принести успех, если бы они продолжались. Но Шпеер ошибался, поскольку реакцией была бы децентрализация производства. См. Speer, Inside the Third Reich (1970), стр. 284–287.

60

Отсылка к известной работе американского экономиста Т. Веблена «Теория праздного класса», где праздность рассматривалась как важная черта социального устройства. – Примеч. перев.

61

См. краткий обзор в историографической ретроспективе: David Mac-Isaac, Strategic Bombing in World War Two (1961).

62

Имеются в виду военные действия против японцев, захвативших Бирму в 1942 г. Широкомасштабное британское наступление развернулось только в декабре 1944 г. – Примеч. перев.

63

См.: Tim Weiner, “US Cancels Plans for Raid on Bosnia to Capture 2 Serbs”, New York Times, 26 июля 1998 г., стр. 1, 6.

64

Так первоначально называли колониальные войска в Индии, набранные из непальских добровольцев. – Примеч. перев.

65

См.: Dana Priest, “Risk and Restraint: Why the Apaches Never Flew in Kosovo”, Washington Post, 29 декабря 1999 г., стр. A1, A22.

66

Первое печатное упоминание о балансе сил (bilancia) и о «весе» государств встречается в книге «История Италии» флорентийского посланника и писателя Франческо Гвиччардини (1483–1540), но вполне вероятно, что термины появились даже несколько раньше.

67

Или же обстоятельства им благоприятствуют, как произошло с огнестрельным оружием в Японии. Это оружие впервые попало в страну в 1542 году, и вскоре его стали производить местные оружейники. Ок. 1575 года 3000 аркебузиров Ода Нобунаги уничтожили конницу Такэда Кацуери в битве при Нагасино. См. George Sansom, A History of Japan (1961), стр. 263–264, 281. Подробный, но без ссылок на источник отчет о битве при Нагасино: S. R. Turnbull, The Samurai (1917), стр. 158–160. Они быстро снабжали простолюдинов новым оружием, но сами самураи продолжали носить мечи, а не пистолеты, пока этот знак привилегий не отменили с самурайским сословием после реставрации Мэйдзи в 1868 году. В Египте мамелюки сопротивлялись огнестрельному оружию еще упорнее и отказывались идти в бой бок о бок с мушкетерами-простолюдинами. Современный пример, у которого больше сходства с мамлюками, чем с самураями, – это сопротивление авиационной бюрократии, в рядах которой преобладают бывшие пилоты, внедрению беспилотных летательных аппаратов.

68

См. A. M. Low, Musket to Machine-Gun (1942), стр. 66–67; Michael Howard, The Franco-Prussian War (1968), стр. 36.

69

См. любопытное обсуждение в: William McElwee, The Art of War (1974), стр. 141–146.

70

См. Robert Jungk, Brighter than a Thousand Suns (1964), стр. 106–107. (Американский изобретатель Р. Фултон с 1787 г. работал во Франции и показал Наполеону Бонапарту прототипы парохода, торпед и подводной лодки, но не встретил понимания. В 1804 г. он поступил на английскую службу, а позднее вернулся в США. – Примеч. перев.)

71

Это, безусловно, применимо к Стратегической оборонной инициативе, которую президент Рейган анонсировал в марте 1983 г. и которая никак не могла считаться проектом, получившим общегосударственное и научное одобрение. Судя по всему, наука как таковая избегает любых попыток принимать «научные» решения.

72

Со времен Второй мировой войны прилагательное «стратегический» широко употребляется для характеристики самолетов и ракет дальнего радиуса действия, противопоставляемых самолетам и ракетам средней и малой дальности, именуемым «тактическими», хотя, что показательно, никто не рассуждает о стратегических и тактических военных кораблях. Эта вводящая в заблуждение терминология восходит к давним выступлениям поборников воздушной мощи, которые отстаивали двухэтапную схему ее формирования. Первый этап – это бомбардировщики, которые предполагалось применять против промышленных и других «домашних» объектов врага; этот этап называли «стратегическим», поскольку считалось, что так возможно выигрывать войны, – в отличие от простых «тактических» бомбежек для поддержки наземных сил. Вот таким образом прилагательное «стратегический» оказалось связанным – по чистой случайности – с действиями на дальнем расстоянии, ведь бомбардировщикам нужно еще долететь до вражеской территории, чтобы ее разбомбить, а словом «тактический» стали обозначать операции на коротких расстояниях. Перед нами классический пример ложного различения, которое продолжает усугубляться. В ходе войны в Заливе 1991 г. «малые тактические» самолеты F-117 применялись только для атак Багдада и других стратегических целей, тогда как громадные стратегические бомбардировщики B-52 бомбили воинские базы в Кувейте и прочие тактические цели. В войне за Косово 1999 г. стратегические бомбардировщики B-52, B-1A и B-2 атаковали сербские наземные силы, а все стратегические цели в Сербии подвергались бомбежкам с участием тактических F-15E, F-117 и аналогичных моделей. Новые системы наведения стирают разницу между этими двумя типами, обеспечивая одинаково точные результаты, поэтому массированные бомбовые удары сегодня сменяются прицельной бомбардировкой конкретных целей. Уже в июне 1941 г. немецкому люфтваффе, которое проводило стратегические налеты на Варшаву, Роттердам и Лондон самолетами «ближнего боя», потребовались машины большей дальности для нападений на сосредоточения советских сил за линией фронта.

73

См. The Operational Level of War.” International Security, 5 (Winter 1980—81). Перепечатано: Edward N. Luttwak, Strategy and History: Collected Essays, 2. New Brunswick: Transaction Books, 1985. Новое издание базового полевого руководства армии США (100—5), в составлении которого автор этих строк принимал участие как консультант Командования по обучению и доктрине, уже включает понятие оперативного уровня и на самом деле способствовало его распространению в руководствах других родов войск США. В книге «Британская армия и оперативный уровень войны» (Major General J. J. G. Mackenzie and Brian Holden Reid, The British Army and the Operational Level of War // London: Triservice Press, 1989) прямо указывается на источник возникновения понятия.

74

Автора этих строк командование по обучению и доктрине армии США (обычно в переводе на русский язык его называют «командованием по учебно-политической подготовке». – Перев.) пригласило изложить концепцию оперативного уровня войны на страницах базового учебного пособия FM 100—5 (1973 года издания). Впоследствии эта глава содержалась во всех переизданиях пособия, но мои. Рассуждения не имеют ни малейшего отношения к доктрине «противопартизанских» действий. Это нисколько не должно удивлять, ибо принятая в армии США противопартизанская доктрина сама по себе является плодом военных ошибок практического свойства.

75

По-немецки говорят о Kriegskunst, по-русски – об оперативном искусстве. «Операции» в американском военно-административном словоупотреблении (например, «европейский театр операций») означают просто боевые действия в целом, тактические и стратегические, а также промежуточные. После публикации моей статьи «Оперативный уровень войны» в 1981 г. этот термин получил широкое распространение в американских военных кругах благодаря последующему употреблению в базовом полевом руководстве армии США (FM 100—5). Б. Лиддел Гарт в свое время предлагал термин «большая тактика», идентичный по значению, но этот термин не получил официального признания и широкого распространения в британской и американской военной литературе.

76

Современный пример – это американский танк М-1, который, помимо прочего, оснащен передовым газотурбинным двигателем, что обеспечивает ему отличное ускорение за счет отсутствия дозаправки. К тому времени, как новый танк поступил на вооружение, оперативная доктрина армии значительно изменилась, хотя тактическая мобильность – способность быстро перемещаться и взбираться на крутые склоны – оставалась желательной, однако именно оперативная мобильность (автономная дальность хода) сделалась насущной. А для этого лучше подходил простой дизельный двигатель. Новый танк нес отличную защиту из новейшей композитной брони, но в соответствии со старыми тактическими приоритетами ее расположили в основном в лобовой части, в ущерб концепции круговой защиты, которую отстаивала пересмотренная оперативная доктрина.

77

В годы холодной войны военная разведка США полагала (и с ней с середины 1960-х годов соглашалось Агентство военной разведки), что СССР обладает поистине неисчерпаемыми запасами живой силы и ресурсов, причем в число последних включались списанные, устаревшие и сомнительно эффективные виды вооружений, а к живой силе причисляли все потенциальные резервы, невзирая на уровень их подготовки. Тем самым силы США и союзников рисовались как значительно уступающие противнику. Впрочем, представляя все эти выкладки конгрессу при обсуждении военного бюджета, военные командиры США в ответ на ритуальный вопрос, согласились бы они поменяться силами с Советами, неизменно заявляли, что американские вооруженные силы лучше. Это было логически необходимо, поскольку никто не выказывал желания изменить американскую армию под условия холодной войны – прежде всего укрепить малочисленные наземные части в Европе за счет раздутого, но политически привилегированного флота.

78

Примером тут может служить чрезвычайно рискованный, но успешный переход через Суэцкий канал для окружения египетской Третьей армии (фактически трех дивизий) на дальней стороне канала, хотя позиции египтян на ближней стороне канала (где стояла Вторая армия) оставались в тылу. Как и положено при реляционном маневре, отправной точкой стала оценка уязвимостей противника, в данном случае неочевидных: речь шла о неспособности египетского командования своевременно реагировать на изменение обстановки по всему фронту.

79

Не всех офицеров истребительной авиации это решение удовлетворило; некоторые пилоты пытались действовать на оперативном уровне. Так, комэск Дуглас Бейдер и командир авиагруппы Траффорд Ли-Мэллори ратовали за согласованное нападение на немецкие бомбардировщики, когда те сбросят свои бомбы (собрать истребители для упреждающего перехвата не представлялось возможным), а не направлять им навстречу отдельные эскадрильи. Этот способ опирался на выявленные слабости люфтваффе – малую надежность лучшего немецкого истребителя (одномоторного Bf-109). По расчетам, соотношение потерь выходило в пользу британцев, поскольку к окончанию бомбежки большинство Bf-109 уже испытывало бы нехватку топлива, а то и вовсе бросило бы сопровождать бомбардировщики. См. John Terraine, The Right of the Line (1985), стр. 198–205.

80

Так произошло с высшим египетским командованием в ходе октябрьской войны 1973 г., когда израильтяне пересекли Суэцкий канал и попытались окружить египтян. О форсировании врагом канала в ночь на 15 октября командованию доложили, но этот прорыв сочли обычным рейдом, каковой вряд ли затянется; в самом деле, на первом этапе израильтяне задействовали менее 3000 человек при поддержке нескольких танков, которые переправляли на плотах. Только 17 октября в Каире осознали, что израильтяне продолжают укреплять плацдарм; к тому времени уже навели понтонный мост, и по нему одна за другой переправлялись бронетанковые дивизии. Израильские мобильные группы устремлялись во все стороны, уничтожая объекты противовоздушной обороны (донесения сыпались отовсюду), но основные силы двигались на север, в сторону Исмаилии, чтобы расширить плацдарм и тем самым отрезать египетскую Вторую армию на синайской стороне канала от ее тыловых служб на египетской стороне. Несмотря на обилие вводящих в заблуждение донесений (следствие продвижения израильских боевых групп, которым поручили ликвидацию объектов ПВО), к 18 октября Верховное командование Египта наконец-то сумело правильно истолковать намерения Израиля и отреагировало должным образом, чтобы обезопасить сектор Исмаилии. Но днем ранее, переправив через канал еще одну бронетанковую дивизию, израильтяне решили прекратить наступление на север и вместо этого двинулись в противоположном направлении, чтобы отрезать 3-ю армию в южном секторе вокруг города Суэц. К тому времени, когда египетское высшее командование уловило суть происходящего (19 октября), его расчеты оказались опрокинутыми дважды, теперь все выглядело зыбким и неопределенным; египтяне вообразили, что Каиру грозит неминуемая опасность, и перебросили все доступные резервы в город, вместо того чтобы атаковать израильтян, подступавших к Суэцу. См. задокументированный отчет: Hanoch Bartov, Dado (1981), стр. 482 и далее.

81

Как отмечалось ранее в другом контексте, Советский Союз имел необходимую глубину, чтобы противостоять немецкому блицкригу, в то время как Польша и Франция такой глубиной не обладали, не говоря уже о Бельгии или Нидерландах. Фактически высшее командование СССР (Ставка) не пыталось использовать явное преимущество Советского Союза в кампании 1941 г., когда немцам упорно сопротивлялись по всему фронту в направлении Ленинграда и Москвы; но к лету 1942 г. урок был усвоен, и когда немцы вновь пошли вперед, на сей раз в юго-западном направлении к Сталинграду и кавказским нефтяным месторождениям, отступающие советские войска их опередили, тем самым сохранив силы для восстановления нового и прочного фронта.

82

Последствия для вермахта от блицкрига 1939–1942 гг. были скорее психологическими, а не материальными, поскольку немецкие колонны глубокого проникновения в основном состояли из мотоциклов, бронемашин, легких танков, полугусеничных грузовиков, артиллерийских тягачей и т. д., а полноценных танков было мало (по 100–150 машин на бронетанковую дивизию). Колонны Советской армии, напротив, состояли по разнарядке из «бронированных кулаков» – по 322 танка в передовых дивизиях на фронте.

83

Как пишет Клаузевиц, ключевой характеристикой театра войны выступает то обстоятельство, что даже в крупных войнах события за его пределами не оказывают прямого влияния на боевые действия; их влияние будет косвенным – через общее ослабление или усиление противников. См. «О войне», ч. 5, гл. 2.

84

Тридцать советских танковых и мотострелковых дивизий первой линии были распределены между Восточной Германией (19 дивизий), Чехословакией (5), Венгрией (4) и Польшей (2 дивизии); в них насчитывалось 10 500 танков, а количество БМП было еще больше. См. IISS, Military Balance, 1985—86, стр. 26.

85

Считалось, что восточногерманские части и другие силы стран Варшавского договора, при незначительной поддержке советских подразделений, имитирующих полные соединения, будут применяться для демонстрации угрозы через переброску на те участки фронта, где не предполагалось наступательных прорывов; разумеется, со временем обман раскроется, но это уже не будет иметь значения. (Кстати, прекрасный пример безопасного использования войск, чья лояльность под сомнением.) Количество пусковых установок противотанкового управляемого оружия, которые следовало развернуть на «центральном фронте» после мобилизации и подхода подкрепления, составляло около 2100 единиц, включая сюда части, расквартированные в Норвегии и Дании. Если текущие мобильные силы Альянса (бронетанковые, моторизованные и мотострелковые) реорганизовать в ракетную пехоту, получим около 300 000 солдат на передовой и самое большее 60 000 пусковых установок (по-прежнему сохранится потребность в артиллерии, средствах ПВО и авиации, а также в технических службах): этого явно недостаточно для обеспечения истощения в соответствии с реалистичными предположениями о тактическом размене при отсутствии заграждений и укреплений, намного более дорогих, чем ракетные установки.

86

Примером служит генерал Морис Гамелен, начальник французского Генерального штаба в начале Второй мировой войны. См. Robert J. Young, In Command of France (1978), стр. 48–51.

87

Этот термин характеризует убеждение и принуждение во всех их формах.

88

Мощность множества межконтинентальных боеголовок и бомб измеряется миллионами тонн тротилового эквивалента («мегатоннами»), а мощность большинства тактических устройств измеряется тысячами тонн тротилового эквивалента («килотоннами»); это одна четырнадцатая мощности взрыва в Хиросиме и одна девятнадцатая от мощности взрыва в Нагасаки. Выделение тепла, взрывная волна и распространение радиации воздействуют одновременно, но за исключением взрыва устройств повышенной радиации («нейтронных» бомб) именно взрывная волна, как правило, предельно эффективна против наземных сил.

89

Как оказалось, бюрократическая инерция сохранила на вооружении Альянса одно из первых ядерных устройств начала 1950-х гг. – ракету Honest John дальностью 40 км, поступившую в войска в 1953 г. и до сих пор состоящую «в строю» греческой и турецкой армий. См. IISS, Military Balance, 1985—86, стр. 85–86.

90

Текущую политику приняли в 1967 г. вместо доктрины «массированного возмездия», которая предусматривала более выраженную склонность полагаться на ядерное оружие. Эта доктрина, отвергнутая Соединенными Штатами Америки в начале правления Администрации Кеннеди, сохранялась в политике Североатлантического союза по настоянию Западной Германии и других государств, но в 1967 г. Военный комитет НАТО наконец одобрил новую доктрину «гибкого реагирования» (официально она была представлена на следующий год в документе НАТО MC 14/3) и пообещал выделить дополнительные силы для «стойкой» неядерной обороны. См., например: Raymond E. Burrel, Strategic Nuclear Parity and NATO Defense Doctrine (1978), стр. 13.

91

III–IV вв. При этом императоре римляне вели затяжные бои против варваров в низовьях Дуная и наводили порядок в охваченном мятежом Египте. – Примеч. перев.

92

Длинная низменность в германской земле Гессен между горными массивами; с 1945 г. «горловина» коридора считалась линией размежевания между советской и американской оккупационными зонами, а в дальнейшем здесь пролегала граница между ГДР и ФРГ. Понятие «Фульдского коридора» использовалось в военном планировании НАТО: этот участок считался одним из наиболее вероятных направлений возможного вторжения в Западную Европу сил Варшавского догоговра. – Примеч. перев.

93

Jochen Laser, Weder rot noch tot (1982).

94

Franz Uhle-Wettler, Leichte Infanterie im Atomzeitalter (1966). Теория аморфной, «губчатой» обороны излагается в оказавшем значительное влияние труде: Guy Brossollet, Essai cur la non-bataille (1975).

95

Steven L. Canby, “Territorial Defense in Central Europe” (1980); см. также другие работы автора.

96

William Scotter, “A Role for the Non-Mechanized Infantry” (1980).

97

Все схемы предусматривают соответствующие децентрализованные механизмы снабжения. Запасы должны быть изобильными, чтобы их можно было распределить по малым складам и тайникам в зоне боевых действий, при отказе от текущей общепринятой практики снабжения по мере необходимости, когда колонны грузовиков и топливопроводы обеспечивают фронтовые части всем необходимым из крупных центральных складов и нефтебаз. Также и все схемы управления должны быть децентрализованы в той или иной степени, в зависимости от специфики локальных условий.

98

Представление об «автоматизме» и отсутствии гибкости может отражать всего-навсего стремление дегуманизировать врага, свойственное, по сути, всем конфликтам. Так, в годы Второй мировой войны за немецкой армией признавали исключительную тактическую гибкость, но при этом немецких офицеров и солдат по отдельности часто считали этакими бездушными роботами. Конечно, на самом деле своей гибкостью немецкая армия была во многом обязана младшим офицерам и унтер-офицерам; в цепочках командования и управления жесткая иерархия в ней плавно уступала место оперативной необходимости, и в итоге даже американская армия, не говоря уже о британской, не могла копировать эту свободу. Зато Советская армия, как казалось, жестко организована на нижних уровнях командования, где приказы не обсуждаются, независимо от того, уместно это или нет. Это ни в коей мере не служит доказательством наличия каких-то культурных ограничений или какой-то официальной доктрины (каковая подразумевает избыток инициативы на всех уровнях); скорее, налицо фактический баланс институциональных стимулов: пусть успешная инициатива должным образом вознаграждается, это малоэффективно, потому что штрафы за последствия несанкционированных ошибочных действий по определению выше штрафов за контрпродуктивное послушание. Боевые действия в Афганистане предсказуемо обернулись официальными требованиями «проявлять больше инициативы». Сравнительный анализ институциональной структуры см. в книге: Richard A. Gabriel, The Antagonists (1984).

99

Полезнейшим источником сведений здесь остается книга «Герилья» (1976) Уолтера Лакера. Классическое описание революционных войн приводится в книге Роже Тринкьера «Современная война» (1961). (См. библиографию. – Примеч. ред.)

100

См. Laqueur, Guerrilla, стр. 202–238. Подробную оценку эффективности французского Сопротивления при исполнении задач особой срочности в благоприятных условиях по итогам операции «Оверлорд» в июне 1944 г. см. в работе: Max Hastings, Das Reich (1981).

101

Откровенный рассказ участника событий: Stefan Korbonski, Fighting Warsaw (1968).

102

В Югославии наглядно проявилось привычное расхождение интересов между защитой сообщества и идеологическими факторами: сербские националисты-четники изрядно пострадали от немецких репрессий и потому в итоге вынужденно сотрудничали с оккупантами.

103

Исторически потребности в точечной обороне ограничивали темпы имперских завоеваний, в конечном счете устанавливая окончательные пределы расширения империй, которым приходилось справляться с нарастающим недовольством на местах. Римляне, как правило, умиротворяли очередную провинцию и брали с нее налоги (или рекрутов), прежде чем захватывать следующую, но даже в этом случае требовалось обеспечить порядок, ибо спокойствие в одних провинциях неизменно оборачивалось периодическими волнениями в других. Вероятно, именно подобные расчеты лежали в основе запрета на дальнейшие завоевания, изложенного в завещании Августа. См. Тацит, Анналы 1.11, и критику в его «Агриколе» (гл. XIII).

104

Так было задолго до возникновения современной логистики, внедрения радио и вертолетов. Римляне, вовсе не превосходившие в физической мобильности врагов-повстанцев, добивались стратегического преимущества на театре военных действий благодаря сетям сигнальных вышек, которые дымом (в дневное время) и пламенем (в ночи) передавали предупреждения и приказы; упомяну также отличные римские дороги, которыми повстанцы не могли пользоваться свободно из-за фортов с гарнизонами, и укрепленные зернохранилища, где войска пополняли запасы провианта и фуража (повстанцы могли овладеть этими припасами только после длительных осад).

105

В ходе Второй мировой войны на многих оккупированных территориях, особенно на территории Советского Союза, немцы действительно располагали поддержкой местного населения. Кое-где прогерманские ополченцы выказали такую эффективность, что немцы даже отказывались от политики репрессий: в качестве примера приведу «автономный округ» в поселке Локоть Орловско-Курской области (так у автора! – Примеч. перев.) к югу от Брянска, где проживало около 1,7 мл жителей; в 1942–1943 гг. эти земли обороняло сугубо русское ополчение численностью около 10 000 человек. Основаниями для сотрудничества служила политика (антикоммунизм); местное ополчение, созданное совместными усилиями генерала Рудольфа Шмидта из 2-й танковой армии и неким советским инженером (позже замененным на небезызвестного коллаборациониста Бронислава Каминского), сделалось известным как Русская освободительная народная армия (или Русская освободительная армия). Важнейшим элементом сделки было то обстоятельство, что СС запрещалось действовать в этой местности; вдобавок немцы согласились воздерживаться от любых репрессий за «сторонние» партизанские атаки. См. M. Cooper, The Phantom War (1979), стр. 112–113. Подобные договоренности, пусть обычно менее формальные, в целом были распространены на оккупированных немцами территориях, и многие офицеры вермахта их одобряли; см. H. K. Guenther, “Der Kampf Ge-gen Die Partisanen” (1968). Этим «договорам» яростно сопротивлялись в СС, где отрицалась сама необходимость вооружать «недочеловеков»; правда, со временем ухудшение военной обстановки и нехватка рабочей силы побудили СС изменить свою позицию: политику привлечения ополченцев по-прежнему хулили, но лишь потому, что руководство СС желало создать из местных мужчин многочисленные этнические подразделения в структуре своей службы.

106

Данная критика партизанского (Jagdkampf) элемента в австрийской схеме глубокоэшелонированной обороны привела к изменению официальной политики. См. R. S. Rietzler, Erfahrungen aus kleinkrieg und Jagdkampf (1972), II, стр. 155–156.

107

Клаузевиц перечислял необходимые условия успешного партизанского сопротивления таким образом:

1) чтобы война велась внутри страны;

2) чтобы она не была решена одной катастрофой;

3) чтобы театр военных действий охватывал значительное пространство страны;

4) чтобы характер народа благоприятствовал этому мероприятию;

5) чтобы поверхность страны была сильно пересеченной и труднодоступной благодаря горам или лесам и болотам или вследствие характера обработки ее почвы» («О войне», кн. 6, гл. 26). Партизанское сопротивление в Западной Германии удовлетворяло условиям 1–3, но никак не 4 или 5.

108

См. Luttwak, The Grand Strategy of the Roman Empire, стр. 159–170.

109

Малоэтажные деревенские дома с тонкими стенами и аналогичные коммерческие постройки, в отличие от традиционных каменных домов, не служат преградой для танков, зато обеспечивают подходящие укрытия для мобильных силы обороны, позволяя вести перекрестный огонь по дорогам и улицам. БМП и танки при этом не в состоянии прокладывать путь прямо через постройки, поскольку слабые полы над подвалами размерами с комнату оказываются отличными ловушками.

110

Эти схемы глубокой атаки включали: атаку вторым эшелоном (иногда ее путают с так называемым планом Роджерса), строго неядерную, которая исходила из нападения на пределе дальности и требовала атаковать мобильные советские подразделения; схемы AirLand Battle 2000 и AirLand 2000, «кабинетные» концепции армейских кругов США, в которых упор делался на глубокие атаки с координацией на уровне корпусов; схему Deep Strike, ядерное нападение с неядерным вариантом, который предполагал применение баллистических ракет для доставки боеголовок к неподвижным целям, и схему Counter Air 90, где целью атаки являлись советские аэродромы.

111

Самыми экономичными ракетами для атаки крупных неподвижных (авиабаз, складов снабжения, железнодорожных станций), а также сильно укрепленных целей (командные центры) являются баллистические ракеты с высокой траекторией, идентичные ракетам с ядерными боеголовками. Пожалуй, наиболее экономичным решением было бы перебросить в Европу старые модели американских межконтинентальных баллистических ракет, снятых с ядерного дежурства (Titan или Minuteman I), и предусмотреть удары с короткого расстояния при существенно увеличенной неядерной полезной нагрузке. Однако размещение такого оружия в Европе в мирное время могло стать препятствием для переговоров по контролю над вооружениями (вследствие проблем его классификации). Более того, при запуске откуда угодно траектории таких ракет легко принять за начало ядерной атаки, хотя бы в первые несколько минут. Вдобавок крупные баллистические ракеты, будь то переделанные или оригинальные, экономичны лишь в том случае, если они размещаются стационарно, то есть становятся уязвимыми для нападения врага, как неядерного, так и ядерного, даже в надежных укрытиях. Аэродинамические крылатые ракеты с крупными неядерными боеголовками наиболее эффективны для поражения малых целей, таких как мосты и путепроводы. Крылатые ракеты с боеголовками будут столь же эффективными (пускай, возможно, более дорогостоящими), как ракеты баллистические, для атак по всем крупным и «мягким» целям, скажем, складам снабжения, железнодорожным станциям и авиабазам. Вызывает возражения, в частности, стоимость удара крылатыми ракетами в сравнении с атакой пилотируемых самолетов, способных совершать условно бесконечное количество вылетов до перехвата или иной аварии (количество потерь в темповых операциях возрастает). Также очевидна уязвимость крылатых ракет для средств противовоздушной обороны (включая воздушные патрули вокруг важных целей); почти незаметные для радиолокационного и визуального наблюдения (особенно если речь идет о моделях «стелс»), эти беспилотные летательные аппараты, в отличие от пилотируемых, не способны к маневрам уклонения. См. Fred N. Wikner, “Interdicting Fixed Targets with Conventional Weapons” (1983). Richard K. Betts, ed., Cruise Missiles (1981), стр. 184–211. Steven L. Canby, “New Conventional Force Technology and the NATO-Warsaw Pact Balance, I,” New Technology and Western Security Policy (1985), стр. 7—24, и Donald R. Cotter, ibid. стр. 25–39.

112

Основной причиной оборонительного преимущества оказывалась именно относительная простота усиления траншейных частей подкреплениями от ближайшей железнодорожной ветки, пусть и под артобстрелом, тогда как атакующим приходилось преодолевать многочисленные препятствия, тоже пешими, чтобы достичь тех же самых траншей. Первоначальное тактическое назначение танков, защищенных от пулеметного огня и снабженных гусеницами для пересечения воронок от снарядов, состояло в прорыве заграждений из колючей проволоки. Они устраняли указанную асимметрию. Лишь позднее был осознан боевой потенциал танка в операциях глубокого проникновения.

113

Приблизительно 220 200 вылетов из 399 600 самолето-вылетов, совершенных ВВС США за всю Корейскую войну, были классифицированы как упреждающие удары; эти изрядные усилия порой помогали сдерживать наступательные операции Китая, но в основном означали, что китайцам вместо использования тысячи носильщиков приходилось привлекать вдвое больше человек. Еще хуже обстояло дело во Вьетнаме, а достигнутые результаты были и того скромнее. Статистику по войне в Корее и оценки действий авиации во Вьетнама см. в работе: William D. White, US Tactical Air Power (1974), стр. 68.

114

Некоторое время назад, до строительства дополнительных дорог, было подсчитано, что даже при уничтожении пропускной способности автомобильных и железнодорожных сетей с запада СССР в Западную Германию на 90 процентов и продолжении налетов (для воспрепятствования ремонту) оставшихся 10 процентов все равно было бы достаточно для поддержки советского наступления в полную силу. См. Alain C. Enthoven and K. Wayne Smith, How Much Is Enough? (1971), p. 222.

115

См. Donald R. Cotter, “New Conventional Force Technology and the NATO-Warsaw Pact Balance, II” в New Technology and Western Security Policy (1985), стр. 25–38. Пессимистическую оценку см. в работе: Steven L. Canby, idem, pp. 7—24.

116

Представление о том, что малые, следовательно экономичные, кумулятивные боеголовки или кассетные устройства могут быть губительными для хорошо бронированных танков, поскольку способны пробивать тонкий слой брони наверху, сходно с мнением о том, будто торпеды эффективны в силу слабой бронированности военных кораблей или отсутствия брони ниже ватерлинии. Указанную слабость устранили уже после первых попыток ее использовать, а танковые корпуса ныне выпускаются с многослойной броней (это типичный разносторонний ответ на узконаправленную атаку).

117

Для любых дополнительных сухопутных войск потребуются людские ресурсы, а также средства на мобилизацию. На момент написания этих строк складывается впечатление, что текущее комплектование армии опосредовано главенствующими демографическими тенденциями. С другой стороны, средства для разработки и создания систем глубокой атаки могли бы послужить к пользе нынешней, более многочисленной силы, которая хуже вооружена. Фактически критики опасаются, что парламенты стран Североатлантического альянса не одобрят выделение дополнительного бюджета на новые устройства (значит, деньги придется изымать из имеющегося финансирования).

118

Это была бы, если воспользоваться современной официальной англоязычной терминологией, «тактическая» авиация, то есть все разнообразие ВВС на конкретном театре военных действий, в отличие от «стратегической» авиации, наносящей удары по мирному населению вражеской страны, промышленности и государственному аппарату, гражданскому и военному. Тактическая авиация добивается «превосходства в воздухе» за счет применения истребителей и перехватчиков-истребителей для господства над театром военных действий; оказывает «непосредственную поддержку» наземным войскам посредством истребителей-бомбардировщиков, легких бомбардировщиков и специализированных бронированных ударных машин; ведет «блокирование поля боя», применяя истребители и легкие бомбардировщики для нанесения ударов по наземным войскам противника в непосредственной близости от зоны боевых действий; осуществляет «упреждение», привлекая истребители-бомбардировщики и специализированные высокоскоростные легкие бомбардировщики для ударов по объектам инфраструктуры и вражеским силам в глубине театра военных действий.

119

См. Alfred Thayer Mahan, Naval Strategy (1911), стр. 6, цит. по: Philip A. Crowl in Peter Paret, ed., Makers of Modern Strategy (1986), стр. 458. Кроул доказывает (стр. 456–457), что Мэхэн позаимствовал идею у швейцарца на русской службе Генриха Жомини (1779–1869), то есть один популяризатор заимствовал у другого.

120

То есть Германия и Австро-Венгрия, которые располагались в центре Европы. – Примеч. перев.

121

Абсолютный приоритет, отдаваемый этой концепции в эпоху «после Мэхэна», подвергся справедливой критике после Первой мировой войны. См. John H. Maurer, «American Naval Concentration and the German Battle Fleet, 1900–1918» (1983), стр. 169–177.

122

По очевидным причинам в эту категорию попадают многие институциональные труды. См. недавнюю «Морскую стратегию», опубликованную Военно-морским институтом США (1986) и содержащую статьи министра флота, начальника Управления военно-морских операций и командующего Корпусом морской пехоты. Названия большинства научных работ стараются избегать ошибочного словоупотребления; ср. например, «Развитие военно-морской мысли» Герберта Розински (1977) или классическое произведение Л. У. Мартина «Море в современной стратегии» (1977). Важное исследование Эрве Куто-Бегари «La puissance maritime: Castex et la strategy navale» (1985) упоминает «стратегию» в подзаголовке, но эта формулировка тождественна выражению Розинского (la pensee Strategique navale). К числу исключений принадлежит «Руководство по военно-морской стратегии» Бернарда Броди (1942), позднее переизданное в переработанном виде как «Руководство по военно-морской стратегии» (1965); эта книга посвящена преимущественно техническому, тактическому и оперативному уровням. (Названия перечисленных работ на языке оригинала см. в библиографии. – Примеч. ред.)

123

Для пророка автономии авиации Джулио Дуэ выбор целей фактически составлял суть «воздушной стратегии»; см. Barry D. Watts, The Foundations of U. S. Air Doctrine (1984), стр. 6. Новый анализ теории Дуэ см. в работе: Ferrucci Botti and Virgilio Ilari, II pensiero militare italiano (1985), стр. 89—139.

124

См. The Maritime Strategy, стр. 13 (адмирал Джеймс Д. Уоткинс, начальник военно-морских операций). Совершенно очевидно, что цель состоит в обосновании приоритета военно-морских сил, несмотря на маргинальную уязвимость Советского Союза для нападения с моря, атак морской пехоты или действий военно-морского флота на любом крупном театре военных действий.

125

См. Mahan, The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783 и The Influence of Sea Power upon the French Revolution and Empire, 1793–1812, а также работы множества последователей. Об источниках концепции Мэхэна см.: Robert Seager, Alfred Thayer Mahan (1977); также указанную выше статью Кроула, стр. 449–462.

126

Мэхэн крайне непоследовательно употреблял термин «морское могущество», который считал при этом собственным оригинальным вкладом в стратегическую мысль; см. Couteau-Begarie, стр. 45, и Crowl, стр. 451.

127

См. Gerald S. Graham, The Politics of Naval Supremacy (1965).

128

Об этом см.: Mahan, The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783, стр. 222–224; Crowl, стр. 451–452.

129

Название бестселлера о Второй мировой войне, «Победа посредством воздушного могущества» Александра П. де Северского (1942, фактически сборник статей), кратко отражает теорию Дуэ / Митчелла / Тренчарда; ср. также отдельные заглавия – «Сумерки морского могущества», «Освобождение авиации», «Установление господства в воздухе» и др. (А. Н. Прокофьев-Северский – русский / американский летчик, авиаконструктор и теоретик применения стратегической авиации. – Примеч. перев.)

130

Кратко об этом см. Barry D. Watts, The Foundations of U. S. Air Doctrine (1984), стр. 5—10.

131

Митчелл не разделял эту точку зрения: «Бомбардировочное соединение… наверняка понесет тяжелые потери, если будет подвергаться непрерывной атаке со стороны значительно превосходящих сил преследования [истребителей]». См. Watts, Foundations, стр. 7, со ссылкой на текст, написанный до 1923 г.

132

Это не касалось бомбардировщиков люфтваффе, от которых требовалось бомбить цели в пикировании. Структурная прочность и скорость немецких машин обеспечивали повышение маневренности за счет снижения дистанции атаки и боевой нагрузки.

133

Пока на рубеже 1942–1943 г. не появились полноценные ночные истребители с радиолокаторами, каждому пилоту истребителя приходилось ночью ориентироваться «на глазок» вплоть до визуального контакта с целью, что исключало возможность массового перехвата, но при этом истребители все равно вылетали эскадрильями в ночное время, если освещение обеспечивалось лунным светом, прожекторами или пожарами от бомбежек.

134

Убедительно опровергая широко распространенное заблуждение, будто лидеры люфтваффе, не желавшие соглашаться друг с другом, фактически отвергали этот тезис и довольствовались вспомогательной ролью при сухопутных войсках, Уильямсон Мюррей заходит чересчур далеко: стратегические бомбардировки рассматривались как одна из важных задач, но не более того. Мюррей приводит четырехмоторный He-177 в качестве недвусмысленного доказательства стратегического намерения (стр. 9), но забывает отметить, что эту модель производили по остаточному принципу; кроме того, его очевидные конструктивные недостатки проистекали из условия возможности пикирования, совершенно лишнего для стратегических целей. См. Williamson Murray, Strategy for Defeat (1983), стр. 8–9, 19–21.

135

Судя по результатам послевоенного изучения стратегических бомбардировок США; итоги этих бомбардировок до сих пор вызывают ожесточенные споры. См., например, David Maclsaac, Strategic Bombing in World War Two (1976).

136

См., например, Bernard Brodie, Strategy in the Missile Age (1959), стр. 73; Watts, стр. 39, n. l, где цитируется работа Броди 1952 г., симптоматично названная «Наследие Дуэ».

137

См. Bernard Brodie, The Absolute Weapon (1946) стр. 76; надо отметить, что Броди проявлял осторожность в отличие от своих последователей: он провозглашал идею сдерживания, которая уже витала в воздухе, главной, но не единственной целью и добавлял, что «другие цели почти невозможны».

138

Позитивное убеждение (принуждение), по общему признанию, применить труднее, чем отрицательное убеждение (сдерживание); это одно из многих разъяснений из работы: Thomas C. Schelling, The Strategy of Conflict (1960, 1980), стр. 195–199.

139

Имеется в виду тайное манипулирование политикой через физическое устрашение, подкуп, внедрение своих агентов, скрытое финансирование, пропаганду ложных ценностей и спецоперации, причастность к которым отрицается, направленные на то, чтобы заставить политические группы у власти и при власти действовать вопреки декларируемым целям.

140

См. Edward N. Luttwak, “Perceptions of Military Force and US De-fense Policy” (1977).

141

Об этом подробно см. Thomas C. Schelling, Arms and Influence (1966).

142

Ключевая фраза из выступления государственного секретаря США Джона Фостера Даллеса (Department of State Bulletin, 25 января, 1954).

143

Статистические данные по войне в Персидском заливе (количество бомб и снарядов, самолетовылеты и пр.), а также исходный план операции см. в Приложениях. – Примеч. ред.

144

Модифицированные самолеты B-52D Big Belly, которые применялись во Вьетнаме (и больше не состоят на вооружении), несли 24 бомбы (по 500 или 750 фунтов), аналогично другим B-52, но также могли нести 84 (вместо 27) 500-фунтовых бомб или 42 (вместо 27) 750-фунтовых бомб. См. USAF White Paper: “Air Force performance in Desert Storm”, April 1991, стр. 5.

145

Широко употребляемые выражения «бомбежка по площадям» и «ковровая бомбардировка» подразумевают удары по городским/промышленным целям, которые в ходе войны в Заливе не применялись.

146

Единственным заметным исключением является массированная бомбардировка немецких сил в «фалезском котле» в июле 1944 г. (Имеется в виду операция союзников против 14 немецких дивизий в Нормандии. – Примеч. перев.)

147

Эти байки, по-видимому, восходят к британской разведке. Можно посоветовать изучить практики британцев по роману Грэма Грина «Наш человек в Гаване».

148

См. Airpower in Desert Storm: Iraq’s POWs Speak («Авиация во время бури в пустыне: говорят иракские военнопленные»), стр. 3. Впрочем, первоначальные оценки характеризуют «рациональные» подсчеты, а не фактические (неизвестные) исходные показатели.

149

См. Airpower in Desert Storm: Iraq’s POWs Speak, стр. 4.

150

Там же.

151

См. Airpower in Desert Storm: Iraq’s POWs Speak, стр. 6.

152

Во Вьетнаме упреждение было всегда недостаточным, но нельзя говорить, что оно было бесполезно. Оно наносило фактический и «виртуальный» урон противнику: северовьетнамцам приходилось использовать обходные маршруты и привлекать к снабжению много людей, что ослабляло их фронтовые части.

153

См. Airpower in Desert Storm: Iraq’s POWs Speak, стр. 4.

154

Новейшие навигационно-атакующие системы допускают медианные ошибки в горизонтальной бомбардировке и пикировании с малых высот всего в пределах 15 футов при оптимальных условиях (высота сброса – от 2000 до 1000 футов); это чрезвычайно опасный режим, когда почти все способы противодействия воздушным ударам оказываются эффективными.

155

Когда эти цели расходятся, военная цель подчиняется политической. Например, в ходе войны в Персидском заливе в 1991 г., как совершенно очевидно в ретроспективе, главной политической целью Саддама Хусейна было сохранение достаточного объема сил, тогда как военная цель захвата Кувейта являлась второстепенной. В контексте данной стратегии пассивность армии Хусейна выглядит предельно рациональной.

156

Это общий термин, за которым скрываются все враждебные проникновения на территорию других государств (за исключением прямой агрессии и неприкрытой пропаганды). Тайные операции делятся на две категории – собственно тайные операции (включая сюда секретное финансирование местных политиков и СМИ, пропагандистскую риторику, использование агентов влияния) и паравоенные операции (в том числе поддержку местных повстанцев и вообще всех порицаемых форм насилия, от запугивания граждан до масштабных боестолкновений).

157

Если опираться на членство в ООН, сегодня в мире более 190 государств; простое умножение дает понять, что возможно более 38 000 двухсторонних межгосударственных отношений, но стратегическими окажутся менее сотни из них.

158

Имеется в виду так называемый «мюнхенский сговор» 1938 г., когда Великобритания и Франция уступили Гитлеру Судетскую область Чехословакии.

159

Умиротворение означает, что причины конфликта ясны и устранены «хирургическим вмешательством» совместной дипломатии. Так случается часто, но не тогда, когда причиной конфликта оказывается сама природа (суть) одного из противников. Некоторые государства (гитлеровская Германия, сталинский СССР, Ирак Саддама Хусейна и нынешняя Северная Корея) нуждаются в конфликтах для поддержания внутреннего политического равновесия.

160

Сила империй – в их запасе прочности. Об СССР накануне его краха см. Edward N. Luttwak, The Grand Strategy of the Soviet Union (198).

161

Саддам Хусейн лишился власти в 2003 г., Слободана Милошевича (о котором, вероятно, идет речь) арестовали в 2001 г., а скончался он в тюремной камере в марте 2006 г. – Примеч. перев.

162

Стрелки в итальянской армии, элитные высокомобильные пехотные части.

163

Число итальянских пехотных дивизий увеличилось на треть за счет сокращения количества полков в их составе (два вместо трех), но в результате вместо ожидаемого повышения мобильности соединений произошло всего-навсего возрастание количества штабов.

164

Другая причина неспособности предвидеть атаку японцев состояла в том, что сами американские моряки довольно скептически оценивали собственные возможности. «По-моему, со стороны японцев было бы просто глупо нападать на Америку в Перл-Харборе. Мы физически не могли им помешать установить свою власть над теми водами, которые они хотели контролировать; неважно, потопили бы они линкоры в Перл-Харборе или нет» (свидетельство капитана Винсента Р. Мерфи перед конгрессом). См. Pearl Harbor Hearings, часть 26, стр. 207, цит. по: Ronald H. Spector, Eagle against the Sun (1985), стр. 3.

165

Под «первым ударом» понимался «потенциально обезоруживающий первый удар» по ядерным силам противника, в отличие от «первого применения» ядерного оружия не против ядерных сил, а в ответ на неядерное вторжение в Европу, которому иначе невозможно противостоять. Эти различия впервые были выявлены в знаменитом исследовании RAND: см. Wohlstetter, Hoffmann, Lutz and Rowen, Selection and Use of Strategic Air Bases (1954) и позднее подробно описаны в работе: Albert Wohlstetter, “The Delicate Balance of Terror,” Foreign Affairs (1959.). Роберта Волштеттер, супруга Альберта, чуть позже тщательно проанализировала события в Перл-Харборе (см. библиографию).

166

Преимущественно это устрашение маскировалось красивыми словами: покорившиеся правители, подобно Ироду в Иудее, звались «друзьями римского народа», а римский консул К. Фламиний во всеуслышание провозглашал «свободу эллинов». При этом римляне не чурались откровенного запугивания: в 168 г. до н. э. царя династии Селевкидов Антиоха IV Эпифана изгнал из Египта и Иудеи К. Попилий, который столкнулся с царем в ходе наступления последнего. В момент встречи Попилий имел при себе указ римского сената, предлагавший царю суровый выбор между немедленным отступлением и войной с Римом. Антиох было возжелал времени на размышления, однако Попилий палкой начертил на песке круг у своих ног – и потребовал немедленного ответа. Отступить означало унизить себя и понести немалые потери, ведь до богатейшего Египта было подать рукой, но Антиох смирился: совсем недавно римляне разгромили македонского царя Персея, и это внушало опасения за свою судьбу. Данный эпизод, ярко изложенный Полибием в его «Истории» (кн. 29), вполне подпадает под нынешнее истолкование «принуждения».

167

Отмечу попытку убийства президента Южной Кореи Чон Ду Хвана и его наиболее важных гражданских и военных чиновников в Рангуне 9 октября 1983 г., когда три корейских министра и пятнадцать других официальных лиц были убиты, многие получили ранения. После этого эпизода публичная политика Северной Кореи изменилась, на момент написания этих строк стороны периодически возвращаются за стол переговоров.

168

Например, в американском «стратегическом» планировании способность второго удара рассчитывалась исходя из того, что первый советский удар нанесет тотальный урон американским войскам, которые будут находиться в обычной боеготовности, то есть лишь частично развернутыми (основная масса ракетных подводных лодок в портах, только несколько бомбардировщиков на дежурстве). Точно так же предполагалось, что советские войска будут в полной боеготовности, тогда как численность американских частей сократится вследствие потерь при атаке и прогнозируемых неисправностей. Что касается баллистических ракет, совокупные «факторы ухудшения» для стадий пуска, разгона, полета, отделения боеголовок, конечной траектории и детонации могут составлять 40 процентов и более. Таким образом, тот же самый арсенал, который выглядит со стороны избыточным, может оказаться едва адекватным с точки зрения военных планировщиков, которые консервативно подсчитывают процент выживаемости после атаки и последующие поломки техники. Расчеты «избыточного уничтожения», на которые часто ссылаются, попросту игнорируют совокупные эффекты предшествующей атаки, наличия сил и потенциальных неисправностей, а также предполагает, что противник атакует только города (отсюда внешне убедительное сопоставление запасов оружия с гораздо меньшим количеством целевых городов).

169

Обычно в список кризисов холодной войны, чреватых ядерными конфликтами, включают следующие: иранский 1946 г., берлинский 1948 г., корейские 1951 и 1953 гг., тайваньский 1954 г., индокитайский 1954 г., суэцкий 1956 г., второй тайваньский 1958 г., берлинские 1959 и 1961 гг., кубинский (Карибский) 1962 г., корейский 1968 г., индо-пакистанский 1971 г., египетский 1973 г. Эмоционально насыщенными среди них были только три берлинских и кубинский ракетный кризис.

170

На середину 1985 г.: 10 174 боеголовок у Соединенных Штатов Америки, 9987 боеголовок у Советского Союза. См. IISS Military Balance, 1985—86, стр. 180.

171

Технически подкованный читатель наверняка подметит ошибку в этих расчетах: даже если американские межконтинентальные платформы доставки сократятся в числе до десятка ракетных подводных лодок, около сотни бомбардировщиков и стольких же ракет наземного базирования, предположительно мобильных, контрнаступление против них по-прежнему предусматривает применение сколь угодно большого количества советских боеголовок для «заградительных» атак по всей площади против зон развертывания мобильных ракет, воздушного пространства над аэродромами (для уничтожения бомбардировщиков после взлета) и даже открытого океана в районах предполагаемого местонахождения атомных субмарин.

172

См. A. Hillgruber, Hitlers Strategic (1965), стр. 190–192.

173

Оценка британской разведки на 17 февраля 1941 г.: мол, из-за подготовки к ведению боевых действий в пустыне «должно пройти значительное время, прежде чем станет возможным начать сколько-нибудь серьезное контрнаступление из Триполи». См. F. H. Hinsley et al., British Intelligence in the Second World War (1979), стр. 389. Это мнение разделяло и Верховное командование германской армии.

174

Martin van Creveld, Supplying War (1977), стр. 139.

175

Относительно точки зрения ОКХ в изложении начальника Генштаба Франца Гальдера см. Larry H. Addington, The Blitzkrieg Era and the German General Staff (1971), стр. 162–163.

176

Van Creveld, Supplying War (1977), стр. 184–185.

177

Дальнейшее изложение опирается на работы: Ronald Lewin, Life and Death of the Africa Korps (1967) и David Irving, The Trail of the Fox (1977), стр. 67 и далее (второй работе недостает научной стилистики, зато она точна в деталях).

178

См. Addington, Blitzkrieg Era, стр. 165.

179

См. Hinsley, British Intelligence, стр. 389–393.

180

Сознательная дезорганизация собственных формирований, предпринятая Роммелем, не затронула тактический уровень, на который у него практически не было влияния: британцы сражались отдельными пехотными, артиллерийскими и танковыми частями, немцы предпочитали воевать смешанными боевыми группами. Благодаря командной дисциплине эти оперативные группы, подвергаясь нападению британских танков, встречали врага огнем противотанковых орудий, хорошо укрытых на местности. Свои танки немцы использовали для обходных маневров и для атак на уязвимые мотоколонны и пехоту. В таких схватках их техническое превосходство оказывалось решающим. См. примеры в: F. W. von Mellenthin, Panzer Battles (1971), стр. 71 и далее.

181

Получив (от британцев!) сведения о переговорах в Берне американцев с командирами немецких частей в Италии по поводу капитуляции, советское правительство яростно дезавуировало эти переговоры, усмотрев в них антисоветский заговор, в ноте от 22 марта 1935 г., вырученной британскому послу в Москве. В телеграмме Рузвельту 3 апреля 1945 г. Сталин писал: «Мне непонятно также молчание англичан… хотя известно, что инициатива во всей этой истории с переговорами в Берне принадлежит англичанам» (см. «Триумф и трагедию» Черчилля).

182

В противном случае он бы признал, что силы, которые можно было перебросить через 1500 миль от Триполи до Суэцкого канала, слишком малы, чтобы нанести поражение англичанам, а сил, достаточно многочисленных для такой задачи, ему никто не выделит. См. Van Creveld, Supplying War, стр. 181–201.

183

Чтобы победить только за счет выигранных сражений, Германии и Японии требовалось наносить врагу как можно больше урона, дабы превозмочь способность союзников выставлять все новые и новые силы. Ни Великобритания, ни СССР не достигли максимума в этом отношении до 1943 г., а США и вовсе не приближались к пределу. Возможность же Германии и Японии наносить урон к 1943 г. значительно снизилась.

184

Многие историки критикуют отказ Гитлера послать подкрепление Роммелю летом 1942 г., указывая на то, что крупные немецкие силы прибыли в Африку лишь после поражения при Эль Аламейне. Но к тому времени немцы уже не думали о завоевании Египта: они хотели удержать Италию в союзниках и предотвратить падение Туниса, последней североафриканской территории в руках Оси – сразу напротив Сицилии. В отличие от покорения Египта, это была действительно важная стратегическая цель.

185

Способность Северного Вьетнама перебрасывать свои силы пешком из одного конца страны в другой существенно уступала, если брать в расчет механику перемещений, способности американских и южновьетнамских войск использовать автомобильный, воздушный и морской транспорт. С другой стороны, неуловимость обеспечивала северным вьетнамцам инициативу, поэтому они всегда могли концентрировать силы для любого боя. Разумеется, любое продолжительное сражение складывалось не в их пользу, но обычно за каждым подготовленным сражением следовало рассредоточение.

186

Единственные опубликованные документы см. в работе: Hanoch Bartov, Dado (1981); подсчет количества дивизий см. на графике от 8 октября.

187

Большинство опорных пунктов так называемой линии Бар-Лев не имели гарнизонов. 6 октября 1973 г. около 450 солдат занимали 14 опорных пунктов от одного конца Суэцкого канала до другого (плотность – около 4 солдат на километр). А израильский план обороны («Довекот») предусматривал применение 290 танков и 14 артиллерийских батарей Синайской дивизии. См. Bartov, Dado, график за 6 октября.

188

См. Barton Whaley, Codeword Barbarossa (1973).

189

См., например, Bartov, Dado, стр. 188–217.

190

Более подробно см.: Avraham Adan, On the Banks of the Suez (198 стр. 91—164. Ср. также превосходный анализ в работе: Martin van Creveld, Command in War (1985), стр. 218–231.

191

Немецкая тяжелая самоходно-артиллерийская установка класса истребителей танков. – Примеч. перев.

192

Как часто бывает с научными терминами, слово «стратегия» (фр. strategie, ит. Strategia) происходит от греческого слова, которое сами древние греки не употребляли; это слово косвенно восходит к византийскому понятию strategos (полководец), которое, впрочем, не содержало всех значений современного термина. Древние греки, пожалуй, вместо нашего слова «стратегия» говорили бы о strategike episteme (познаниях полководца) или о strategon sophia (мудрости полководца). Производные слова наподобие strategicos (название труда философа Оносандра) или более позднее strategikon (название труда Маврикия) несут в себе дидактический элемент. С другой стороны, слово stratagemata (греческий перевод латинского названия знаменитого труда Фронтина) подразумевает комбинацию stratagema, стратагем, то есть военных хитростей (ruses de guerre). Сами греки, от Энея Тактика в четвертом столетии до н. э. и до Льва Философа в девятом столетии н. э. и позже, рассуждали о taktike techne, куда входила вся совокупность познаний о военном деле, от снабжения до воодушевляющей риторики, в том числе собственно техника и тактика, наряду с военной дипломатией. Это словосочетание, точнее, его латинская версия ars bellica, было в ходу в Римской империи и снова возникло из небытия в 1518 г., когда Макиавелли упомянул об arte della guerra в своих «Рассуждениях» о сочинениях Тита Ливия (который сам использовал это выражение) и в названии трактата «О военном искусстве». Далее выражение широко распространилось в европейских языках – kriegskunst, art de la guerre и т. д. См. Virgilio Ilari, “Politica e strategia globale,” in Jean, ed., Il pensiero strategico (1985), pp. 57–59).

193

Цит. по: Военная стратегия. Под редакцией маршала Советского Союза В. Д. Соколовского. Издание второе, исправленное и дополненное. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1963. С. 23–34.

194

Французский военный стратег, участник Второй мировой и ряда локальных войн, теоретик ядерного сдерживания. – Примеч. перев.

Content

Эдвард Люттвак
Стратегия: логика войны и мира

Предисловие к первому изданию

Предисловие к изданию 2016 г

Часть I Логика стратегии

Введение

Глава 1 Осознанное применение парадокса на войне

Цена внезапности

Риск

Трение

Преобладание парадоксального действия

Глава 2 Логика в действии

Кульминация и взаимообращение

Меры и контрмеры

Глава 3 Эффективность и кульминационная точка успеха

Стратегия против экономики

По наклонной: от успеха к поражению

Защита флота: чрезмерный успех

Неудача успеха

Глава 4 Совпадение противоположностей

От войны к миру, от мира к войне

Наступление постгероической эры

Поражение победы

Часть II Уровни стратегии

Введение

Глава 5 Технический уровень

Война вооружений

Военные и технические специалисты

Глава 6 Тактический уровень

Лидерство, боевой дух, удача

Асимметрия нападения и отступления

Пределы тактики

Глава 7 Оперативный уровень

Истощение и маневр

Национальные стили в политике и на войне

Блицкриг: награды и опасности реляционного маневра

Возвращаясь к примеру

Истощение и маневр в военной политике в мирное время

Первый взгляд на стратегию как целое

Глава 8 Стратегия театра военных действий: военные решения и политический выбор

Центральноевропейский фронт в годы холодной войны

Соотношение наступательных и оборонительных сил

Тактическое ядерное оружие

Глава 9 Стратегия театра военных действий: нападение и оборона

Внетерриториальная война

Точечная оборона

Глава 10 Стратегия театра военных действий: затруднение действий и неожиданная атака

Затруднение действий противника как замена глубины

Артиллерийское и авиационное упреждение

Схемы глубокого упреждения

Слабость систем последовательного действия

Глава 11 Не-стратегии: морская, воздушная и ядерная

Пространство и мобильность

Содержание не-стратегии

Притязания на автономию: морское могущество

Заблуждения Мэхэна

Стратегические бомбардировки

Противовоздушная оборона

Пришествие ядерного оружия

Снижение автономности ядерного оружия: подрывная деятельность

Снижение автономности ядерного оружия: воспрепятствование и возмездие

Избыточное оружие

Глава 12 Возрождение стратегического воздушного могущества

Оценка происшедшего

Управляемые и неуправляемые средства воздушной войны

Воздействие бомбардировок на «боевой дух»

Особенность прицельных бомбардировок

Теория планирования оптимальной воздушной кампании

Воздушная война на практике

Оценка наступательной воздушной мощи

Часть III Большая стратегия

Введение

Глава 13 Масштабы большой стратегии

Стратегия в международной политике

Линейные цели в парадоксальной среде

Контроль над вооружениями

Глава 14 Вооруженное принуждение

Дипломатия, пропаганда и обман

«Воля нации»

Парадоксальная логика и вооруженное принуждение

Атака «второго удара» как парадоксальная мера

Модели принуждения

Ядерное разубеждение в Европе

Асимметричное ядерное принуждение

Глава 15 Гармония и дисгармония на войне

Взаимопроникновение

Вертикальные успехи и горизонтальные поражения

Пределы взаимопроникновения

Победа и поражение в двух измерениях

Польза гармонии

Глава 16 Полезна ли стратегия?

Приложения

Приложение 1 Определения стратегии

Приложение 2 Воздушная война в Персидском заливе 17 января – 27 февраля 1991 года

Приложение 3 Операция «Немедленный удар»

Литература

Примечания