Борис Батыршин

Шпага для библиотекаря

Только книги в восемь рядов,

Молчаливые, грузные томы,

Сторожат вековые истомы,

Словно зубы в восемь рядов.

Мне продавший их букинист,

Помню, был и горбатым, и нищим…

…Торговал за проклятым кладбищем

Мне продавший их букинист.

Николай Гумилёв

Часть первая

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…» [1]

I

Толян собрал ложкой остатки каши и отправил в рот. Заглянул в кан, прикидывая: стоит ли выскрести то, что прилипло к стенкам? Не стал – отпустил вздох в стиле «как несправедлив этот мир!..», ещё раз облизал ложку, и отправил её вместе с опустевшей миской в другой кан, залитый горячей водой – отмокать.

– Слышал, старик, ты собрался уехать из Москвы? Куда – не секрет?

Что ж, всё правильно: пообедали, теперь самое время почесать языки. А молодёжь пусть идет на раскоп, солнце ещё высоко. Если будет что интересное – позовут дедушек, покажут.

– Да какие там секреты… – я прикончил остатки своей порции и поставил миску на бревно. Вот не могу, чтобы мою походную посуду другие мыли! И неважно, что в лагере поисковиков это дело возложено на дежурных по лагерю – не могу, и всё! Привычка.

– Да какие могут быть секреты?… – повторил я. – Надоел до чёртиков мегаполис. Сколько лет собирался перебраться куда-нибудь в деревню, в Подмосковье – и вот, наконец, решился. Причём именно в деревню, а не в коттеджный посёлок, или, не дай бог, в таунхаус.

– А справишься? Деревенское хозяйство – это, знаешь ли…

– Знаю, Толь. Я половину детства провёл у тётки в деревне. Она у меня в этих краях жила, и партизанила тут же. А в сорок третьем их отряд ушёл на запад и присоединился к партизанской бригаде Апретова. Да ты лучше меня знаешь, что тут тогда творилось…

Толя понимающе кивнул. Возглавляемый им поисковый отряд работал в окрестностях Вязьмы уже третий год. Здешние места нельзя назвать нетронутыми – наоборот, они пользуются исключительной популярностью, в том числе, и у чёрных копателей. Но уж слишком основательно прокатилась тут война – работы хватит ещё не одному поколению поисковиков. Сейчас, к примеру, они копают участок в виде вытянутого треугольника, зажатый между крошечными лесными озёрами. Если верить архивным документам – сюда осенью сорок первого отступила, отбиваясь от наседающих частей Вермахта, группа советских десантников. За три года Толян с его парнями подняли останки двенадцати бойцов, и не меньше половины сумели идентифицировать – серьёзный результат для человека понимающего.

Спросите, что я тут делаю? Ну да, вроде, не поисковик, к военной истории предпочитаю прикасаться либо на страницах книг, либо на фестивалях исторической реконструкции. Я и с Толяном там познакомился – он в своё время тоже увлёкся наполеоникой, пошился вместе с несколькими своими на московских ополченцев и с тех пор стараются не пропустить ни одного значимого события. На биваках реконструкторов я сиживал у их костров, проводил для ополченцев тренировки по фехтованию, водил по музеям. А они, в свою очередь, взяли обыкновение приглашать меня на свои летние выезды, куда я с какого-то момента и зачастил…

Нет, фестивали реконструкторов – это круто, конечно. Это вживание в историю, «белые лагеря» с парусиновыми палатками, шлагбаумами, полосатыми будками для часовых, и старательно воссоздаваемым военным бытом. Но я люблю лес, особенно – лес средней полосы, ещё со студенческих, туристических и КСПшных времён, а на фестивалях приходится разбивать лагерь в чистом поле. Это оправдано, разумеется: слишком много народу, ни один лес не выдержит такого нашествия. А здесь всего пара десятков парней и девчонок, и ущерба экологии от них никакого – если не забывать закапывать мусор и плющить и обжигать в костре пустые консервные банки.

За эти два года по случаю пандемии поотменяли кучу реконструкционных выездов. А я не могу без того, чтобы хоть пару раз за сезон не выбраться в лес. Так бывает: одних тянет в Турцию, других на Мальдивы, а третьих – вот так. Иначе не восстановиться, ни отдохнуть толком. Вот и я: год просидел в городе и, пожалуйста, угодил в больницу. Нет, богомерзкая ковидла обошла меня стороной, её я подцепил уже на больничной койке и, к счастью, в лёгкой форме. Но звоночек был понятный: либо завязываю с сидением в четырёх стенах, либо…

Ну, вы понимаете. Ничего хорошего второй вариант не сулил – в особенности с учётом моего полтинника с бо-ольшим гаком…

Нет, сам я землю не копаю. Ну, помогу иногда – а так всё больше сижу в лагере, помогаю по хозяйству да брожу по окрестностям. Ну и вечера возле костра, разумеется, с песнями, обжигающим, пахнущим дымом чаем и капелюшечкой чего-нибудь покрепче. Так-то у поисковиков сухой закон – но где это видано, чтобы двое матёрых реконструкторов не приберегли для себя заветную фляжечку? Плоскую такую, маленькую, овальную, из настоящего британского пьютера – подарок одного шотландца, полученный на фестивале двухсотлетия битвы при Ватерлоо. Забавно тогда получилось: русские реконструкторы, пошитые на драгун Великой Армии, бухали в компании шотландских собратьев по хобби в мундирах прусских гренадер…

– А тётка-то жива? – спросил Толик.

– Умерла, давно, ещё в девяностых. Она была двадцать третьего года рождения, и когда пришли немцы – ушла в лес с партизанами. Там, кстати, и с мужем будущим познакомилась – он был комиссаром отряда, а после войны заведовал совхозным клубом. Я его почти не помню – умер, когда мне было пять лет. А вот тетка, наоборот, была мне вроде бабушки. Своих-то детей у них не было…

– Совхоз, говоришь, где-то тут, недалеко?

Я кивнул.

– Да, километрах в двадцати. Но вряд ли там что-то осталось: в начале девяностых, когда я последний раз навещал тётку, он уже загибался. Жаль, конечно – места-то, считай, родные. Купил бы дом в деревне, перестроил бы по своему вкусу, а то и заново отстроил. Камин, банька, книги свои туда перевезу, собаку заведу, сколько лет собирался… Знаешь, о чём я иногда мечтаю?

Толян кивнул и покосился на меня с удивлением – что это Витальич разоткровенничался? Мы, конечно, знакомы не первый десяток лет, но подобные задушевные беседы случались у нас нечасто. Ну, не принято это у мужиков, которым далеко за полтинник.

А и ладно. Вот тянет меня сейчас поговорить на такие темы… личные.

– Хочу стать библиотекарем, и обязательно в маленькой библиотеке – в селе или небольшом городке. Когда народу мало, каждого знаешь в лицо, и обязательно – для детишек кружок какой-нибудь вести, исторический или литературный. Понимаешь, тётка как раз библиотекой в клубе и заведовала. Помню, сколько книжек я там перечитал, одна до сих пор дома лежит – старенькое издание Лема, «Записки пилота Пиркса» – потрёпанная такая, из серии «ЗФ», только в картонном самопальном переплёте. Я, помнится, читать её только-только начал, а тут отец из Москвы за мной приехал. Ну, тётка и позволила книжку с собой взять, но чтобы с отдачей. А я так её и зажал.

– Да, было время… – непонятно отозвался Толян. Он встал, выдернул из земли свою персональную «комиссарскую» лопату. Иу что, пошли? Ребята в озерке что-то непонятное углядели, когда купались перед обедом. Говорят: большое, лежит метрах в двадцати от берега, но неглубоко. То ли прицеп тракторный, то ли телега – они толком не разобрались. Надо бы проверить: а вдруг там танкетка вроде Т-27 или, скажем, сорокапятка? Вполне ведь могли загнать в воду, чтобы немцам не досталась.

– Никакая это не танкетка. – прохрипел Толян, с отвращением сдирая с лица маску для подводного плавания. – По ходу, обычная деревенская телега, только старая. Я колесо нащупал, так оно, не поверишь, со спицами! Толстые, наверное, из дерева. Ей лет семьдесят, не меньше.

Я кивнул. Не уверен, как было до войны, но позже телеги ставили всё больше на автомобильные колёса с резиновыми шинами. И никаких спиц, что характерно…

– А на телеге что? – жадно спросил парнишка-поисковик. Витька говорил, что какие-то тюки нащупал, или ящики.

– А пёс его знает… – Толя пожал плечами. – Там сплошная муть, ничего не видно. Что-то есть, но всё под толстым слоем ила. Вы, вот что…

Он попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха.

– Пригоните сюда шайтан-арбу. Попробуем выдернуть эту хрень.

– А не развалится? – усомнился я. – Если давно в воде, то могла и сгнить.

– Не… – Толя избавил от воды левое ухо и принялся прыгать на правой ноге. – Я же говорю: под илом, а в нём дерево хорошо консервируется. А если и разломаем – невелика беда, потом по частям вытащим. Делов-то на рыбью ногу…

– Ты начальник, тебе виднее. – ответил я оглянулся в поисках подходящего пенька.

Берег озерка, скрывавшего загадочную находку, был сильно заболочен и, чтобы устроиться с комфортом, пришлось сходить в лагерь за раскладной табуреткой и отыскать местечко посуше. А что поделать – возраст, будь он неладен… Толик со своими бойцами, к гадалке не ходи, провозятся тут ещё часа полтора – что ж мне, всё это время на ногах стоять? Так они у меня не казённые, и к тому же, не слишком здоровые. Порванный ещё в студенческие годы мениск к полтиннику стал напоминать о себе с завидной регулярностью, а раздробленная лет пять назад, а потом собранная по кусочкам бедренная кость (удар подкованным на шипы копытом, ага) от него не отставало. Особенно к дождю, который вот-вот готов был закапать из подозрительно низких серо-свинцовых тучек.

Шайтан-арба (так в лагере именовали Толиков УАЗик, прокачанный под серьёзные внедорожные покатушки) прибыла только через полчаса – оказывается, ребята ездили в деревню за продуктами. Подогнали поближе к берегу, едва не загнав при этом в топкую грязь, вытащили из багажника широкие грузовые стропы – и Толик, матеря, на чём свет стоит, грязь, холодную воду и начавший накрапывать дождь, снова полез в воду. Процесс подготовки к спасательной операции занял не меньше получаса – работать ему пришлось в одиночку, поскольку ещё одной маски для ныряния в лагере не нашлось. Саму буксировку он тоже отказался доверить кому-нибудь ещё: «дернете, рванёте, разломаете нахрен!»

И вот – долгожданная минута! УАЗ рыкнул, провернул здоровенные колёса, и сдвинулся с места. Стропы натянулись, завибрировали, разбрызгивая воду и налипшую грязь, и из воды медленно, словно гнилой зуб из десны, поползло оно.

На первый взгляд наша добыча напоминала неопрятную кучу водорослей, гнилых веток и ила. Поисковики шустро подважили её жердями и уже без помощи механической тяги выволокли на сухое место. После чего – облепили, как муравьи мёртвую жужелицу, и принялись очищать от болотной дряни и гнили.

Да, это оказалась телега. Самая настоящая, деревенская, с бортиками из жердей и на деревянных колёсах. Я мысленно поаплодировал Толику. Это надо суметь: при нулевой видимости, наошупь – и так, с ходу, идентифицировать незнакомый объект!

Тем временем из багажника шайтан-арбы извлекли насос, кинули шланг в озерко и принялись размывать ила, покрывавший телегу. Дело пошло быстрее, и минут через пять парнишка-поисковик с радостным возгласом поднял над головой какую-то штуковину. Мы с Толиком сделали стойку одновременно – несмотря на грязь и ошмётки водорослей, обильно покрывавшие находку, в ней ясно различались обломок приклада, цевьё и проржавленный, очень ствол.

Всё-таки – эхо войны? Смотри ка, даже дерево частично сохранилось! Прав Толик, прав: болотный ил отлично консервирует всё, что в него попадает.

Поисковики, пришедшие к тому же выводу парой секунд позже нас, дружно издали вопль.

Бинго!

Эхо войны, говорите? Так и есть, только война, похоже, не та. У меня глаза на лоб полезли, когда из под ила под струёй воды возник… нет, не насквозь знакомый мосинский или маузеровский затвор, а нечто вовсе несусветное.

Батарейный ударный замок. Неплохо сохранившийся, поскольку многие его части отлиты из жёлтого металла, скорее всего, латуни. Когда я поскрёб его ножом, обнаружилась выдавленная в металле надпись латиницей. И цифры – «1808».

Я передал находку Толику. Он повертел её в руках и обалдело воззрился на меня. Парни-поисковики тем временем извлекли на свет божий ещё две… нет, не винтовки – солдатские ружья, фузеи, мушкеты. Называйте, как хотите, всё будет верно.

И что же, спрашивается, мы нашли?

Версии возникли сразу же – повылезали, как грибы после дождя. Среди них ярким бриллиантам сверкнула следующая: найденная телега на самом деле, не что иное, как часть знаменитого «золотого обоза» Наполеона, запрятанного, согласно легенде, как раз в этих местах в тысяча восемьсот двенадцатом году, при отступлении французов из Москвы. А что? До Старой Смоленской дороги рукой подать, каких-нибудь полтора десятка вёрст. Супостаты вполне могли найти это укромное местечко и загнать телеги с драгоценным грузом в воду – до лучших времён, которые и не наступили. А клад потом искали двести с лишком лет, до сих пор ищут…

Ясное дело, немедленно возникло предложение вскрыть груз. Его оказалось не то, чтобы много – два деревянных ящика и три тюка, обмотанных верёвками. Пока пацанва пускала слюни на потенциальное сокровище и прикидывала, за какой из предметов багажа браться сначала, я отозвал Толика в сторону.

– Слушай, может не стоит вскрывать, а? Не дай Бог, действительно окажется что-то эдакое… Тут археологи нужны, профессионалы – сам знаешь, иные артефакты оказавшись на воздухе, могут за считанные часы обратиться в труху.

Сказал – и понял, как неубедительно это прозвучало. Какая ещё труха, если речь о золотых окладах икон, старинной золотой же посуде и прочих ценностях, вывезенных «антихристом» из Московского Кремля?

Толик, видимо, тоже это сообразил, но виду не подал.

– Разумно, вообще-то. Только… – он оценивающе глянул на облепивших телегу парней и девчонок, – как моих архаровцев удержишь? Взбунтуются ведь…

Я совсем было собрался подколоть приятеля насчёт дисциплины поисковиков – но один из поисковиков меня опередил, ковырнув ножом самый дольной тюк. Закаменевшая до состояния корки рогожа отслаивалась кусками, и…

Общий вздох – на этот раз исполненный разочарования. Мы подошли поближе. Ребята расступились, освобождая старшим проход.

С первого взгляда стало ясно, что никаким «кладом Наполеона» тут и не пахнет. Содержимое тюка было старательно запечатано в несколько слоёв пожелтевшей до полной непрозрачности полиэтиленовой плёнки. Пока я соображал, как это соотносится с кремнёвыми французскими ружьями, кто-то из поисковиков взрезал полиэтиленовую упаковку и…

Книги. Стопки книг старых, до- и послевоенных изданий. Я взял ту, что была сверху – и при попытке открыть её обложка распались на части.

Так, собрание сочинений Льва Толстого в четырнадцати томах, год издания тысяча девятьсот пятьдесят третий – у меня дома такое стоит на полке. На корешке – едва различимая цифра «пять». Ясно, второй том «Войны и мира»…

Ребята тем временем принялись разбирать остальные книги, а Толя прикрикивал на них, требуя быть осторожнее. Вполне разумно: не только ветхие переплёты, но и бумага, ставшая за минувшие годы жёлтой, ломкой, так и норовила раскрошиться под нетерпеливыми пальцами поисковиков в пыль. Хорошо хоть, упакованы книги были на славу – ни капли воды не просочилось внутрь за…

«…и за сколько? Вопрос, что называется, на миллион…»

Добычу раскладывали рядками на извлечённом из шайтан-арбы брезенте и одна из девчонок уже записывала книги в блокнот – крепко вбитая в поисковиков привычка немедленно фиксировать находки. Что там ещё? Ага, том Большой Советской энциклопедии на букву «Н», несколько популярных исторических книжек, по большей части по девятнадцатому веку, школьный учебник по истории, за восьмой класс. В.А. Федосов – я сам по такому учился. И, помнится, как-то вызвал неудовольствие историка, спросив: почему учебник «История СССР», а речь в нём исключительно о событиях девятнадцатого века?

Толстой тоже нашёлся, и из того же собрания сочинений – второй и третий тома «Войны и мира». Четвертого не было – может, в других тюках поискать?

Я повертел в руках отвалившуюся обложку – и застыл, словно получив удар пресловутым пыльным мешком по макушке. Потому что даже теперь, по прошествии стольких лет я узнал штамп на истлевшем бумажном кармашке, приклеенном к обратной стороне. «Совхоз «Знаменский», Дом культуры». И хорошо знакомая подпись, – сколько раз я помогал тёте Даше приводить в порядок библиотечные формуляры и запомнил закорючку, которую она ставила в каждой графе…

Я торопливо открыл другую книгу, постаравшись на этот раз не искалечить обложку. Так и есть: такой же карманчик с читательским листком, тёткина подпись, бледно-лиловый, едва различимый штамп. На третьей – то же самое. И на четвёртой. И ещё… и ещё…

Я отложил последнюю книгу – это оказался «Наполеон» Тарле, издание пятьдесят седьмого года издания, – и тяжко задумался.

Как говаривал медвежонок Пух – «это ж-ж-ж неспроста».

Я протянул кружку прямо над костром – благо, дрова уже прогорели и жёлто-красные язычки огня опали. Девчонка-дежурная зачерпнула половник и доверху наполнила посуду. Я осторожно, двумя руками, принял – горячо, а уж запах!..

Сухой закон – сухим законом, но народу требовалось снять напряжение. Обнаруженная телега, сумасшедшая версия о «кладе Наполеона» и последовавшее за тем жестокое разочарование – всё это крепко ударило по нервам нашего сплоченного коллектива. К тому же имелся и другой повод, вполне комильфотный: у двоих ребят-поисковиков днюхи, и по этому случаю решено было позволить небольшое послабление в плане горячительных напитков. Так что пришлось мне варить свой фирменный глинтвейн – ритуал, без которого до сих пор не обходится не один из выездов. Красное, лучше креплёное, вино, корица, гвоздика, сахар. Два выжатых и нарезанных лимона, яблоко, тоже мелко наструганное, а под конец – полкружки водки на кан, чтобы восполнить утерю градусов. И, штрих мастера: опустить в ещё не закипевшую жидкость марлевый мешочек со свежей, слегка перетёртой хвоей. Аромат от этого получается умопомрачительный, сугубо лесной…

Устроившийся напротив парень отхлебнул из своей кружки и потянулся за гитарой. Взял пару аккордов, подкрутил колки и запел:

«…И вновь над головой костер качает дым,

Бредет сквозь лес в обнимку с песней тишина.

А мы идем искать ровесников следы,

Которые на полстолетья старше нас…[2]»

Неформальный гимн поисковых отрядов, без которого не обходятся ни одни подобные посиделки. Будут, конечно, и другие песни – и из репертуара подзабытых бардов-шестидесятников с неизменными Визбором и Городницким, и популярный среди нового поколения Калинкин с его навязчивой танкофилией. Или вообще что-нибудь ролевое, про мечи и эльфов с прочими орками. Но сначала – вот это. Всегда. Традиция, аднака…

«…Им больше не стареть, и песен им не петь,

И что на сердце, никому не высказать.

Последние слова наткнулись на свинец,

Да не над всеми обелиски высятся.

Над ними то дожди, то ветер ледяной,

И быль в летах сплетается с легендами,

Ребят не воскресить ни бронзой орденов,

Ни песней, ни муаровыми лентами…»

Поисковики слушают, затаив дыхание. Многие подтягивают, порой невпопад, неумело. Не страшно – отлично идёт, особенно под кружку горячего глинтвейна и ломоть поджаренного на прутике бородинского, от души сдобренного крупной, с чёрными перчинками, солью.

Толик подтолкнул меня локтём в бок.

– А мы, помнится, пели «на четверть века старше нас…» – прошептал он.

Я подумал и мотнул головой.

– Не, только в первом куплете. А в последнем – уже «на полстолетья». Песня-то когда ещё написана…

– Да, в середине шестидесятых, точно… – Толик без перехода сменил тему. – Слушай, насчёт книжек этих – что думаешь?

– Что тут думать? Не знаю. Когда будешь в райцентре – попробуй пошарить по архивам, может, чего отыщешь.

Толик уныло кивнул. Совет из разряда «поди туда, не знаю куда» – веско, убедительно и совершенно бесполезно. Поиск в архивах хорош, когда хотя бы примерно представляешь, что тебе нужно. А тут – что искать? Сведения о передачи части книжного фонда из библиотеки ДК совхоза «Знаменский» кому-нибудь ещё?

И вообще – не книги сейчас интересовали каждого из поисковиков. Им-то ещё можно найти объяснение: в конце концов, совхоз действительно недалеко, и мало ли куда они могли их отправить? А вот ружья времён наполеоновского нашествия – дело совсем другое. Помнится, в тёткином ДК был крошечный краеведческий музей, но там, по большей части, экспонаты, относящиеся к периоду Великой Отечественной…

«… А им хотелось жить семи смертям назло,

Семь раз не умирают – дело верное,

Вперед! – и встали в рост, и шли на танки в лоб

С винтовкой образца девяносто первого.

Нам в памяти хранить простые имена,

Ни временем не смыть их, ни обманами,

Нам в памяти хранить и чаще вспоминать.

Ровесники, не быть вам безымянными…»

Песня закончилась. Я встал, хрустнув суставами – годы, чтоб их…

– Пойду, пройдусь Что-то мне слегка не по себе…

– Опять сердце? – забеспокоился Толик, который был в курсе моих диагнозов – Может, нитроглицерину? Я сейчас сбегаю… Или, хочешь, с тобой?..

Я помотал головой.

– Ерунда, глинтвейна, наверное, перебрал. Посижу на берегу, проветрюсь – и вернусь. А ты оставайся тут, с ребятами, незачем за мной ходить.

Неприятности начались, стоило мне устроиться на табуретке, на том самом болотистом бережку, неподалёку от вытащенной на берег телеги. Сначала сердце заколотилось в диком и каком-то рваном темпе. Руки и ноги онемели, перестали слушаться, в ушах нарастал навязчивый звон, перед глазами поплыли чёрно-кровяные круги.

«…Инсульт? Дурак, отказался от компании Толика, так и помрёшь теперь в одиночестве…» – успел подумать я, когда звон стал оглушительным, и…

II

…просто кресло, и я в нём сижу. Не кожаное – плюшевое, старомодное, судя по подлокотникам. Удобное, но в меру, располагает не к отдыху, а к работе. Стены комнаты – мутносерые и их как бы… нет, что ли? Серая муть твердеет шагах примерно в пяти-шести от кресла, но определить, границу этого «твердения» на глаз не поучается – глазу попросту не за что зацепиться, поскольку нет ни углов, ни плинтусов, ни потолка.

«…подойти, пощупать?..»

Я попробовал носком ботинка пол. Вроде, твёрдый…

Но – вставать не стал и никуда не пошёл. Что-то подсказывало: ничего из этого эксперимента не получится. Не в смысле – «ничего хорошего», а просто ничего. Как схожу, так и вернусь.

А раз так – стоит ли пытаться?

Видимо, я, в самом деле, перестал соображать. И единственная осмысленная фраза, пришедшая мне в голову, была позаимствована из одной давным-давно прочитанной фантастической книги, герой которой оказался в похожей ситуации.

– Ну и что дальше?

И нисколько не удивился, когда мне ответили.

– Дальше вы должны будете выполнить некое задание, связанное с перемещением вашей уникальной личности в прошлое. В чём это задание, будет заключаться – вы узнаете, только оказавшись на месте.

Голос был прозрачный, безликий, бесполый даже – и он шуршал, словно струйка песка, сыплющаяся на источенные песчаными бурями каменные плиты. Прямо скажем – не самый приятный голос.

– Вот прямо так-таки должен? Интересно знать, с какого перепугу?

Да, я понимаю: звучит по-идиотски А что остаётся? Только отбрёхиваться, да тянуть время, давая своей изрядно ошарашенной натуре собраться с мыслями. Или хотя бы просто прийти в себя, дождавшись, когда развеется эта странная галлюцинация, словно пришедшая из читанных некогда книжек.

«…в самом деле, что происходит-то? Вроде и не пил… сверх меры?..»

– Следует, вероятно, объяснить, как мы вышли именно на вас. Всё достаточно просто: запустили встречный поиск по биографиям, психо-матрицам и аурам сознания. И в результате обнаружили вашу уникальную личность.

Тут уж удержаться было невозможно.

– То есть, получается, что я как бы избранный?

Да, тупо. Да, мелодраматично сверх всякой разумной меры. Но… вот вы на моём месте – что бы ответили? То-то…

– Скажем так: из доступных нам кандидатов вы – самый подходящий по большинству ключевых параметров.

– Значит, есть и недоступные… кандидаты?

Голос не ответил. Но я и сам сообразил, что сморозил глупость.

– Ладно, проехали. С заданием, как вы уже сказали, я буду ознакомлен уже там. Скажите, а куда я попаду? Ну, хотя бы в самых общих чертах? Время, место…

Думаете, я немедленно отринул сомнения и начал воспринимать весь этот бред всерьёз? Как бы ни так! Но… надо же что-то отвечать? Какую-то секунду я рассматривал два варианта: «Трам-пам-пам» и такая вот глубокомысленная реплика. Это не считая вполне уместных в подобной ситуации нецензурных конструкций, которыми так богат великий и могучий…

– Вы можете не верить, но мы и сами этого не знаем. Структура пространства времени сохранила своего рода след того, первого – и мы отправляем вас за ним. Одно можно сказать твёрдо: вы окажитесь там и тогда, где вы заведомо сможете произвести воздействие, необходимое для выполнения полученного вами задания.

Ах вы, стереотипы мои… а что делать, если ситуация такая… стереотипическая? И бредовая?

– Воздействие, значит? МНВ?

– Что, простите? Какое МНВ?

Впервые в песчаном голосе прорезалось нечто человеческое, а именно – недоумение. Н-да, а Азимова-то они тут, выходит, не читали…[3]

– Это… мнэ-э-э… из нашей фантастики, довольно близкий пример. Долго объяснять.

– Вот видите, а вы ещё удивляетесь, почему выпала именно ваша кандидатура.

Я слегка обалдел – словно идиотизма происходящего и без того недостаточно.

– Неужели из-за фантастики?

– И из-за неё тоже. Хотя и не только.

А ведь я несу всё это на полном серьёзе. Ну, не на полном… почти. Защитная реакция разума? Или всё проще: меня накачали чем-нибудь психотропным, прежде чем засунуть в эту мутно-серую камеру? А что, вариант…

От этой мысли сразу сделалось легче. Хорошо, когда есть объяснение – пусть даже и такое.

«…что-то ещё было… какая-то заноза…»

– Вы дважды употребили термин «уникальная личность». Следует ли это понимать, что я окажусь… там, где окажусь, не в нынешнем своём теле?

– Именно так. Правда, угадать, в каком именно, мы не можем.

– А что вы вообще можете, в таком случае?

Снова пауза. Долгая, выматывающая. А может, это я просто неведомый препарат перестаёт действовать?

– Мы можем ознакомить вас с сутью вашей миссии. Правда, лишь в самых общих чертах.

«…нет, не перестаёт. Наоборот, вштыривает по полной…»

– Я весь внимание.

– Вам предстоит устранить угрозу угасания мировой линии, на которой вы в данный момент пребываете. Вам знакомо понятие «точки бифуркации»?

– Разумеется, знакомо.

– Отлично, значит, будет легче объяснить.

Я вдруг поймал себя на том, что на протяжении всего этого бредового диалога гляжу прямо перед собой, в одну точку – в которой нет ничего, кроме серой мути.

Я медленно, очень осторожно повернул голову – направо, потом налево. Н-да, а смотреть здесь, и в самом деле, не на что…

– Под мировой линией мы имеем в виду существующую историческую последовательность. Дело в том, что одна из ключевых точек бифуркации может в ближайшей перспективе подвергнуться целенаправленному воздействию, что кардинально изменит весь ход дальнейших событий. Что, в свою очередь, приведёт к полной и окончательной ликвидации существующей мировой линии.

– Ликвидации? – я сразу уловил ключевое слово. – То есть мы просто исчезнем?

– Не совсем так. Личности всех людей, находящихся на действующей мировой линии сольются с их «двойниками» на той, которая станет актуальной потом. А вот воспоминания, приобретённые в нашей нынешней ипостаси, исчезнут без следа.

«В нашей»? Интересная проговорочка, многозначительная, запомним. Но всё равно – что-то тут не то. Какой-то логический заусенец…

– Вы хотите сказать: у каждого человека имеется на другой линии свой аналог? Но как же быть, если, к примеру, изменение привело к тому, что его предки не появились на свет? Или не встретились, не завели детей?

Пауза.

– В данный момент лучше не углубляться в подобные тонкости. Скажем так: мы и сами не до конца в этом разобрались. Знаем только, что инициаторы данного мероприятия способны защитить себя и ещё некоторое количество личностей от последствий произведённого воздействия.

– Я же говорю – МНВ. В Вечность их заберут, или ещё что-нибудь в том же духе…

– Куда, простите, заберут?

– Забудьте, я всё о своём, о фантастике. Вы, как я понял, не можете защитить себя таким же образом?

– Не можем. Но, даже если и могли бы – наша цель состоит не в спасении собственных личностей, а о предотвращении самого изменения, как такового. И вы нам в этом поможете. Мы же, в свою очередь, в случае успеха вашей миссии, вернём вас в исходную точку.

– В исходную? Это… да, понятно. Скажите, я могу не согласиться? То есть – отказаться выполнять ваше задание?

Снова пауза.

– А вы, и правда, хотите это сделать?

«…насквозь видят, мер-рзавцы! А что тут ответишь?..»

– В таком случае, не будем терять времени. Закройте, пожалуйста, глаза и постарайтесь не шевелиться. Никакой опасности вашему организму или психике перенос личности не несёт, но это поможет вам избежать некоторых неприятных последствий.

Ну вот, разговорам конец. Оставалось только крепко зажмуриться и судорожно, до боли в костяшках пальцев, вцепиться в подлокотники кресла. Ну их, эти «неприятные последствия», обойдёмся.

«…а ведь как хорошо всё начиналось…»

III

…серая мгла пропала, словно её не было вовсе. Пропало и кресло – во всяком случае, пальцы, судорожно тискавшие подлокотники, сжимали теперь пустоту. Чувства милосердно отключились, и это было хорошо: я получил такие нужные мне остро полминуты, чтобы хоть как-то осмыслить ситуацию. Ни звука, ни единого кванта света не попадало из окружающего мира. И только пятая точка подсказывала, что вместо сгинувшего седалища (а какое мягкое было, удобное! Вот уж действительно: не ценим, то, что имеем…) теперь под ней, любимой, что-то другое. Твёрдое? Определённо, так. Лавка? Табурет? Жёстких рёбер, характерных, скажем, для металлических сидений в вертолёте или военном транспортнике, вроде, не ощущается. Да и тряски нет – всё прочно, надёжно. Неподвижно, одним словом.

«…значит, и я никуда не двигаюсь? Что ж, и на том спасибо…

Что за бред, а? Не о том надо думать.

А о чём? В голове пусто, хоть шаром покати.

…шаром в шаре…»

Значит, это и есть обещанные мне «неприятные последствия»? Если да – тогда, ваша правда, радости мало… хотя я, вроде, старательно зажмурился?

«…или нет?..»

Мне что-то говорили? Убеждали выполнить какое-то задание, предупреждали о супостате, которому обязательно нужно помешать, иначе…

«…что – иначе? Хоть убейте, не помню. Воспоминания растеклись вместе с серым туманом, оставив по себе клочки невнятных образов, отдельные слова, обрывки фраз. И – где-то на границе разума и чего-то другого, глубинного – понимание…»

Что, ничего больше не будет? Вот совсем? Я, Толик, подмосковный лес, мой так и не построенный деревенский дом – сольются неизвестно с чем, перестанут быть? А вместе с ним – память, радость, горе, сожаление и – счастье, от того, что это было в моей жизни? И то же самое постигнет всех – каждого человека на этой маленькой зелёной планетке? Хотя, сама-то планета уцелеет, что с ней сделается…

Или – сделается? Вопрос. А ответа я не узнаю в любом случае. Это так не работает.

Ни звука, ни самой крошечной светлой точки. Я словно замер, изображая из себя соляной столб, на пороге двери распахнутой из одного нигде в другое, и лишь в самой-самой глубине – нет, не звучит, отдаётся невнятным, полузабытым эхом песня ребят-поисковиков:

«…а мы идем искать ровесников следы,

Которые на полстолетья старше нас…»

«…и этого тоже не будет?..»

Нет. Мы так не договаривались. И вообще, с чего я взял, что они – кто бы ни были эти самые «они» – сказали мне правду? Или нет, не так: с чего я взял, что они сказали мне всю правду? Могли ведь, и умолчать о чём-то. Деликатно так умолчать и, что характерно – для моего же блага. Как они сами его понимают, разумеется.

«…ещё бы вспомнить, что именно они успели наплести, пока я просиживал задницу в той серой мути…»

Это и была скамейка. Сосновая, и явно не из «Икеи» – выкрашена масляной краской в цвет, который принято уклончиво именовать «детской неожиданностью». Скамейка вместе ещё с тремя точно такими же стояла, образуя полукруг, перед печкой-голландкой – чугунная дверца топки распахнута настежь и слышно, как внутри гудит пламя. Значит – тяга отличная, да и дров тут не жалеют. Вон они, сложены аккуратной горкой на стареньком верёвочном коврике рядом с кочергой и железным, на длинной ручке, совком для золы. Других источников света в комнате нет – маленькие окна занавешены пёстрыми, в цветочек, тряпками, одинокая лампочка в жестяной тарелке под потолком не подаёт признаков жизни.

– Никит, знаешь, за что Онегин застрелил Ленского? – спросил кто-то справа. – За то, что держал тару!

Смех. Ребята и девчонки сидят на лавочках и радостно гыгыкают в ответ на бородатую шутку. Я обалдело смотрю на собственные руки: в одной большая, бутылка тёмно-зелёного стекла – «огнетушитель» ноль-семь литра, с рыжей этикеткой, на которой значится «Портвейн белый «Агдам». В другой – стакан. Гранёный. Край сколот, и надо быть осторожнее, если не хочешь порезать губу.

Стоп… какой ещё «Агдам»? В последний раз я пил эту бормотуху в самом начале девяностых, после чего она сразу и навсегда пропала с московских прилавков.

Словно во сне набулькиваю в стакан мутно-жёлтой жидкости примерно на две трети и пускаю вожделенную тару дальше, по кругу. Попутное наблюдение – руки не мои. То есть, мои, вон, даже рубец на тыльной стороне ладони, полученный классе в девятом на уроке труда на месте – и всё же не мои. Слишком молодые, слишком свежая кожа, слишком мало на ней шрамов, уже других, приобретённых за следующие лет тридцать с хвостиком…

«…за тридцать? Позвольте, а сейчас-то мне сколько? И кто эти люди, что сидят рядом, хлещут гадостное азербайджанское пойло и весело ржут над незатейливыми шутками, бородатыми, что твой дядька Черномор?..»

– Кто «Агдам» сегодня пил, тот девчатам будет мил! – объявляет под всеобщий смех сосед слева. Судя по горбатому монументальному носу и явственному акценту – сам уроженец солнечного Закавказья.

Да ведь я его знаю! Ну конечно: Рафик Данелян, с которым я пять лет кряду просидел в одной аудитории – сейчас ему на вид лет двадцать, не больше.

«…помнится, Рафик был на год старше. Значит, мне сейчас?..»

На этом сюрпризы не заканчиваются. Какое там! Напротив скалится во все тридцать два белоснежных зуба Далия. Она из Алжира, учится в Союзе, как и её соседка Матильда, гостья из солнечной из Болгарии. В сердце что-то ворохнулось и замерло – нет, не время, потом…

Рядом с девушками с комфортом устроился наш комсомольский вожак, секретарь комитета комсомола курса. В руках у него, конечно же, гитара, и он, кончено же, пытается всучить её соседу справа – тот упирается, поскольку руки заняты ещё одним «огнетушителем» и жестяной эмалированной кружкой. Впрочем, сопротивление долго не продлилось: хлебнув от души животворного напитка, но взял гитару и завёл «Лыжи у печки стоят».

Кстати, лыжи тоже есть: солидная их охапка стоит в углу, и на одной из пар, красных с белой полосой и надписью «Karjala», крупно, неровными буквами выведено «спорт. каф.» и одинаковые двузначные номера. Институтский инвентарь выданный для похода, ага… Рядом пучок лыжных палок – таких же допотопных, с железными кольцами на брезентовых ремешках. Тоже, надо полагать, казённое имущество.

За лыжами, которые у печки, следует бодрая «Вот это для мужчин – рюкзак и ледоруб», потом «Кожаные куртки» – а чего ещё ждать от нашего покорителя вершин и ледников? Тем не менее, с удовольствием подтягиваю, на миг отодвинув в сторону собственные проблемы. Когда-то я и сам пел эти песни – и у костра, и вот так, на вечерних посиделках.

– Никита, пшепрашем, спой…

Гитару мне в суёт Гжегош, наш третий иностранец, студент-поляк из Гданьска. Ну, раз уж люди просят…

Понятия не имею, почему я выбрал именно эту песню. Может, дело в том, что попросил спеть именно Гжегош?

«… А если нет границы, вам нечего беречь

Танкетка польская ползёт улита,

Последние приказы, двоюродная речь —

И эта Речь зовется Посполита…»

Быстрый взгляд налево, на поляка – челюсть у того медленно отвисает.

«…не ожидал? Если честно – я тоже…»

«… Флажок ваш красно-белый, что тот кровящий бинт

Жолнеров не спасает Матка Боска

Что не заводишь, лётчик, своей стрекозки винт?

Пора взлетать, но жить, наверно, поздно…»

«Сон о Польше» Марк Мерман напишет только ещё лет через… я даже не знаю, сколько. Сам я, если память не изменяет, услышал эту песню году эдак в две тысячи пятом-шестом. Остальных тоже проняло – замерли, не издают ни звука, и даже об «Агдаме» забыли.

«Заменят все названья, заменят имена

И паспорта заполнят по-вестфальски

Вы, отступив, на стенах оставьте письмена

И ноты полонеза или вальса…»

Удивление Гжегоша мне понятно: одно дело «Агнешка» Окуджавы, где отношение поэта к не самым простым моментам польской истории замаскированы симпатиями к певице Агнешке Осецкой, и совсем другое – вот это.

"…блинский нафиг, нашёл время музицировать! Впрочем – почему бы и нет?.."

Я передаю гитару дальше по кругу, тянусь к стакану – и тут меня накрывает. Я единым духом опрокидываю в себя «Агдам», ухитрившись при этом не порезаться, и крепко, на этот раз по собственной инициативе, зажмуриваюсь.

«…я что, уже там? Так предупреждать надо…»

И, словно лёгкое дыхание ветра возле уха:

«…а то тебя не предупредили!..»

«…Нет, это уж точно глюки. Или я попросту, без затей, спятил?..»

Решительно отбираю у Рафика огнетушитель – это дело срочно следовало немедленно осмыслить. Единственно доступным в данный момент способом.

…конечно, я вспомнил этот поход. Сразу, и своей собственной памятью – ходя, поди, разбери, которая её часть принадлежит мне-первому, студенту – а которая мне-второму, пришельцу из двадцать первого века? Как-никак, воспоминания, те, что датируются раньше текущего момента, общие – а значит, и проблемы, как таковой, нет. Считаем для простоты, что этот блок воспоминаний… скажем так, обновился. Перезагружен.

Так понятнее? Мне, признаться, не очень.

Странно было оказаться здесь снова – помнится, когда я в той, прошлой жизни, в последний раз приехал сюда, от старого совхозного ДК осталась только пустая, выгоревшая изнутри коробка. Пожар, как мне рассказали, случился годом раньше. Тётя Даша умерла, не выдержала крушения дела всей своей жизни. Я торопился, надеялся успеть на похороны – и опоздал всего на два дня…

Я не стал задерживаться ни на один лишний час. Зачем – если всё, что привлекало меня сюда, стало остывшими угольями на пепелище, а единственный родной человек лежит на поселковом кладбище под невысокой цементной пирамидкой с жестяной звездой?

Но – к делу. На дворе декабрь семьдесят девятого. Год до обещанного Хрущёвым коммунизма, вьетнамо-китайская война началась и закончилась, советский ограниченный контингент уже в Афганистане, Высоцкий ещё жив, в следующем году состоится Олимпиада-80.

Это здесь пресловутая «точка бифуркации»? Если да – то у меня, признаться, фантазии не хватает вообразить, что я могу тут сделать…

Я – это Басаргин Никита Витальевич, студент второго, курса. А поход – не что иное, как способ по-быстрому заработать зачёт на кафедре физкультуры и спорта, куда я в течение этого семестра наведывался удручающе редко. Организация похода и засчитывается, как посещения занятий за весь семестр – поскольку именно я проложил маршрут, собрал группу (пять ребят и три девчонки – плоховато с модным в иные времена гендерным равенством) и главное – договорился с тётей Дашей о том, что её ДК послужит нам в качестве центральной точки маршрута. А заодно, места, где можно без помех справить подступающий Новый Год. Впереди у нас, как и у прочих студентов Страны Советов, сессия с её неизбежной зубрёжкой и нервотрёпкой, так что некоторая передышка лишней точно не будет.

Нет, старший в походе не я. Его нам назначили от кафедры – собственно, такой же, как и мы, студент, только на два курса старше. Он занимается в институтской альп-секции – в силу чего относится к нам, чайникам, свысока: кормит туристическими и альпинистскими байками, кое-как бренчит на гитаре и, не стесняясь, спихивает на нас любую работу. Это было бы ещё терпимо, начальство есть начальство, если бы обаяшка-альпинист не был уверен в своих исключительных правах на внимание всей женской части нашего маленького коллектива. В тот раз дело, помнится, дошло даже до лёгкого мордобоя – неотразимый «руководитель» решил подкатиться к Мати, с которой у нас как раз кое-что начало складываться, и с первой же попытки получил по физиономии. Причём, сначала от неё, потом уже и от меня.

Мати, Мати… да, я осознаю, что попал сюда не для того, чтобы расчёсывать ностальгические болячки – но что делать, если, поймав взгляд её тёмно-ореховых глазищ, я ощутил, как сердце бешено заколотилось и колени сделались ватными?

Ладно, с этим будем разбираться позже. Сегодня, если верить календарю, стоящему на тётиДашином столике – тридцать первое декабря. На дворе темень, в большом сугробе напротив крыльца торчит ёлка, украшенная самодельными бумажными гирляндами и игрушками, взятыми из запасов клуба. Предполагается, что, послушав по старенькой ламповой радиоле «Урал» бой курантов, мы устроим вокруг неё праздничные пляски. Соорудили во дворе мангал из ржавой железной решётки и кирпичей. Раскочегарить его предполагается позже – под «Агдам» и чачу (трёхлитровую банку с этим напитком, гостинец из родного Степанакерта Рафик захватил с собой) жареные на угольях сосиски и хлеб должны зайти на «ура»…

А пока – в помещении библиотеки тихо и уютно. На стенах молчат портреты Белинского, Достоевского, Лермонтова и Пушкина; белеет в «красном углу» гипсовый бюстик Ленина. Из-за приоткрытой двери на дощатый пол падает колеблющаяся полоска тусклого света, несутся голоса – предновогоднее «застолье» в разгаре. Мне туда… не то, чтобы не хочется – просто я ещё не готов. Надо собраться с духом, привести в порядок воспоминания – тогда можно и присоединяться к остальным.

Я медленно прошёл между стеллажами. Полки, плотно уставленные книгами; то тут, то там между корешками торчат куски картона с большими буквами алфавита. Я бездумно провёл пальцем по разноцветным корешкам – и словно запнулся. Болотно-зелёный коленкор, потускневшее золотое тиснение: четырнадцатитомник Льва Толстого! Четвёртый том, пятый шестой… Седьмой я вытащил – именно его не хватало на извлечённой из того лесного озерка телеге. Всё правильно, карманчик на месте, как и читательская карточка, сплошь исписанная датами и фамилиями. Граф Толстой явно пользуется у посетителей клуба популярностью. Или дело в том, что «Войну и мир» проходят по школьной программе?

– Никит, ты где пропал, да? Пять минут до Нового Года!

Дверь скрипнула, на пороге возник Рафик Данелян. Я кивнул, попробовал воткнуть книгу на место – неудача, ряды болотно-серых переплётов сомкнулись в несокрушимую шеренгу, словно гренадеры Пьера Камбронна при Ватерлоо.

– Ну, чего ты там копаешься?

– Да, Рафик-джан, уже!

Сую книжку за пояс (зачем? А кто меня знает? Машинально.) и иду к двери.

…звон курантов, несущиеся из динамиков «Урала», обрезало на половине: только что он заполнял всю комнату, и вдруг – треск, шипение, вой атмосферных помех. Комната тоже изменилась – солнечные лучи словно мокрой тряпкой со школьной доски стёрли со стен и лиц тускло-оранжевые отсветы печного огня.

– В чём дело?

Прежде чем кто-то из ребят успел пошевелиться, Гжегош вскочил – и раздвинул, едва не оборвав, занавески.

– Пся крев, что такое?..

Нечасто увидишь, как у человека глаза в самом буквальном смысле лезут на лоб – но сейчас этот фокус проделали мы все.

Бездонное, лазурное небо с редкими, словно лёгкие мазки гуашью, облачками. Напротив окна, сразу за покрытым непролазными сугробами двориком ДК, там, где раньше едва угадывалось в снежной пелене занесённое по самую крышу силосохранилище – стена тёмного елового леса. И зелёная, по-летнему пыльная трава на противоположной обочине жёлтой сельской грунтовки.

В глубокой, какой-то первобытной тишине было слышно, как тихо охнула, вцепившись в локоть алжирке, Мати. Рафик повернулся ко мне – смуглое лицо армянина сделалось серым и покрылось крупными каплями пота.

– Никита, ахперес[4]… ты что-нибудь понимаешь, кунац меймун?[5]

Мне оставалось только пожать плечами. Потому что вот теперь я на самом деле там!..

IV

Восемнадцатого августа одна тысяча восемьсот двенадцатого от Рождества Христова года авангард Grande Armée[6] занял без боя Вязьму. Наполеон остановился здесь на ночь, заняв большой двухэтажный дом купчихи первой гильдии Гайдуковой в восточном предместье города. Проходящие через Вязьму войска видели императора в окружении свиты, сидящем на стуле в палисаднике дома, где он вёл разговор с русским дворянином. Двадцатого августа, генерал от инфантерии Кутузов, всего три дня, как утверждённый Чрезвычайным комитетом на должность главнокомандующего, прибыл в сельцо Царёво-Займище и принял командование над объединённой армией. И в этот же день поручик Никита Ростовцев получил письмо из родительского имения под Вязьмой.

Эскадрон Сумского гусарского полка, где он состоял в должности ротного командира, сутками раньше побывал в деле у деревни Лубино – в составе арьергардного заслона генерала Тучкова-первого, отбивавшего натиск корпуса маршала Нея.

Впрочем, «побывал в деле» – это, пожалуй, громко сказано: весь день «серые гусары» простояли во второй линии, не имея малейшей возможности отличиться. Николай с прочими офицерами эскадрона отчаянно завидовал мариупольцам – те ходили в атаку на французскую пехоту, и хвастали, что вырубили дочиста целый батальон.

Дело, уже получившее название «битва у Ватутиной горы», закончилось для русских, скорее, неудачей. Генерал Тучков, возглавивший уже при лунном свете атаку екатеринославских гренадер, получил штыковую рану и попал в плен. Тем не менее, потери французов превысили наши почти вдвое – восемь с половиной тысяч против пяти, – и отряд отступил в полном порядке, дав первой Западной армии Барклая-де-Толли достаточно времени для отхода за Днепр. Сумцы же, находясь в резервах, сохранили силы и людей и лошадей, вследствие чего были отправлены вперёд отряда, в Царёво-Займище – куда и прибыли наутро следующего дня.

Селение, как и раскинувшийся вокруг воинский лагерь, кишели людьми, словно лесной муравейник его крошечными обитателями. Сновали туда-сюда адъютанты, суетились ординарцы с вестовыми, ежеминутно прибывали и отправлялись курьеры с пакетами и устными распоряжениями. Новый главнокомандующий третий час заседал в самой большой избе со своим новым штабом. Генерал-квартирмейстером всех армий стал Вистицкий-второй, его помощником – Толь. На должность начальника штаба после недолгих колебаний определили генерала от кавалерии Бенигсена, а дежурным генералом, непосредственно распоряжавшимся всем тем хаосом, что творился во временной штаб-квартире, был назначен генерал от инфантерии Пётр Кайсаров. От его адъютанта Ростовцев и получил заветный, кремовой бумаги, конверт – и оставалось только удивляться, как послание не сгинуло во всеобщей суматохе. Видимо, роль сыграло то, что отец поручика, отставной драгунский полковник Андрей Ильич Ростовцев приятельствовал с Кайсаровым, и тот отнёсся к корреспонденции старого товарища с особым пиететом.

Вскрыв концерт, поручик трижды прочитал письмо. Задумался на некоторое время – после чего, поручив денщику спешно готовить лошадей, отправился прямиком в палатку полкового командира полковника Делянова.

– Да вы, верно, обезумели, граф! – полковник озадаченно смотрел на посетителя. Пяти часов не прошло ещё, как мы прибыли сюда, а вам снова неймётся! А коли будет приказ к выступлению – как потом станете догонять эскадрон?

– Абнакнавенно, как говорят мои гусары. – усмехнулся в ответ Ростовцев. – Верхом. Да и не будет никакого выступления, Давид Артемьич. Я это наверное знаю – адъютант Кайсарова, который передал мне письмо, говорил, что мы простоим в Царёво-Займище ещё дня два. За это время я вполне успею сгонять до Бобрищ и вернуться назад.

– Бобрищи – это имение вашей семьи? – осведомился эскадронный командир.

– Деревенька, триста душ. Отец унаследовал её в седьмом году, после смерти двоюродного дяди. Полгода назад он перебрался в дядину усадьбу – приглядеть, привести всё в порядок. Дело, оно ведь хозяйского глаза требует, всего на управляющего не скинешь… Он и матушку с сестрой с собой перевёз – что им одним в ростовском имении мыкаться? Здесь же новые соседи, знакомства… жизнь, одним словом.

– А тут Бонапарт… – понимающе кивнул Делянов.

– Да. Отец, участник итальянского похода графа Суворова, и мысли не допускал, что неприятелю позволят так далеко проникнуть в пределы России, и до последнего тянул с отъездом. А когда пал Смоленск и стало ясно, что надо бросать всё и как можно скорее уезжать – его, как на грех, разбил ишиас. Вот он и написал мне: «приезжай, мол, срочно, помоги вывозить мать и сестру, я один, да с прострелом в спине, не справлюсь…»

– Ну, раз так… – эскадронный командир задумался. – Семью, конечно, надо вывезти. Говорите, Бобрищи эти ваши недалече?

– Двадцать пять вёрст, просёлками выйдет все тридцать. На свежих лошадях в полдня доберёмся.

– Что ж, голубчик, отправляйтесь. Только… – он ненадолго задумался. – в одиночку всё же вам ехать не след. Мало ли что случится?

С вашего позволения, господин полковник, корнет Веденякин и прапорщик Вревский вызвались меня сопровождать.

– Команду на кого оставите?

– На корнета Деева, это мой субалтерн. К тому же, в полуэскадроне толковый вахмистр, вдвоём справятся.

– Ну, раз так, то Бог вам в помощь. Только осторожнее, по окрестным деревням рыщут шайки мародёров. Мужичков здешних тоже стоит попастись – были уже случаи, когда они не только французских фуражиров, но и барские усадьбы разбивали, чтобы потом всё на супостата свалить.

– Наши, бобрищевские мужики не такие. – заспорил поручик. – Они дядю-покойника любили, да и батюшка мой был к ним добр. Барщину похерил, всю деревню перевёл на лёгкий оброк и много ещё нововведений полезных задумал, прежде, чем француз заявился.

– Все они такие, поручик. – Делянов невесело улыбнулся. – Вы молоды, не чужды некоторого идеализма – а я, поверьте, разного в жизни насмотрелся. Ну да ладно, ступайте, только Христом-Богом вас молю – осторожнее! Не хватало ещё нарваться как-нибудь глупо…

В три часа пополудни маленький отряд поручика Ростовцева покинул расположение части и на рысях двинулся по Смоленской дороге к западу. Миновали арьергардные заслоны, помахали рукам донцам из казачьего полка Иловайского, и через две версты свернули на просёлок, ведущий на юг, к большому селу Вырубову, известному по всей Смоленщине торговлей юфтью. Оттуда, тоже просёлками, поехали на запад, в сторону Бобрищ.

В «вылазку» отправились впятером. Сам Ростовцев, корнет Веденякин, шестнадцатилетний безусый юноша, только неделю, как прибывший к эскадрону, и прапорщик барон Вревский. Урождённый австриец, чей титул был подтвержден в пределах Российской Империи указом Государя от 1808-го года, отбился от своего полка при отступлении от Смоленска, пристал к сумцам и, не желая сидеть без дела, напросился с поручиком, к полуэскадрону которого был временно приписан. Кроме них, в маленький отряд входили денщик Веденякина и ординарец самого Ростовцева; последний, сорокалетний седоватый вахмистр с висячими на венгерский манер усами, которого Ростовцев уважительно именовал Прокопычем, вёл в поводу косматую, как дворовый пёс, калмыцкую лошадку, навьюченную всяким необходимым припасом.

Вооружились основательно: у каждого пара пистолетов в ольстрах и сабли. Вревский прицепил на панталер драгунское ружьё; у самого же Ростовцева вместо положенного по штату карабина – их ещё в начале кампании было велено сдать для спешно создаваемого ополчения – имелся трофейный французский тромблон с бронзовым, заканчивающимся раструбом стволом для стрельбы крупной дробью.

По совету полковника все пятеро переоделись в нестроевое, надеваемое обыкновенно на биваках платье – рабочие, перешитые из ношеных доломанов, куртки, полотняные штаны, белые, похожие на картузы, фуражные шапки да лёгкие плащи-пыльники из парусины. От обычного гусарского великолепия на виду оставили только вальтрапы с вышитым императорским вензелем. У офицеров душа не лежала прятать мундиры в саквы, но, здраво рассудив, они признали правоту эскадронного командира. На просёлках, вдали от Смоленского тракта имелся немалый шанс нарваться на мужичков, подкарауливающий неприятельских фуражиров – а те не станут разбирать, французские мундиры на объектах их интереса, или наоборот, русские. Увидят расшитые шнурами ментики и кивера с репейками и этишкетами – и за вилы. Доказывай потом, что ты свой…

Ехали скоро, чередуя строевую рысь с шагом, чтобы не изнурять лошадей. Солнышко под вечер припекало не так люто, пыль на дороге прибил утренний дождик, так что можно было позволить себе развлечься беседой.

Обсуждали нового командующего; говорили, что он, по слухам, отказался от мысли дать генеральное сражение у Царёва-Займища – позиция не понравилась, – и собирается отступать дальше, в сторону Можайска.

Веденякин между делом поведал, что накануне встретил своего приятеля, служившего в первом батальоне Ахтырского гусарского полка. Так тот рассказывал, будто бы их батальонный начальник, известный всей армии стихотворец и отчаянный сорвиголова Денис Давыдов намеревается предложить князю Багратиону сформировать армейский партизанский отряд – и сам готов его возглавить, имея целью разбивать французские обозы, ломать мосты, трепать аванпосты и охранения. В общем, – изобретательно и разнообразно гадить супостату, не давая ни минуты спокойного житья. Прапорщик заявил, что подобная партия месяц назад была уже создана по инициативе Барклая-де-Толли; командовать ею поручили генералу Винцингероде. Потом принялись обсуждать затею Давыдова, припомнив попутно упомянутые в уставах Петра Великого корволанты и ранние, ещё времён царя Алексея Тишайшего, ертаулы – подвижные воинские отряды, выдвигаемые как для ограждения основных сил от разведки неприятеля, так и для перехвата его снабжения и диверсий по тылам.

Николай под конец заявил, что всё бы, кажется, отдал за возможность попасть в такой отряд. Веденякин ответил что Давыдов, конечно, отдаст предпочтение своим ахтырцам, а если кого и возьмёт, то казачков. Оно и понятно: без станичников в деле, требующем особенного, отличного от строевой службы, навыка, никак не обойтись.

И – за разговорами проворонили момент, когда из-за поворота дороги навстречу выехали два всадника в чужих тёмно-зелёных мундирах.

Первый всадник крутанулся на месте и дал шпоры коню. Но далеко не ускакал – ружьё Вревского пыхнуло ватным облачком, грохнуло, и француз сковырнулся с седла в жёлтую дорожную пыль. Второй не сделал попытки пуститься в отступ – то ли храбр оказался сверх разумной меры, то ли не испытывал иллюзий насчёт резвости своего коня, у которого из-под выгоревшего зелёного вальтрапа и правда, проступали рёбра. Но взять с места в карьер несчастная животина всё же сумела. Её хозяин привстал на стременах и летел на Ростовцева, выставив по-уставному саблю – в вытянутой руке, на уровне лица, клинок повёрнут плашмя. Рот храбреца был раззявлен в отчаянном вопле, и было видно, что он намерен доскакать до русских, а там хоть трава не расти. Ростовцев выдернул саблю из ножен и в свою очередь поднял коня в галоп – встретить атакующего карьером противника на рысях означало почти верный проигрыш.

Не пригодилось. Прокопыч и Веденякин одновременно выпалили из пистолетов, и разогнавшийся всадник полетел через гриву своего коня в пыль, разбрасывая веером кровь из простреленной головы.

– И зачем это было нужно, корнет? – ворчливо осведомился Ростовцев. – Я бы и сам отличнейше справился!

Прокопыч потупился – он ведь тоже выпалил без команды. Впрочем, ординарец недурно различал интонации начальства и видел, что тот нисколько не сердится, а тешит свой гонор. Как же – его, лихого рубаку, лишили законной победы!

– Я думал… – лицо корнета пошло багровыми пятнами. – Я полагал, что командира в бою следует защищать, не жалея сил и не считаясь с опасностью. Так и в уставе написано!

– Где вы опасность-то увидели? – не унимался Ростовцев. Он соскочил с коня и присел на корточки, рассматривая убитого.

– Зелёные мундиры без шнуров, приборное сукно лазоревое – конные егеря из дивизии Люилье. Или это ты его подстрелил, Прокопыч?

– Никак нет, вашбродие! – отозвался Прокопыч. – Я в лошадь целил, в неё и попал.

– Ну, так добей, коли попал… – поручик кивнул на распластавшуюся в пыли гнедую. Та совершено по-человечески стонала и дёргала пробитой шеей. – Всё ж, живое дыхание, неладно, чтобы мучилась.

Ординарец кивнул и вытащил из ольстра второй пистолет. Грохнул выстрел. Корнет поспешно отвернулся, физиономия его сделалась белой, как бумага.

«А мальчишку-то, того гляди, вывернет. – подумал Ростовцев. – Впервые своими руками убил человека, да как – мозги во все стороны… Водки ему предложить, что ли?»

– А другой, вроде, жив. – сообщил подъехавший Вревский. Разряженное ружьё он держал вертикально, уперев приклад в бедро. – Я, правда, не осматривал, но шевелится и сквернословит даже.

– Пошли, побеседуем. – сказал Ростовцев. – Может, расскажет что-нибудь? А вы, корнет, глотните крепкого, а то ведь в кусты блевать побежите. И не придумывайте себе чего не надо – по первому разу у всех так, можете мне поверить.

– Не жилец, вашбродь. – сообщил Прокопыч. – Хребет ему пулей перебило со становой жилой, кровь так и хлещет. Вот-вот представится.

– Нацеди ему своей… – приказал Ростовцев. – И не жадничай, он ведь сказал обо всём, что было спрошено – пусть хоть получит напоследок облегчение.

Ординарец с сомнением посмотрел на француза, но спорить с барином не стал – присел и поднёс жестяной стакан от манерки к губам умирающего. Тот что-то пролопотал и попытался сделать глоток. Пахнущая сивухой жидкость потекла по губам, по подбородку.

Пленник действительно ответил на все вопросы. Он оказался бригадиром-фурьером шестнадцатого конно-егерского полка первой дивизии лёгкой кавалерии Люилье. Будучи отряжёнными с командой фуражиров, они с товарищем были посланы на разведку, но заплутав, напоролись на Ростовцева и его спутников. С известным уже результатом.

– Кончился, вашбродие… – сообщил Пархомыч, вставая. Он стащил с головы бескозырку и широко, истово перекрестился. Корнет, после секундной паузы, последовал его примеру.

– Оттащи трупы в кустики, поймай его лошадь, – Ростовцев кивнул на застреленного прапорщиком конного егеря, – и едем дальше.

– А как же похоронить? – поднял брови Вревский. – Это же христиане, как и мы!

– В армии Бонапарта каждый второй атеист. – буркнул в ответ Ростовцев. – Закапывать их – это ж, сколько времени уйдёт? И лопат у нас нет, саблями прикажете землю ковырять? Да и не в этом дело, барон – до Бобрищ отсюда вёрст десять, не больше, и как бы эти фуражиры туда раньше нас не добрались…

V

Под ярким – не по-зимнему ярким! – солнцем сугробы таяли, оседали буквально на глазах. Обычно весенний снег гораздо дольше противостоит солнечным лучам, но там дело идёт о слежавшемся, заледеневшем, местами чёрном от грязи слое толщиной в десяток сантиметров. Этот же был девственно белым, лёгким, пушистым, потому что навалило его меньше суток назад – да и солнышко палило куда злее мартовского, что вместе с пропылённой листвой на той стороне дороги наводили на мысль скорее, об августе или сентябре.

Я отошёл от окна. Ребята и девчонки сгрудились у радиолы. Из матерчатых динамиков неслось «… пш-ш-ш… виу-виу-виу……пш-ш-ш…» – концерт для атмосферных помех без оркестра. Плохо дело – хотя, если бы оттуда лилась лающая немецкая речь или прерываемые радиопомехами сводки Совинформбюро, было бы гораздо хуже. А так – можно, во всяком случае, не опасаться, что на пропылённый по-летнему просёлок выкатятся панцеры генерала Гота, а вслед за ними – похожие на гробы «ганомаги», доверху забитые весело гомонящими белобрысыми парнями с закатанными до локтей рукавами полевого фельдграу. Октябрь той страшной осени выдался по-летнему тёплым, и я-то знал, что творилось в первых его числах в районе Вязьмы.

И всё же – пресловутая точка бифуркации где-то поблизости. Во всяком случае, там, в серой мути, мне об этом ясно дали понять.

Стоп. А с чего я решил, что мне сказали правду? Или нет, нет, не так: с чего я решил, что мне сказали всю правду? Могли о чём-то ведь и умолчать – для моего же блага, разумеется. Так, как они его понимают.

«…знать бы ещё, кто эти «они»…»

Но вернёмся к моим спутникам, продолжающим коллективное издевательство над безответной радиолой.

Всего нас девять человек – считая меня самого, разумеется. Три девчонки: Мати, темнокожая Далия, и ещё одна, имени не помню… Кажется, она не из студентов – присоединилась к группе за компанию с кем-то из парней. Да, точно, подружка Гены Прокшина…

Сам Гена – сибиряк, из Томска, эдакий крепыш с русым «ёжиком» на круглой голове. Перворазрядник по боксу и самбо. Служил в железнодорожных войсках, дембельнулся старшим сержантом и приехал в Москву, поступать в ВУЗ. Проходной балл не набрал, но его всё равно зачислили: после армии, спортсмен и кандидат в члены КПСС, как тут не взять?

Вон он – яростно крутит ручки настройки. Имени его пассии я не вспомнил, зато в памяти всплыло, что она, кажется, учится в медицинском техникуме, то ли на медсестру, то ли на фармацевта.

Рафик Данелян – ну, с ним-то никаких загадок нет. Армянин, но родом из Азербайджанской ССР – единственный, с кем я поддерживал связь после института. Он даже в гости меня зазвал к своим родителям, в крошечное горное селение недалеко от Степанакерта. Удивительной красоты места – я провёл там восемь дней и надолго прикипел сердцем к этой древней земле.

Я снова побывал там только в девяносто четвёртом, на похоронах. Рафик прошёл первую Карабахскую войну, был тяжело ранен в девяносто втором, потерял обе ноги – и так и не смог оправиться.

«Я знаю, что вы были друзьями. – сказал мне тогда его отец, – Ты только не обижайся, но я правду скажу. Это вы, русские, виноваты: если бы не ваша перестройка, не развал Союза, не было бы войны и мой сын остался бы жив…»

Я ничего не ответил и в тот же вечер уехал домой. Старик, как ни крути, был прав, прав во всём…

Рядом с Рафиком присел на корточки Дима Гнедин. В этом походе, как и я, зарабатывает зачёт по физподготовке. С ним тоже всё ясно: интеллигентный мальчик из хорошей московской семьи, отец – секретарь парторганизации в каком-то НИИ, мать занимает немаленький пост в райисполкоме. Он точно знает, куда идти: карьера в комсомоле, вступление в партию, а дальше… ну, вы понимаете. Попутно Гнедин не брезгует фарцовкой – ну, там солнечные очки, диски, жевательная резинка… В перестройку пойдёт в кооператоры, откроет видеосалон. Потом, в 90-х он круто приподнимется на ваучерной приватизации и чековых аукционах и закончит, как многие ему подобные – от пули киллера на пороге собственного особняка. Прав старина Маркс, период первоначального накопления капитала не ведает таких сопливых понятий, как «гуманизм» и «ценность человеческой жизни».

О руководителе похода я уже упоминал. Он устроился между Гнединым и Далией, словно невзначай положил ладонь алжирке на талию (та, вроде, и не против), и пытается давать советы. Этот тип мне не интересен – если, конечно, не попробует, как и в тот раз, подкатиться к Мати.

И Гжегош Пшемандовский, последний в нашей славной девятке. Как говорится – «по порядку, но не по значению». Стоит в стороне, сложив руки на груди, наблюдает за копошением вокруг радиолы. Насколько я помню, он всегда бы таким… немножко шляхтичем: немногословный, чуточку высокомерный, чуточку ироничный чуточку слишком явно демонстрирует скепсис.

…Я снова встретил Гжегоша в две тысячи пятом, в Чехии, на фестивале по случаю двухсотлетия Аустерлицкой битвы. И – не поверил своим глазам, узнав в ротмистре польских шеволежёров-улан, затянутом в безупречно построенный мундир, институтского однокашника. Выяснилось, что в исторической реконструкции он всего четвёртый год, но успел за это время немало: кроме наполеоники, пошился на польского кавалериста времён «Чуда на Висле» и даже собрал полный комплект на панцирного гусара семнадцатого века. Всё, что полагается: арсенал холодной и огнестрельной «зброи», доспех с крыльями за спиной – такое далеко не всякому по карману. Да, не бедствует пан Пшемандовский, не бедствует – куда до него нам, нищебродам…

Несмотря на общее хобби, возобновления былой дружбы не получилось. Гжегош оказался ярым сторонником идеи «Польши от можа и до можа», отягощённый, к тому же, некоторыми «перегибами», приобретёнными во времена распада Варшавского блока и краха СССР. Не помогло даже, что мы оба были поклонниками Наполеона: «москаль остаётся москалём, – заявил тогда Гжегош, – москалём он, курва мать, и помрёт – и дай-то Езус, швыдче…

На следующий день польские уланы сошлись в сабельной рубке – постановочной, как и всё остальное в фестивальной баталии, – с русскими драгунами. Только вот наша с Гжегошем схватка мало походила на безобидный спектакль – после первых же ударов я понял, что бывший приятель сознательно целит мне в лицо, голову, кисти рук, и клинок отнюдь не сдерживает. Помнится, меня тогда взяло за живое: имея за спиной почти два десятка лет занятий историческим фехтованием, я полагал себя рубакой не из последних, и не Гжегошу с его скромным опытом было со мной тягаться. Так что, не раздели нас круговерть кавалерийской сшибки, дело вполне могло закончиться серьёзными травмами.

Ещё раз мы встретились на биваке, вечером после баталии. Недавние противники предавались обильным возлияниям, крича то «Vive l'Empereur!», то «Ще польска не сгинела!», то витиеватые патриотические тосты за матушку-Россию. Гжегош сделал вид, что ничего не произошло, даже поприветствовал меня слащавой улыбкой – и лишь на самом дне зрачков угадывалась прятавшаяся там неудовлетворённая ярость.

Но всего этого пока нет… или мне только кажется, что нет? Во всяком случае, за всё время учёбы в институте я ни разу не замечал за Гжегошем ничего «великопольского». Что ж, пусть так пока и остаётся, а что до воспоминаний из «прошлой жизни» – кому они сейчас нужны?

– Никита, можно тебя на минутку?

Это тётя Даша. Вчера вечером она помогала девчонкам с подготовкой новогоднего застолья, а потом, часа за полтора до праздничного боя курантов ушла к себе. Мол, «что я у вас, молодёжи, под ногами путаться буду, посижу одна, «Голубой огонёк» посмотрю…». Ага, как же, одна! Я, едва услышал на заднем дворе клуба тарахтение тракторного дизеля, как всё понял.

…я запомнил тётю Дашу по последнему своему визиту, когда ещё застал её живой – маленькая, высохшая, седая, как лунь. Но то было в самом конце восьмидесятых, а сейчас – это вполне свежая пятидесятипятилетняя женщина. Не горбится, говорит живо, и на старческие болезни не жалуется – рано, какие её годы… А ещё у неё имеется «сердечный друг» – механизатор дядя Вася, работающий в том же совхозе. Они сошлись, когда тот, похоронив и оплакав жену, стал искать утешения. Дяде Васе пятьдесят два года от роду, и он тоже ещё вполне-вполне – я как-то видел, как он в одиночку менял заднее колесо трактора, а ведь оно весит хорошо так за центнер. Трактор этот, «пердунок» Т-16, с кузовом впереди кабины, стоит сейчас на заднем дворе ДК, нагруженный тремя двухсотлитровыми бочками соляры. Горючку было велено доставить на птицеферму, для аварийного дизель-генератора. Совхозное начальство решило принять меры по случаю обещанного в сводке погоды снегопада, который может привести к обрывам линии электропередачи.

До пункта назначения в тот вечер дядя Вася так и не доехал, завернул по дороге в ДК, где уже собирались праздновать мы. А там – слово за слово, стакан за стаканом… в общем, сейчас дядя Вася отсыпается в тёткиной комнате, понятия не имея, что творится вокруг.

Его храп я и слышал, когда мы шли по длинному коридору, в который, кроме двери тёткиной комнаты (после смерти мужа она перебралась жить сюда) выходят ещё несколько – кухня, кладовка, кинобудка. Но тётя Даша вела меня к самой дальней, за которой – и это мне тоже было хорошо известно – располагался краеведческий музей.

Любимое детище её покойного супруга, когда тот, выйдя на пенсию с поста директора совхоза, стал заведовать местным домом культуры. По сельским меркам – серьёзный очаг культуры, о чём свидетельствуют многочисленные грамоты в рамочках, от районного и областного Культпросвета и Вяземского райвоенкомата. Последнее – из-за того, что немалая часть экспозиции посвящена именно Великой Отечественной войне.

Но есть и кое-что другое. Я привычно остановился перед портретом, висящим между окнами, напротив стены сплошь завешанной иконами из сгоревшей в конце сороковых местной церквушки. Надпись на бронзовой табличке гласила «Полковникъ отъ кавалеріи графъ Никтита Ростовцевъ». Ты смотри, тёзка.

С картины смотрел немолодой мужчина в мундире мариупольских гусар, судя по кое-каким деталям – поздний период царствования Николая Первого. Весь увешан крестами, среди которых попадаются и заграничные. Отдельно, на левой стороне груди целая наградная колодка. Три серебряных медали: прусская «медаль для комбатантов 1813–1814 годов», российская медаль «В память Отечественной войны 1812-го года» и медаль «За взятие Парижа 19-го марта 1814-го года».

Если верить поясняющей табличке – портрет помещика, владельца имения, к которому относилась некогда и деревенька Бобрищи. А молодец тёзка, не бегал от войны. Такой иконостас можно собрать, только проливая собственную кровь.

Я пригляделся. На табличке указаны годы жизни: 1789 -13 (25) октября 1854-го года. Последнее, между прочим – не что иное, как дата несчастливого для русской армии сражения при Балаклаве…

Скрежетнул, поворачиваясь в замке, ключ. Я обернулся – тётя Даша отпирала железную дверь, спрятанную за большим стендом с цветными схемами Вяземской операции 1941-го года. Если память мне изменяется, за дверью располагается крошечная кладовка – там, в железном несгораемом ящике хранятся «особые фонды» музея.

Вообще-то, оружия в музее много – от пятидесятимиллиметрового ротного миномёта и «ШКАСа», снятого с самолётной турели, до разномастных винтовок. Каски, ржавые штыки, рубчатые рубашки от гранат – этого добра вообще не счесть. Конечно, всё оружие холощёное – с просверленными газоотводными трубками и стволами, залитыми сталью патронниками и спиленными бойками. А вот «особые фонды» – дело другое. В железном, запирающемся на амбарный замок ящике муж тёти Даши хранил мосинский казачий карабин с клеймом Императорского Тульского оружейного завода, укороченный «милицейский» наган 1925-го года выпуска. Имелись и боеприпасы: две полные обоймы к карабину, упакованные в клиновидные картонные пачки, три нераспечатанные пачки патронов из скверного рыхлого картона с годом выпуска «1939» да дюжины две патронов россыпью. К нагану прилагались четыре коробочки по четырнадцать тупоносых «маслят» в каждой.

Отдельно лежат две «лимонки» и ещё одна, незнакомой системы – похожая на толокушку для картофеля, с нарезанной мелкими ромбиками чугунной рубашкой. Запалы, как положено, вывернуты и лежат отдельно, в промасленных бумажках, стволы в масле, ухоженные, несмотря на видные невооружённым глазом следы износа.

Откуда такое богатство, нигде, кстати, не зарегистрированное? Тоже мне, вопрос! «Васенька с ними партизанил и вот, решил сохранить. – объяснила тётка, когда однажды решила посвятить племянника в тайну «особых фондов». – Хотел поначалу охолостить, как прочие стволы из экспозиции, но рука не поднялась. Проверка, обнаружится? А кто проверять-то будет? Он член партии, орденоносец, на отличном счету, с участковым Вась-Вась…»

Но сегодня её – как и меня, впрочем, – интересуют совсем другие вопросы.

– Как думаешь, племянник, что такое на улице творится? Лето посреди зимы, склады совхозные куда-то сгинули, телефон не отвечает, я проверяла.

«…значит, и телефон тоже? Я-то признаться, про него забыл…»

Я пожал плечами.

– Понятия не имею, тётьДаша. Есть предположение, но боюсь говорить – уж больно звучит… бредово.

– А ты не бойся. – подбодрила она меня. – Небось, не укушу.

– Если вкратце… вы читали Марка Твена, «Янки при дворе короля Артура»?

– И даже «Робинзонов космоса» Френсиса Карсака. – усмехнулась она. – Вон ты о чём, значит, подумал…

Мог бы и не спрашивать. Тётя Даша в свои пятьдесят с лишком на память не жалуется, а уж библиотечные книжки прочитала от корки и до корки. В том числе – и немногие имеющиеся образчики научной фантастики.

– Именно. – подтвердил я. – Вряд ли это Средневековье и, тем более, другая планета, но ведь радио-то ничего не ловит…

– Как и телевизор. Я проверила, пусто на всех каналах.

«…рассказать всё, как есть, без утайки – включая всё, о чём шла речь в серой мути? А заодно – признаться, сколько лет мне на самом деле?..

…может, и придётся, в конце концов. Но – точно не раньше, чем узнаю, где и, главное, когда мы оказались…»

– Силосохранилищ, как вы уже сказали, исчезли. И дорога какая-то… не такая. Я, конечно, близко не смотрел, мы пока вообще из дома не выбирались – но судя по тому, что видно из окна, по ней ездили только на телегах. Таких, с деревянными колёсами, знаете?

– Что не выбирались – это плохо. – подумав, ответила тётка. Я понимаю, страшно – но не вечно же нам тут сидеть? Ты вот что, Никита…

Она достала из ящика наган и пачку патронов к нему.

– Это тебе. Карабин пока пусть тут полежит, а револьвер в самый раз будет. Когда соберёшься выйти, осмотреться – прихвати. Стрелять-то умеешь?

– Справлюсь.

– Вот тут, смотри, такая шторка – откидываешь вбок и патроны по одному засовываешь в барабан. А чтобы извлечь стреляные гильзы…

– Спасибо, тётьДаша, с наганом я обращаться умею. В самом деле, лишним не будет. Кстати, дизель-генератор в клубе исправен? Когда я в прошлый раз приезжал, вроде, были какие-то проблемы…

– Тарахтит, слава Богу. Осенью электрик приходил, починил. Да я его уже запустила – иначе как бы вы радиолу слушали?

«…ну, я и болван! А тётка умница, быстро сориентировалась, вот что значит партизанская закалка…»

– Ты, племянник, вот что мне лучше скажи… – начала она, и тут в дверь музея постучали. Я вскочил, не забыв засунуть наган за пояс и прикрыть сверху свитером.

На пороге комнаты-музея возник Рафик.

– Никита-джан… – армянский акцент сейчас был особенно заметен. – Там на дороге телега с лошадью. Старая, как в кино, мамой клянусь! Люди слезли, во двор идти хотят. Ребята спрашивают – что делать, а?

VI

Незваные гости оказались мужиками неопределённого возраста – где-то от тридцати до пятидесяти. До глаз заросшие проволочными бородами, в бесформенных шапках, рубахах, подпоясанных один плетёным пояском, другой и вовсе куском верёвки, портах и лаптях с онучами. Крестьяне? Скорее всего, только уж очень несовременные. Но и на средневековых, особенно европейских, пейзан не похожи, обыкновенные крепостные мужики, века восемнадцатого-девятнадцатого. А может, и того раньше – в России в плане деревенского быта мало что менялось со времён царя Гороха.

Позади этой парочки держится пацанёнок лет двенадцати. Босой, нос в веснушках, в глазёнках – отчаянное любопытство пополам со страхом. Стоят, не решаясь пересечь ясно видимую границу «аномалии», там, где пыльная, но всё же зелёная трава сменяется раскисшей бурой глиной с почти уже оплывшими сугробами.

Я шагнул с крыльца навстречу «крестьянам». Рафик и Гжегош шли за мной. Они увидели, конечно, наган и теперь косились на меня с подозрением. Но вопросов не задавали – не время сейчас, не при посторонних.

Визитёры при виде нашей боевой тройки попятились. Тот, что постарше, мелко закрестился, и я с опозданием сообразил, что следовало, пожалуй, выйти одному.

– Чего хотели, люди добрые? – крикнул я. – Да вы проходите, не стесняйтесь. У нас тут, правда, не прибрано, уж извините…

И запнулся, увидев, что слушатели приоткрыли рты и смотрят куда-то поверх моего плеча. Челюсти у обоих отвисли, в глазах плещется неприкрытый страх. Тот, что стоял чуть впереди, постарше, снова торопливо закрестился.

Я бросил быстрый взгляд назад – и едва не расхохотался. Далия, ну конечно! Наша представительница солнечной Африки не сумела сдержать своё любопытство – и вышла на крыльцо. Вид у далии более, чем эффектный – ярко-красная «адидасовская» куртка, такие же спортивные штаны, что смотрится крайне эффектно в сочетании с тёмно-кофейной кожей; волосы, заплетённые мелкими косичками и, конечно, ослепительная, во все тридцать два зуба-жемчужинки, улыбка.

– Салют ле гастонз! – жизнерадостно заявила она и сделала гостям ручкой. При этом тонкие медные и латунные браслеты, во множестве украшавшие её запястье, мелодично звякнули. – Коман тале ву?[7]

Не знаю, чего они испугались больше – Далии, нашего, явно непривычного для них облика, общей непонятности ситуации – а только все трое молча повернулись и кинулись наутёк. И чего приходили, спрашивается? Ехали себе мимо, никто их не трогал…

Пацан и один из взрослых ломанулись через дорогу, в ельник; третий, тот, что крестился, запрыгнул на телегу, хрипло заорал и огрел лошадь кнутом. Та прянула с места и пошла рваным галопом; возница сидел, свесив ноги, кричал что-то и крутил кнутовищем над головой. Но упорядоченного отступления не получилось: перепуганная савраска прянула вбок, торчащая ось зацепила столб ограды – треск, испуганный вопль и телега с грохотом заваливается на бок. Оторвавшееся колесо ещё метров десять катится по дороге, пока не успокаивается в траве, на обочине.

Неудавшийся гонщик кубарем слетел в пыль, вскочил и, сломя голову, метнулся прочь. Рафик подскочил ко мне – глаза бешеные, руки трясутся от азарта.

– Никита, ара, дай револьвер, а? Я его сейчас…

Ну, не ожидал я от него такой прыти! Хорошо, успел в последний момент подбить вверх руку с наганом, который Рафик как-то исхитрился выдернуть у меня из-за пояса. Грохот выстрела, пуля уходит в белёсое небо. Беглец наддал, разом удвоив скорость, и с треском вломился в кусты на другой стороне просёлка.

Я выкрутил револьвер из пальцев незадачливого стрелка. Рафик охнул от боли – и правильно, взял, понимаешь, манеру ствол без спроса мацать…

– Ты что, совсем дурак? Чем он тебе не угодил, горячий армянский парень?

Но он и сам уже понял, что сделал что-то не то.

– Не убивать собирался я его убивать, мамой клянусь! Только припугнуть хотел, «стой, мол, стрелять буду!» Извини, да?

«… оправдывается? Уже хорошо…»

– Ладно, проехали. Но впредь, чтоб без моей команды – ни ни! Самджа?

– Ладно. – ответил, помедлив, Рафик. – Ачха, то есть.

«Самджа» – значит «понял». На хинди, кажется. Мы с Рафиком подцепили эти словечки у студентов-индусов, еще на первом курсе. А что? Эффектно так звучит, загадочно, девчонки удивляются…

Хороший он парень, Рафик Данелян, только резкий чересчур. За таким глаз да глаз нужен, расслабишься – вмиг дров наломает. Они там у себя, в Карабахе, все такие…

Подходим к телеге. Савраска уже успокоилась – опустила голову, щиплет проросшую на обочине травку. М-да, прямо скажем – не иноходец, кожа да кости – вон как рёбра торчат…

Наклоняюсь, поднимаю заднюю ногу. Лошадь недовольно фыркает, но трапезы не прерывает. Как я и думал, подков на этом копыте отродясь не было.

Рафик с Гжегошем тем временем обшарили телегу. Ни дать, ни взять, лоток на Измайловском вернисаже: пустые рогожные мешки со следами муки, деревянное ведро, обшитый кожей хомут, моток сыромятных ремней, потёртых, связанных узлами. Пеньковая верёвка, бережно смотанная. Есть топор на длинной ручке, грубой, деревенской ковки. Наточен, однако, на славу…

Отдельно лежит манерка – нечто вроде плоской жестяной, литра на два, фляги с жестяным же стаканом, надетым поверх деревянной пробки. Такие носили на ремне через плечо, или притягивали ремешками к солдатским ранцам – вон, даже ушки специальные припаяны по бокам – и держали в них воду, или квас. А то и чего покрепче.

Выдёргиваю пробку зубами. В нос шибает густое сивушное амбре. Кто бы сомневался…

– Ну как, ребятки, нашли что-нибудь интересное?

Это тётя Даша. За ней, в некотором отдалении спешат остальные студенты – ну да, всем интересно, что тут за аномалия такая…

В руках у тётки старенькая охотничья тулка-курковка. В «особых фондах» я её не заметил – тоже, наверное, от мужа осталась. А карабинчик-то решила пока не светить…

– Никита, глянь…

Мати протягивает мне шапку, в спешке оброненную одним из беглецов. Колпак из бурого корявого сукна, типичный крестьянский головной убор. А это что?

– Внутри лежало. – пояснила девушка. – Бумажки какие-то, я не стала смотреть. Может, его документы?

Разворачиваю. Мутно-жёлтая довольно плотная бумага – не то, чтобы новая, но и далеко не ветхая. Типографский текст с «ятями» и «ерами», бледные лиловые печати, размашистые хвостатые подписи. Правда, что ли, аусвайс?

Гляжу на солнце – ага, и водяные знаки имеются, правда, едва различимые. Ах, вот оно что…

«Объявителю сей государственной ассигнации платить ассигнацюнный банкъ пять рублей ходячею монетою».

– Это ассигнации, старинные бумажные деньги. Номинал пять рублей, номера и… – я помедлил. – И вот здесь, ниже – год выпуска. Тысяча восемьсот восьмой.

Прочитанное произвело впечатление. Ребята потрясённо молчат, после чего Гена Прокшин неуверенно спрашивает:

– Это что же, начало прошлого века? Девятнадцатого?

– Именно. – киваю. – Раритет, мечта нумизмата.

– Интересные тут нумизматы ездят. – Гжегош издаёт лёгкий смешок. – Страшно подумать, какие могут быть филателисты…

Ребята шутку не поддержали. Я их понимаю: обстановка не располагает к веселью, скорее уж – к невесёлым мыслям касательно собственного будущего. Начали догадываться? Мне-то давно всё понятно… ну, не давно, а с того момента, как увидел ассигнацию.

– Ладно, пошли в дом, – говорю. – Там рассмотрим внимательнее.

Как ни странно, никто мне не возразил. Студенты по одному потянулись к клубу, прыгая через грязные лужи, в которые стремительно превращался новогодний снежный покров. Тётя Даша, чуть помедлив, пошла следом – двустволку она несла на плече. Я помог Рафику выпрячь савраску из обломков телеги (не бросать же скотинку посреди дороги?) прихватил топор, манерку и поплёлся за остальными. Голова гудела, словно чугунный колокол.

«…значит, всё-таки 1812-й? Что ж, можно было ожидать…»

Гжегош помял ассигнацию в пальцах, посмотрел на просвет. Поднёс к самым глаза и сощурился, вглядываясь в что-то совсем уж мелкое.

– Знаете что? Эта ассигнация – не настоящая, поддельная. Такие печатали перед вторжением Наполеона в Россию.

Я поднял брови. Не то, чтобы меня это удивило – я, конечно, знал, что в обозе Бонапарта границы Российской Империи пересекли десятки тысяч фальшивок, сработанных в парижских типографиях. Но в руках их ни разу не держал, только видел в музеях. А уж чтобы вот так, с ходу определить…

– Откуда знаешь, а? – спросил Рафик. Вместо меня спросил. И хорошо…

– Брат увлекается нумизматикой. – ответил, ничуть не смутившись, поляк. – Ну и я тоже немного разбираюсь. Даже монографию на эту тему прочитал – здесь, в Москве, в Ленинке. Смотрите…

Он положил ассигнацию на середину стола, так, чтобы было видно всем.

– У французских подделок бумага плотнее, чем у русских оригиналов. И защитные знаки у них сохранялись лучше, а на подлинниках – быстро истирались, и их было не разобрать. Но нам сравнить не с чем, а потому взгляните вот сюда…

– Ассигнации заверялись тремя подписями – две, директора банка и кассира, на лицевой стороне, и ещё одна, советника правления банка – на оборотной. Писали от руки, чернилами, которые со временем выцветали и становились коричневатыми. А эти сделаны типографским способом. Если присмотреться – заметно.

Я склонился к бумажке. Действительно, подпись тёмно-синяя и читается вполне ясно.

– Ну, и самое явное: орфографические ошибки. Они встречаются не на всех поддельных ассигнациях, но нам повезло.

Он показал кончиком карандаша на верхнюю строчку. Ребята склонились, разглядывая текст.

– Точно! – обрадовался Гнедин. – Буква «л» вместо «д» в слове «государственной». Вот же жопорукие, а ещё европейцы!

– Французы частенько путали эти две буквы русского алфавита. – снисходительно пояснил Гжегош. – Вот и на другой – «холячею» вместо «ходячею». Как видите, признаки очевидны, не ошибёшься.

Что-то звякнуло. Мы обернулись. Мати подковырнула кончиком ножниц подкладку трофейной шапки – и извлекла оттуда небольшой свёрток.

– Тут монеты, тоже старинные!

Гжегош на правах уже признанного эксперта сгрёб находку.

– Медные – русские. – объявил он после небольшой паузы. – Пять полушек и два алтына, это трёхкопеечная монета. Серебряные – французские, достоинством в один франк.

– Настоящие? – заинтересованно спросил Гнедин.

Поляк покрутил монету в пальцах, потом поскрёб кончиком ножа.

– Вроде, серебро… да. Настоящие.

Пока они занимались нумизматическими изысканиями, я завладел бумажкой, в которую монетки были завёрнуты. И – не сдержавшись, присвистнул, стоило только разобрать бледный печатный текст.

Афишка – так в те далёкие времена называли объявления, распространяемые официальными властями. Их расклеивали на афишных тумбах, на заборах, стенах домов, раздавали на рынках. Грамотными, конечно, были далеко не все, но обычно находился кто-то, способный прочесть афишку собравшимся людям вслух. Что до крестьян – они, раздобыв «казённую гумагу» везли её в деревню, чтобы попросить разобрать мудрёные буковки дьячка местной церкви или барского управляющего.

Конкретно эта афишка сообщала, что «обывателямъ и крестьянамъ Смоленской губерніи при приближеніи супостата уводить скотъ, прятать запасы хлѣба и фуража, а ежели нѣтъ такой возможности – предавать огню вмѣстѣ съ амбарами и овинами. А если кто станетъ съ непріятелемъ торговать и доставлять ему разныя припасы, то таковымъ…»

Что именно ожидало тех, кто посмеет пойти поперёк грозного указа, так и осталось непрояснённым – нижний край с частью текста был косо оторван. Зато сохранилась половинка типографски отпечатанного двуглавый орёл и часть подписи: «Генералъ-губернат…»

– Значит, мы всё же оказались в 1812-м году… – медленно произнёс комсомольский вожак. – Вот же не повезло, у меня пятого января неплохое дельце намечалось…

Я едва не выматерился. Вот она, натура фарцовщика: вокруг такие чудеса творятся, а он о своих мелких гешефтах.

– Да. – отвечаю. – Он самый и есть, скорее всего, конец августа. Смоленск взят, Вязьма сдана без боя. Русская армия отступает к Можайску, и совсем скоро должна состояться Бородинская битва.

– Почему ты решил, что Смоленск и Вязьма уже под французами? – осведомилась тётя Даша. Когда мы вернулись в клуб, она на минутку отлучилась к своему ненаглядному Васеньке, и теперь сидела за столом вместе с нами.

Я пожал плечами.

– Простая логика. Крестьяне эти, похоже, возвращались с рынка – в нарушение приказов из этой вот самой афишки. Обычное время по тем временам, кстати – французы, конечно, могли ограбить деревню, но с теми, кто привозил провиант в занятый ими город, обращались вполне комильфо. И даже платили за продукты.

– Фальшивками! – хмыкнул Гнедин.

– Ими самыми. Но и звонкой монетой тоже, иначе, откуда у мужичков французское серебро? Ну и натуральный обмен никто не отменял. Та же манерка с водкой – наверняка выменяли у солдат, чтобы назад возвращаться не насухую.

– А почему те быдлаки… крестьяне, то есть, были одеты, как оборванцы? – Гжегош показал на шапку. – У них тут дуже пеньонзов… куча денег, по тогдашним-то меркам, а сами в рванье!

Я вздрогнул. Остальные-то, может, и не в курсе, но мне-то отлично было известно, что слово «быдлак» – это вовсе не «крестьянин». «Ублюдок», «скотина» – вот, значит, и выглянул на свет вельможный пан Пшемандовский, чьи предки хлопов отродясь за людей не считали.

– Ну, это-то понятно. – сказала тётя Даша. Она завладела обрывком афишки и внимательно рассматривала текст. – Во-первых, в деревнях все примерно так и ходили. У нас в музее есть экспозиция, можете поинтересоваться. Была, конечно, одёжка и понаряднее, из хорошего сукна, даже камки, но её больше на престольные праздники надевали. А тут – с чего им, спрашивается, шиковать? Наоборот, победнее оделись, прежде чем ехать в захваченный пришельцами город. Рассуждение простое: караульные увидят справно одетых мужиков, обыщут тщательнее, чем других, да и обдерут, как липку. А то и где-нибудь на просёлке мародёры позарятся. Если кафтаны и шапки хорошие, богатые – значит, и мошна не пуста, верно?

Я кивнул. Соображает тётка, ничего не скажешь. Одно слово – краевед.

– Уверен, они и лошадь поплоше нарочно выбрали. У французов сильная убыль конского состава, и справную конячку наверняка бы отобрали. Под седло, крестьянская кляча, конечно, не годится, а вот пушки таскать или телеги обозные – вполне.

Тётка встала.

– Надо бы в книгах посмотреть, уточнить даты. В Большой Советской Энциклопедии большая статья о нашествии Бонапарта на Россию, там и схемы движения войск есть. Хотя, кончено, на них наш совхоз – деревня Бобрищи, то есть, – наверняка не отмечен.

И тут меня торкнуло. БСЭ, значит?.. Как наяву возник перед глазами тюк с книгами, извлечённый из лесного озерка…

– Схемы, шмемы… – Рафик хлопнул ладонью по столу так, что сидящая рядом Далия вздрогнула и покосилась на него с опаской.

– Разведать надо, ара! Сейчас коня заседлаю, и двинем…

– Так седла же нет! – сказал Гжегош.

– А нам что, на скачки, а? Сложим в несколько раз одеяло, накинем сверху, подпругу соорудим из чего-нибудь…

– А ты умеешь верхом?

– Обижаешь, ара! Горец я, или где?

«…так, пора вмешиваться в процесс стратегического планирования…»

– Никаких верховых прогулок. – говорю. – В кладовке стоят три велосипеда, на них и поедем. По лесным тропкам и просёлкам – самое то. ТётьДаша, можно?..

– Конечно, Никита. – она улыбнулась. – Велосипеды хорошие, только цепи надо подтянуть и шины накачать. Насос у одного на раме, кажется…

– Ну, тогда… – я обвёл спутников взглядом. – Рафик, ты со мной. Третьим… ладно, решим, когда с великами разберёмся. Гена, пока меня нет, остаёшься за старшего. ТётьДаша, выдай ему карабин и пару обойм, хорошо? Генка – парень толковый, в армии служил, с оружием обращаться умеет.

Тётка кивнула. Гена, услыхав меня приободрился. Гжегош сердито сверкнул на меня глазами, но смолчал. Что, пан Пшемандовский, обидно, что вас обошли выбором? Ну, извините, нет к вам доверия… пока.

– Слушай, а чего это ты распоряжаешься? – влез «альпинист». Странно, до сих пор он предпочитал отмалчиваться… – Между прочим, это меня назначили старшим группы, официально!

В ответ я ухмыльнулся и как бы невзначай положил ладонь на рукоять нагана. Претендент на власть немедленно стушевался.

– Вообще-то, старшая тут я. – кротко заметила тётя Даша. – И по возрасту, и в жизни повидала побольше вас всех, вместе взятых. Да и клубом тоже я заведую, если кто забыл. Но насчёт Никиты – я «за», пусть командует. Девочки… – она повернулась к Далии и Мати, – надо бы произвести ревизию наших продовольственных запасов. Поможете? А вы… – кивок Гжегошу и остальным парням, – чем собачиться тут, ступайте на задний двор. Там Василь Семёныч бочки с соляркой хочет с трактора скатить и припрятать от греха в подвал. Потому как, если Никита прав – больше топлива нам взять будет неоткуда.

«…замечательная у меня всё-таки тётка!..»

VII

– Схватить мер-р-рзавцев и сдать в полицию!

Когда Ростовцев узнал, что деревенские мужички, мало того, что отказались разорять свои дома и уходить из деревни, так ещё и вознамерились помешать отъезду его родителей из имения – он осатанел и хотел тут же, не теряя ни минуты, скакать в деревню, карать бунтовщиков. Если бы не слёзы маменьки и не уговоры старого графа, неизвестно ещё, как дело бы обернулось, поскольку настроен поручик был весьма решительно.

– Какая там полиция… – старый граф безнадёжно махнул рукой. – Отсюда до самого Можайска ни одно исправника не сыскать!

– Тогда перепороть! – предложил поручик. – Для этого исправник не нужен.

– Погоди, Никита. – граф тяжело поднялся с кресла, ишиас ещё давал о себе знать. – Ну, пропишешь им ума в задние ворота – так ведь не пойдёт впрок! Только озлобятся, а ведь нам ещё мать с сестрой вывозить, добро какое ни то… Стоит ли?

– Так что же, спускать?

Зачем? – удивился Андрей Ильич – Побьёте Буонапартия, вернёмся – тогда и спросим за всё. На каторгу пойдёт, негодяй!

– А ежели, сбежит?

– Скатертью дорога. Подохнет где-нибудь под забором, нам же меньше хлопот.

Ростовцев задумался. В словах отца, несомненно, имелся резон.

Маленький отряд успел в имение раньше фуражиров – если верить дворне, которую старый граф рассылал по окрестностям, французов поблизости пока видно не было. А вот настроения бобрищевских крестьян внушали опасение: они собрались на сход, продолжавшийся без перерыва уже вторые сутки. Заводилой выступил староста Аким: уговаривал никуда не уходить, убеждал, что «и под хранцузом жить можно, а добро своё, потом и кровью досталось.

Разорить недолго, а дальше что? Баре, известное дело, в Москву сбёгнут, а нам – с голоду пухнуть?» В общем, по мнению «лазутчиков» – «продался с потрохами супостату и мутит обчество, иуда…»

Наслушавшись этих речей, мужики осмелели. Кто-то предложил потребовать от барина раздать господское зерно по дворам – «им-то всё одно теперя ни к чему». Идея нашла отклик, зазвучали призывы идти разорять усадьбу, и только появление пяти вооружённых до зубов кавалеристов остудило горячие головы.

– Дурачьё вы тёмное, лапотное! Завтра, а то и сегодня здесь будет отряд французских фуражиров – ограбят дочиста, а кого и убьют! Собираться надо и уходить, а вы бунтовать удумали!

Корнет Веденякин, вовремя осознавший, что если позволить действовать Ростовцеву говорить, дело может принять скверный оборот, попытался взять роль посредника на себя. Пока получалось у него неважно – мужики переминались, переговаривались, но продолжали гнуть свою линию.

– Ничо, барин, как-нибудь переживём мы хранцуза. – заговорил Аким. – Давеча вот, мужики из Куркина приезжали, так у были енти… фужеры. Сказывали: обходительные, дурного не делали, за взятое заплатили без запроса казёнными бумажками. Даже серебро, говорят, давали. Так чего ж нам от них бежать?

– На каторгу захотел? – взревел, не выдержав, поручик. – За соспешествование и всякое иное содействие врагам престол-отечества Сибирь полагается, навечно!

– А ты не пужай, барин. – насупился староста. – Мы, чай, пуганые. Своих, так и быть, забирай, мешать не станем. А нас не замай, сами как-нибудь…

Веденякин покосился на Ростовцева. На того было страшно смотреть: на почерневшем лице ходили багровые пятна, из-под густых бровей глаза метали молнии, пальцы судорожно сжимали рукоять сабли.

«…ну, сейчас начнётся! Аким, подлец, уверен в себе – вон, даже шапку не снял перед господами…»

Корнет не ошибся. Поручику до зубовного скрежета хотелось прямо сейчас, без промедления, перепороть дюжину зачинщиков, а коли станут сопротивляться – вздёрнуть на осине.

– Так они, небось врут, эти куркинские!

– Не… – Аким помотал головой. – Они бумажки показывали, которые эти… сигнации. Настоящие, новенькие, ажно хрустят!

– Настоящие и нет – тебе-то почём знать? – презрительно усмехнулся корнет. – Позаритесь – потом не жалуйтесь, что остались без портков!

– Не боись, барин, не будем. А вы езжайте себе с Богом, не доводите до крайности…

Эта неприкрытая угроза, как и нагловатый блеск в глазах старосты, переполнили чашу терпения поручика.

– Ну, хватит болтовни! Ты и ты… – он ткнул пальцем в ближайших мужиков. – Вяжите подлеца, и чтоб покрепче!

Назначенные неохотно вышли вперёд и стали распоясываться – но под тяжёлыми взглядами из толпы замялись и попятились. Это было открытое неповиновение: Ростовцев уже прикидывал, кого рубить первым, когда из-за крайней избы выскочил, размахивая руками, расхристанный, всклокоченный, вопящий во всю глотку мужик.

– Климка, и дядька Пров с сынишкой возвращались из Вязьмы… – захлёбываясь, рассказывал новоприбывший. – Глядь, а на пригорке, там, где бор еловый к самой дороге подходит, дом стоит! Каменный, навроде барского, только поменьше, на крыше загогулина какая-то торчит, из проволоки. И диво-то какое: весь двор снегом завален, ажно по пояс!

– Врёшь… – неуверенно сказал Ростовцев. Мысли о репрессиях его, похоже, оставили. – Врёшь ведь, каналья! Признавайся – те, двое, небось, пьяные, лыка не вяжут?

– Ни-ни, ни синь пороху, вот те крест! – мужик поспешно перекрестился и замотал головой. – А потом, сказывают, люди какие-то чудные из дома того вышли и на них накинулись. Бесы, наверное, а с ними сущая чертовка: кожа бурая, нелюдская, в волосьях козюли[8], лопочет не по-нашему! Ну, мужики, ясно дело, спужались и бежать, даже телегу с конём бросили, болезные… Полдня сидели в лесу, боялись носа показать. Потом пробрались огородами к моей избе, в окошко постучались и всё, как есть, обсказали!

– А что сами-то не пришли? – спросил Веденякин.

– Так это… страху натерпелись, теперь каждого куста боятся. Сомневались: а вдруг те беси уже туточки?

– Надо пойти, глянуть что там за невидаль такая. – решительно заявил Аким. – Вот что, мужики: берите ослопы, вилы и встречаемся у околицы. И Прова с Климкой волоките, пущай покажут…

– А мальца брать?

– Не надо, на кой он нам?

Мужики стали расходиться, неуверенно оглядываясь на Ростовцева со спутниками – те так и не слезли с сёдел, а стояли верхами возле колодца, обычного места деревенских сходок.

Аким обернулся на поручика.

– Вы как, барин, с нами? У вас, вона, и сабли, и пистоли, и даже ружжо имеется. Поможете мужичкам, ежели что…

Картуз – на самом деле, старую солдатскую фуражку без козырька, – она на этот раз стащил с головы и мял в пальцах.

– Эк ты запел… – Ростовцев усмехнулся. – Нет уж, друг ситный: коли бунтовать горазды, то и с бесями сами разбирайтесь как-нибудь. А мне недосуг с вами по кустам бегать. Непременно эти двое пьяные, наплели невесть что. Надо ещё выяснить, за какой такой надобностью они в Вязьму ездили, коли там супостат? Ты, часом, не ведаешь?

Веденякин усмехнулся. Судя по тому, как смутился староста, он очень даже ведал. А может, даже и отправил свои товары вместе с теми двоими – отчего ж не продать, ежели французы готовы платить за провиант серебром и ассигнациями? Мужик есть мужик – дремуч, глуп, что ему страдания Отечества?

Он тронул Ростовцева за рукав.

– В самом деле, поручик, поехали отсюда. Нам ещё ваших вывозить из усадьбы, а фуражиры, и правда, вот-вот нагрянуть могут, ежели, конечно, тот француз не соврал. А зачем ему врать, перед смертью-то?

– Ладно, уговорил… – Ростовцев крутанул на месте коня, едва не снеся крупом старосту – тот едва успел отскочить в сторону. – А тебе, Аким, вот что скажу на прощание…

Он ткнул рукой, с запястья которой, свисала плетёная казачья нагайка, вверх, в облака. Поручик чувствовал, что охватившая его злость на этого, в сущности, неплохого и по-своему неглупого мужика, отступила, и осталась только жалость – жалость к его темноте и жадности, которые, и правда, могут довести до Сибири.

– Господь – он, знамо дело, всё видит, и каждого судит по его прегрешениям. Но то будет после смерти, а покуда жив – найдётся и здесь, кому спросить за все твои грехи. Так что думай, Аким, крепко думай – небось, не поздно пока за ум взяться, покаяться!

«…Я умоляю, как человека,

Эй, генацвале, слушай меня!

Без кинжала, нет абрека,

Нет джигита без коня…»[9]

– пропел я. – Коня тебе взять не позволили, так хоть кинжалом решил обзавестись?

– Слушай, какие джигиты-шмигиты, а? – немедленно обиделся Рафик. – Я тебе что, грузин, чечен? А нож пригодится – ты, вон, с наганом, Гене винтовку дал, даже у тётки твоей ружьё! А мне что же, с голыми руками ходить? Нехорошо это, брат, нечестно!

«…ну да – Кавказ есть Кавказ, война есть война. Стоит только ею запахнуть, и у любого, даже у интеллигентного армянского студента, руки сами тянутся к холодной стали…» Я вспомнил фотографию, которую Рафик прислал мне в девяносто втором. Улыбающийся, бородатый, в замызганном камуфляже, со «Стечкиным» на боку и РПГ-7 на плече, он позировал на фоне подбитого азербайджанского Т-64. Письмо добиралось до меня долго, не по почте, с оказией – и когда я рассматривал этот снимок, то ещё не знал, что он подорвался на «лягухе»[10] и валяется в госпитале без обеих ног…

Меня передёрнуло.

«…не дай Бог, и здесь нарвётся…»

– А ты тётю Дашу попроси, может, уступит свою берданку? – предложил я. – Правда, на велике с ней будет неудобно – длинная, по спине колотится…

– Просил уже. – горестно вздохнул Рафик. – Не дала. Взамен предложила вот это.

И продемонстрировал длинный штык от чешской винтовки в паяных жестяных ножнах с кожаным кармашком-подвесом на ремень – он-то и напомнил мне песенку Боярского из старой советской комедии. Впрочем, какой ещё старой – «Сватовство гусара» выйдет на экраны только в восьмидесятом. Или его по телевизору покажут?..

«…ох уж мне эти временные парадоксы… надоело до чёртиков. А ведь, если подумать – ещё и суток не прошло…»

Подготовка велосипедов к вылазке не затянулась. Мне достался старенькая, но вполне ещё работоспособная «Украина», Рафик оседлал складную «Каму». С третьим велосипедом вышла заминка: подростковый «Орлёнок» даже с выкрученной до упора рулевой колонкой и штангой для седла был мал для любого из парней. В итоге, машина досталась Мати – пусть едет, решил я, здесь и без неё справятся. Тем более, что глядела она на меня такими влажными, обещающими всё глазами…

Я помотал головой, отгоняя грешные мысли. Нам предстоит отнюдь не романтическая прогулка с девушкой, а разведка, быть может, даже разведка боем. Хотя последнее вряд ли. После бегства экипажа телеги на дороге и на опушке леса, окружавшего здание клуба, не было замечено ни души, хотя наблюдение и велось на полном серьёзе: тётка выдала нам ключи от чердака и теперь там постоянно торчал дозорный со стареньким армейским биноклем, позаимствованным, как и Рафиков штык, с музейного стенда.

До Бобрищ, стоящих на месте будущей центральной усадьбы совхоза «Знаменский», мы добрались за четверть часа. Не доезжая сотни метров до поворота, за которым по моим расчётам должно было открыться деревня, я скомандовал сворачивать в лес. Соваться напролом в деревню не стоило – народ там дремучий, могут встретить непонятных чужаков в вилы. Лучше уж сделать крюк, а за перипетиями пейзанской жизни понаблюдать с опушки – тем более, что бинокль у меня тоже имелся, двойник того, что остался у караульщика на крыше ДК.

Деревня гудела растревоженным пчелиным ульем. С трёхсот метров, отделявших наш наблюдательный пункт от окраины, мы, кончено, не могли разобрать ни слова – но ясно видели и скопившуюся возле колодца толпу, и появление вооружённых всадников, и едва не случившуюся стычку. Минут через десять страсти поулеглись, мужики стали расходиться, а верховые, поторчав ещё немного на бобрищевском майдане, развернулись и ускакали. Насколько я помнил местную географию – в сторону господской усадьбы, которая как раз за ближайшей берёзовой рощей, верстах в трёх отсюда. А пейзане тем временем стали стягиваться к противоположной околице, и в руках у них мелькали вилы, дубины и топоры. А просёлок от этой самой околицы ведёт, между прочим, прямиком к нашему ДК…

– Что делать будем, Никита-джан? – прошипел мне на ухо Рафик. Мамой клянусь, они к нашим собираются, к ДК! Если поднажмём хорошенько – обгоним.

Я задумался. В клубе – карабин, двустволка и гранаты, есть люди, умеющие с ними обращаться, одна тётка с её партизанским прошлым чего стоит… К тому же у «альпиниста» оказалась с собой ракетница с двумя десятками картонных цилиндриков-ракет – собирался, понимаешь, устроить новогодний фейерверк…

– Поедем сначала в имение. От крестьян наши как-нибудь отобьются. Да им и отбиваться не придётся – два-три выстрела в воздух, и сами разбегутся. А у владельцев усадьбы можно попросить помощи. Ну и узнаем что-нибудь – в разведке мы, или где?

Ну, не знаю… – Рафик с сомнением покачал головой. – ты начальник, тебе виднее…

Насчёт помощи я не просто так сказал. Пятеро кавалеристов, которых мы только что видели, без труда разгонят жиденькую толпу пейзан, даже не пуская в ход оружие. Ну, может, нагайкой кого попотчуют, или саблей перетянут плашмя вдоль спины – так это не смертельно, дело житейское…

Я поднял из травы «Украину», выкатил на тропинку. Перед тем, как взгромоздиться в седло, передвинул вбок заткнутый за пояс наган – чтобы не врезался во всякие чувствительные места.

– Не копайтесь, у нас каждая минута на счету!

«…ага, а пока будешь ехать – не забудь придумать, как объяснить будущим «спасителям» кто мы такие. И, желательно, так, чтобы не перепугать их до полусмерти…»

VIII

Вычищенные и смазанные части затвора масляно посверкивали на газете, покрывавшей стол. Библиотекарша заставила Гену три раза разобрать, а потом заново собрать карабин – под её чутким руководством, разумеется. Она и сейчас следила за действиями студента, пристроившись на табурете в углу комнаты, но теперь всё это предстояло повторить самостоятельно. С неполной разборкой Гена справился легко, теперь предстоял обратный процесс.

Что ж, невелика хитрость – СКС, с которым он вдоволь повозился за два года службы в железнодорожных войсках, имел куда более сложное устройство. А тут – затвор состоит всего-то из шести частей: боевая пружина, стебель, ударник, соединительная планка, курок и личинка. Просто, как всё гениальное – недаром творение капитана Мосина до сих пор считают эталоном надёжности и безотказности.

Во всяком случае, так написано в наставлении, пожелтевшей брошюрке в тонкой бумажной обложке сорок второго года выпуска, позаимствованной, как и бинокль, с музейного стенда. Весь процесс сборки-разборки там изложен в виде простейших схем со столь же незамысловатыми пояснениями – с ними Гена справился бы и без библиотекарши. Но не отказываться же, когда предлагают помощь? Тем более, тётка явно разбирается в оружии, это он понял сразу.

Ну, понеслась?..

Так… надеть боевую пружину на стержень ударника со стороны хвостовика. Сделано. Дальше – упереть боёк в стол и нажать, так, чтобы венчик – узкий цилиндрический выступ на ударнике – зашёл внутрь стебля. «Осторожно – поучала библиотекарша. – Боёк, конечно, хрупким не назовёшь, но если его погнуть хотя бы самую малость – всё, ты остался безоружным…»

Что ж, осторожно так осторожно… Он надавил на стебель затвора – и давил, пока хвостовик с резьбой не высунулся с обратной стороны. После чего оставалось накрутить курок на пару-тройку оборотов и завершить процесс, воспользовавшись вместо гаечного ключа особым вырезом-вилкой на соединительной планке.

«…Тьфу ты, чуть не забыл…» Гена повернул полусобранный затвор тыльной стороной к себе. На торце хвостовика ударника имелась насечка, вроде тех, что бывают на головке обыкновенного винта. Другая была нанесена на «пуговку» курка, и насечки эти следовало совместить. Вообще-то операцию следовало произвести входящим в набор приспособлений ключом, но за неимением оного Гена воспользовался обычным складным ножом.

Дальше следовало поставить на место соединительную планку так, чтобы вилка вошла в пазы выступа на курке, именуемого «боевой взвод», потом вставить личинку, попав её выступом в прорезь на гребне стебля. После чего – оттянул курок и провернул по часовой стрелке, приводя в исходное положение.

Всё, затвор собран. Следовало, согласно инструкции, ещё и проверить, насколько далеко выходит кончик бойка из зеркала личины, но за неимением ключа, проверку пришлось проводить на глазок. Миллиметра два с половиной? Столько и надо…

Теперь – магазин. Неполная разборка не требовала отсоединять его от винтовки, а потому Гена, прижав пальцем подаватель, защёлкнул на своё место крышку. Осталось вставить на место затвор, что он немедленно и проделал.

– Готово, Дарья Георгиевна!

Библиотекарша взяла карабин, придирчиво его осмотрела, дважды передёрнула затвор. После чего извлекла его и сощурившись, стала рассматривать кончик бойка. Гена покорно ждал.

– Ну, вроде ничего. Боёк подкрутить бы чуть-чуть оборота, но и так сойдёт. На глаз, конечно, не сразу угадаешь, но со временем привыкнешь. Считай, норматив сдан… боец!

Гена подавил желание вытянуться по стойке «смирно» – словно не перед пожилой седой женщиной он стоял, а перед сержантом в учебке, похвалившим молодого за успешное освоение матчасти.

– Шухер! – донесся сверху голос комсомольского вожака – Тревога! Люди идут, много – целая толпа, и все с дрекольем!

Гена сгрёб со стола три полные обоймы, схватил карабин и кинулся к лестнице, ведущей на чердак.

– Геночка, скажи, только честно – ты с гранатами обращаться умеешь? С «лимонками» и, к примеру, с РГД-33?

Вопрос поверг парня в замешательство. Ну и библиотекарша – мелькнуло у него в голове, – может, у неё и пулемёт тут припрятан? А гранаты это хорошо, это сила… в умелых руках, разумеется. Но – чего нет, того нет.

– Не умею, Дарья Георгиевна. Я же в железнодорожных войсках служил, считайте, тот же стройбат. Показывали, как запалы ввинчивать, ну и кидал пару раз учебную болванку. На дальность.

– Ладно, проехали. – она махнула рукой. – Ты вот что, спускайся-ка с чердака. Тут, сам видишь, единственное окошко, и выходит оно только на одну сторону. Надо выбираться на крышу, а там ты будешь, как на ладони. У этих… – она кивнула на толпу крестьян, в угрюмом молчании ожидающую у ворот, – могут ведь и ружья найтись, и охотники тоже, снимут, как тетёрку. А внизу можно бегать от окна к окну и держать под обстрелом все подходы к зданию.

– М-м-м… а если они в окна полезут? Во все разом?

– На всех окнах крепкие решётки и ставни из листового железа с навесными замками. Опустим, подопрём изнутри шкафами – с ходу не высадишь.

– А как же тогда стрелять?

– Оставим по одному на каждую стену, кроме торцевой. Там единственное окошко, маленькое и тоже с решёткой. Запрём, заколотим изнутри досками – обойдётся.

– Эй, бесы! – раздалось снаружи. – Это вы, што ль, телегу разбили, добро пограбили и лошадь увели?

– Они, они! – поддакнул кто-то оратору. – Всю, как есть, деньгу, что мы на базаре для обчества за припас выручили, унесли!

– Слыхали? – снова заорал первый мужик. – Теперь, небось, не отбрешетесь! Выходи ответ держать перед православным людом!

– Пьйэрдоле чьйэ, курва мать![11] – донеслось из нижнего окна. – Пшли прочь, Еезус свидетель – кишки всем выпушу, быдлаки!

Грозный гул за окном усилился. Теперь Гена мог разобрать отдельные фразы – увы, не сулившие гостям из будущего ничего хорошего.

– Это он зря… – с досадой прошептала библиотекарша. – Для смоленских крестьян лучше уж бесы, чем поляки. Натерпелись от такого соседства за столько-то веков…

Гена уже карабкался вниз по приставной лестнице. И успел ровно к тому моменту, как толпа, подбодряемая призывами, бить бесей и панов, ринулась на приступ.

К счастью, крестьяне были плохо знакомы с тактикой и предприняли наступление только со стороны фасада. Навстречу им сначала дважды бухнула двустволка, потом Гена один за другим выпустил три патрона, целя, как и было условлено заранее, поверх голов. Боевого духа у атакующих явно поубавилось, а тут ещё «альпинист» приоткрыл входную дверь и выпалил из ракетницы – но не над головами, а прямо под ноги толпы. Пронзительный визг, комок ярко-зелёного огня запрыгал в грязи, рассыпая во все стороны искры. Снова хлопок, визг – красный клубок огня пометался среди перепуганных мужиков, прожигая портки, обжигая ляжки – и перед тем, как упокоиться в луже, поджёг рясу дьячку местной церквушки, который сопровождал борцов с «бесями».

Эта, несомненно, диавольская выходка осаждённых поставила в стратегической наступательной операции жирную точку. Бобрищевцы повернулись и кинулись прочь, оскальзываясь в жидкой грязи, теряя вилы и дубины. Дьячок козлом скакал следом за ними, и его тлеющая ряса оставляла в воздухе дымный след. Гжегош ржал в голос, провожая разгромленного неприятеля нехорошими польскими словами; на крыше грохотал железными листами комсомольский вожак, вторивший поляку сугубо отечественными речевыми конструкциями.

Гена передёрнул затвор, стреляная гильза заскакала по полу. Заглянул в магазин – пусто. И когда это он успел выпустить оставшиеся два патрона?..

Двор был усеян брошенным дубьём, кое-где валялись потерянные в суматохе бегства шапки. Противника в поле зрения не наблюдалось.

Отбились? Гена загнал в магазин новую обойму и нажал на верхний большим пальцем. Трёхлинейные патроны, заранее смазанные и протёртые, один за другим с щёлканьем ушли вниз. Пустую обойму вон, затвор с ласкающим ухо клацаньем становится на место. Можно воевать дальше – только вот, почему-то совсем не хочется…

…не хочется, а придётся – это защитники ДК поняли очень скоро. Отступившее, было, крестьянское воинство недолго отсиживалось в ельнике: не прошло и получаса, как мужики стали небольшими группами выбираться на дорогу и строиться во что-то, отдалённо напоминающее боевые порядки. Сразу стало ясно, что руководство взял на себя кто-то, имеющий боевой опыт – толпа разделилась на несколько групп и те двинулись в обход, нацелившись на торцевые стены многострадального ДК. В руках у многих чадили смоляные факелы.

Это было ещё не очень страшно – подпалить железную крышу и кирпичные, оштукатуренные стены с ходу не получится, а чтобы закинуть факела в оконные проёмы, к ним надо сперва подобраться. Решётки осаждённые предусмотрительно опустили и заперли на внушительные висячие замки, в том числе и на окнах, предназначенных для стрельбы – ствол ведь можно просунуть и сквозь прутья. Библиотекарша с помощью «альпиниста» собрала по комнатам положенные по инструкции о противопожарной безопасности огнетушители, прибавив к ним несколько запасных, из кладовки. Всего громоздких ярко-красных цилиндров набралось девять штук – все они, если верить прикрученным картонным ярлычкам со штампом пожарной инспекции, были недавно заправлены и технически исправны. «Альпинист» вполне резонно заметил, что огнетушители пригодятся и в том случае, если штурмующие полезут-таки в окна – струя химической пены в лицо способна остановить кого угодно. На том и порешили, распределив «боезапас» равномерно по угрожаемым направлениям. Огнетушителями, за неимением другого, вооружились Гжегош, комсомольский вожак и даже Далия Будущая медсестра Лидочка тем временем готовила с помощью библиотекарши импровизированную медсанчать: раскладывали на укрытом чистой клеёнкой столе упаковки бинтов, пузырьки с йодом и перекисью водорода, предварительно покипячённые иглы с шёлковыми нитками и какие-то порошки. Всё это было позаимствовано из клубной аптечки и собственных запасов медикаментов туристической группы – и дополнено непочатой бутылкой водки. «Для анестезии» – пояснила тётя Даша.

Тем не менее, ситуация складывалась неприятная. Гена, успевший за время недолгой передышки почистить карабин, набил карманы обоймами и патронами россыпью – он подозревал, что на этот раз, хочешь-не хочешь, а придётся стрелять в людей. И ладно бы во французов, оккупантов – нет, в своих, русских, крепостных крестьян, безжалостно угнетаемых (если верить школьным учебникам истории и поэту Некрасову) помещиками. Но с другой стороны: разве лучше получить от этих «угнетённых» вилами в живот, а то и каким-нибудь «пырялом с зубом» по голове? Нет уж, как говорится, «ешьте сами…»

И совсем уж скверно было то, что на заднем дворе клуба стоял «пердунок» дяди Васи. Торчал посреди двора, ничем не прикрытый – бочки с соляром успели закатить в погреб и для верности завалить люк всяким хламом, но слишком уж лакомой целью был выкрашенный в красный цвет трактор для мужичков.

Если доберутся – обязательно расколотят дубинами стёкла, приборную панель, а потом ещё и факела забросят – и в кабину, и в кузов. И неважно, что он пустой, дощатые борта и дно перемазаны соляркой и легко вспыхнут.

Сам механизатор, осознав опасность, нависшую над железным другом, сначала потребовал у библиотекарши двустволку, намереваясь палить в погромщиков. А когда получил отказ, то выдвинул другой план: завести движок и, не дожидаясь нападения, атаковать самим – припугнуть бобрищевцев видом коптящего, рыкающего чудища. «Вот увидите, разбегутся! – уверял он. – А можно ещё в кузове соорудить какое ни то прикрытие, хоть из мебели, и посадить за него стрелка с тулкой – пусть хоть дробью пуганёт, если полезут с факелами…»

План был хорош, но превратить «пердунок» в кустарный броневик осаждённые не успели. Вдали раздалась звонкая трель военной трубы, и на дороге, на краю лесной опушки, показались всадники в зелёных мундирах и высоких чёрных киверах. Выбравшись на открытое пространство, они развернулись из походной колонны в две шеренги. Снова пропела труба, сверкнули выхваченные из ножен сабли – и неизвестные кавалеристы, сначала рысью, потом галопом, поскакали к зданию.

IX

Расстояние от Бобрищ до графского имения – чуть меньше двух с половиной километров, и в детстве я не раз гонял туда на велосипеде. Правда, тогда на месте деревни располагалась совхозная усадьба, изрядно разросшаяся за сто семьдесят с лет, а от барского дома наоборот, сохранился один фундамент, заросший крапивой да жиденьким малинником. Во время войны в здание попала авиабомба, оставив от неё только огрызки стен, да и те понемногу растащили на кирпичи – неровные, тёмно-фиолетового цвета, замешанные, как говорила тётя Даша, на яичных желтках.

Тогда, в середине семидесятых я ездил в старую усадьбу по просёлку, а сейчас нам пришлось петлять лесными тропками, объезжая толстенные корни и попадая то и дело передними колёсами в притаившиеся в траве ямки. Один раз тропку шагах в двадцати перед нами пересекло кабанье семейство. Я облился холодным потом, когда свинячий патриарх с горбатой холкой и длинными жёлтыми клыками, торчащими из-под нижней губы, повернулся к нам – и уставился в упор своими крошечными глазками, пока его выводок пересекал магистраль. Он словно давал понять чужакам: «не лезьте, а то пожалеете…» Я потянулся к нагану, сознавая, что бросься сейчас кабан в атаку – его не остановить и полным барабаном. Но обошлось: когда хвостик последнего поросёнка (не закрученный в колечки, как рисуют в мультиках и детских книжках, а заканчивающийся аккуратной волосяной кисточкой) скрылся в кустах, свин недовольно хрюкнул и последовал за ним. Ну а мы… мы просто поехали дальше. Изрядно напуганная Мати молчала и старалась держаться поближе ко мне, Рафик под нос ругался по-армянски.

Скоро ехать по тропе стало невозможно – слишком близко пододвинулись с обеих сторон непролазные кусты, слишком много выбоин и ям лезло под колёса. По моим расчётам до большой поляны, посредине которой стоит усадьба, оставалось не больше трёхсот метров. Так что мы спрятали велики в кустах и дальше шли пешком. Но далеко уйти не удалось – вскоре мы услышали собачий лай, звонкий, заливистый, и – приближающийся. По нашу душу – или местный помещик решил отвлечься от мыслей о приближающейся войне, отправившись на охоту?

Ответ был получен через минуту. Из кустов одна за другой выскочили четыре собаки – не знаю, как называется эта порода, но явно что-то охотничье: гладкошёрстные, бурые с чёрными во всю спину, чепраками, чёрными же висячими ушами и вытянутыми, как у ирландских сеттеров, мордами. Собаки обложили нас, словно загнанного зверя, и принялись облаивать, держа, однако, безопасную дистанцию в три-пять шагов – от их брёха закладывало уши. Оттого, наверное, мы и прозевали подкрепление, явившееся на помощь хвостатому авангарду.

Трое мужчин, одетые куда добротнее деревенских жителей. Тот, что постарше, лет сорока-сорока пяти с окладистой с проседью чёрной бородой, был облачён в казакин – короткий, тонкого сукна, с невысоким стоячим воротником. За поясом у него торчал длинный охотничий нож в тиснёных кожаных ножнах. На ногах – хорошие сапоги, в руках кремнёвое ружьё, явно восточной работы, с ложем, инкрустированным бисером и тонкой медной проволокой. И ствол его, направляемый недрогнувшей рукой, смотрел мне прямо в живот.

Одежда бородатого было победнее, но всё равно – куда там бобрищевским! Один тоже вооружился ружьецом, правда, покороче и попроще; арсенал второго составляло короткое копьё с поперечиной под широким наконечником. Медвежья (или кабанья, кто их разберёт?) рогатина? Значит, всё же охотники?

– А ну, не балуй! – строго сказал бородач, заметив движение к рукоятке нагана. Я поспешно отдёрнул руку: не хватало получить в живот горсть свинцовой сечки – или чем он там заряжает свой карамультук?

– Их сиятельство молодой граф Никита Андреич велели обойти дозором усадьбу – и видать, не зря, коли вы тут шлёндраете! Сенька, – обернулся он к одному из спутников, – дуй в рожок, дай знать их сиятельству, что мы тут с добычей!

«…ага, значит всё же караульщики. Скорее всего, егеря или псари этого самого графа. Ну, мы попали…»

Я покосился на Рафика. Армянин, к счастью, не пытался хвататься за свой кинжал – видимо, был слишком ошарашен неожиданным появлением «дозорных».

Владелец рогатины снял с кожаного ремешка закрученный бубликом охотничий рожок и издал несколько громких немелодичных трелей. В ответ в отдалении прозвучал другой сигнал.

– Вот и ладненько. – удовлетворённо сказал бородач. – Чичас молодой граф с друзьями своими прискачут, ему и обскажете, кто вы такие и чего вы сюда припёрлись, да ещё с бабой! Вот что, мил человек, дай-кось сюда пистолю. И ты, абрек, – он зыркнул на смуглого Рафика из-под кустистых, в стиле «дорогого Леонида Ильича», бровей, – ножик свой вынь как есть, в ножнах. А будет кто упираться – как Бог свят, заеду в рожу!

Привычка самому заботиться о своём коне у настоящего кавалериста в крови, ведь сплошь и рядом от коня зависит жизнь всадника, и к гусарам сие относится в особенности. Это тяжёлая кавалерия, всякие там кирасиры с драгунами, ходят в атаку рысью, переходя на галоп хорошо, если шагах в ста от неприятеля. Гусары же, как и казачки, по бранному полю летают стрижами, да и в обыденной своей службе – разведочных вылазках, фланкировках, или доставляя депеши начальству, предпочитавшему употреблять для этой цели именно легкоконных – сплошь и рядом вынуждены полагаться на резвость своих скакунов.

Так что Ростовцев лишь в исключительных случаях поручал заботу о боевом друге денщику или кому-нибудь из рядовых гусар – и на правах командира полуэскадрона постарался привить эту привычку и другим офицерам. Вот и сегодня все трое сами чистили своих Букефалов, расположившись в графской конюшне.

– Вашбродие господин поручик! В рожок трубят!

На пороге возник денщик корнета Веденякин, которого поручик отрядил в караульщики – ждать сигнала от графского егеря. Того сразу по возвращении из деревни Ростовцев послал с помощниками и псарями прочёсывать ближнюю к усадьбе рощу на предмет розыска французских лазутчиков.

Поседлать коней было делом минутным – и не успел охотничий рожок отзвучать во второй раз, как Ростовцев, корнет и барон Вревский в сопровождении верного Прокопыча, прихватив оружие, уже скакали по направлению к дальней опушке.

Пленники дожидались появления молодого графа под охраной старшего егеря и двух псарей на краю рожицы. Собак взяли на сворки, и те нервно поскуливали и приседали на задние лапы – нервное состояние людей передавалось и им. Ростовцев ещё издали подумал, что с изловленными «лазутчиками» что-то не так. Для начала – ни один из них, и это было ясно с первого взгляда, не имел ничего общего с фуражирами из дивизии Люилье, как, впрочем и с другим подразделением Grande Armée. Но и на русских – неважно, военных или мирных жителей – они походили слабо. Двое молодых, лет двадцати, если не меньше, парней, – один самой обыкновенной наружности, второй смахивает на кавказского горца, – и барышня, срамно сказать, в штанах! Все трое с непокрытыми головами. Может, шапки потеряли, пока по кустам бегали от батюшкиных псов? И покрой одежды незнакомый, ни на что не похожий, чужой…

Непонятности тем временем продолжались. Кусты раздвинулись, и весело гомонящие мальчишки выволокли на опушку три необычных предмета.

Что находки – не что иное, как транспортные средства, Ростовцев догадался сразу. Причудливой формы рамы из крашеных в яркие цвета то ли труб, то ли стержней, снабженные парой колёс с узкими железными ободьями, чёрными, кажется, кожаными, шинами и множеством проволочных поблёскивающих металлом спиц. Сверху на рамах укреплены маленькие, очень неудобные сёдла; над передним колесом присобачена гнутая, из полированного железа, загогулина, концы которой тоже были обтянуты кожей. Всё остальное – зубчатые колёса, цепи, торчащие по бокам коленчатые рычаги – приспособления, закреплённые на блестящей загогулине над верхним колесом – было ни на что совершенно не похоже.

– Мальчишки в кустах нашли. – сообщил егерь. – Говорят, на тропинке следы от энтих колёсьев. Видать, ехали по лесу, а потом бросили, пошли пешкодралом. Ишшо оружие у них было, мы забрали…

Длинный прямой нож в жестяных ножнах Ростовцева не заинтересовал. А вот пистоль, принадлежавший первому из «лазутчиков», тому, что с русской наружностью, привлёк его внимание своим необычайным устройством. Поручику случалось видеть нечто похожее в коллекции одного своего петербургского знакомого, большого любителя старинного оружия: стальной рубчатый бочонок с просверленными отверстиями, играющими роль зарядных камор. Если проворачивать бочонок – то каморы совмещаются со стволом, и из них можно по очереди производить выстрелы, каждый раз подсыпая порох для затравки. Вернее, можно было бы, если бы имелся замок; помнится, у того пистоля, итальянского, работы шестнадцатого века, замок был самый обыкновенный, кремнёвый…

А вот ударник у странного пистоля имелся – узкий, вроде головы аиста, с длинным острым бойком. Ростовцев оттянул его пальцем – ударник щелчком встал в боевое положение, бочонок при этом провернулся. Ростовцев вскинул оружие.

Владелец пистоля дёрнулся.

– Осторожно, заряжен. Спуск, правда, туговат, но выстрел следует мгновенно.

Замечание удивило поручика. Обычно пистолет или мушкет с батарейным замком стрелял примерно через секунду после нажатия на спусковой крючок – время уходило на то, чтобы вспыхнула затравка, и огонь добрался до забитого в ствол порохового заряда.

– Да как же тут стрелять? Ни кремня, ни затравки…

«Лазутчик» пожал плечами.

– Это и не нужно. Если позволите – дайте я разряжу, чтобы беды не случилось…

Удивлённый Ростовцев отдал пистоль. Стоящий рядом егерь нахмурился и поднял ствол ружья. Поручик сделал ему знак, чтобы не беспокоился, и стал наблюдать за действиями пленника.

Тот сдвинул крышечку, прикрывающую половинку цилиндрика – открылись медные кружочки, которые Ростовцев после некоторого колебания определил для себя, как патроны – ничем иным эти фитюльки быть попросту не могли. «Лазутчик» провернул смахивающий на шомпол стержень под стволом пистоля и, нажимая на него, один за другим стал выталкивать странные патроны из камор. Ростовцев протянул руку и взял один – медный, длинный тонкостенный цилиндрик, с одного торца выдавлены концентрические круги с цифрами. Из другого вровень с краями выглядывает тупой кончик свинцовой пульки. Калибр несерьёзный, три линии, никак не больше – такой впору разве что, карманным пистолетикам.

Парень закончил разряжать пистоль и протянул его и патроны (всего их оказалось семь) Ростовцеву. Поручик взвесил оружие на ладони – лёгкий, не то, что седельные кавалерийские пистолеты, – щёлкнул несколько раз спуском. При этом ударник поднимался, а бочонок с патронными каморами сам собой проворачивался. Хитро устроено – работа простая, без украшательства, но аккуратная, такой он, пожалуй, и не встречал. Пистоль весь из воронёного, сильно вытертого металла, на рукояти мелко рифлёные деревянные щёчки. Короткий ствол с большой гребенчатой мушкой на кончике, на раме, поверх патронного бочонка – продольная прорезь. Прицел, конечно… А вот и клеймо: сначала буквы – С.С.С.Р.; ниже «пер. оруж. зав. в туле». И цифры: «1925». Ерундистика какая-то… Ладно, будет ещё время разъяснить. А заодно, выспросить в подробностях: что это за странные люди, где они раздобыли свои диковинки, и главное – что им занадобилось в роще возле усадьбы Ростовцевых?

Вдали застучали копыта, раздалось ржание. Поручик обернулся – от просёлка, ведущего к деревне, к ним намётом скакал всадник на лохматой крестьянской лошадке.

X

– Кто это? – прошептал Гена, нужды понижать голос не было никакой – царящая наружи какофония из испуганных криков, неразборчивых команд, конского храпа и редких выстрелов в воздух заглушала любые звуки.

– Французы, пся крен! Клянусь як Езус, французы!

От волнения Гжегош мешал русские слова с польскими.

– Уверен? Точно? Может, русские?

– Пся крев, говорю французы – так то есть!

– Французы, значит… – Гена сделал два глубоких вдоха, чтобы унять дрожь в руках. – Вон тот, спереди, с саблей, кажется, их командир…

И указал на совсем юного, лет семнадцати, кавалериста в зелёном, с голубым воротником и обшлагами, мундире, сидящего на рыжей лошади. На кивере ясно различимое с такого расстояния изображение одноглавого орла из белого металла.

«…точно, француз, русских орёл двуглавый. Ну, сейчас я тебя…

Юноша размахивал саблей и что-то кричал своим подчинённым. Гена задержал дыхание и поймал грудь всадника в прорезь прицела – в вырезе сюртука ясно различался щегольской красный жилет, расшитый на гусарский манер шнурами. Указательный палец пришёл в движение: как учили, подвыбрать спуск, и…

Бац!

Удар снизу под цевьё, ствол лязгает о прут оконной решётки. От грохота закладывает уши, пуля уходит в августовское небо.

– Ты что спя…

– Это ты спятил, курва мать! – злобно прошипел поляк, успевший в самый последний момент подбить ствол карабина вверх. – То конные егеря, жолнежи – не чета хлопам, таких парой выстрелов не распугаешь! И много их, не меньше полусотни – застрелишь одного, ну двух, трёх, а остальные всех нас покрошат в капусту! Этого хочешь, холера ясна?

И, не церемонясь, выкрутил карабин из Гениных пальцев. Парень был настолько ошеломлён, что не думал сопротивляться.

– Так, патроны давай! – скомандовал поляк, и Гена безропотно подчинился. Он уже ничего не понимал – кроме того, что дела, кажется, совсем плохи.

– То вшистко… всё? К тётке сходи, библиотекарше, забери ружьё. Или нет, я лучше сам.

– Что же нам дальше делать? – спросил Гена уже в спину Гжегошу. Тот не обернулся.

Что-что… сдаваться и молить матку боску, о заступничестве. А что, есть другие помыслы?

Процедура капитуляции не затянулась. Библиотекарша, правда, сдавать двустволку отказалась: «я её, как конники появились, в сортир на заднем дворе бросила, вместе с патронами. Прямо в очко. Можешь пошарить, если охота…» Гжегош не стал связываться с полоумной тёткой – плюнул и отошёл прочь.

Зато с «альпинистом» хлопот не было. Тот был настолько деморализован, что по первому требованию отдал ракетницу вместе с боекомплектом. Гжегош с помощью Далии – алжирка, похоже, воспринимала происходящее как весёлое приключение, а услыхав о французах, и вовсе оживилась, – соорудил из скатерти и ручек от швабр три белых флага. Два он просунул сквозь оконные решётки, выждал две минуты и осторожно выглянул наружу. Крестьяне к тому моменту уже разбежались; тогда он взял третий флаг, осторожно, стараясь не делать резких движений, открыл дверь – и, спиной ощущая тяжёлые, недобрые взгляды Гены и библиотекарши, шагнул на крыльцо.

– Мужики собрались толпой, с дубьём, и пошли палить дом, что у елового бора из земли вылез. – рассказывал гонец. – В котором беси! С ними отец Онуфрий, дьячок наш – кадилом машет, кричит, что дело енто богоугодное. А заправляет всем Аким, он народ мутит!

– Вольно же им, сбесяся, по лесу скакать! – ухмыльнулся Романцев. – Но уж лучше так, чем под ногами путаться. Пока они там чертей гоняют мы, глядишь, и уедем спокойно.

Сообщение о «крестовом походе», затеянном мятежным старостой при поддержке местного духовенства доставил старший сын деревенского кузнеца – человека основательного, уважаемого, и беспорядков не одобрявшего, а потому настрого запретившего пятерым своим сыновьям присоединяться ко всеобщему порыву.

– Так, эта… – «гонец» поскрёб затылок. – Дом там стоит, барин, как Бог свят, стоит. Аккурат на пригорке, и двор весь в талом снегу. Отец, как замятия в деревне началась, послал меня глянуть, что там. Не врали Климка с Провом, всё так и есть!

– И беси тоже есть? – сощурился Ростовцев.

– Греха на душу не возьму, не видел я бесей. – посмурнел мальчуган. – Мужик какой-то на крыше сидел, молодой, без бороды. В руках у него чтой-то блестело, аки стёклышко на солнце. Что – не разобрал, больно далёко.

– Далёко, а что без бороды – разглядел?

– Так я, эта… – «гонец» смутился. – Подполз к забору и поглядел поближе. Стёклышки-то он ужо спрятал, а лицо я рассмотрел. Только вы, барин, бате моему не сказывайте, он велел дальше опушки не ходить, выпороть грозился. Выпорет…

– Не скажу. – поручик покопался в кармане, выудил серебряную полтину и протянул сыну кузнеца. – Ты вот что: побудь пока тут, глядишь, ещё понадобишься.

– Спасибо, барин, век буду помнить доброту вашу… – мальчик сорвал шапку и поклонился, но Ростовцев уже на него не смотрел.

– Что скажете, сударь мой? – он повернулся к «лазутчику». – Что-то мне подсказывает, что вы и ваши попутчики имеете к этому таинственно появившемуся дому самое прямое отношение. Я прав?

Хозяин пистоля пожал плечами.

– Правы, конечно. Собственно, мы вас и искали – хотели просить защитить наших друзей, которые остались в клу… в доме, от деревенских мужиков. У них есть оружие, но там девушки… женщины. Они и так до смерти напуганы, а тут ещё и разъярённая толпа с дубьём!

Ростовцев задумался – всего на несколько секунд.

– Раз там дамы, то не помочь нельзя, конечно. Но с условием: потом вы всё, без утайки мне расскажете – и про себя, и про дом этот, что из земли вылез, и про прочие ваши диковинки. Договорились?

– Договорились. – «лазутчик» явно повеселел.

– А вы, господа, не против небольшой прогулки?

Вревский и Веденякин переглянулись и кивнули. Надо – так надо, о чём разговор? Командир зря просить не станет.

– Тогда – в сёдла! Барышню я прикажу проводить в имение, пусть там подождёт. Да не переживайте вы так, ничего дурного с ней не сделается! – добавил он, заметив сомнение, мелькнувшее на лице собеседника.

– Да я и не переживаю… – парень с сомнением посмотрел на сваленные под кустом двухколёсные механизмы. – По лесным тропинкам мы за конными не угонимся, только обода перекалечим. Или вы собираетесь ехать по дороге?..

– По дороге, конечно. А машины эти вам не понадобятся, я их велю их тоже в имение отвезти. Верхом ездить обучены?

– Конечно! – на этот раз чужаки ответили одновременно, причём второй, с внешностью кавказского горца, радостно сверкнул глазами.

– Вот и ладушки. Прокопыч, – Ростовцев обернулся к ординарцу. – Давай на конюшню, приведи пару коней. И чтоб мухой, нет у нас лишнего времени!

– Одна просьба, если позволите… – заговорил первый чужак. – Не отдадите мне револьвер, хотя бы на время? Мало ли что приключится, всё-таки лишний ствол…

«Так этот странный пистоль и называется «револьвер»? – догадался поручик. – Надо полагать, от латинского из латинского «revolvare» – крутить, перекатывать. Что ж, имеет смысл…»

– Нет уж, сударь, извините. – он покачал головой. – Пусть пока побудет у меня, а то оброните – ищи его потом в лесу-то… А со своими мужичками я как-нибудь и без стрельбы разберусь.

Первые выстрелы мы услышали, когда до поворота, за которой должна была открыться поляна с ДК, оставалось метров триста. Гулкие, явно из кремнёвых ружей. Потом сухо, отрывисто, до боли знакомо, подал голос мосинский карабин. С двухсекундным интервалом пронзительно свистнула сигнальная ракета, но взлетающего клубка огня я не заметил.

«…Понизу пустили, по крестьянам? Могли ведь с перепугу, и это скверно: ракета, если угодит в грудь или голову, может серьёзно покалечить, а то и убить…»

Мушкетная и пистолетная пальба стала чаще, но ответных выстрелов из карабина или ракетницы я больше не слышал.

«…опоздали?..»

– В галоп, господа! – крикнул Ростовцев, и гусары дали коням шпоры. Рафик – а он, оказывается, неплохой всадник! – поспевал за ними, я же позорнейшим образом отстал (вот он, недостаток практики верховой езды!), не справившись с тряским аллюром своего скакуна. Прав поручик – отдай он мне наган, я бы давно его потерял, хоть за пояс засунь, хоть за пазуху. Кобуры-то нет, как и ремня на спортивных штанах, на который её можно было бы нацепить.

Когда мы выскочили из леса, то вместо толпы крестьян, берущих приступом несчастный ДК, я увидел… всё тех же крестьян, только бестолково мечущихся по поляне, в тщетных попытках убежать от кавалеристов с тёмно-зелёных мундиров. Те, впрочем, не слишком усердствовали – рысили, вытягивая тех, кого удавалось догнать, саблями плашмя поперёк плеч. Вслед особо шустрым, успевшим нырнуть в кусты или добежать до опушки леса, постреливали из карабинов – но лениво, без огонька, не очень-то и стараясь попасть. Кавалеристы, кем бы они ни были, явно не собирались устраивать кровавое побоище – хотя вполне и могли! – а просто устраняли с дороги досадное препятствие.

Позади верхоконных, у противоположного края поляны, там, где дорога ныряла в лес, виднелись телеги. Обоз? Скорее уж, фуражиры, причём французские – русским в этих краях делать нечего…

– Конные егеря! – подтвердил мою догадку поручик. – Успели, таки!

И пустил длинное нецензурное ругательство.

Французы, в свою очередь, нас заметили. Оставив преследование пейзан, они развернулись навстречу новой угрозе. Резко, отрывисто пропел рожок, и конные егеря, пришпорив коней, порысили навстречу нам. Замелькали в руках короткоствольные ружья, взвились над затравочными полками дымки, захлопали первые выстрелы.

«…A дистанция-то великовата для прицельной стрельбы, да ещё и с сёдел – шагов сто пятьдесят, не меньше. Значит, у французов штуцера, а это скверно…»

Над ухом противно провизжало, потом ещё и ещё, и вскорости пули загудели вокруг нашего маленького отряда роем рассерженных ос. А ведь метко стреляют, прохвосты, так и попасть могут…

Всё же, инстинкт самосохранения – великая вещь. Ничем, кроме как его влиянием, я не могу объяснить то, что не только не вылетел из седла во время этой сумасшедшей скачки, но ухитрился даже не слишком сильно отстать от остальных. Пули свистели над головой, что-то рвануло левое плечо, рукав наполнился чем-то горячим. Мы на бешеном карьере пролетели деревню и лишь на противоположной околице перешли на рысь, давая отдых измученным лошадям. Удивительно, но погони за нами не было – французы отстали и повернули назад, не доезжая деревни. Может, подозревали, что мы заманиваем их в засаду? А что, вполне может быть и такое – с манерой воевать тех же казачков, кавалеристы Наполеона уже успели познакомиться.

Ростовцев остановил коня и повернулся в седле – глаза, белые от неутолённой ярости, сабля свисает с кисти на темляке.

– Скорее, господа! С минуты на минуту французы будут в усадьбе. Промедлим самую малость – застанут врасплох, захватят!

– А как же наши? Вы ведь обещали их спасти! – хотел, было, крикнуть я. Но не успел – поручик пришпорил коня, и мы снова полетели карьером.

XI

Появление французов было встречено мрачным, настороженным молчанием, и тяжёлыми взглядами, на фоне которых жизнерадостное щебетание Далии казалось Гене какой-то дикостью, чуть ли не прямым предательством. Однако, подумав, он алжирскую студентку оправдал: что ей наши войны полуторастолетней давности? Она, надо полагать, и о Бородинской битве-то не слышала, и по-русски, всего год, как научилась прилично говорить. А вот французы – дело другое. Насколько он смог вспомнить. Алжир был французской… даже не колонией, а полноправной её частью, и получил независимость при де Голле, в 1962-м году – правда, процесс этот сопровождался кровопролитными войнами и мятежами. Однако алжирские политические и деловые круги связи связей с Пятой Республикой не разрывали, даже наоборот – например, охотно посылали своих детей учиться на континент. Далия, прежде чем отправиться в Советский Союз, три года проучилась во Франции, в Сорбонне – и, конечно, хорошо знала и французов и их историю. И даже рассказывала как-то однокурсникам о могиле Наполеона в парижском Доме Инвалидов – в представлении Гены это был такой же обязательный пункт посещения французской столицы, как визит в Мавзолей Ленина.

Так что неудивительно, что смуглолицая Далия легко установила контакт с оккупантами – французским-то она владела в совершенстве, это был, считай, её родной язык. Командир конных егерей, молоденький су-лейтенант (младший офицерский чин во французской армии, как объяснил Гжегош) явно оказался неравнодушен к прелестям алжирки, которые та и не думала скрывать. Наоборот, надела лёгкую рубашечку, расстегнув три верхние пуговички так, чтобы с первого взгляда было ясно, что никакими бюстгальтерами она себя не отягощает, а вместо мешковатых спортивных штанов, натянула эластичные рейтузы, на редкость соблазнительно обтягивающие бёдра. Вниманием мсье Робера Далия завладела прочно, с первого взгляда – и это не могло не радовать гостей из будущего, поскольку романтически настроенный су-лейтенант запретил своим подчинённым соваться без спросу в помещение клуба. С пленниками мужского пола он был любезен, поцеловал руку библиотекарше, отпустил комплимент Людочке – несколько скабрёзного свойства, что будущая медсестра не сумела оценить из-за полнейшего незнания французского языка. К тому же, су-лейтенант, очарованный смуглыми прелестями гостьи из солнечной Африки не обратил совершенно никакого внимания на диковины из будущего, которыми буквально набит был сельский клуб – от старенькой радиолы «Днепр» и электрического освещения, до неприкаянного «пердунка», так и стоявшего на заднем дворе. Да что там радиола – даже элементарные вопросы, заданные пленникам: кто они, откуда, что тут делают? – могли бы дать массу пищи для размышлений…

О своих обязанностях командира партии фуражиров су-лейтенант тоже как-то подзабыл. Конным егерям и обозным было приказано разбивать на поляне возле ДК бивуак и варить обед. Наскок русских кавалеристов, мелькнувших, было, на опушке леса, оставили без внимания – подумаешь, пять верховых, что они могут сделать многочисленному отряду? Мсье Робер даже не подумал разослать по округе разъезды с целью разведки, с первых же минут целиком отдавшись времяпрепровождению с алжирской красавицей – чему та, кажется, была весьма рада. В самом деле, куда спешить? Успеется…

Что касается Гжегоша, то поляк старательно демонстрировал лояльность к французам, и это коробило Гену, выросшего, как и прочие его ровесники, на представлениях об интернационализме и нерушимой польско-советской дружбе (сериал «Четыре танкиста и собака», певица Анна Герман, актриса Барбара Брыльска, а как же!) Может, Гжегош задумал втереться к оккупантам в доверие и уж потом, потом?..

Что будет, когда наступит это самое «потом», Гена мог только гадать. Он ведь не слыхал и о существовании «мазурки Домбровского» – официального гимна Польши, где даже во времена Варшавского договора, СЭВ и фестиваля «Интервидения» в Сопоте, неизменно, как и пятьдесят, и сто лет назад, имелись такие вот строки:

«…Вислу перейдем и Варту,

Польшу возродим!

Нам примером Бонапарт!

Знаем: победим!..»

Варта – река, не из самых полноводных, протекающая в самом центре Польши, на границе Великопольского и Лодзинского воеводств. А где находится Висла, не припомните? Да в противоположной стороне: она огибает с юго-востока земли Мазовецкого воеводства со столицей Варшавой, а дальше к востоку, за узкой полосой Люблинских земель уже Белоруссия. И куда поляки собрались через эту самую Вислу переходить – не спрашивали себя? То-то…

Увы, о разделах Речи Посполитой и многочисленных антирусских мятежах, один из которых подавлял сам Александр Васильевич Суворов, в советских школьных учебниках истории, если и упоминалось, то походя, а упор делался на подвиги Войска Польского и совместную борьбу с фашистской Германией. А вот будущему пану Пшемандовскому, в отличие от его русских однокашников, всё это было прекраснейшим образом известно. И окажись здесь и сейчас другой герой этого повествования, в нём наверняка всколыхнулись самые чёрные и увы, небеспочвенные подозрения – как говаривала незабвенная Маргарита Павловна из фильма «Покровские ворота», которому предстояло выйти на телеэкраны страны только в восемьдесят втором году.

Нет, ребята, учите историю – в жизни пригодится…

Я дёрнулся и зашипел сквозь зубы, когда ординарец плеснул на рану из зелёного полуштофа.

– Полегче, Прокопыч! Не видишь – того гляди, сомлеет человек!

Это Ростовцев. Несмотря на суету сборов, охватившую усадьбу, он счёл нужным присутствовать при перевязке раненого, то есть меня. Рана, к слову, пустяковая – пуля прошла по касательной выше локтя, оставив то, что судебные медики именуют «минус-ткань» – отсутствие небольшого куска плоти. Куда хуже было бы, если бы ранение было сквозное, не говоря уж о раздробленной плечевой кости. Медицина здесь в аховом состоянии, и заполучить заражение даже от такой пустяковой раны – дело самое обыкновенное. Кстати, о медицине…

– Чего там – сомлеет… – пробурчал под нос недовольный Прокопыч. – Только хлебному вину зряшный перевод – унутрь его, проклятущее, надоть, унутрь!

Да, антисептика здесь явно не на уровне. Предпочитают анестезию, причём тем же самым продуктом. А ведь толковое предложение…

Я завладел полуштофом и сделал большой глоток. Ординарец одобрительно крякнул.

– Прокопыч, подай-ка пузырьки – вон те, что на столе, на подносе…

Это мой запас медикаментов. И не из положенной туристической группе аптечки, а из собственной нычки, спрятанной в рюкзаке.

Пузырёк с перекисью водорода, другой, со стрептоцидом, несколько упаковок всяких таблеток, пара пачек с индивидуальными пакетами в хрусткой коричневой бумаге. Одним из них сейчас и собирается воспользоваться Прокопыч, и я беспокойно верчусь на табурете, кося взглядом на содранную и брошенную на пол упаковку – а ну, как кому-нибудь придёт в голову поднять её и разобрать надпись?

Впрочем, чего уж там, как говорится – снявши голову по волосам не плачут. «Вещдоков» у Ростовцева и без этикеток предостаточно: и наган и велосипеды, и много чего ещё; и если он до сих пор не уделил им внимания, то лишь из-за того, что стремится поскорее увезти родителей и сестру подальше от французов, захвативших ДК и явно нацелившихся на Бобрища. Кстати – почему они до сих пор не добрались до усадьбы? Расстояние тут сущий пустяк, даже неспешной рысью можно покрыть его, самое большее, за полчаса…

Но – вернёмся к медицине. Прокопыч протянул мне пузырьки, каковыми я немедленно и воспользовался: сначала плеснул на рану перекисью (Прокопыч выпучил глаза и мелко закрестился, когда прозрачная жидкость вскипела, запузырилась белёсой пеной), после чего – присыпал порошком из второго пузырька.

– Теперь бинтуй.

С этой задачей ординарец справился легко, сказалась большая практика. Дело житейское – в иной сабельной сшибке можно получить десяток сабельных ударов, и далеко не каждый хотя бы прорубит сукно мундира и кожаные ремни амуниции – чего уж говорить о более серьёзном ущербе? Известны случаи, когда кавалерист выходил их боя с дюжиной, а то и больше, подобных порезов и царапин, оставленных вражескими клинками, и на следующий день вновь красовался в седле. К полковому лекарю в таком случае обычно не обращались. Зачем? Обругает за бабскую мнительность – и будет прав, что характерно. Так что обходились собственными силами, а так же полосками холста, дёгтем, постным маслом да захваченными из дома бабкиными мазями.

– Ну, Никита Витальич, как рука? – поинтересовался Ростовцев. Мы с ним тёзки – только он Андреевич. Не сразу до меня дошло, что это именно его портрет, только уже в почтенных годах, висит в краеведческом музее. Жаль, что мы туда так и не добрались – любопытно, как повёл бы себя поручик, увидав собственное изображение в полковничьем мундире, да ещё и с указанием даты смерти? Нет уж, лучше обойтись без подобных психологических опытов, тем более, что в клубе засели французы, и попасть туда нет никакой возможности.

Я подвигал рукой.

«…больно, чёрт… И угораздило же!..»

– Ничего, терпимо. Хорошо, что левая – стрелять смогу и саблей рубить, если придётся.

– Так вы и саблей владеете?

И что мне теперь, рассказывать про свои достижения на ниве исторического фехтования? Весьма скромные, если честно – особенно в том, что относится к сабельному, и тем более, верховому бою. Шпага – другое дело, тут мне есть чем гордиться. Вот такая, к примеру…

Я показал на турецкий ковёр, занимающий всю стену кабинета Ростовцева. На нём красовалась коллекция холодного оружия: турецкие ятаганы с рукоятками, выложенными бирюзой и перламутром, длинные охотничьи кинжалы-хиршвангеры с шитками в виде морской раковины, персидские сабли в богато украшенных ножнах, кавказские кинжалы и шашки. Среди этого великолепия прямая шпага с широким клинком и простым, без украшений, эфесом смотрелась довольно скромно.

– Это шведская солдатская шпага. – объяснил Ростовцев. – Взята ещё моим прадедом в Северную кампанию, в Эстляндии, при Депте. У шведов была своеобразная манера рукопашного боя – одной рукой кололи фузеёй с примкнутым багинетом, а другой орудовали такой вот шпагой. И довольно ловко, надо сказать, это у них получалось! Прадед мой служил тогда прапорщиком в солдатском полку фон Дельдина и удостоился отличия от самого государя Петра Великого как раз за храбрость, проявленную в штыковом бою.

Я снял трофей с ковра, примерил по руке, сделал пару фехтовальных выпадов. По балансу и динамике она напоминала любимую мной валлону – такой же широкий, обоюдоострый клинок, одинаково годный и для уколов и для рубящих ударов; обтянутая грубой кожей рукоять, гарда, составленная из овального щитка и пары толстых дужек. Кольца под большой палец, правда, нет, но это можно пережить. И длина подходящая – не то, что кавалерийские палаши, которые таскают здешние драгуны и кирасиры.

– Если не секрет, поручик – почему не вывозите всё это?

После нашего прибытия в имении Ростовцевых воцарился сущий хаос. Дворовые, лакеи волокли сундуки с самым ценным скарбом, грузили их на телеги; во дворе спешно запрягали бричку, предназначенную для графского семейства. Отдельно в большие плетёные корзины собирали провизию, укладывали дорожные погребцы – эдакие деревянные, с бронзовыми уголками и замочками, ящики, предназначенные для перевозки вилок, ложек, тарелок и прочей утвари. А вот судьбой этого арсенала никто, похоже, не озаботился.

– Куда их деть? Тут-то и самое необходимое в телеги не помещается, ещё и железяки эти тащить…

– Может, припрятать? Оружие-то ценное, антиквариат, больших денег стоит!

Поручик покачал головой.

– Прячь, не прячь – не французы, так свои же мужички и разграбят. От них, каналий, разве что укроешь?

«…Что ж, хозяин – барин, хочет – живёт, хочет – удавится…»

– Раз так, – говорю, – можно позаимствовать эту шпагу? Обещаю обращаться бережно.

К моему удивлению Ростовцев согласился сразу. А револьвер-то зажал, не отдаёт. Впрочем, я и не прошу… пока.

– Что ж, Никита Витальич, берите. Коли для дела – не жаль. На ближайшем бивуаке отдайте Прокопычу – наточит, а то клинок, как видите, тупой, что твой колун…

Я провёл пальцем по лезвию. Н-да, шпагу, похоже, никто не точил с тех самых пор, как она досталась прадеду поручика при осаде шведской крепости Депт – это нынешний эстонский Тарту, если кто не в курсе. Да и зачем? Судьба трофея – мирно висеть на стене, а не сверкать на поле брани.

Но теперь это изменится – например, если французские фуражиры всё-таки заявятся в усадьбу. По моим подсчётам они давно уже должны были быть здесь, но почему-то запаздывали. Вот и хорошо, нам того и надо…

Однако, оставался ещё вопрос – и поважнее какой-то шпаги, пусть даже и шведской.

– Неудобно напоминать вам, граф, но как быть с моими друзьями? Они ведь так и остались под французами…

Я нарочно обратился к Ростовцеву по титулу – попытка воззвать к дворянской чести. И это, похоже, сработало, вон, как глаза отводит…

– Сами же видели: мы ничего не могли сделать. Конных егерей не меньше полусотни, да ещё обозные. Куда нам против них? Положат всех ни за понюх табаку, а ваши спутники так и будут по-прежнему в плену. Я вот о чём подумал…

Он замялся.

– Как вернёмся – пойду прямиком к генералу Дохтурову. Наш эскадрон числится теперь при его шестом пехотном корпусе, а я сам в кампанию шестого года, корнетом, состоял у генерала в адъютантах. Хочу простить позволения собрать партию из гусар и казачков для поисков по французским тылам. Слышал, ахтырский подполковник Давыдов такое затеял – так отчего ж и мне не попробовать? Думаю, Дохтуров меня не забыл и не откажет. А как партию соберём – тут мы ваших друзей отбить и попробуем!

«…Значит, Ростовцев решил стяжать славу лихого партизана? Что ж, Бог ему в помощь… и нам тоже…»

– Отобьёте, конечно – если успеете. Получить разрешение, собрать партию, добраться сюда – дня три, не меньше. Где гарантии, что французы всё это время проведут в Бобрищи?

– На всё воля Божья. – развёл руками поручик. – Да вы не переживайте, Никита Витальич. Я понимаю, страшно вам за своих друзей – но французы, в конце концов, не варвары и не поляки, женщин не тронут. Даст Бог, всё обойдётся!

В дверь постучали и на пороге, не дожидаясь положенного «войдите», возник денщик корнета Веденякин. Вид у него был встрёпанный, а за спиной маячила испуганная физиономия Рафика Данеляна.

– Велели передать вам, вашбродие господин поручик: к отъезду всё готово. – отрапортовал денщик. – Из Бобрищ прискакал мальчонка – говорит, французы уже в деревне!

Ростовцев встал.

– Добрались-таки, мер-р-рзавцы! Надо бы и нам поторопиться. Деревню французы не враз перетряхнут, и если успеем хоть версты на три-четыре отъехать – тогда, глядишь, и погони не будет.

– Насчёт Мати не волнуйся. – добавил Рафик. – Её графиня с дочкой в свою бричку хотят посадить. Она как узнала, что тебя зацепили, хотела бежать и лечить. Я не пустил – сказал, что рана пустяковая, и тобой уже занимаются. Плакала…

Я мысленно обругал себя – о девушке я и забыл, начисто из головы вылетело! Ну, да ладно, искупать вину буду потом, а сейчас – спасибо Рафику, хоть этой заботой меньше. Я собрал «аптечку», сунул под мышку здоровой руки шпагу, и вышел вслед за Ростовцевым.

Конец первой части

Часть вторая

«Эскадрон гусар летучих…»

I

– Лёх, как думаешь, что дальше будем делать?

– А чего тут сделать-то можно? – уныло отозвался «альпинист».

– Ложиться и подыхать. Только чтоб поскорее и без мучений…

Жизнерадостного, хотя и невеликого ума, парня, любившего и байки потравить, и на гитаре побренчать, и за девчонками приударить, словно подменили. С того момента, как гости из будущего выбросили белые флаги, он почти всё время просидел в углу на табурете – в разговоры не вступал, от еды (девчонки состряпали гречку с тушёнкой) отказался, смотрел в стену перед собой потухшим, безучастным взором.

«…ну, ничего, сейчас мы его расшевелим…»

– Тебе что, нравится в плену у французов?

«Альпинист» пожал плечами.

– Нравится, не нравится… меня что кто-то спрашивал?. Хотя, конечно, получить вилы в живот от предков тоже неохота.

Не признать его правоту Гена не мог. Не появись тогда французы – дело вполне могло бы кончиться кровью. И выбраться из обложенного со всех сторон ДК им бы не дали…

– Может, и так. Но я сейчас не о крестьянах. Другие мысли есть.

Лёха, наконец, соизволил поднять глаза. Во взгляде его обозначился лёгкий интерес.

– Я всё гадаю, как нам вернуться назад. К нам, в двадцатый век, понимаешь? Перед тем, как крестьяне сюда заявились, я обыскал все кладовки, подвал, даже чердак ещё раз обшарил. Думал – а вдруг там машина времени припрятана?

«Альпинист» воззрился на собеседника с недоумением.

– И что? Неужели нашёл?

– Нет, конечно. Но я вот что подумал: ну вернёмся мы как-то к примеру. А это всё кому оставим? – и он ткнул пальцем в полуоткрытую дверь, за которой виднелись ряды книжных полок, плотно уставленных разномастными томиками. В ответ раздался лёгкий шорох.

«…мыши, наверное. В библиотеке их полно, грызут бумажные переплёты. Есть, правда, библиотекаршин кот по имени Даська, но этот хвостатый бездельник, вместо того, чтобы ловить мышей, сидит на верхней полке и сердито шипит оттуда на людей – никак не может прийти в себя от всей этой суеты и пальбы…»

– Ну… книги, и книги. – не понял Лёха. – И чё?

– А то, что в них информация, знания из будущего. Вот, к примеру…

Он открыл томик в серовато – синем коленкоровом переплёте. На обложке вытертыми от времени буквами значилось: «Е.В. Тарле. Наполеон».

– Тарле – это советский историк, очень известный. – терпеливо объяснил Гена. – Здесь биография Бонапарта по пунктам расписана, все исторические события – и до войны с Россией, и после. А теперь прикинь, что будет, если эта книга попадёт ему самому в руки?

Сам Гена книгу «очень известного историка» не читал – успел только мельком просмотреть оглавление.

– Так она же на русском!..

«…и как тебя такого умного в институт взяли?..»

– Ты что, совсем тупой? Найдётся, кому перевести. И тогда Наполеон сможет избежать того, что он сделал неправильно, не повторять собственные ошибки, из-за которых он угодил на остров Святой Елены!

На Лёхином лице отразилась напряжённая работа ума.

– Думаешь, он сможет победить Кутузова при Бородино?

«…нет, точно, как у Ильфа и Петрова – гигант мысли. Хотя, что взять с покорителя вершин? Ему, наверное, в горах все мозги отморозило…»

– Бородино – это вряд ли. Сражение состоится совсем скоро, и там уже ничего не изменить. А вот потом может случиться что угодно: например, Наполеон избежит разложения армии в Москве, или не будет уходить по разорённой Смоленской дороге…

– Это как? Не станет брать Москву?

Увы, на этом Генины скудные познания, почерпнутые на школьных уроках истории, да из подаренной родителями «Книги будущих командиров», заканчивались.

– Ну… наверное, нет. Не знаю. Я что, учёный, историк? Но это ему точно пригодится. И потом, тут ведь есть и другие книги, очень много, в библиотеке есть и Большая Советская Энциклопедия, и учебники и научно-популярная, художественная литература – и не только про войну 1812 года! Наполеон создал во Франции передовую науку. Прикинь, что будет, если его учёные до всего этого доберутся? Да они всю историю вывернут по-другому!

«Альпинист» вскочил с табурета, лицо его посветлело.

– Блин… точно! Ну ты, Ген, голова, как же я сам не догадался! И что же теперь делать?

А вот ответ на этот вопрос Гена знал.

– Что-что… полить книги соляркой и спалить нахрен, и вся недолга! Только надо скорее, пока французы не поняли, что за сокровище им досталось.

Гжегош дождался, когда парни уйдут, и только потом позволил себе перевести дух. Доска пола скрипнула под каблуком, когда он неосторожно стал переминаться с ноги на ногу. Хорошо, что Прокшин оказался тупым и ленивым, как и прочие москали – услыхав, не стал проверять, в чём дело, дав возможность дослушать всё до конца.

Он осторожно, бочком, выбрался их книгохранилища. В комнате никого не было; тогда Гжегош уселся на табурет, на котором только что тосковал альпинист Лёха, и задумался.

Как там пел Никита?

«… а если нет границы – нам нечего беречь…»

Сейчас эта граница существует – в виде границы созданного волей Наполеона Великого Герцогства Варшавского. А значит, очень даже есть чего беречь. Это потом границы будут не раз растерзаны, перекроены – саблями, штыками, гусеницами танков. Но пока их хранят храбрость и гонор польских жолнежей, и маршал Понятовский идёт под знамёнами Бонапарта на Москву, где его, Гжегоша, предки уже бывали, и дай-то матка боска Ченстоховска, ещё войдут под барабанный бой и звуки мазурки Домбровского…

Нет, ще Польска не згинела – особенно, если он сумеет сделать то, о чём шептались только что те двое: доставить бесценное содержимое этих полок в ставку Великого Бонапарта. Уж он-то сумеет и поверить, и оценить и распорядится полученными из будущего знаниями.

В конце концов, разве не для этого он здесь? Нет, не студент второго курса Гжегош, чья голова изрядно заморочена коммунистической пропагандой, а пан Пшемандовский – взрослый, даже немолодой мужчина, истинный патриот своей многострадальной родины, многократно униженной, растерзанной, растоптанной клятыми москалями, германцами, австрияками. Ему невероятно, сказочно повезло: он оказался заброшен неведомыми, но явно могущественными силами на сто шестьдесят семь лет назад, в прошлое, в собственное двадцатидвухлетнее тело – и всё это только для того, чтобы история свернула в другую колею, и тогда границы Речи Посполитой действительно протянутся от можа и до можа…

Достойная цель, за которую не жаль и голову сложить! Но сначала надо помешать «заговорщикам», пока они, в самом деле, не натворили бед. Долго ли умеючи-то? В подвале бочка с соляркой, нацеди ведро, плесни – замучишься потом тушить. Есть, конечно, огнетушители, но французы не знают, как с ними обращаться, а в одиночку Гжегош – много ли сможет?

Бежать, кого просить о помощи? Но к кому? Чёртов лягушатник, этот сопляк су-лейтенант полдня собачонкой таскался за Далией, а сейчас занял комнатку старухи-библиотекарши и развлекается там с ней на мягкой кроватке. Гжегош слышал страстные охи и стоны, несущиеся из-за запертой двери. Судя по темпераменту любовников, раньше, чем к вечеру сладкая парочка не уймётся, а студенты к тому времени вполне могут успеть сделать своё чёрное… вернее сказать, огненное дело.

Значит, остаётся одно: отыскать кого-нибудь из французских унтер-офицеров и потребовать от них содействия. А что? По-французски он худо-бедно понимает, растолкует, в чём дело – и пусть только эти солдафоны посмеют отказать в помощи!

Да, так и надо сделать! Приняв решение, поляк направился во двор, где возле коновязей толоклись, словно пчёлы воле летка улья, французские фуражиры.

– Никак партизанские годы решила вспомнить, Дашка? И неймётся же тебе…

Тётя Даша улыбнулась – всё-то он понимает, милый Васенька! – и ласково провела рукой по грубой, заскорузлой ладони механизатора.

– Как же их забудешь? Такого лиха хлебнули – и вот, опять напасть, только теперь французы. И откуда они взялись на наши головы…

Дядя Вася, нестарый ещё пятидесятидвухлетний дядька, войну, тоже помнил. Недолгую оккупацию он провёл здесь же, в родной деревеньке, на базе которой ещё в тридцатых был создан колхоз «Знаменский». Как и многие сверстники помогал партизанам: носил записки, следил за немцами, и на фронт попал лишь в сорок пятом, приписав себе лишний год – правда, не в Германию, которая к тому времени успела капитулировать, а на Дальний Восток. Успел повоевать с японцами в Манчжурии: таскал на своём ленд-лизовском тракторе «Алис-Чапмерс» тяжёлые гаубицы. После победы над самураями остался в армии и демобилизовался только в сорок восьмом, в звании старшины. Но к родному очагу не торопился – родители к тому времени успели отдать богу душу, да и от родного совхоза остались только закопченные трубы на пепелище. Полученная в армии специальность механика-водителя позволяла неплохо устроиться – он и устроился, поездив по геологическим партиям, завербовался на стройку, потом другую. В начале шестидесятых, устав от неприкаянной кочевой жизни вернулся в родной колхоз (его к тому времени преобразовали в совхоз) где был принят с распростёртыми объятиями – как же, механизатор, тракторист, да ещё и с таким опытом! Но жизнь и здесь не задалась; молодая жена, взятая из соседней деревни, вскоре умерла, так и не родив ребёночка.

Это был жестокий удар. Дядя Вася стал попивать, вылетел из бригадиров и даже отсидел год в колонии за пьяную драку. Вышел по условно-досрочному, но домой вернулся не сразу, два сезона отпахав трактористом у геологов. А вернувшись, взялся за старое: завёл сомнительных дружков, стал пить, всё заработанное на северах спустил за полгода. Дело уверенно шло к алкоголизму и новой отсидке – но неожиданно для всех и себя самого, он сошёлся с совхозной библиотекаршей Дарьей Семёновной. Та давно овдовела и в свои немолодые годы нуждалась в мужском плече. Та ещё, конечно, опора – бывший зек, бобыль, запойный пьяница, но Дарья Семёновна взялась за дело со всей решимостью бывшей партизанки. По сути, она вернула его к жизни: дядя Вася бросил пить, взялся за ум, в совхозе его зауважали, снова предлагали в бригадиры. Они с библиотекаршей подумывали, чтобы записаться, как положено, и жить вместе – но тут приключилась эта невероятная история.

– Вспомнить, оно конечно, можно… – повторил дядя Вася. Только оружия нет, и взять его негде – со здешними-то самопалами пока ещё научишься обращаться… Да и где их искать, партизан-то?

– В книгах написано: как француз пришёл, мужики по деревням разом все поднялись. – возразила тётя Даша. Неуверенно возразила, потому что читала не только школьный учебник истории, но и другие книги – те, в которых война двенадцатого года описывалась без прикрас.

– Книги, книги… – проворчал механизатор. – Там чего угодно понапишут. Вот найдём мы партизан, а они нам вилы в бок! Небось, не забыла, как клуб едва не спалили?

Но библиотекарша пропустила это возражение мимо ушей – проблемы надо решать по мере их возникновения.

– Что до оружия, то есть двустволка. Небось, не хуже кремнёвых мушкетов бьёт, да и заряжать куда как быстрее. Я её ни в каком сортире топить не стала, а разобрала и припрятала. Ещё есть три ручные гранаты, но это на самый крайний случай. Ты, вот что, Васенька…

Она опасливо оглянулась (разговор шёл в маленьком актовом зале клуба) и понизила голос.

– Трактор твой исправный, заведётся, если нужно будет?

– А то, как же! Соляры полный бак, и ещё две бочки в кузове – студенты давеча поленились в подвал скатить. Только куда ехать-то? «Пердунок» по дороге, дай Бог, километров пятнадцать выжмет, верховые его мигом догонят. Что тогда делать будем?

– Пока не знаю. – Тётя Даша покачала головой. – Но ты всё же проверь машину, может и пригодится. В подвале лежат мешки с цементом, забрось полдесятка в кузов, от пуль за ними укрыться.

Дядя Вася озадаченно поскрёб затылок.

– Мешки? Как их перетаскивать? Французы во дворе, увидят. Они уже к «пердунку» и так приглядывались, и эдак…

– И что с того? Скажешь, в деревню везти собрался. Трактор твой для них не более, чем телега непривычной конструкции, а что он сам может ездить – это им невдомёк. Да и беспечные французы сейчас, не ждут подвоха. Да, как мешки в кузов побросаешь, ружьё под ними припрячь, а лучше, в один из мешков запихни. Как есть, в чехле, только заверни во что-нибудь хорошенько, а то чистить может, и некогда будет.

– Всё сделаю, Дашуль… – дядя Вася кивнул. – Студентов предупреждать?

– Предупреди, что ж? Они наверняка с нами захотят ехать. Хотя… – она задумалась, потом решительно тряхнула головой. – Нет, лучше я сама. Молодёжь, язык за зубами держать не умеют, разболтают раньше времени. И ещё поляк этот, Гжегош – не верю я ему, ни на грошик не верю!

– Поляки – они такие. – согласился механизатор. – У нас сержант был, он в сорок пятом воевал в Польше – так, говорил, никому там верить было нельзя. Лживый народ, подлый, а уж нас, русских не любят – страсть!

– Вот и помолчим… пока. Ты иди, Васенька, иди, времени у нас, считай, нет вовсе. В любой момент что-нибудь может случиться, надо заранее приготовиться…

Сказано таскать – значит, будем таскать… Свою невенчанную супругу дядя Вася привык слушаться беспрекословно – не то, чтобы боялся (не было такого отродясь!), просто знал, что та умнее и дурного никогда не присоветует. Вот и взваливал тяжеленные мешки с цементом и пёр их на хребте по крутым ступенькам вверх из подвала, матерясь и думая только, чтобы не поскользнуться.

А на дворе ещё надо доковылять до «пердунка» – по лужам, по грязюке, огибая пятна нерастаявшего снега, под которыми вполне может оказаться яма или выбоина. Французы, толпящиеся у импровизированной коновязи, заметили его него внимание и гогочут – забавно им, вишь, наблюдать, как русский мужик надрывается…

Дядя Вася сплюнул. Эх, сейчас бы безотказный ППС, который был у него в Манчжурии… Вообще-то, мехводам полагались карабины, но ему достался автомат. Пустить его в ход довелось всего три раза. Дважды на колонну налетали какие-то буйнопомешанные самураи, и приходилось отстреливаться прямо из кабины. И ещё один раз – ночью, когда к тягачам с орудиями подобрались японские диверсанты. Наделали они тогда бед: прирезали часового и успели подорвать гаубицу, прежде чем их нашпиговали свинцом сбежавшиеся на звуки стрельбы артиллеристы. Вот и этих бы – срезать длинной, на полрожка очередью…

Что ж, мечтать не вредно, как теперь говорят. Дядя Вася обошёл «пердунок» и, повернувшись спиной, сбросил в кузов мешок с цементом. Вроде, полцентнера – не так уж и много, лет десять назад он такой груз и не заметил бы. Но возраст даёт о себе знать, тут уж ничего не попишешь.

– Эй, мьюжик!

Дядя Вася обернулся. Перед ним стоял француз – в зелёном, распахнутом на груди мундире и шутовской шапочке с длинным, свисающим до плеча хвостом с кисточкой.

– Будьешшь… буар де ля вьодка́… вьипешь вьотка?

Раз предлагают – надо соглашаться. Нет, дядя Вася давно избавился от пагубной привычки, позволяя себе немного только на праздники – вот, как вчера со студентами, под Новый Год, но тут случай особый. Супостат, конечно, уверен, что все русские пьют горькую, они все в этом уверены, и если отказаться – вполне может насторожиться. А Дашуле он так потом и объяснит – мол, военная хитрость, исключительно чтобы ввести неприятеля в заблуждение…

Водка оказалась дрянной – сладковатой и с явным недостатком градусов. Палёная, небось… Дядя Вася сделал глоток – немаленький, иначе заподозрит ведь, вражина! – занюхал рукавом, улыбнулся и сказал «Мерси»! Чем наполовину исчерпал наличный свой словарный запас французского языка. Мог бы, конечно, и вторую половину в ход пустить – но извиняться пока, вроде, не за что…

Француз, наконец, отстал. Дядя Вася сплюнул, выматерился, полез снова в подвал – и там нос к носу столкнулся с двумя студентами.

– А вы-то тут что забыли? Или помочь хотите? Тогда берите вон, в углу, мешки и несите к трактору…

Но у студентов оказались другие намерения, никак не связанные с переноской тяжестей. Один из них (кажется, Гена, припомнил тракторист) сбивчиво изложил план: набрать солярки из бочки и спалить библиотеку, чтобы книги не достались Наполеону. Зачем, почему нужно учинять такое дикое варварство, дядя Вася не разобрал. Велев студентам дожидаться в подвале и ничего не предпринимать, он бросился к библиотекарше.

Та, к его удивлению, поняла всё с полуслова и, велев дяде Васе следовать за ней, решительно направилась на задний двор… только для того, чтобы увидеть, как усатые, вооружённые ружьями и саблями французы выталкивают из подвала двух связанных «поджигателей». А с противоположной стороны от входа в подвал стоял Гжегош – и тётя Даша ясно разглядела на его лице злорадную ухмылку.

II

Девятнадцатого августа 1812-го от Рождества Христова года русская армия под командованием генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Кутузова выступила из Царева Займища. Пройдя скорым маршем Гжатск, войска встали на ночь возле большой деревни Ивашково, чтобы назавтра продолжить движение на восток. Главнокомандующий ждал подхода подкреплений из Тульской, Калужской, Ярославской, Владимирской, Тверской губерний, но те ещё даже не покинули своих пределов. К тому же, им, как, впрочем, и полкам московского ополчения недоставало огнестрельного оружия и подобия военного устройства. Всего месяц, как взятые от сохи, обутые в лапти, не имея даже пик, а только дреколье да прихваченные из дома топоры, ополченцы хоть и горели желанием бить супостата, но вряд ли были способны противостоять в правильном бою закалённым наполеоновским ветеранам.

На содействие других армий – Чичагова, Тормасова, Витгенштейна – светлейшему тоже не приходилось рассчитывать. Те находились слишком далеко и никак не поспевали к генеральному сражению, которое – и это было очевидно всем, – придётся дать в самое ближайшее время, избрав подходящую позицию на подступах к Можайску.

Маленький отряд и сопровождаемый ими обоз – брички, вёзшие старого графа, графиню и её дочь и три телеги, набитые собранным в спешке скарбом – подошёл к Ивашкову уже в темноте. Ростовцев, устроив кое-как семейство, с тем, чтобы назавтра с утра ехать дальше, в Москву, поручик отправился доложиться эскадронному командиру. После чего, выслушал доклад подпоручика, распоряжавшегося в его отсутствие, и велел ставить палатку для себя и двоих «пленников». Их спутница с нерусским именем Матильда осталась при графине, которая охотно взялась её опекать.

Ростовцев не спал уже почти двое суток и едва держался на ногах. Тем не менее, любопытство взяло верх над усталостью: велев денщику наскоро сообразить какой ужин на троих и сварить пунш, он приступил, наконец, а расспросам.

Как тут не позавидовать книжным попаданцам с ноутбуком или хотя бы смартфоном! Движущая, цветная, говорящая картинка способна убедить любого Фому неверующего. Мне же пришлось обходиться в качестве доказательств велосипедами, наганом, и документами которые я таскал в плоском кармашке из прорезиненной ткани со шнурком для ношения на шее – «ксивник» по терминологии КСПшников и хиппи семидесятых. И особенно удивил Ростовцева железнодорожный билет от «Москва-Белорусская» до платформы «218-й километр», откуда и начинался наш турпоход – бледно-зелёный квиток с цифрами на фоне контура электрички. Поручик, оказывается, слышал о железных дорогах с паровой тягой – ну да, конечно, ведь Третвик запатентовал свой локомотив в 1804-м году, а в 1808-м запустил первую железную дорогу, пока, правда, в качестве аттракциона под названием «Поймай меня, кто сможет»… Ростовцев долго рассматривал бумажку, ставшую для него весомым и зримым доказательством технического прогресса, после чего крякнул и попросил рассказать всё с самого начала – а точнее, с момента нашего появления вместе со зданием клуба на полянке возле елового бора.

Лагерь уже спал, однако ничего, даже отдалённо напоминающего тишину, не было и в помине. Перекликались постовые, ржали и всхрапывали лошади, скрипели припозднившиеся обозные телеги. От ближайшего солдатского костра доносились взрывы хохота – кто-то, несмотря на поздний час, продолжал травить байки. Спать хотелось невыносимо, но – нет, не время: чем раньше я смогу убедить Ростовцева, что мы именно те, за кого себя выдаём, обо всём, тем скорее он отправится к Дохтурову – просить позволения сформировать свою «партизанскую партию». А значит, тем быстрее мы отправимся выручать наших друзей из французского плена.

Что ж, значит выспаться сегодня не судьба. Я с завистью покосился на Рафика – тот мирно сопел в углу палатки, на охапке соломы, с головой накрывшись гусарской шинелью, – вздохнул, опорожнил кружку с пуншем и приготовился рассказывать.

Но обстоятельного разговора не получилось. Не успел я описать первые часы, прошедшие после появления в новом для нас мире, как полог палатки откинулся.

– Дозвольте доложить, вашбродие! – прогудел вахмистр. Так что, разъезд, высланный в сторону Вязьмы, захватил пленного. Господин корнет его допросили, говорит – из тех фуражиров, что вы в имении своём встретили. То ли от своих отбился, то ли вовсе дезертир…

– А сам-то Трунов где? – спросил Ростовцев. – Что не пришёл доложиться?

Трунов была фамилия корнета, состоявшего при его полуэскадроне в должности субалтерна – его разъезд из десятка гусар мы встретили километра через два после поворота с просёлка на Смоленский тракт. Вот, значит, им и повезло…

– Ихнее благородие повечеряли и легли почивать – прямо у костра, на попоне. Притомились они – страсть! А пленного велели сей же час к вам…

– Ну, хорошо, давай его сюда.

Допрос вышел недолгим. Пленник, щуплый парнишка лет восемнадцати в зелёном конноегерском мундире, не был, конечно, дезертиром. Не пришло ещё время, когда солдаты Великой армии бросали оружие и подавались в бега, рассчитывая при удобном случае сдаться русским. Посланный в дозор с тремя своими товарищами, он от них отстал, долго плутал – пока не выбрался на большую дорогу и не попался разъезду сумцев. Но вопросы Ростовцева он отвечал, разумеется, по-французски; поручик тут же переводил для меня.

Сведения оказались более, чем тревожными: оказывается, вскоре после нашего молодецкого наскока, в клубе едва не случился поджог. По словам пленного, двое захваченных русских попытались устроить диверсию с применением какой-то горючей жидкости – но были вовремя схвачены, биты по рожам в кровь, связаны и помещены под надёжный караул. Особо французик отметил, что своевременной поимке злоумышленников способствовал их же товарищ, оказавшийся поляком, весьма расположенным к солдатам Grande Armée. Начальствующий над партией фуражиров су-лейтенант велел сгоряча поджигателей расстрелять, но отказался от своего намерения, вняв уговорам поляка. Чем он при этом руководствовался – пленному было неведомо, а только перед тем, как выслать его с тремя другими егерями в дозор, су-лейтенант распорядился выносить из помещения книги, увязывать их в стопки и грузить на обозные телеги, причём руководил погрузкой всё тот же поляк…

У меня словно пелена с глаз упала. Вот оно, то самое МНВ по Азимову! Ну конечно: книги из библиотеки доставляют в ставку Наполеона, император их изучает (времени, конечно, мало, его нет совсем, Бородино на носу, но ничего, выкроит) – и с этого момента перестаёт совершать роковые ошибки, которые в итоге, привели его на остров Святой Елены! Но даже если гибель Великой Армии и последующее крушение Империи предотвратить не удастся – всё равно дров Бонапарт наломает изрядно и, так или иначе, вынудит неповоротливую телегу мировой истории свернуть накатанной колеи. Пусть совсем немного, чуть-чуть – но для непоправимых последствий для нашего будущего и эта малость может оказаться роковой.

И обещанный мне антипод, чьё вмешательство я прислан предотвратить – это Гжегош, больше некому! В самом деле, всё совпадает, включая схожий жизненный опыт вроде увлечения исторической реконструкцией и наполеоникой. А уж мотивации у пана Пшемандовского предостаточно, тут сомнений быть не может – очко порвёт за «Польшу от можа и до можа»…

Предстояло объяснить поручику, что с этого момента наша цель – не только и не столько вызволение пленников, но, в первую очередь, уничтожение книг из библиотеки. А вот захочет он это сделать, или нет – это большой вопрос. Я бы на его месте десять раз подумал и, скорее всего, отказался. Изменится грядущее, родятся другие люди вместо тех, кто должен был появиться на свет при ином развитии событий? Да на здоровье – для Ростовцева, обитателя своего времени, никогда не задумывавшегося о таких абстрактных материях, как временные парадоксы, всё это – мутная муть, невнятные умопостроения, которые и понять-то без полуштофа невозможно. А книги, кладезь знаний, способные разом вывести Российскую Империю на недосягаемую высоту – вот они, под рукой! Правда, сначала надо отбить «библиотечный обоз» у французов, но это, как говорится, дело техники. И любой из современников, с которым он решит поделиться своими сомнениями – да хоть с тем же Дохтуровым, в конце концов, или с собственным отцом! – скажет то же самое.

Эх, Гена, Гена… ведь как всё хорошо, правильно задумали – и не сумели! А то одна-единственная спичка разом решила бы все проблемы.

Впрочем, все ли? Вопрос, как говорится, на миллион…

– Книги, значит… – Ростовцев прошёлся по палатке взад вперёд, заложив руки за спину. – Ваша правда, Никита Витальич, нельзя эдакое сокровище оставлять узурпатору, никак нельзя.

– Ещё оружие. – добавил я. – В музее хватает старых, времён войны образцов. То есть это для нас они старые и холощёные к тому же, а вот французским оружейникам многое могут подсказать. Бонапарт не зря создал во Франции самую передовую в мире инженерную школу – разберут по винтикам и обязательно что-нибудь позаимствуют. А книги им в этом помогут – я, вроде, видал «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» в дореволюционном издании, так там полным-полно весьма толковых статьей по техническим и естественнонаучным вопросам.

При слове «дореволюционное» поручик непроизвольно вздрогнул – что это за «революция» случится в России? – но от расспросов пока удержался.

К моему удивлению, Ростовцев довольно легко воспринял концепцию изменения истории. Возможно, дело в том, что он не был совсем уж чужд научной фантастики в здешнем её варианте – читал Свифта, причём, в отличие от меня, в английском оригинале, помнил и про летающий остров Лапута с его техническими диковинками. Вообще поручик, чем дальше, тем больше напоминал мне своего почти однофамильца – Николая Ростова из «Войны и мира». Тот, помнится, прежде чем пойти в гусары, учился в Петербургском университете – а значит, был для своего времени прилично образован.

«…ладно, всё это потом…»

– Людей тоже надо отбить. – продолжил я. – Друзей моих, а в особенности тётку мою, библиотекаршу. Вы не подумайте, дело не в родственных чувствах – хотя куда же без них… Тётя Даша – считайте, живой каталог этой библиотеки, и с ней французам куда проще будет разобраться с её содержимым. Да и другие помогут, если припугнуть хорошенько – всё же студенты, люди и образованные.

– Конечно друзей ваших неприятелю мы оставлять не будем. – согласился поручик. – И зачем только вы поляка с собой взяли? Подлый ведь народишко, пакостный, я это по кампании шестого года хорошо помню.

Вот как объяснить умнице-поручику, что такое СЭВ, Варшавский договор и прочие геополитические реалии второй половины двадцатого столетия? тем более что я-то с ним вполне согласен, особенно с учётом всех тех гадостей, что творят ясновельможные паны в отношении России в веке двадцать первом…

Итак, как говаривал некий товарищ, отмеченный родимым пятном на лысине, «консенсус достигнут». Теперь надо получить от Дохтурова добро на формирование партизанской партии – Ростовцев строевой офицер, командир полуэскадрона, и не может предпринимать подобные действия, не получив на то разрешения начальства.

Я принялся лихорадочно вспоминать сцену из своего любимого фильма «Эскадрон гусар летучих» – там, где Денис Давыдов убеждает князя Багратиона поддержать его затею. Не вспомнил и махнул рукой: в конце концов, Ростовцева хлебом не корми, дай только податься в «герильясы» – и, уж наверное, отыщет подходящие аргументы. К тому же и с Дохтуровым он знаком, состоял при нём адъютантом…

Меня беспокоило одно: как бы поручик для убедительности не рассказал генералу обо мне, моих спутниках и ДК, доверху набитому сведениями из будущего. С него ведь станется, да и подкрепить рассказ есть чем – к примеру, наганом или невиданными в этом времени велосипедами.

Чем обернётся такое откровение, я даже думать не хотел. А потому, взяв с Ростовцева обещание держать всё в тайне, устроился на его раскладной поручика и приготовился ждать. И сам не заметил, как провалился в сон – глухой, непробудный, без сновидений.

III

Дядя Вася сидел на скамейке перед зданием клуба, грелся на утреннем солнышке, смолил беломорину и наблюдал за суетой, поднятой французами. Конные егеря выносили из здания клуба перевязанные бечёвками пачки книг и по одной укладывали в повозки. Руководил погрузкой унтер-офицер в сером, как и у прочих обозников, мундире: суетился, отдавал команды своим подчинённым, перекладывал пачки книг.

И неймётся же лягушатникам…

Вчера вечером командир французов допросил незадачливых поджигателей – в качестве переводчика при этом выступал Гжегош. За допросом последовал скорый военно-полевой суд, на котором позволили присутствовать всем «гостям из будущего». Процесс проходил в тесном актовом зале ДК; в роли судьи и прокурора выступал сам су-лейтенант; обрисовав в двух словах вину подсудимых, он допросил свидетеля – Гжегоша, конечно, кого ж ещё! – и приговорил Гену и Лёху к расстрелу. Студенты сидели, пришибленные – похоже, никак не могли поверить, что всё это происходит с ними на самом деле. Только медсестричка Людочка, вскочив со скамьи, гневно закричала на поляка: «как тебе не стыдно, они твои друзья, учились вместе, это же предательство!» На что тот с кривой усмешкой ответил, что Польшу он не предавал, а москали ему не друзья и друзьями никогда не были.

Исполнение приговора решено было отложить до момента, когда поджигателей вместе с обозом доставят к штабу полка. Дядя Вася не был уверен – но ему показалось, что к отсрочке этой приложил руку Гжегош, шептавшийся о чём-то с офицером. Зачем поляку это понадобилось, оставалось только гадать.

На сём суд и закончился. Гену с Лёхой посадили под замок, очистив для этого одну из кладовок. Позже к ним добавили комсомольского вожака Диму. К этому претензий не было – задержали его просто так, на всякий случай, чтобы не натворил чего лишнего. Гжегош «ареста», разумеется, избежал; не стали трогать оккупанты Далию с Людочкой, библиотекаршу и самого дядю Васю. «Великая Армия» не воюет с женщинами и стариками!» – пафосно заявил су-лейтенант Робер, чем нанёс механизатору глубочайшее оскорбление. «Я тебе покажу старика… – бурчал он себе под нос. – Ещё посмотрим, кто тут чего стоит, сопля заграничная…»

К предстоящему побегу, задуманному библиотекаршей, дядя Вася подготовился на славу. В кузов «пердунка» он ещё вчера забросил полдюжины мешков с цементом, обложив ими бочки с соляркой. В один из мешков он засунул все наличные консервы, не забыв, разумеется, пару бутылок водки – запас карман не тянет, тем более такой. Разобранная на части тулка в чехле и старый брезентовый патронташ, набитый картонными дробовыми (других не нашлось) патронами, были припрятано во дворе – с расчётом на то, что в самый последний момент свёрток можно будет забросить в кабину.

Сейчас арсенал дожидался под грудой горбыля, завернутый в кусок прорезиненной ткани, так называемой «мелиоративки» – большой её рулон нашёлся в кладовке у запасливой библиотекарши вместе с двумя рулонами плёнки для парников. Дядя Вася едва успел отхватить кусок для своих нужд, как и плёнкой и мелиоративной завладел поляк – в данный момент он, разрезав ткань и полиэтилен на куски, заворачивал в них собственноручно отобранные книги. Получившиеся свёртки и стопки он складывал на телегу – и не во французский фургон со снятым парусиновым тентом, а на обычную, деревенскую. Гжегош забрал эту телегу у фуражиров, конфисковавших её вместе с парой лошадок в Бобрище. Чем поляка не устроили вместительные, крепкие повозки оккупантов, дядя Вася не интересовался. Ему и без того хватало поводов для волнения – то и дело приходилось отбрёхиваться от французов, порывавшихся поближе рассмотреть «пердунок». Выручал языковой барьер: тракторист улыбался, делал неопределённые жесты, так что солдаты, отчаявшись получить разъяснения по поводу невиданного сооружения, шли по своим делам. Один, самый дотошный, с нашивками унтер-офицера, вспорол саблей мешок с цементом – но убедившись, что там нет ни пороха, ни муки, какого-нибудь иного стратегического груза, отстал.

Будущее виделось весьма туманно. Французы, судя по всему, собирались уехать, прихватив с собой наваленные в фургоны книги (и зачем они им понадобились?), обоих поджигателей и предателя-поляка. Прочих «гостей из будущего» они, надо думать, оставят здесь – на кой ляд им сдались бесполезные пленники? Тогда и можно будет завести мотор «пердунка» и…

А вот куда ехать – дядя Вася не представлял совершенно. К тому же, совесть его была не на месте – придётся оставлять Гену с Лёхой в руках врагов, а это никуда не годится. Как бы их, и правда, не расстреляли… Но что он может сделать со старенькой тулкой, заряженной мелкой дробью, против шести с лишним десятков вооружённых до зубов лягушатников? Тут и автомат не очень-то поможет – больно их много, задавят числом…

Ладно, что будет – то и будет, чего гадать раньше времени? Дядя Вася дотянул папироску до картонного мундштука, вытянул из пачки новую, прикурил и приготовился ждать дальше. Французам возиться с погрузкой книг ещё не меньше двух-трёх часов. Время есть.

– Всё, ждать больше нельзя. – Дарья Георгиевна подошла к скамейке, на которой устроился тракторист. – Офицерик этот, Робер, сказал Далии, что французы таки решили взять и нас с собой. Сказал, чтобы собирались, через час отправляемся.

– На кой? – удивился дядя Вася. – Я понимаю, двух этих молодых идиотов, что со спичками решили побаловаться. Но мыто?..

– Поляка благодари, Гжегоша. Он, видишь ли, проговорился, что я заведую библиотекой. А может, и не проговорился, а нарочно сказал? В общем, французы хотят, чтобы я им с книгами помогла разбираться, ну а остальных уж до кучи.

– И ты поможешь?

Дарья Георгиевна недобро усмехнулась.

– Вот ещё! Не дождутся. Мы Гитлера не боялись, а уж этих шаромыжников… Ты лучше скажи – трактор в порядке?

Дядя Вася кивнул.

– Всё путём, не сомневайся – хоть сейчас можно садиться и ехать. Ружьё только в кабину заброшу…

– Тогда не уходи никуда, жди. А мне ещё с Людой поговорить нужно. Попробуем студентов отбить.

Глаза тракториста округлились в изумлении.

– Отбить? Это как?

– Увидишь. Есть мысли. А девчонка пусть ухажёра своего, Гену, как-нибудь предупредит, чтобы были готовы в любой момент.

– А этот… комсомолец?

– Французы его выпустили из кладовки и сказали, что поедет с нами за компанию. Увидишь его – скажи, пусть держится поближе к трактору, но чтоб тише воды, ниже травы! Он мне понадобится.

Дверь скрипнула, закрываясь, и в кладовке снова стало темно. Лишь узкая полоска света пробивалась в щель под дверью.

– Увели… – выдохнул Гена. Всё то время, пока французы развязывали руки комсомольскому вожаку и выводили его из временной темницы, он просидел, затаив дыхание. Парни не знали, что су-лейтенант решил отложить исполнение приговора до возвращения к своим, и каждую секунду ждали команды «En avant – marche!» означающую, что им предстоит отправиться на последнюю в их жизни прогулку – до ближайшей стенки, на свидание с расстрельной командой.

«…На этот раз – пронесло…»

Им-то руки никто развязывал и, надо полагать, не развяжут до самого конца. Спасибо, хоть спереди, а не за спиной, а то было бы и вовсе невыносимо. Он попытался ослабить узлы у Лёхи – сначала непослушными, онемевшими пальцами, потом зубами. Не вышло. Французы, связывавшие их, подошли к своему делу ответственно, да и времени не было – караульный каждые несколько минут приоткрывал дверь и проверял, как дела у пленников.

За дверью снова раздались голоса, причём оди из них принадлежал Далии – а кто ещё из женщин мог говорить на безупречном французском? Гена, изучавший в школе и институте английский язык, не понял ни слова, но зато уловил тон разговора. Сначала девушка обратилась к французу заискивающим тоном, но когда тот ответил ей резкостью – повысила голос. После недолгих препирательств часовой выдал длинную, нецензурную (судя про тому, как возмущённо фыркнула Далия) реплику и заскрипел ключом. Дверь отворилась, но вместо алжирки в кладовку вошла Людочка. Гена открыл, было, рот, собираясь спросить типа «зачем ты тут?», но девушка не дала ему издать ни звука – с порога кинулась на шею, впилась в губы страстным поцелуем. В иное время Гена обрадовался бы – они были знакомы всего недели полторы и не успели ещё перейти к сколько-нибудь близким отношениям. Собственно, он и зазвал-то её в поход, чтобы форсировать процесс…

Но сейчас очевидно было не до эротических восторгов. В перерывах между поцелуями девушка шепнула: «Молчи, Далия уговорила своего лейтенанта позволить мне попрощаться с тобой. Вас посадят на телегу и повезут. Перережьте верёвки и ждите, вас освободят…»

Она снова обняла его, поймала Генину руку, и он почувствовал, как из ладони в ладонь перешло что-то маленькое, металлическое, холодное.

Он видел этот ножик у Людочки – с маленьким раскладным лезвием, открывашкой и щипчиками для ногтей. Гена сжал кулак, молясь только о том, чтобы не обронить, онемевшие пальцы едва слушались…

Француз что-то недовольно крикнул. Девушка разжала объятия, послала напоследок пленникам ободряющую улыбку и выпорхнула за дверь. Гена сидел, боясь шелохнуться, и тискал в онемевших пальцах махонькую железную штучку, в которой теперь заключалась вся их надежда на спасение.

Со своими путами он управился в два счёта. Дал знак Лёхе, чтобы тот загородил его спиной – а ну, как караульный снова сунется в кладовку? – зубами раскрыл крошечное лезвие и принялся пилить веревки. Самым трудным оказалось рассчитать так, чтобы те не свалились, но при необходимости их можно было разорвать. На это ушло минут пять и примерно чайная ложка крови из пораненного запястья.

Ну вот, кажется, всё… Стягивающие руки верёвки держатся на нескольких волокнах, если их хорошенько рвануть – обязательно порвутся. Лишь бы не раньше времени… Гена поменялся местами с товарищем по несчастью – теперь он отгораживал Лёху от двери – отдал ножик, а сам попытался сдвинуть путы зубами так, чтобы разрез не слишком бросался в глаза. Вроде, получилось…

Он поднял голову, чтобы глянуть, как дела у «альпиниста», и тут дверь распахнулась. Сердце снова ухнуло куда-то вниз – всё, конец, сейчас… Но Людочка, как оказалось, сказала правду: их подняли с пола, подхватив под локти (на какое-то ужасное мгновение Гена облился холодным потом: стоит конвоирам дёрнуть покрепче, и верёвки могут не выдержать. Но обошлось – ребят тычками проводили на задний двор и заставили взгромоздиться на повозку, наполненную, как заметил Гена, стопками книг, перевязанными бечёвками. Значит, французы всё же догадались… или это предатель-поляк подсказал? Какая теперь разница, главное – они потерпели неудачу…

Он легонько ткнул Лёху локтем.

– Ну как, успел?

– Верёвки-то перерезать?

– Ну да… так успел?

Альпинист помотал головой.

– Не. Я только приспособился, как их пилить, а тут дверь распахнулась и эти вошли. Я с перепугу ножичек-то и выронил. Один надрез только и успел сделать…

Гена непечатно выругался.

– Ладно, не дрейфь. Если что, я тебе помогу.

– Ага… – кивнул Лёха. Вид у него был самый, что ни на есть, унылый. Гена поворочался и сел, опершись спиной на стопки книг, так, чтобы видеть «пердунок». Ага, вон и остальные. Тётка-библиотекарша с большой сумкой – из неё доносится громкий мяв, французы удивлённо оборачиваются и гыгыкают, увидав торчащую из сумки голову кота. Дима Гнедин тоже здесь, присел на корточки и делает вид, что завязывает шнурок. А вот и дядя Вася – торопится к «пердунку», под мышкой у него что-то продолговатое. Гена пригляделся. Неужто ружье в чехле? Ай да библиотекарша, всех провела…

Дядя Вася, проходя мимо «пердунка» воровато оглянулся и забрался в кабину. Чехол с ружьём он швырнул в кузов и принялся ковыряться под приборным щитком. Библиотекарша, заметив его манипуляции, сделала знак остальным, поставила сумку с котом в кузов и встала рядом, держась за откинутый боковой борт. А вон и комсорг подтянулся – так, правильно сообразил и изготовился по сигналу помочь женщинам забраться в кузов, под прикрытие бочек и наваленных вокруг них мешков.

– Давайте! – крикнул дядя Вася. «Пердунок» кашлянул, плюнул выхлопом и затрясся. Французы закрутили головами, ища источник шума; библиотекарша же, прежде чем забраться в кузов, вытащила из-под кофты небольшой зелёный цилиндр с ручкой. Дёрнула что-то, широко размахнулась, и предмет, кувыркаясь, отправился в сторону столпившихся у коновязи солдат.

Ба-бах! Рвануло так, что у Гены заложило уши. Двор наполнился ржанием, воплями страха и боли. Ещё взмах – рубчатое яйцо летит в сторону крылечка и лопается под ногами у стоящих там людей. А «пердунок» уже преодолел половину двора и врезался в бок повозки, в котором сидели Гена и «альпинист». Треск, лязг, фургон заваливается на бок и оба вместе со стопками книг летят на землю…

– Быстрее, сюда!

Гена рывком разорвал подпиленные верёвки и вскочил. На дворе творился ад кромешный: с истошным ржанием метались перепуганные кони, вопили люди, посечённые осколками, потоптанные лошадиными копытами. Кто-то замер прямо посреди двора, впав в оцепенение, кто-то вопил, отдавая команды по-французски…

– Не спите, залезайте, пока нас тут не кокнули!

Это библиотекарша – стоит в кузове в полный рост, в руке ещё одна «лимонка». Из-за её спины выглядывает Лидочка, глаза огромные, полные страха…

Лёха-то где? Ага, вот и он – не смог разорвать свои путы и копошится на земле, тщетно пытаясь встать. Гена рывком поднял его, забросил в кузов, запрыгнул сам. Позади хлопнули выстрелы – один, другой, третий, – и что-то взвизгнуло над самым ухом.

«…Это они в нас? Плевать…»

«Пердунок» принял с места, разогнался, нещадно тарахтя движком и, плюясь чёрным соляровым дымом. Сбил, как кеглю, зазевавшегося француза с обнажённой саблей, с хрустом снёс секцию забора и, кренясь, вывернул на дорогу.

«…Мы что, уже прорвались?..»

IV

Вернулся поручик только к утру. Воинский лагерь уже проснулся и наполнился военной суетой – солдаты сворачивали палатки, грузили на обозные телеги «хурду», сворачивали в скатки шинели. По дороге, возле которой был разбит бивуак полуэскадрона Ростовцева, то и дело пылили батальоны, эскадроны, батареи – войска следовали в предписанном порядке на восток, в сторону Можайска, где, как успел уже сообщить мне Прокопыч, уже избрана позиция для генерального сражения. Наскоро проглотив по тарелке гречневой, с постным маслом и салом, каши, которые Прокопыч принёс от солдатского костра, мы принялись переодеваться в подобранную по распоряжению Ростовцева одежду. «Нечего вам, Никита Витальич, с приятелем вашим, людей смущать. Уж больно ваше нынешнее платье в глаза бросается, ещё за шпионов примут…» – сказал он, и мы с Рафиком вынуждены были согласиться. Аргументы типа: «шпион должен быть неприметным, зачем ему броско одеваться?» во внимание приняты не были. Так что, пришлось нам натягивать найденное в эскадронном обозе тряпьё: штопаные-перештопаные «пехоцкие» сюртуки зелёного сукна, полагавшиеся гусарам вне строя, полотняные штаны, фуражные шапки-бескозырки и стоптанные, хорошо хоть, не драные ботики – короткие, с фигурным вырезом поверху, гусарские сапожки. Чужая обувка немилосердно натирала ноги, и я с удивлением обнаружил, что в этом времени, похоже, не делают различий между правым сапогом и левым, компенсируя анатомические различия правильно намотанными портянками. Тоже наука, которую ещё предстоит освоить…

К мундирам полагалась кое-какая амуниция: парусиновая сухарная сумка через плечо и лядунка, что-то типа кожаной коробочки, которую следовало носить на широкой кожаной перевязи. В коробочке имелась деревянная вставка с двумя рядами отверстий – в них хранили скрученные из бумаги патроны. Нам пока класть в свои лядунки было нечего – зато я разжился ещё одной перевязью (здесь их называют «панталер»), на которую привесил свою шпагу. Прокопыч уже успел её наточить, и я с удовольствием опробовал оружие на ракитовых кустах позади палатки Ростовцева. Ничего так, рубит…

Поупражнявшись немного, чтобы привыкнуть к балансу нового клинка, я вернулся в палатку, напился квасу из стоящего в углу открытого бочонка, помог Рафику пристроить ножны от штыка на панталер рядом с лядункой – и тут в палатку вошёл Ростовцев. Вид у него был весьма довольный.

«Всё сошло как нельзя лучше! – объявил он с порога. – Генерал Дохтуров внял аргументам и позволил сей же час, не тратя времени, приступать к формированию партизанской партии». Для этого решено было взять полуэскадрон Ростовцева, добавив к нему полусотню донцов из числа приданных к шестому пехотному корпусу казаков. Кроме того, предвидя недовольство начальника Ростовцева (как же, подчинённый решил такое дело через его голову!) Дохтуров отправил к эскадронному командиру сумцев адъютанта с запиской, в которой пояснял, что-де сам вызвал поручика, чтобы возложить на него особое задание.

Перед отправлением Ростовцев выдал мне наган с патронами: «Я вам верю, Никита Витальич, так что вы уж меня не подведите…» Рафику тоже было предложено оружие – от сабли армянин с удовольствием заменил свой штык гусарской саблей, добавив к нему трофейный французский тромблон и пистолет. И тут же принялся осваивать мудрёный процесс заряжания под руководством гусарского вахмистра.

Не прошло и часа, как пропела труба – и сумцы, построившись колонной по три, направились вдоль обочины дороги на запад – в сторону, противоположную той, куда текли нескончаемой рекой марширующие к Бородинскому полю русские полки.

Миновав опустевшее Царёво-Займище (поле, сплошь покрытое завалившимися шалашами, балаганами из жердей и соломы, и чёрными лишаями кострищ, производило гнетущее впечатление) «партия» добралась до знакомого поворота на просёлок, ведущий в сторону оставленного имения Ростовцевых. Здесь уже велика была вероятность встречи с французскими разъездами, а потому поручик велел отряду укрыться в ближайшей рощице и выслал в сторону Бобрищ разведку – дюжину казаков и пятерых гусар под командой корнета Веденякина.

Я попросился в поиск с ними – сил не было больше сидеть и ждать, – но Ростовцев наотрез отказал. «В седле вы, вроде и держитесь, – сказал он с усмешкой, – но, уж простите, как собака на заборе. Да ещё и конь у вас незнакомый, случись погоня или верховая сшибка – будете обузой…»

И ведь не поспоришь! Тем более, что конь мне достался ещё тот – соловый мерин, взятый казачками у французов в недавней арьергардной стычке и проданный Ростовцеву за пять целковых. Добротную трофейную амуницию станичники зажали – подобрали вместо неё старое оголовье с порванными, связанными узлами поводьями, да накинули поверх потёртого суконного потника протёртое до дыр казачье седло. Я бы предпочёл строевое седло, принятое в русской кавалерии – такие были распространены и в наше время, и мне немало пришлось на таком поездить – но дарёному коню в зубы, как известно, не смотрят. Мерин, как выяснилось, характер имел подлый, пакостный, при всяком удобном случае норовил, вывернув шею, куснуть меня за ногу, а при остановках – делал попытки улечься, не обращая внимания на всадника в седле. Средство против этого подсказал мне один из казачков: «ты, вашбродие, как он башку-то поворотит, тут же по носу его сложенной нагайкой, кончиком – он и образумится…»

Из трофейной амуниции мне достался чемодан в виде длинного бочонка из тёмно-синего с жёлтой отделкой сукна и цифрами «7» на торцах. В него я запихнул, за неимением другого скарба, подаренную шинель и собственную одежду из двадцатого века.

В ожидании возвращения разведки Ростовцев, выставив, как полагается, охранение, велел распустить подпруги, напоить коней, задать им овса и, разведя костры, варить обед. В рощице нашёлся родник – к нему и бегали с котелками за водой с манерками и кожаными вёдрами, из которых полагалось поить лошадей. День предстоял длинный, когда ещё люди и лошади смогут вдоволь попить и утолить голод…

Миски и прочей походной утвари у меня не было – своя осталась в ДК вместе с рюкзаком и прочим походным хозяйством, а местным обзавестись я пока не удосужился. Пришлось одалживаться у ординарца Ростовцева, после чего мы с поручиком, устроившись на стволе поваленной берёзы, быстренькой расправились с кулешом, густой похлёбкой на пшонке и гороховом толокне, щедро сдобренной салом, и принялись обсуждать дальнейшие действия. Я предложил добраться сначала до ДК – французы наверняка уже его оставили, а оттуда, по следам гружёных фургонов преследовать неприятеля. Ростовцев после недолгого раздумья согласился – похоже, ему, кроме очевидной целесообразности предложенного плана, до смерти хотелось хоть одним глазком поглядеть на то, как жили в своём будущем потомки. Я не стал его разочаровывать. Конечно, сельских клуб далеко не лучший образчик быта второй половины двадцатого века, но кое что там, и правда, можно найти – ту же радиолу, к примеру, или электрическое освещение. Если, кончено, клятый пшек не посоветовал своим новым друзьям захватить вместе с книгами и генератор, а то и вовсе подпустить в здание красного петуха – просто так, по подлости натуры, или же следуя принципу «так не доставайся же ты никому!»

Кстати, вот интересно: пан Пшемандовский уже догадался, кто я такой на самом-то деле? Или он, в отличие от меня, не получил предупреждения от таинственных «нанимателей» о возможном визави, намеренном вмешаться в его собственные планы?

Подошёл Прокопыч, плеснул из манерки вина – не хлебного, как здесь принято называть водку, а обычного, красного, сильно разведённого родниковой водой. На мой вопрос «зачем понадобилось портить хороший продукт?» поручик объяснил, что эту привычку они переняли у французов, ещё в кампанию пятого года. Разбавленное кислое вино отлично утоляет жажду, особенно на жаре, да и в ожидании стычки с неприятелем голову всё же лучше держать незамутнённой. Вот вечером на биваке, перед сном – дело другое, там и пунш можно соорудить, и даже гусарскую жжёнку. Если найдётся, из чего, конечно.

За предложенным напитком – цветом он живо напомнил мне рассуждения о том, что античные греки тоже разбавляли вино водой до цвета аметиста – Ростовцев завёл разговор, которого я опасался, и от которого до сих пор удавалось уклоняться, ссылаясь на разные дела. Поручика интересовал ход войны: побьём ли француза, сколько будет битв, где и с каким исходом, велики ли будут потери и когда русская армия войдёт в Париж? И, в первую очередь, разумеется, он расспрашивал о генеральном сражении, о котором говорили с момента прибытия к войскам Кутузова и которое, судя по всему, должно было состояться буквально на днях.

Я не стал его разочаровывать: в конце концов, даже если поручик вздумает прямо сейчас скакать к Кутузову, и светлейший князь не только его выслушает, но и примет полученные сведения во внимание (что совсем уж невероятно) – что-нибудь изменить уже не удастся. Позиции выбраны, состав войск определён и вряд ли изменится, действия полководцев подсказываются местностью и стоящими перед ними задачами…

К моему облегчению, Ростовцев и не думал никуда скакать. Выслушав мой рассказ о предстоящей битве, он лишь посетовал, что не сможет со своим отрядом принять в нём участие. В ответ я привёл пример Дениса Давыдова – тому тоже было не зазорно отпроситься у Багратиона в рейд со своими гусарами накануне генерального сражения. Вернее, ему только предстоит это сделать: если я не совсем ещё запутался в датах, то на календаре сегодня двадцатое августа, а достопамятный разговор состоится лишь назавтра в овине возле Колоцкого монастыря, где будут сосредотачиваться главные силы русской армии. Откуда войска уже на следующий день отойдут ещё на один переход, чтобы занять позиции близ села Бородино.

О сдаче Москвы, которое неизбежно должно последовать после сражения, Ростовцев выслушал со скептической миной и совсем, было, собрался пуститься в дальнейшие расспросы, но тут прибежал вестовой с докладом о возвращении разведки. Бросив мне коротко «после поговорим», поручик встал и заторопился навстречу корнету Веденякину. По бивуаку прошло шевеление – казачки и гусары сворачивали походную утварь и подтягивали подпруги в ожидании команды «По коням! Садись!»

Рафик – он держался рядом со мной, но в разговоре участия не принимал, – вытер рукавом губы и поспешил к своей лошади. Я тоже поднялся, потянулся, хрустнув суставами, и прицепил к панталеру стоящую возле бревна шпагу.

Что ж, отдохнули – пора и честь знать. Война ждать не будет.

V

– Остановите немедленно!

Куда девалась тихая, деликатная Людочка! Глаза будущей медсестры пылают, губа закушена, на левой щеке широкая багровая полоса. Кровь не её, как и та, что обильно покрывает руки и одежду. Она принадлежит «альпинисту» Лёхе – и продолжает выплёскиваться толчками из раны на груди, как ни старается Людочка зажимать её скомканным носовым платком.

– Вы что, оглохли? Он же сейчас умрёт! Надо хотя бы перевязать, а я не могу вот так, на ходу!..

Людочка права – «пердунок» нещадно швыряет на выбоинах, дядя Вася пытается выжать из двадцатипятисильного дизелька всё, на что тот способен. Тут не то, что перевязывать – усидеть в кузове, и то непросто. Приходится обеими руками цепляться за борт и следить, чтобы тебя не придавило ёрзающими туда-сюда двухсотлитровым, залитыми под самую пробку бочками.

Лёхе не повезло. Нет – Лёхе очень сильно не повезло. В тот самый момент, когда Гена помогал ему забраться в кузов (поди, попробуй проделать этот фокус со связанными руками!) в грудь «альпинисту» попала французская пуля. Вряд ли кто-то из конных егерей выцеливал именно его – просто палили по невиданному агрегату, ни с того ни с сего ожившему и устроившему во дворе ДК форменный погром. Вот кому-то из стрелков и повезло – хорошо хоть, что только одному…

Но для Лёхи это было то ещё утешение. Гена не слишком разбирался в медицине, но и он понимал, что дела «альпиниста» хуже некуда. Пуля угодила в правую сторону груди и, судя по кровавым пузырям на губах, пробила лёгкое. Крови натекла уже приличная лужа; Леночка пытается остановить кровотечение, но что она может сделать при такой-то тряске? А останавливаться страшно – «пердунок» отъехал от здания клуба не больше, чем метров на триста, и до края леса остаётся не меньше полусотни метров. Да и чем им поможет лес? Да, ели растут плотно, тут и пешком не сразу протиснешься, не то, что верхом – но ведь и к трактору это тоже относится! А «пердунок» еле плетётся, его запросто можно обогнать бегом, а уж верхом-то наверняка. Лёха хрипит, на губах вздувается и лопается очередной розовый пузырь. Брызги летят Людочке в глаза, и она невольно отшатывается. Плохо дело, плохо…

– Вася! – библиотекарша поворачивается к трактористу, отделённому от них ветровым стеклом. – Проедешь шагов сто от края леса и останови!

– Да как же… – начал, было, тракторист, но тётя Даша его уже не слушала.

– Люда, занимайся раненым. Бинты, индивидуальный пакет есть?

– Нет… – девушка растерялась. – Всё в рюкзаке осталось там…

– Да что ж вы все… – библиотекарша раздосадовано тряхнула головой. – От рубашки кусок оторви, придумай что-нибудь, не сиди, ты же будущий медик!

Девушка кивнула и принялась расстёгивать рубашку – под ней оказалась беленькая хэбэшная маечка. Справившись с пуговицами, она схватила обеими руками ткань и рванула раз, другой. Ткань затрещала, уступая её отчаянным усилиям.

– Теперь вы… – библиотекарша повернулась к парням. – Как трактор остановится, откидывайте передний борт и сбрасывайте на дорогу обе бочки. Всё ясно?

Гена кивнул.

– Хорошо. Откатывайте на середину дороги, вышибайте пробки лейте соляру на землю!

– Ты что задумала, Дашка? – проорал, перекрикивая треск дизеля, дядя Вася.

– Сейчас французы очухаются и поскачут следом. – отозвалась библиотекарша. – Свернуть тут, сам видишь, некуда, а хоть бы и было куда – мы такие следы оставляем, что не ошибёшься. Я и подумала – у нас в отряде, зимой сорок второго был похожий случай. Правда, немцы тогда на мотоциклетках были, и с пулемётами…

– Ну, у этих-то пулемётов, слава богу, нет! – физиономия дяди Васи расплылась в улыбке. – Я всё понял, Дашуль, ты умница! Сделаем как надо!

«Пердунок» прокатился ещё метров сто, и замер. Людочка уже разорвала рубашку на груди Лёхи и пыталась перетянуть рану оторванной от майки полосой.

– Все помнят, что делать? – спросила библиотекарша. – Тогда скорее, шевелитесь! Секунды терять нельзя!

– …мы разгромили склад и увели «Опель-Блитц» со всякими полезным вещами. – торопливо говорила библиотекарша. Она задыхалась – ворочать тяжеленные бочки было непросто, пришлось задействовать все свободные руки, включая и её, и дядю Васю. – Немцы быстро опомнились и пустились в погоню – три мотоцикла с пулемётами и грузовик с солдатами. Проехать надо было всего ничего, километров семь до поворота на лесную дорогу, там ждал наш заслон. Но у «опеля» скаты были прострелены, плелись еле-еле, немцы догоняли…

Вдвоём с Геной они откатили бочку. Дядя Вася поддел железную пробку монтировкой, мутно-жёлтый соляр хлынул на дорогу, моментально впитываясь в пыль.

– Катим дальше! – крикнула библиотекарша. – Надо, чтобы равномерно разлилось. И в колеи, в колеи побольше, чтобы лужи были!

Гена послушно навалился плечом, бочка покатилась, оставляя за собой маслянистый вонючий след.

– Что дальше-то Даш? – спросил дядя Вася. Они с комсомольцем уже наполовину опорожнили свою бочку, и катали её по дороге пинками.

– А дальше надо было устроить на дороге завал, но у нас не было ни пил, ни топоров. Времени тоже не было – немцы должны были появиться с минуты на минуту. Тогда решили устроить огненную ловушку: разлили солярку, а когда мотоциклисты на неё выскочили – подожгли. Ну, немцы замешкались, стали выбираться, сгрудились – тут-то мы и вжарили с обеих сторон так, что им сразу стало не до погони.

– А лошади – не мотоциклы, в огонь не пойдут! – хмыкнул дядя Вася, вытирая перемазанные соляркой руки о штаны. – Перепугаются, могут и всадников сбросить. – Только надо соляр вовремя поджечь.

– Только чем поджигать-то будем? – спросила тётя Даша. – Тогда, в сорок втором, мы использовали ракетницу, но сейчас нет, поляк отобрал…

Гена понял, что сейчас он откроет рот и сам, без принуждения вызовется на это самоубийственное дело. В самом деле, а кому ещё? Дядя Вася за рулём «пердунка», Людочка с библиотекаршей – женщины, им нельзя. На комсомольца надежды мало – вон, как прячет глаза…

Он неуверенно откашлялся.

– Я могу. Только мне нечем, спички в рюкзаке остались.

– Вот, держи! – дядя Вася порылся в кармане и извлёк зажигалку. – Недавно только заправил, хорошо работает…

Он щёлкнул крышкой, над фитилём возник острый язычок прозрачного пламени.

– Сделай факел. – посоветовала библиотекарша. – Палку, вон, возьми, тряпок намотай, в кузове есть, полей хорошенько соляром.

Как французы появятся, подожги и жди, пока не поравняются с первыми лужами. Замешкаешь – соляра не успеет разгореться, проскачут…

– Куда ты потом-то? – спросил дядя Вася.

«…хороший вопрос… в самом деле – куда? Хотя, через ельник кавалеристы вряд ли ломанутся, сбежать будет несложно…»

– Там посмотрим… – отозвался Гена. Людочка из кузова «пердунка» смотрела на него большими, полными слёз, глазами. – Обойду лесом, выйду на дорогу, попробую вас догнать.

– Не догонишь – дождись темноты и постарайся добраться до усадьбы. Это тут недалеко, километрах в трёх, за деревней. Хозяева с дворней скорее всего, все сбежали, как только о французах услышали, но это неважно. Посиди на опушке, мы рано или поздно тоже туда доедем. Только в деревню не суйся, обойди лесом. Мужики сейчас на взводе, мало ли…

Библиотекарша потрепала Гену по плечу.

– Ты молодчина, не то, что некоторые. – она бросила неприязненный взгляд на комсомольского вожака; тот сделал вид, что ничего не заметил. – А сейчас сделай три глубоких вдоха-выдоха, успокойся. Это только поначалу страшно, а потом ничего, привыкнешь.

Разлитая солярка вспыхнула чадно, медленными, стелющимися по земле языками пламени. Но лошадям хватило и этого – они бесились от страха, истошно ржали, крутились на месте. Летящие из-под копыт комья земли, пропитанные горящей жидкостью, попадали коням в морды, вызывая новые приступы паники. Трое из шести всадников, угодивших в огненную ловушку, не удержались в сёдлах. Одному не повезло особенно: он плюхнулся спиной в лужу солярки, сукно мундира мгновенно впитало жидкость, и несчастный покатился по горящей пыли, вопя от ужаса и боли, пытаясь сбить пламя, сорвать с себя мундир, мигом превратившийся в огненный саван.

Отрезанные огнём французы понукали лошадей, пытаясь обогнуть завесу пламени, но кони упирались – фыркали, не шли в огонь. Прорвались только трое, те, кто, сумев удержаться в сёдлах, выскочили по другую сторону чадящей завесы. За их спинами трещали выстрелы: конные егеря палили по кустам, откуда – все это ясно видели! – вылетел чадный факел, воспламенивший разлитое по дороге топливо.

Резвые кони не подвели – медлительный «пердунок» и на километр не успел отъехать, когда из-за поворота вылетели, нещадно шпоря коней, трое французов: конские морды оскалены, в хлопьях пены, на лицах всадников азарт пополам с неуёмной злобой – догнать чёртовых русских, нашпиговать свинцом, изрубить! На скаку они разрядили по «пердунку» пистолеты – не слишком успешно, лишь одна пуля разбила стекло в кабине, осыпав дядю Васю дождём осколков. А конные егеря уже накатывались, вскинув сабли – сейчас зажмут с дух сторон, посекут клинками прямо на ходу…

Грохнула тулка и передний всадник откинулся в седле, вскинув руки – сноп мелкой дроби угодил прямо в лицо. Ещё выстрел, по второму, но конный егерь, вовремя уловив разворот стволов, пригнулся к шее лошади, пропуская жалящий свинец над головой – и выпрямился, откинулся в седле, занося саблю для страшного удара.

Шипение, испуганный вопль «Мон дьё!» – и француз летит в придорожные кусты, схлопотав пенную струю из огнетушителя в грудь и физиономию. Дядя Вася дёргает рулевое колесо и «пердунок» резко виляет вправо, снося бортом третьего конного егеря – тот вместе с конём опрокидывается на землю. Но удачный манёвр дорого обошёлся «экипажу машины боевой»: Дима Гнедин, стоящий в кузове в рост в обнимку с опорожнённым в неприятеля огнетушителем, не удерживает равновесия при толчке, борт кузова подсекает его под колени, и комсомольский вожак спиной вперёд летит в кусты. «Стой! Надо его подобрать! – кричит библиотекарша, но комсомольский вожак, потерявший от страха остатки соображения, ломится сквозь высокие кусты куда-то вбок, и нету времени тормозить и разыскивать его. Дядя Вася с усилием выкручивает рулевое колесо, возвращая «пердунок» на прежнюю траекторию; за ближним поворотом уже маячит опушка леса и околица Бобрищ. Библиотекарша припала к мешкам с цементом, перезаряжает двустволку – руки дрожат, и она никак не может попасть картонным патроном в казённик. Но это уже не нужно – дорога, насколько её можно видеть, пуста, никакой погони и в помине нет…

Швырнув факел, Гена задержался на несколько секунд – хотел убедиться, что огненная ловушка сработала. Эта задержка и оказалась роковой: когда он повернулся и ринулся сквозь низкий ельник в лес, французы успели его заметить, и в спину «дважды поджигателю» полетели пули. Стреляли конные егеря хорошо, к тому же у некоторых вместо гладкоствольных карабинов и тромблонов были нарезные штуцера, так что уйти невредимым у Гены не вышло. Сначала его будто палкой ударило по голове; на бегу он вскинул руку, ощупал пострадавшее место – ладонь вся была в крови. Гена вилял между елями, пули свистели всё гуще – пока одна, пущенная точнее других, не стукнула его сзади, в верхнюю часть бедра. Нога подломилась, Гена с разбегу полетел головой вперёд и врезался лбом в ствол толстенной ели. И всё вокруг – деревья, кусты, боль, ужас, россыпь торопливых выстрелов за спиной, приглушённые расстоянием крики на французском – всё поглотила милосердная тьма.

VI

Разведчики французов не нашли. Зато встретили крестьян, и от них узнали, что супостаты покинули «нехороший дом» – и не просто так, а со стрельбой. В кого палили, так и осталось загадкой – то ли мужики, и правда, ничего не знали, то ли по своему обыкновению предпочитали держать язык за зубами. Сказали только, что обоз отправился в сторону Вязьмы – «медленно ехали, барин, видать, телеги у их шибко тяжёлые…»

Выслушав доклад, поручик скомандовал выступать. Если мужики не соврали – догнать обоз особого труда не составит. Дорога одна, свернуть с неё некуда, разве что на лесные тропки, а тащить по ним обозные фуры – удовольствие ещё то. А значит, дальнейшие действия партии очевидны: как можно скорее добраться до поляны, где стоит ДК, и уже оттуда, по накатанной колее, оставленной колёсами тяжёлых фургонов, продолжить преследование.

Так и поступили. Двигались, чередуя галоп со строевой рысью, лишь изредка переходя на шаг, чтобы не заморить лошадей. Оказавшись на месте, Ростовцев скомандовал короткий привал, а сам в сопровождении нас с Рафиком направился в клуб. Признаться, я всерьёз ожидал, что французы напоследок его спалят – но, то ли им было сильно не до того, то ли рассчитывали ещё вернутся, а только ДК стоял невредимый, даже оконные стёкла целы. Внутри всё было перевёрнуто вверх дном; библиотечные полки зияли первозданной пустотой, лишь кое-где валялись на полу книги и разодранные подшивки газет. Похоже, французы, запасались мягкой бумагой в целях сугубо физиологических. А может, намеревались пустить газетную бумагу на растопку костров на биваках – знаем, пробовали, лучше для этого подходит, разве что, береста.

Казачки и гусары тоже принялись шарить в здании, и пока Ростовцев не выставил их на улицу, распотрошили ещё несколько газетных подшивок. Да, солдаты противоборствующих армий явно не испытывали пиетета перед печатным словом из будущего.

Предотвратив повторное разграбление многострадального клуба (для этого пришлось выставить у обоих входов караулы из гусар с приказом никого внутрь не пускать), поручик сам прошёлся по комнатам. Я поспешил за ним – показывать, пояснять. Продемонстрировал составленные в углу лыжи, завёл спрятанный в подсобке дизель-генератор, пощёлкал выключателями, отчего лампочки под потолком, как и положено, затеплились тускло-жёлтым светом. Продемонстрировал радиолу, даже поставил пластинку с песнями Льва Лещенко, и надо было видеть физиономию поручика, когда из запылённого динамика раздалось бодрое

«Не плачь, девчонка, пройдут дожди,

Солдат вернётся, ты только жди…»

Пока Ростовцев заворожённо слушал, я огляделся в поисках своего рюкзака – не помешает прихватить его с собой. И вдруг мой взгляд упал на подоконник, на знакомый серо-зелёный томик.

Да, это снова был он – четвёртый том «Войны и мира» из собрания сочинений. Я сам положил его сюда, после того, как вытащил с библиотечной полки. Тогда я, потрясённый самим фактом переноса в прошлое, не обратил на него особого внимания. И только теперь до меня, наконец, дошло: это ведь тот самый том, которого не хватало в тюке с книгами, что двести десять лет спустя будет извлечён из ила, со дна лесного озерка. Вот, значит, где он объявился…

«…Пускай далеко твой верный друг

Любовь на свете сильней разлук!..»

– допел Лещенко и иголка звукоснимателя зашипела, дойдя до конца дорожки. Ростовцев повернулся ко мне, видимо, собираясь потребовать продолжения банкета, но тут на пороге появился корнет Веденякин с сообщением, что «кони пьяны, хлопцы запряжёны». Поручик с сожалением оставил диковинный прибор и я, подхватив рюкзак, последовал за ним, во двор клуба, где уже фыркали лошади, и гусары с казаками весело перекрикивались, сидя в сёдлах.

Место поворота обнаружилось в паре километров – или вёрст, что почти одно и то же, – по просёлку от поляны с ДК. Неприметная тропка отходила влево, по узкой лощинке между зарослей малинника – и если бы не глубоко отпечатавшиеся в пыли следы колёс, мы бы, наверное, так и проехали мимо.

Поручик скомандовал «стой» и спрыгнул с седла. К нему присоединился казачий урядник, и вдвоём они чуть ли не обнюхали поворот. Мнения разделились: Ростовцев заявил, что телега, свернувшая в этом месте, вовсе не из обоза, который мы преследуем: колея, как и следы от колёс, заметно уже в сравнении с французскими обозными повозками. Надо полагать, заключил он, здесь проехали по своим делам деревенские – ещё раньше, до появления французов – а их следы сбили нас с толку. Вот и копыта, отпечатавшиеся в пыли, лишены подков, а ведь французы, в отличие от крестьян, своих лошадей куют. Вот они, следы подкованных копыт, следуют себе вдоль просёлка в сторону Вязьмы.

Урядник в ответ на это скривился, помотал головой, что должно было выразить скепсис, принялся уговаривать начальство позволить произвести разведку. «Мигом обернёмся, вашбродь… – уверял казак. – Проехали-то недавно, вон, края следов, впечатанных в пыль, ещё не осыпались. Ежели там, и правда, хранцуз – то одна телега, не больше, а значит и конвоиров при ней раз-два и обчёлся!»

Ростовцев, подумав, согласился и предложил уряднику взять с собой троих казачков. «Только вы уж, братцы, поскорее, – напутствовал он станичников. – Нам ещё обоз брать, а их там полсотни без малого. Каждая сабля будет на счету!»

«Не извольте беспокоиться, вашбродь, мухой слетаем!» – отозвался с ухмылкой урядник. Я проводил разведчиков взглядом – что то грызло меня, не давало покоя…

– Ну, братцы, пора и нам! – крикнул поручик, и гусары, выстроившись в колонну по три, порысили по следам фуражирских повозок. Едущий справа от меня Рафик вытащил из ольстра пистолет и осмотрел кремнёвый замок – не подведёт ли, когда дойдёт до настоящего дела? Я же потрогал заткнутый за пояс револьвер. Как, всё же здорово, что не надо гадать, не вытрусилась ли с полки пороховая затравка, и даст ли искру кремень? Наган – оружие надёжное, точное и убойное, особенно на малых дистанциях. Семь выстрелов подряд серьёзное преимущество в предстоящей кавалерийской сшибке, и я намеревался использовать его на полную катушку. Наполеоновские конные егеря – рубаки серьёзные, и я не испытывал иллюзий по поводу своих шансов в поединке на клинках – и оставалось надеяться, что противник закончится раньше, чем патроны в барабане. В кармане, правда, побрякивала горсть «маслят», но проку от них, с моим-то навыком обращения с наганом, скорее всего, будет немного. Вот, разве, попробовать тактику, описанную ещё Алексеем Толстым в «Хмуром утре»? Помнится, там будённовские конармейцы действовали слаженными двойками – впереди скакали матёрые рубаки с тяжёлой рукой, из числа тех, кто способен одним ударом развалить противника до седла, а их сопровождали стрелки с револьверами и карабинами. Может, и мне стоит держаться в стороне от общей свалки и помогать своим, отстреливая супостатов по одному? Кто-то, правда, может возразить, что неэтично, но как по мне – так дёшево, надёжно и практично. Война есть война, любители чересчур этичного поведения здесь долго не живут…

Т-дах!

Карабин лягнул в плечо и передовой казак – судя по лычкам на погонах, урядник и командир маленького отряда – кубарем скатился в траву. Гжегош сноровисто передёрнул затвор и поймал в прорезь прицела следующего.

Т-дах!

Нес этот раз пуля досталась лошади – чалому, с белыми чулками, дончаку. Тот заржал, вскинулся на дыбы – и повалился придавливая наездника.

«… не до него, егеря разберутся…»

Клинг-кланг-клац!

Стреляная гильза вылетает прочь, ладонь скользит вперёд, досылая новую порцию смерти калибром три линии в патронник. Т-дах!

Третий виснет в стремени, конь уносит его прочь, острие висящей на темляке сабли, на темляке чертит по земле прерывистую линию. Затвор клацает, но стрелять больше не в кого – конные егеря уже рубят четвёртого казака. Тот пытается отбиваться, но противник беспощаден – высверк кривого клинка, на бородатой харе наискось вспыхивает кровавая черта. Второй француз наклоняется в седле, вытягивает руку с пистолем. Выстрел – и последний бородач, так и не сумевший выбраться из-под убитого коня, утыкается раздробленным затылком в серо-жёлтую пыль – в такую кровь впитывается почти мгновенно, оставляя тёмные пятна…

Победа! Пся крев, победа!

Гжегош встал и вышел из кустов, держа карабин наизготовку. Он мог себя поздравить с верным решением: перебитые казачки наверняка пошли по их следу, отделившись от более крупного отряда, который в это самое время рвал на части основной обоз. А значит, он не зря настоял на том, чтобы отобрать самые важные книги и погрузить их отдельно – и не в обозную фуру, а в телегу, отобранную у местных пейзан. К телеге прилагался хлопец лет двенадцати, назвавшийся сыном деревенского кузнеца. Гжегош подробно расспросил его о тропах, ведущих через болота, посулил щедрое вознаграждение и припугнул, что в случае обмана самолично вздёрнет на ближайшей осине и его самого, и его родителей с братьями, не забыв, разумеется, спалить дом. «Проводник» проникся, и не успел обоз отъехать от ДК на пару километров, как он указал на отделяющуюся от просёлка тропу, ведущую примерно в нужную сторону. Оставалось только сделать вид, что поправляешь сбрую крестьянской лошадки, впряжённой в телегу, а когда обоз уедет вперёд – незаметно свернуть.

Пет, Гжегош не собирался бежать, бросив французов. Мера предосторожности, всего лишь – он опасался, что обоз может быть на обратном пути перехвачен казаками или легкокавалерийским отрядом русских, и предпочёл добираться до цели другим маршрутом, отдельно от основной группы. Су-лейтенанту, возглавлявшему фуражиров, было не до того: об был разозлён потерями, понесёнными его отрядом в схватке со взбесившимся трактором потерями, и мечтал поскорее убраться подальше от проклятого ДК. Он легко согласился на План Гжегоша, выделил ему охрану из двух конных егерей, и даже черкнул записку – в ней он заверял первого же встреченного поляком французского офицера, что «податель сего выполняет особо важное задание, требуется оказать ему содействие и как можно быстрее доставить в штаб дивизии Люилье».

Интуиция не подвела Гжегоша. Тропа, на которой произошла стычка, шла по дну неглубокого оврага; его откосы, заросшие березняком и густым малинником, должны поглотить звуки стрельбы. Теперь надо припрятать мёртвые тела (русские могли выслать разъезд на поиски пропавшего разъезда) и уходить прочь. До ночи предстояло ещё миновать болота, о которых говорил проводник. А там останется только найти какую-нибудь французскую часть – и дело будет сделано. То самое, ради которого он и оказался здесь, в 1812-м от Рождества Христова году.

VII

Он пришёл в себя от боли, острой, рвущей от паха до колена. Боль пульсировала в ноге в такт толчкам. Его несут? Гена попытался приоткрыть глаза – над головой медленно проплывали ветви, совсем рядом донёсся конский храп. Нет, скорее уж везут, взгромоздив на телегу, в которой навалено сено – травинка щекочет щёку, назойливо лезет в ухо…

Он шевельнул рукой в попытке ощупать ногу. Так и есть: повязка из какой-то грубой тряпки, причём горе-санитары даже штанину разрезать не удосужились. Это точно не Людочка, она бы такого себе не позволила – всё же, медсестра, хотя и недоучившаяся… Повязка насквозь пропитана кровью – кончики пальцев ощутили влажное прикосновение…

– Глянь-кось, Антип, кажись, очнулся!

…Антип? И говор деревенский, словно в кино. Его подобрали крестьяне? Больше, вроде некому, не французы же…

– Ну, и слава Богу! – отозвался тот, кого назвали Антипом. – Всё живое дыхание, хотя и непонятно откуда он такой взялся…

Повернуть голову, чтобы посмотреть на говорившего сил не было – любое движение отзывалось в простреленном бедре острой болью. Его ведь подстрелили, так? Гена помнил тупой толчок, выбивший из-под него землю, а потом забытьё. Но когда успели появиться крестьяне? Или французы не стали гнаться за ним по лесу и повернули восвояси? Похоже на то…

– Крику-то было: беси, беси… – продолжал неведомый собеседник Антипа. – Абнакнавенный человек, одет только не по-нашему.

– Не может он быть бесом! – в разговор влез третий, с дребезжащим, слегка писклявым голосом. Ты сам посуди, дурья твоя башка – какой он бес, если крестик носит? Наш он, православный!

Говоривший подошёл ближе, почти вплотную и даже, кажется, склонился над раненым. На Гену чем-то сладковатым, знакомым, вызывающим неуловимые ассоциации.

– А откуда ихний дом взялся? – сварливо отозвался первый голос. – Не было, не было – а потом взял и вылез из-под земли! А под землёй известно, кто живёт! Верно говорю, отче, бесовские это козни!

– Тебе-то почём знать, сыне? – отозвался писклявый. – Так диавол хитёр, ещё и не такое удумать может на погибель душам человецев! А этот раб божий никакой не бес! Потому как всякий бес враз дымом смрадным расточится, едва к кресту притронется!

Ну конечно! Запах, знакомый из детства – тогда бабушка Нюра, втайне от родителей водила пятилетнего Гену в церковь и даже крестила – чем вызвала гнев отца. И крестик у него с тех самых пор – «кипарисовый, со святого Афона» – как пояснила бабка. Когда Гена учился в школе, он его не носил, ясное дело – наоборот, как и полагается советскому пионеру, всячески насмехался над бабкиной дремучестью и темнотой. А когда на уроке литературы в шестом классе учительница прочитала щемящие душу стихи Эдуарда Багрицкого – он и вовсе хотел выбросить бабыНюрин подарок. Как там, помнится, было…

«…Не противься ж, Валенька,

Он тебя не съест,

Золоченый, маленький,

Твой крестильный крест…»

Что-то тогда ему помешало. О крестике Гена вскоре позабыл – так он и валялся он в дальнем ящике стола. А совсем недавно, месяца за два до этой дикой истории, сошёлся в одной студенческой компанией, где были студенты из МГУ, с филфака. Там, кстати, он и с Людочкой познакомился – будущая медсестричка всерьёз увлеклась всей этой православной лабудой. В компании принято было козырять знанием Библии, ездить по подмосковным монастырям, смотреть древние иконы и фрески. Тогда-то Гена и стал носить крестик – просто чтобы соответствовать новым знакомым.

А вот теперь, похоже, он его и спас…

– Дядько Антип! – новый голос был, во-первых, совсем юным, почти детским, а во вторых – запыхавшимся, словно его обладатель только что совершил длительный забег по пересечённой местности.

– Дядько Антип, повозка ента, самобеглая, на Бобрищи выбралась. Хранцузы за ей скакали, да только оне, беси, дорогу зажгли, те и повернули!

– Шо, прямо зажгли? – охнул дьячок.

– Вот те крест! Дымно горело и воняло страсть как – серой, али ишшо чем похуже! Хранцузы в огонь с разгону-то на конях влетели и, видать шибко спужались. Стреляли… А повозка бесовская в деревню не поехала – чичас вдоль околицы пробирается. Медленно еле-еле, там сплошь кусты да канавы. Мужики со страху попрятались, носов из изб не кажут. Бабы с детишками голосят, пропадать готовятся!

– Вона как… – Гена явственно слышал, как Антип поскрёб озадаченно затылок. – Земля, говоришь, огнём горела, и смрад… Скажи-ка отче: ежели они беси, так почему ж хранцузов чуть не спалили огнём? Ихний Бонапартий, люди бают, Антихрист – так чего ж им на своих-то кидаться? Нескладно…

– Оставь ты меня в покое, ради Христа! – взмолился дребезжащий голос. – Сказано ж: козни врага человеческого на то и задуманы, чтобы нас, грешных, в соблазн вводить!

– Не знаешь, выходит… – сделал вывод Антип. – Тогда вот что, мужики: давайте-ка поворачивать, но не к Бобрищу, а к господской усадьбе. Думается мне, телега та туды направляется. Встретим её на опушке и узнаем, кто на ей катается – беси или совсем даже наоборот?

«Альпинист» Лёха умер, прежде, чем они успели отъехать от места огненной засады хотя бы на километр. Истёк кровью, так и не придя в сознание, несмотря на отчаянные усилия Людочки. Сейчас девушка сидела, держа безвольно мотающуюся Лёхину голову на коленях, и глядела перед собой остановившимся, помертвевшим взглядом. Библиотекарша слово сказать ей боялась, – по всему было видно, что девчонка вот-вот сорвётся в тяжкую истерику, – и нервно озиралась по сторонам, тиская в руках двустволку. Беспокоиться было с чего: за пять минут маленький отряд лишился половины своего личного состава, и кто знает, что ждёт их за ближайшим поворотом?

«Пердунок» дёрнулся и встал. Впереди, в просвете просёлка, между деревьями, маячила опушка, а за ней – покосившиеся деревенские изгороди.

– Что дальше-то будем делать, Даш? – дядя Вася высунулся из кабины. – Насквозь поедем, али как?

Библиотекарша тряхнула головой, прогоняя наваждение прочь. Так, до Бобрищ они добрались, погоня, судя по всему, отменяется. Что ж, вполне злободневный вопрос: как быть дальше? И решать, похоже, снова придётся ей…

– В деревню соваться не будем. – вынесла она вердикт. – Ты, Вась, попробуй по опушке, кустиками. Может, выйдет протиснуться? И гуди, гуди почаще – мужики, глядишь, по домам и попрячутся, проедем спокойно…

– Это мы завсегда. – осклабился тракторист и несколько раз подряд надавил на клаксон. «Пердунок» разразился серией мерзких квакающих звуков, от которых из соседней рощицы снялась, пронзительно каркая, стая ворон. В ответ из хозяйственной сумки раздался очень недовольный мяв.

– Киса, хороший мой, о тебе-то я и забыла! всполошилась библиотекарша. В своём коте она души не чаяла. – Потерпи немного, скоро всё это кончится, дам чего-нибудь вкусненькое…

– Может, вернёмся, поищем парней? – неуверенно предложил дядя Вася. – Куда они без нас-то?

«Спроси лучше, куда мы без них? – едва не ответила библиотекарша. – Трое молодых, здоровых парней сгинули – один убит, двое других пропали, а мы, двое без пяти минут пенсионеров и сопливая девчонка, должны их выручать?»

– Планы менять не будем. Мы с Геной договорились, что будем ждать возле усадьбы. И второй студент, который Дима, тоже это слышал. Будем надеяться, что оба живы и сообразят, куда идти. Дорога тут одна, не заблудишься.

– Как скажешь, Дашуль… согласился дядя Вася. – Ты у нас партизанка, тебе и решать. А с этим-то что делать? Так и будем с собой возить?

Он кивнул на тело «альпиниста».

– Надо похоронить парня по-человечески. – решительно сказала библиотекарша. – Лопата у тебя есть?

– Найдётся.

– Вот и копай, там, на пригорке. – она показала на пологий песчаный откос слева от дороги. – А мы пока…

Она положила руку Людочке на плечо. Та вздрогнула.

– Пойдём дочка. Гроба у нас нет, завернём Лёшеньку в брезент и лапника наломаем, чтобы ему лежалось мягче. Встать сама сможешь?

Девушка кивнула и полезла из кузова.

«…да, нехорошо получилось, совсем нехорошо. Что-то будет дальше? А ведь есть ещё те трое, что отправились на разведку – как раз перед нападением крестьян на ДК. И с ними Никита, единственный и любимый племянник. Что с ними, живы ли, не попались ли французам местным мужикам? Неизвестно, кстати, ещё, что хуже… Вопросы, сплошные вопросы – и ответов на них пока что не предвидится».

– Што ж вы его аки пса шелудивого закапываете? Али не православный?

От неожиданности тракторист едва не подскочил, хотя это и нелегко было проделать с лопатой в руках, когда одной ногой жмёшь на лопату, вгоняя её в мягкий суглинок откоса. Откуда взялся стоящий перед ним мужик – бородатый, лет сорока, в перепоясанном витым ремешком буром армяке и забавной, с квадратным верхом, шапочке – он не заметил. Зато отлично разглядел кремнёвое ружьё в руках незваного гостя. Как и полдюжины таких же бородачей у него за спиной – кто с вилами, кто с насаженной торчком косой, кто с топором на длинном, явно свежевыструганном, топорище.

– А ну-ка, Вася, прими в сторону! – раздалось из-за спины. Тракторист поспешно исполнил команду, скосив взгляд на её источник. Библиотекарша, конечно – прсотоволосая, растрёпанная, двустволку держит направленной в живот мужику с ружьём.

– Чего надо?

– Эта… я говорю: пошто покойника у дороги-то хороните? – повторил вопрос владелец ружья. – Погост тут, недалече, за деревней, туда и надо его. А то не по-божески выходит!

Двустволка дрогнула, опустилась.

– Мы ваших мест не знаем. Может, проводите, покажете?

– А как же! – степенно ответил ружьевладелец. – И покажем, и дьячка нашего, отца Миртия, отпеть попросим. Небось, божья душа, нехорошо так-то у дороги, аки пса зарывать!

Это же те мужики, что напали на ДК, сообразил дядя Вася. Только сейчас они почему-то настроены мирно и не собираются пускать в ход своё дреколье. Нет, но как подобрались – ни звука, веточка не хрустнула…

– И, эта… – мужик тоже отвёл ствол в сторону. Спутники за его спиной за его спиной загомонили, опуская своё оружие. – Мы тут, в лесочке человека нашли. Гляньте, не ваш ли?

– Где он? – кинулась вперёд Людочка. – Покажите, где?

Мужик от неожиданности попятился.

– Ох ты ж, бой-девка… туточки он, недалече лежит, весь окровавленный. Мы его тряпицами чистыми перевязали, но, думается, помрёт. Крепко его хранцузы стрелили.

– Ведите! – решительно потребовала библиотекарша. – Вася, оставайся с трактором, Люда, со мной пойдёшь.

– А и пошли! – степенно кивнул мужик. – Только, сперва перекрестись.

Тётя Даша улыбнулась и широко, справа налево, перекрестилась. Тракторист и Людочка с крошечным опозданием сделали то же самое. Крестьяне одобрительно заворчали, закрестились в ответ.

– Молитву прочесть?

– Чего ж… – предводитель с ружьём повеселел. – Можно. Молитва – она Богу завсегда угодна.

Тётя Даша бойко затараторила «Отче наш, иже на небеси…» Дядя Вася повторял за ней – как и Людочка, которой, вообще-то по молодости и советскому воспитанию знать древние слова не полагалось. На предводителя крестьян это произвело благостное впечатление.

– Вот и ладненько! Вы уж простите, Бога ради, что мы сумлевались – времена последние настали, Антихрист, люди бают, пришёл…

– Понятно, понятно… – Тётя Даша вскинула двустволку на плечо. – Так веди уже, пока не помер ваш найдёныш.

Раненым оказался Гена – крестьяне, как и говорил Антип, подобрали в лесу, недалеко от дороги. Людочка, наскоро произведя осмотр, заявила, что рана на голове не опасна – пуля прошла вскользь, только порвав кожу, а вот с бедром дела обстоят куда хуже. Пуля застряла в мягких тканях, если её не вынуть и не обработать нормально рану – долго раненый не протянет. На вопрос библиотекарши – «сможет ли она это сделать?» – девушка обречённо пожала плечами.

– Без инструментов, без антисептики, даже иголки с ниткой? И потом, даже если и вынуть пулю – в рану попала грязь, наверняка будет заражение. У нас в аптечке есть кое-какие лекарства, антибиотики, но в ДК сейчас французы…

– Это вы про дом свой, который из земли вылез? Поинтересовался предводитель крестьян. Тётя Даша уже знала, что имя его Антип и он деревенский староста.

– Да, про него. Мы убегали от французов в спешке, пришлось всё бросить. Там и лекарства есть. Но что сейчас об этом, всё равно до них не добраться?

– Отчего ж – не добраться? Мальчонка наш сей час прибёг – я ему велел за домом вашим следить. Говорит – хранцузы оттуда уже давненько ушли. За ними следом другие прискакали, по виду, вроде, казаки. Но тоже не задержались – лошадей напоили и за обозом двинулись, видать разбить его собираются. Так что сейчас там никого.

– Так нам срочно надо туда! – вскинулась Людочка. – Аптечка у меня в рюкзаке, и если французы его не нашли, не забрали…

– Могли и не найти. – подтвердила тётя Даша. – Когда мы к обороне готовились, я велела все ваши вещи запереть в дальней кладовке. Только…

Она с сомнением посмотрела на раненого.

– Если нести его на руках, то может не выдержать, умереть по дороге. Не против, уважаемый, если мы трактор подгоним и в кузове парня повезём?

– Это телегу-то вашу безлошадную? – осведомился Антип. Подгоняйте, чего уж там. Я мальчонку за отцом Митрием пошлю – пущай окропит её, как положено. Ну и страдальца вашего, ежели что, отпоёт. Хрестьянская всё ж душа, нельзя без отпевания-то!

– Зовите дьячка вашего. – согласилась библиотекарша. И вздохнув, добавила вполголоса:

– Хуже уж точно не будет, некуда…

VIII

Засаду Ростовцев устроил примерно так, как делали это все прочие партизаны этой войны. Обошлось без послезнания – выбор тактики диктовался ситуацией и имеющимися в нашем распоряжении средствами. Казачки лесом обошли плетущийся со скоростью усталого пешехода обоз и, выбрав подходящее место, где дорога шла по краю заболоченного леска, засели на противоположной стороне, в кустах. Половина спешилась и изготовилась стрелять, остальные же держались позади, готовые к броску в сабли. Гусары же следовали за французами по пятам, держась примерно в половине версты так, чтобы не показываться из-за поворотов. И когда засада ударила по обозу залпом с двух десятков шагов, сумцы пришпорили коней и атаковали обоз с тыла, по дороге. Казаки же в это время выпалили ещё по разу – и навалились с флангов.

Конные егеря не зря числились в элите французской лёгкой кавалерии. Внезапное нападение не повергло их в панику: сомкнув коней, они встретили станичников стрельбой из пистолетов и мушкетонов в упор, а от накатывающихся с тыла гусар Ростовцева попытались прикрыться телегами. В результате, бой перерос в сабельную рубку, причём часть своего отряда поручик отправил опушкой леса, в обход. В хвосте колонны творилась неразбериха, и надо было поскорее отсечь головные повозки, не дав им вырваться из западни. На этот манёвр Ростовцев отрядил корнета Веденякина с двумя десятками сумцев, а сам возглавил атаку на хвост колонны.

Правильного удара – сомкнутой шеренгой, колено к колену, – у гусар не получилось, помешала узость лесной дороги, забитой к тому же, фургонами и повозками. Приходилось протискиваться в промежутки между дощатыми бортами, стрелять, рубить, крутиться на месте. Рафик, понимая, что в сабельной схватки от него проку не будет, выпалил по разу из пистолей, соскочил с седла на ближайшую повозку, Пинками он скинул на землю возницу в сером мундире (тот нырнул под соседний воз и носа оттуда не казал), ухватил вожжи, и подбодряя лошадей нехорошими армянскими словами, вывел фургон на обочину, расчищая путь всадникам.

Я поначалу следовал своему плану: держался в лошадином корпусе позади Ростовцева и стрелял из нагана в тех, кто бросался на него с саблями. И не мазал ведь: двое зеленомундирных всадников покатились под копыта, выбитые из седла моими пулями, третий, с простреленным плечом, выронил клинок, осадил коня, стараясь выбраться из схватки – и повалился под ударом гусарского вахмистра.

Ударник клацнул, барабан провернулся вхолостую. Всё, я пустой… Теперь – нашарить в кармане приготовленные патроны, но конь не слушается, вертится на месте, и никак не получается откинуть шторку.

Хотел же ещё на марше поупражняться, и не стал, кретин самоуверенный, решил, что и так справлюсь. Экая, в самом деле, невидаль – наган перезарядить! Вот и справился – половина бесценных патронов улетела в пыль, а ставшие почему-то непослушными пальцы никак не справляются справиться с шомполом, выбрасывающим стреляные гильзы…

– Бережись, вашбродь! Пригнись, зарубят!

Едва успеваю ткнуться лицом в гриву – клинок проносится над самой макушкой. Ещё бы чуть-чуть и…

Второго удара у француза не получилось – гусар, упредивший меня криком, уже навалился на него своим конём и хлещет саблей с оттяжкой, привстав на стременах. Засовывать наган за пояс нет времени, я сую его вместе с оставшимися патронами за пазуху и хватаюсь за шпагу. Отменно наточенный (спасибо Прокопычу) клинок с шелестом вылетает из ножен, и я, вместе с его тяжестью внезапно ощущаю накатившую волну какой-то лихой бесшабашности.

«…ну что, мусью, как там КСПшной в песенке: «Спляшем, Пегги, спляшем?..»

Как-то ещё в школе, классе в шестом, случилась у меня одна забавная история. Дело было на девятое мая – в этот день в советские школы традиционно приглашали ветеранов. Эти ещё не старые люди – война закончилась чуть больше тридцати лет назад, и не все они даже вышли на пенсию, – участвовали в праздничных пионерских линейках, произносили положенные парадные речи, а оказавшись в классе, перед тремя десятками слушателей – пускались в воспоминания.

В тот день к нам в класс пришёл такой ветеран – невысокий, сухонький дядька, лет около шестидесяти. Служил он в корпусе генерала Доватора, участвовал в рейдах под Москвой, потом в составе кавалерийского полка дошёл до Берлина. Рассказывал ветеран живо, сопровождая повествование массой подробностей – в том числе и таких, которые заставляли бледнеть нашу классную руководительницу. Парод слушал с удовольствием и охотно задавал вопросы. И, конечно, кто-то «А случалось ли вам рубить фашистов шашками, как в «Чапаеве»?

Ветеран не стал кривить душой – честно рассказал, что кавалерия в той войне играла роль, скорее, ездящей пехоты, которую можно как быстро перебросить с одного участка фронта на другой, так и ввести в прорыв для рейда по вражеским тылам. Во время одного из таких рейдов и имел место редкий эпизод, когда их эскадрон застиг на марше немецкую пехотную роту – и атаковал с шашками наголо, не дав времени развернуться для обороны.

Когда дело дошло до деталей, ветеран завёлся всерьёз. Он успел, видимо, приложиться к бутылке ещё до визита в школу (середине семидесятых к подобным вещам относились терпимо) и решил наглядно показать пионерам, как они «рубали фрица». Оседлал спинкой вперёд учительский стул, взял с доски длинную деревянную линейку – и принялся демонстрировать сабельные удары. Особенно смачно вышла у него следующая деталь:

«Шашкой по шее просто так, с замаху, бить бесполезно. – объяснял ветеран, сопровождая слова взмахами деревянным орудием. – Клинок, даже наточенный, как от резины отскочит. Надо ударить – потяну-у-уть…»

Это получилось до того сочно, что окончательно вогнало классную в ступор, а нас, несознательных шестиклассников, наоборот, привело в полнейший восторг. Недели две после этой встречи, мы размахивали линейками, обозначая удары по шее, и старательно смаковали: «и потяну-у-уть!»

Гораздо позже, когда я всерьёз увлёкся историческим фехтованием, то заинтересовался, какой ущерб способен на самом деле нанести клинок человеческому организму. Упражнялся на глиняных чучелах, на пластиковых бутылках с водой, хотел даже купить свиную тушу, чтобы опробовать на ней разные виды колющих, рубящих и режущих ударов. Тогда – не срослось; и вот теперь, на просёлочной дороге где-то под Вязьмой, в тысяча восемьсот двенадцатом от Рождества Христова году, мне пришлось проверить это буквально на собственной шкуре.

Уж не знаю: то ли мне, как новичку, подфартило, и противники попались из новобранцев, то ли не лукавили участники наполеоновских войн в своих воспоминаниях, и рядовых кавалеристов не учили не то, что фехтовать, но хотя бы рубить правильно, с тем самым потягом, о котором говорил ветеран? Главным оружием кавалериста, по меткому выражению одного прусского генерала, оставался хлыст: главный удар в бою наносили массой идущих на галопе коней, и вот этому-то – держать строй, совершать слитно повороты и заезды – обучали на совесть. Лёгкая же кавалерия, гусары или конные егеря, больше полагалась на резвость своих коней и мушкетоны со штуцерами. Заточка сабель оставляла, как правило, желать лучшего – недаром один мой приятель называл музейные кирасирские палаши «изящно отделанными ломами». И был прав: в отличие от японских катан, турецких ятаганов и казачьих шашек (ещё не успевших войти здесь во всеобщее употребление), никто и никогда не точил их до бритвенной остроты. К тому же, европейские кавалеристы носили сабли и палаши в паяных металлических ножнах, безжалостно затупливая их об устья – в отличие от басурман, сохранявших свои дедовские клинки, а потому предпочитавших ножны из кожи или дерева.

… сабли конных егерей попадали мне по спине, по плечам, царапали толстую кожу панталера, распарывали сукно, оставляя на теле длинные кровоточащие рубцы. То есть, это потом я их разглядел – а тогда, в горячке боя, я ни на что не обращал внимания. Старался беречь шею, голову и запястья – и не попасться на укол остриём. Фехтованием тут и не пахло: отмахнул удар, рубанул навстречу так, что соударение клинков болью отдалось в запястьях – а кони уже разносят «поединщиков» в стороны, и приходилось отбиваться от нового противника.

Единственный раз я достал неприятеля всерьёз: когда пригнулся, пропуская над собой горизонтальный удар, а сам, распластавшись на гриве лошади, ткнул острием чуть выше зелёного, с голубым приборным сукном, воротника – и до ужаса отчётливо ощутил, как сталь входит в живое, тёплое. Как хлынула из пробитой гортани кровь, я так не увидел – крутился на месте, отражая новые удары, сыплющиеся со всех сторон.

И вдруг – всё закончилось. Конь мой стоял на месте, передергивая кожей на шее и негромко фыркая. А я опустил шпагу вдоль стремени и ошарашенно озирался по сторонам. Казаки сноровисто вязали пленных, не забывая выворачивать карманы и сухарные сумки, гусары сносили на специально отобранный для этого воз охапки пистолей, сабель и мушкетонов. Стонали раненые, валялись мёртвые тела, и кровь, вытекающая из ран, дымилась, быстро впитываясь в дорожную пыль. Плечо, задетое конноегерской саблей, наливалось болью, но крови не было – клинок совсем чуть-чуть разорвал плотное сукно, а до кожи не добрался, так что дело ограничилось ушибом.

Я поднял шпагу – клинок безжалостно выщерблен. Вот, называется, и пофехтовал: придётся теперь править его с помощью точильного бруска, убирая самые глубокие зазубрины…

– Слазь-ка с коня, барин, сидай на телегу. – прогудел Прокопыч. Видимо, Ростовцев отрядил его присматривать за моей драгоценной персоной… – Сымай одёжу, глянем, не пораненный ли?

Ни сил, ни желания спорить не было, тем более, что полученные в бою отметины (язык не поворачивался назвать их «ранами») в самом деле, стоило осмотреть. Я нашарил за пазухой наган, запихнул его за пояс и сполз с седла. На то, чтобы молодецки соскочить, не касаясь стремян, как делали это гусары, меня не хватило.

Ощущения не подвели: первая в моей жизни сабельная рубка наградила меня десятком ссадин, двумя кровоточащими порезами и длинной, но неглубокой раной-разрезом на плече. Прокопыч по моему требованию плеснул на неё перекисью из почти пустого пузырька, перевязал заранее запасённой чистой тряпицей, после чего – протянул манерку с водкой. Вот это точно было не лишним: я глотал обжигающую гортань жидкость, а ростовцевский ординарец одобрительно крякал: «Всё верно, барин, она завсегда для ран полезная. А что болит – так енто ерунда, енто пройдёт, завтра будешь скакать молодцом…»

Казаки с гусарами закончили обирать убитых. Трофеи и раненых – французов, своих, без разбору – разместили на двух захваченных повозках. Всадники скакали по опушке, ловя конноегерских лошадей; пленных сгуртовали в кучку, и они теперь стояли, уныло озираясь, под охраной троих вооружённых длинными пиками казачков. Но не эти плоды недавней схватки привлекали моё внимание. Большая куча из книжных стопок, перевязанных бечёвками, выросла на обочине, куда вываливали содержимое захваченных повозок. Я встал, поморщился от боли в раненом плече, и побрёл к нашему главному «трофею», возле которого уже ждал меня поручик Ростовцев.

IX

– Не нашли мы вашего поляка, Никита Витальич. – посетовал поручик. – Казачки раненых и убитых осмотрели, все во французских мундирах. Сейчас Веденякин с Вревским пленных расспрашивают. Может, что и выяснится…

Ещё в русском лагере, обсуждая предстоящий набег, я рассказал Ростовцеву о роли, которую Гжегош Пшемандовский играет в этой истории – как я это сам представлял, разумеется. Поручик выслушал меня со всем вниманием и согласился, что поляка надо бы захватить, и лучше бы, живым. Но не повезло: пленные твердили, что да, был такой, и даже помогал французам – но пропал, и никто не видел, куда. Один из обозных возниц вроде, припомнил, что поляк ехал на телеге, отобранной у местных пейзан – но в какой-то момент свернул с просёлка куда-то вбок вместе с тремя трое конными егерями, специально отряжёнными ему в сопровождение су-лейтенантом. Но того тоже не спросить – под самый конец схватки на дороге французский офицер вырвался из окружения и ускакал, отчаянно пришпоривая коня. Казачки, погнавшиеся, было, за су-лейтенантом, догнать его не смогли – то ли конь у француза был хорош, то ли страх подгонял его получше любой плётки. Говорили только, что в седле он сидел не один – за спиной у француза скорчилась женская фигурка, и казачки уверяли, что «мамзелька была темна ликом, что твоя арапка…»

Далия, ну конечно! Мне оставалось только гадать: по своей воле студентка из Алжира ускакала с французом, или тот заставил её силком? Скорее – первое, что ей стоило спрыгнуть с седла и спрятаться в придорожных кустах? С погоней на хвосте су-лейтенант наверняка не стал бы задерживаться ради поисков…

Но Бог с ними, и с Далией и с поляками. Сейчас мне предстояло куда более важное и деликатное дело. А именно – уничтожение книг, вывезенных французами из библиотеки.

Во время нашей недолгой остановки в ДК я отыскал в подвале старую двадцатилитровую канистру и доверху залил её соляркой из стоявшей там же бочки. Кроме того, наполнил из жестяной банки керосином две бутыли из-под «Агдама» – и теперь был вполне готов устроить книжное аутодафе. Проблема была в Ростовцеве – я не раз заводил с ним разговор о судьбе библиотеки, и всякий раз он уходил от темы, находя для этого подходящий предлог. Вот и теперь он стоял возле сваленных в кучу книг и, подобрав одну из них, рассеянно листал. К своему ужасу я разглядел на обложке оглавление: «Новая история», часть первая, учебник для восьмого класса средней школы». Автор – А.В. Ефимов. События, начиная с буржуазной революции в Англии, весь восемнадцатый век и половина девятнадцатого, до Маркса и Энгельса с их «Манифестом коммунистической партии». Вот уж не было печали…

– Вы по-прежнему, настаиваете на том, чтобы всё это сжечь, Никита Витальич? – спросил Ростовцев. – Может, лучше заберём с собой, а уж потом, в спокойной обстановке решим, как поступить?

Вопрос поручика мне не понравился. Знаю я эти «потом решим»! Наверняка дело обернётся рассуждениями, что к Бонапарту эти книги теперь не попадут, а вот в России, наоборот, найдутся умные люди, способные по достоинству оценить и использовать на благо Отечеству… Кто бы сомневался, конечно найдутся! Но моя-то задача не в том, чтобы подхлестнуть здешний социальный и научный прогресс, а совсем даже наоборот – сохранить всё в неприкосновенности!

Эти аргументы я уже приводил Ростовцеву, но, судя по всему, убедить его не сумел. И то, что поручик сейчас интересуется моими намерениями – не более чем дань вежливости: он целиком контролирует ситуацию, и помешать ему я не в силах. Можно, конечно, дёрнуть из-за пояса наган и выпустить в Ростовцева весь барабан – но что это изменит? Меня немедленно зарубят, а оценить важность добычи найдётся кому и без него. Тот же корнет Веденякин, или Вревский, получивший в своей Австрии вполне приличное образование. Да и не поднимется у меня рука стрелять в поручика, книги там, или не книги… Не поднимется, и всё, хоть вы меня режьте!

Разрешить эту непростую ситуацию мне помогли, как ни странно, французы. Точнее, поляки: посланный вперёд разъезд обнаружил медленно ползущий со стороны Вязьмы эскадрон улан Великого Герцогства Варшавского. Гусары при этом остались незамеченными: понаблюдав некоторое время за неприятелем, они лесом обогнали их, доскакали до места засады и доложили Ростовцеву о надвигающейся угрозе.

«Ваша взяла, Никита Витальич… – покачал головой поручик. – С фурами, гружёными книгами, нам от поляков не уйти, и бой принимать нельзя. Против эскадрона улан нам нипочём не выстоять. Палите, только поскорее, ради Бога, а то провозитесь – и дождёмся беды на свою голову…»

И отошёл, засунув учебник истории в ташку.

Книги, особенно сваленные в кучу, и уж тем более, увязанные в стопки, горят плохо. Мы торопливо резали бечёвки, отдирали переплёты – Пушкин, Тургенев, большие жёлтые тома «Детской Энциклопедии», полные собрания сочинений Ленина и Маркса с Энгельсом… Сердце потомственного интеллигента, библиофила и книголюба, обливалось кровью, вопило: «что ты делаешь, немедленно прекрати!». А руки, тем временем, рвали, потрошили, поливали образовавшуюся груду солярой и керосином… Я чувствовал себя не просто вандалом – палачом Святой Инквизиции, предающим огню еретические фолианты, молодчиком-штурмовиком с нацистским значком на лацкане коричневой рубашки, сжигающим на площади сочинения Гейне и Томаса Манна…

Солярка вспыхнула чадно, дымно, и мы с Прокопычем и Рафиком (он всё понял, не возразил ни слова и только поглядывал на меня встревоженно) бегали вокруг костра, ворошили тлеющие книги жердями. Когда куча прогорела – поручик скомандовал «Все по коням! Стройсь!» – и мы поскакали назад. Предстояло ещё решить, что делать со зданием клуба. Там оставалось немало такого, что не стоило оставлять неприятелю – и единственно возможное решение было очевидно и мне и Ростовцеву.

Но – обошлось. Оставленный на месте засады казачий разъезд догнал нас спустя полчаса. Разведчики доложили, что поляки осмотрели брошенные повозки, побродили вокруг догорающего костра, выудили из кустов с полдюжины обозных солдат, сумевших избежать плена. Потом сложили на одну из повозок тела убитых французов и отправились восвояси, не удосужившись даже выслать дальше по просёлку разведку. Что ж, нам же меньше хлопот…

До поляны с ДК мы добрались не так быстро – тормозили обозные фуры с трофеями и плетущиеся пешком пленные. Я ехал впереди, рядом с Ростовцевым – и одновременно с ним увидел во дворе клуба ораву крестьян, вооружённых разнообразным дрекольем, и «пердунок». Из кабины Т-16 высовывался механизатор, а рядом стояла, разглядывая на въезжающих во двор, гусар, тётя Даша.

«…слава Богу, живы!..»

Разговор с бобрищевским старостой, возглавившим крестьян, не затянулся. Высокие договаривающиеся стороны предпочли обойти недавние разногласия – поручик не стал поминать старосте попытку неповиновения, Антип же, в свою очередь, обошёлся без упрёков типа «баре сбежали, а нас бросили супостатам». По команде поручика гусары спешились, стали привязывать лошадей у импровизированной коновязи на заднем дворе, где совсем недавно назад стояли конноегерские кони, о чём недвусмысленно говорили кучки навоза и соломы. Казачки заводили с крестьянами разговоры – как водится, насмешливо, свысока: «куцы вам, лапотным, супротив хранцуза? На печи сидите, покеда мы его побьем!» Будищевские вяло отбрёхивались – вилы, конечно, вилами, а спорить с весёлыми, разгорячёнными после удачного дела донцами как-то не с руки. Запросто можно и в рожу схлопотать.

Ростовцев, отдав распоряжение варить обед, уединился в ДК с Антипом и казачьим хорунжим для обстоятельной, подробной беседы. А я, покуда шли переговоры, успел пообщаться с тётей Дашей и узнал от неё все новости. Посетовал о безвременно погибшем «альпинисте» Лёхе, выслушал прогнозы насчёт состояния Гены – вполне благоприятные, медсестричка Людочка сумела и рану очистить, и пулю извлечь, и укол антибиотика сделала. Сделал заметку в памяти – сказать казачкам о беглом комсомольском вожаке Диме. Без знания местности, без куска хлеба в кармане далеко он уйти не мог, а значит, рано или поздно либо объявится в одной из окрестных деревень, либо попадётся тем же французам. Если, конечно, не сгинет, как пророчил староста Антип в болоте – они здесь глухие, непролазные, и безопасные тропы через них известны только местным.

Примерно через час на дворе появился Ростовцев – от бравого гусара явственно тянуло сивухой. Они со старостой Антипом сошлись на том, что вместе бить супостата будет сподручнее, особенно с учётом того, что бобрищевцам эти места родные, знают тут каждую тропку. В качестве базы для объединённого партизанского отряда решено было избрать ДК. Места достаточно, и для более крупного отряда, а расположение таково, что действуя по просёлкам, можно держать под наблюдением и Смоленскую дорогу, и окрестности Вязьмы и Царёва-Займища, где уже повадились шастать неприятельские фуражиры.

Заодно поручик объявил о ближайших планах. Хорунжий со своей полусотней остаётся здесь, имея задачей следить за Смоленским трактом, попутно обучая воинскому делу крестьян. Для них Ростовцев пожертвовал почти все трофеи – сабли, карабины, пистоли гусар и тесаки с мушкетами солдат-обозников. Антип сам не свой от радости: «Удружил, барин, теперь ужо мы им покажем, где раки зимуют!..»

Сам же поручик во главе сумцев собирался вернуться к русской армии – наслушавшись от меня о предстоящем генеральном сражении, он рвался в бой. Напрасно я убеждал, что время уже упущено – до Бородина шестьдесят вёрст, полный дневной переход для кавалерии, а ведь идти по большому шляху не получится. Придётся искать пути в обход французской армии, которая заняла обе Смоленские дороги и рассылает вокруг разъезды, встреча с которыми не судит маленькому отряду ничего хорошего.

«Плохо ты знаешь гусар, Никита Витальич! – с усмешкой отмёл мои доводы поручик. – Мы, ежели надо, в любую дырку без мыла пролезем, а уж когда такое славное дело предстоит… Даже не думай сомневаться, поспеем к сроку!»

Что ж, утро вечера мудренее. Люди и лошади вымотались, и Ростовцев принял решение заночевать в ДК, с тем, чтобы наутро, ещё затемно, отправиться в путь.

X

– Значит, решил всё-таки с гусарами? На войну?

Тётя Даша поворошила в печке прогорающие уголья.

Да вот, хочу поприсутствовать при исторических событиях. – кивнул я. – Столько читал, изучал – надо ведь и самому посмотреть, верно? Но ты не переживай: недели через две вернусь вместе с отрядом Ростовцева – тогда и решим, как жить дальше. А вы пока оставайтесь здесь. Казачки, если что, защитят.

– Эти оглоеды, пожалуй, защитят! – хмыкнула тётка. – Нет, вояки они, конечно, лихие, но за каждым нужен глаз да глаз – того гляди, чего-нибудь открутят и сопрут…

Тётя Даша имела все основания так говорить: Ростовцеву пришлось приказать стащить всё уцелевшее «добро из будущего» в две кладовки и накрепко заколотить двери досками. Но казачки не унывали – я самолично поймал одного, когда тот отдирал от стены электрические провода. «Проволока ж вашбродь, медная! – оправдывался застигнутый на месте преступления станичник. – Она в хозяйстве завсегда сгодится!»

А вот в импровизированный медпункт, развёрнутый медсестричкой Людочкой в опустевшем помещении музея ни казачки, ни гусары, без дела не совались. Насмотревшись, как ловко девушка обрабатывает раны, как умело зашивает глубокие порезы, оставленные французскими клинками, они прониклись к «мазельке» неподдельным уважением. Корнет Веденякин сделал даже попытку приударить за ней – без особого, впрочем, успеха.

– Армянин-то ваш, Рафик, тоже с вами поедет? – спросила тётя Даша.

– Обязательно. – я кочергой открыл дверцу печки и засунул в угли два полешка. Язычки огня впились в сухую, как порох бересту, огонь, получив новую порцию пищи, весело загудел.

– Горец же, и характер такой… горячий. Нравится ему верхом гарцевать. Сегодня, вон, уговаривал вахмистра дать ему урок владения саблей.

– Глядишь, и правда, гусаром станет. – согласилась тётя Даша. – Случалось мне читать про одного армянина, он тоже пошёл в гусары. То ли Мадатов, то ли Мадатян, сейчас уж и не вспомню… Может, слыхал?

Я кивнул. Биография блестящего кавалерийского офицера, отчаянного храбреца, дослужившегося до чина генерал-лейтенанта, была мне известна. Сейчас Валериан Мадатов служит в третьей Резервная обсервационной армии генерала Тормасова – командует эскадроном Александрийского полка, знаменитых «чёрных гусар». И успел уже отличиться в деле под Кобриным, где отряд под его командованием фланговым ударом опрокинул и вынудил к бегству саксонскую кавалерию. Кстати, надо бы рассказать о нём Рафику – хотя, в его родном Арцахе Мадатов и так считается национальным героем, о котором знает любой ребёнок.

Огонь тем временем разгорелся, и тётя Даша хозяйственно погасила стеариновые свечи. Закончится невеликий запас из двадцатого века – придётся обходиться сальными свечами, лампадами, а то и вовсе жечь лучины…

Есть, правда, ещё дизель-генератор и полная бочка соляра в подвале. Стоит нажать кнопку, перекинуть рубильник на щитке – и вспыхнут лампочки под потолком. Но – нет, нельзя: казачки с гусарами, которым Ростовцев велел размещаться на ночь во дворе ДК, и так насмотрелись немало такого, чего видеть им не полагалось, не стоило смущать их ещё и окнами, освещёнными непривычно ярким и ровным светом.

Крестьяне во главе со своим старостой убыли по домам, в Бобрищи. С собой они увезли раненых французов – Ростовцев дал Антипу денег, настрого велел смертоубийства не чинить и пленных не обижать, и пообещал при случае их вывезти. Заодно подкинул кое-что из прочих трофеев – телеги, лошадей, кое-какой скарб.

Сам Ростовцев, как и другие офицеры, предпочли устроиться на ночь в здании клуба. Тётя Даша выдала им матрацы и шерстяные одеяла из кладовки. Я же, разжившись парой бутылок захваченного во французском обозе рома и выпросив у тётки пачку грузинского чая и сахар, извлёк из рюкзака пакетики с корицей и гвоздикой (заготовка для новогоднего глинтвейна) и сварил грог – настоящий, по рецепту старых моряков и бравого солдата Швейка. Напиток вышел на славу, и за горячими кружками завязалась неспешная беседа.

Во многих попаданческих книгах, которые мне случалось читать, главный герой пробовал себя на ниве творчества – например, публиковал под своим именем ещё не написанные книги, или исполнял популярные в более поздние времена песни. Сейчас эту роль взяла на себя тётя Даша – петь она, правда, не стала, зато устроила гусарским офицерам настоящий поэтический вечер – причём стихи, которые она читала, не увидят свет при жизни слушателей. Гумилёв, Блок, Волошин – одним словом, жемчужины поэзии Серебряного Века. Субалтерн Костя Трунов внимал, не смея пошевелиться; Веденякин с отсутствующим видом смотрел в огонь, и лишь барон Вревский слушал, как мне показалось, из вежливости – может, недостаточно хорошо знал русский язык, чтобы оценить магию этих строк?

А вот Ростовцев пропускал стихи мимо ушей – он так и просидел половину вечера, уткнувшись в учебник истории. А когда оторвался, наконец, от его страниц, то задал вопрос, которого я не ожидал.

– Скажите, Никита Витальич, вот тут сказано, что Наполеон проиграл сражение при Ватерлоо английскому военачальнику герцогу Веллингтону?

Вопрос был задан негромко – впрочем, скрывать что-либо от Вревского с Веденякиным смысла уже не имело. Оба успели увидеть достаточно много, и мне пришлось открыть им тайну нашего появления.

– Ну да, Веллинтон. – ответил я. – Лучший и самый известный на тот момент английский полководец, не раз бил с французов в Испании и Португалии, и сам бывал ими бит. Вот и у Ватерлоо он оказался буквально на волоске – и не опоздай тогда Груши со своим корпусом…

– Это я уже прочёл. – досадливо поморщился Ростовцев. – Странно, что я никогда не слышал о британском военачальнике с таким именем. Может, тут что-то напутано?

Я взял протянутую книгу. Да, всё верно:

«В последней большой битве под Ватерлоо, недалеко от Брюсселя, 18 июня 1815 года – войско наполеона было разбито англо-прусской армией под командованием герцога Веллингтона и маршала Блюхера…»

…и так далее, и тому подобное, вплоть до ссылки на остров Святой Елены. Я судорожно попытался вспомнить всё, что знал о Веллингтоне.

– Ничего не напутано. Артур Уэлсли, первый герцог Веллингтон, командовал…

– Уэлсли? – перебил мои исторические излияния поручик.

– Артур Уэлсли? Точно, вспомнил! Это и есть Веллингтон – только, кажется, он не герцог, а маркиз[12]. Но здесь всё равно какое-то недоразумение: он ведь погиб два года назад, и как раз в Португалии! Так как же он мог сражаться пять лет спустя, во Франции? Его уже давно черви сожрали…

Это был удар покрепче прежних – кроме, может быть, испытанного мной в туманной комнате. Я сделал попытку вернуть на место отвалившуюся челюсть, откашлялся.

– В Португалии? Кх… как это?

– Да очень просто! – поручика явно обрадовало, что он может сообщить гостю из будущего что-то, тому неизвестное.

– В восемьсот десятом году узурпатор тогда приказал Массене очистить Португальское королевство от англичан. Маршал, исполняя приказ, штурмом взял Алмейду и готов был идти на Лиссабон – но дорогу ему преградила англо-португальская армия под командованием этого самого Артура Уэлсли. Дело было, кажется, на горном хребта Бусаку; подробностей битвы я не помню, но точно знаю, что английский командующий в решающий момент боя возглавил атаку двух пехотных полков – и получил рану в живот картечью. Сражение англичане с португальцами всё равно выиграли, но маркиз Веллингтон умер, не прожив и двух дней – антонов огонь, будь он неладен.

Что я мог сказать? Только выдавить из себя что-то о возможной ошибке автора учебника и быстренько перевести разговор на завтрашний отъезд. И – украдкой вытереть со лба холодный пот.

«…всё чудесатее и чудесатее, как говорила девочка Алиса…»

Ей-богу, лучше б я нажрался и свалился самым пошлым образом под стол! Или наблевал во дворе, вызывая весело-сочувственные взгляды и комментарии гусаров и казачков. Это было бы хоть и не самым эстетичным, зато вполне эффективным способом уйти от тем, в обсуждение которых раз за разом втягивал меня Ростовцев, и спасения от этого не было никакого.

Объяснить концепцию путешествий во времени человеку, ни разу об этом не задумывавшемуся само по себе есть задача нетривиальная. Правда, на меня работали внешние факторы – книги, технические «чудеса», которыми напичкано старое здание клуба, «пердунок», наган, наконец. С очевидным не очень-то поспоришь – особенно, когда предлагаемое объяснение логично, разумно и совершенно всё объясняет.

Ростовцев, как я уже упоминал, получил довольно приличное образование. Подобно Николаю Ростову из «Войны и мира» он пошёл в гусары со второго курса Петербургского университета, где изучал право и естественную историю – но даже это вряд ли помогло ему принять такие понятия, как временные парадоксы и параллельные вселенные. Я и сам-то допускал их существование сугубо абстрактно, а если уж совсем честно, то как эффектный литературный приём – пока не оказался в достопамятной серой комнате с туманными стенами.

Но Ростовцев и не стремился лезть в дебри хронотеорий. Он, успев пролистать «Новую историю», принялся расспрашивать меня о социальных потрясениях, которые ждут Европу и весь мир к середине текущего века. А вы что хотели? Это же советский школьный учебник, и именно этому роду человеческой деятельности – перевороты, революции, национально-освободительные войны – в нём уделяется особо пристальное внимание. Какие новые войны ждут Европу? Что будет с Россией? Как уберечь Отечество от грядущих бурь? Поручика интересовало всё, а мне оставалось только тихо радоваться, что ещё в прошлое наше посещение ДК я догадался снять со стены портрет «полковника от кавалерии графа Никиты Ростовцева» и засунуть его за один из стеллажей, непочтительно повернув ликом к стене. Не хватало ещё расспросов о его собственном будущем!

Грог постепенно делал своё дело – особенно в сочетании с принесённым Прокопычем штофом хлебного вина. И в какой-то момент я не выдержал.

– Хороший ты парень, Никита, только вопросы задаёшь неправильные. Пойми ты, не могу я тебе ответить! Испорчу всё, ради чего сюда попал, и возвращаться мне будет некуда.

Мы сидели на скамье чуть ли не в обнимку. Остатки полугара, плескались на дне гранёных стаканов, и мы уже второй раз собирались выпить на брудершафт. Уж не знаю, что из нас был пьянее – поручик с его солидным опытом возлияний с гусарами, или ваш покорный слуга, имеющий за плечами сорокалетнюю практику употребления разнообразных горячительных напитков. В какой-то момент, мне даже показалось, что Ростовцев сознательно старается меня напоить, чтобы окончательно развязать язык. Товарищи его уже выбыли из гонки. Барон Вревский совершенно неаристократически храпел на узкой, обитой дерматином банкетке; корнет Веденякин вышел во двор, проветриться, да так и прикорнул возле одного из костров. Юного же субалтерна Трунова, первым павшего в схватке с зелёным змием, сердобольная тётя Даша уложила на раскладушку в библиотечной комнате. Рафик сопел в углу, на матраце, завернувшись с головой в спальный мешок – и ничто не мешало очередному приступу алкогольного откровения…

– Одно скажу тебе, Никита… – я перебрал бутылки, увы, все пустые. – если году эдак в двадцать пятом кто-нибудь предложит тебе поучаствовать в противоправительственном заговоре – дай ему без разговоров в рыло. Можно – с ноги. Не ошибёшься.

Ростовцев икнул.

– В з-заговоре? Противоправительственном? Как это… ик… возможно?

– Неважно. – Я отставил бутылки и потряс манерку. К моей радости там, что-то призывно забулькало. – Не скажу, даже не спрашивай. Просто сделай, как я сказал, хорошо?

– Ну… ладно. – согласился Ростовцев, прикладываясь к жестяному горлышку. – Коли ты говоришь – дам. В рыло.

Зря я это, вот что. Ничего он не сделает. В его-то годы – сколько ему будет во время известных декабрьских событий, около тридцати? – и с его воспитанием, идея сложить голову за заведомо проигрышное, но, вроде бы, справедливое дело может показаться весьма, весьма привлекательной. Правда, до этого надо ещё дожить…

А может, ничего такого ему не угрожает? Судя по портрету, граф Ростовцев ни в каких Северных и Южных обществах не замешан, служил в своей любимой кавалерии – и, подобно известному персонажу Валентина Гафта, «сделал истинную для военного карьеру: в Крымскую кампанию погиб за Отечество». А тут я со своими предупреждениями – взял, да и толкнул его сдуру на тот путь, который он сам нипочём бы не выбрал!

…ох, непроста ты, доля попаданца…

Конец второй части

Часть третья

«Двоюродная речь»

I

Под копытами хлюпало – но сейчас лошадь хотя бы не вязла по брюхо, как это было двести метров назад. Не приходилось сползать с седла в болотную жижу и, отплёвываясь от ряски и тины, вытаскивать несчастную животину за повод – туда, где под ногами прощупывалось твёрдое, и можно было сделать ещё один шаг…

Клятые болота! И клятый мальчишка-проводник, уверявший, что знает через них тропку. И ведь действительно знал, курва мать – причём такую, по которой, кроме конноегерских лошадей сравнительно легко прошёл воз с укупоренными в водонепроницаемую плёнку и прорезиненную ткань драгоценными книгами. Конечно, то и дело приходилось слезать с сёдел и упираться, и орудовать слегами, вытаскивая телегу из грязи, но всё же они продвигались вперёд. В недолгие минуты передышки Гжегош вслушивался в тишину: не раздастся ли позади звуки погони – конское ржание и переклички чужих голосов? Но матка боска Ченстоховска хранила пока что «секретный обоз», и до темноты, которая в конце августа наступала поздно, удалось выбраться на крошечный, полсотни шагов в поперечнике, сравнительно сухой островок. Под тремя тощими осинами нашлась вросшая в землю избушка без окон, с низкой, едва по плечо, дверью и земляным полом. Там и решили заночевать: расседлали лошадей, кое-как счистили толстый слой ила и грязи, задали овса из седельных сакв. Гжегош разжёг огонь в очаге, сложенном из камней, после чего вышел наружу, и убедился, что ни единый тускло-оранжевый отблеск не пробивается наружу.

Наутро оказалось, что мальчишка сбежал – перетёр о камни очага верёвку, который один из конных егерей предусмотрительно привязал его за лодыжку к лавке, и подался в бега! Оставалось молиться, чтобы малолетний стервец не вышел живым из болот, сгинул в ночной темноте в какой-нибудь трясине, но Гжегошу почему-то не слишком в это верилось. Яснее ведь ясного, что новоявленный Сусанин сумеет выбраться из родной болотины, после чего сломя голову, кинется докладывать казакам об угодивших в западню супостатах. А уж те терять времени не станут – немедленно пустятся в погоню, рассчитывая посчитаться с теми, кто перебил их товарищей.

Но поляк ясно осознавал и другое: ни единого шанса выбраться из болот без проводника, таща за собой гружёную телегу, у них нет. Было бы побольше времени – тогда, конечно, можно попытаться нащупать среди топей тропу, скрытую гать, про которую, вроде, упоминал мальчишка… Но именно времени-то и не хватало катастрофически: маленький отряд сумел пройти не больше двухсот шагов от островка с избушкой, утопив по дороге одного из егерских коней, и выбравшись на узкий язык сравнительно твёрдой почвы, тянущийся вдоль берега крошечного озерка, когда позади, наконец, послышались переклички грубых голосов, треск ветвей и ржание.

Дальше ждать было нельзя. Гжегош, спешившись, приказал выпрячь крестьянскую лошадёнку. Самолично, вооружившись слегой, прощупал дно у берега, после чего, все трое, навалившись на задок телеги, закатили её в воду – надрывались, увязая по пояс в придонном иле, оскальзывались, падали в грязь, пихали, толкали, волокли… И – успели буквально в самый последний момент: едва мутная жижа покрыла рогожи, в которые были замотаны поверх полиэтиленовой плёнки пачки книг, как из жиденьких кустиков на противоположной стороне топи захлопали первые выстрелы. Гжегош, не обращая внимания, на визжащие над головой пули, вскинул к глазам бинокль (армейский, позаимствованный на стенде краеведческого музея). Похоже, худшие его опасения подтверждались: среди крестьянских армяков и кафтанов ясно различались синие с блестящими пуговицами полукафтаны и красные шлыки на казачьих шапках.

Что ж, у Гжегоша было время продумать свои действия. Оглянувшись на конных егерей, уже вступивших в перестрелку с неприятелем, он пересчитал оставшиеся патроны к карабину (мало, слишком мало!), подхватил крестьянскую лошадку под уздцы и, стараясь не хрустнуть веткой, пошёл по узкой, змеящейся между поросших осокой кочек, тропке. Шагов через пятьдесят почва стала заметно суше; тогда он поправил овчину, накинутую вместо седла, забрался на спину савраски – и тряской трусцой направился на север, не обращая внимания на треск выстрелов за спиной. Сколько-то конные егеря продержатся, стрелки они отменные – а если он не ошибся, то примерно в этом направлении, километрах в пяти-семи должен пролегать Смоленский шлях, по которому как раз сейчас маршируют к Москве колонны Великой Армии.

Услыхав окрик – «Куды? А ну, стой, лярва!» – Гена припустился бегом. Колючие еловые лапы хлестали его по лицу, несколько раз он спотыкался о высунувшиеся из-под земли корни, но сумел удержаться на ногах. За спиной уже чудилось хриплое дыхание преследователей, мерещились оскаленные бородатые хари, вилы и топоры в заскорузлых руках. Сейчас догонят, собьют с ног и примутся бить. Сначала долго, сладострастно, с хеканьем, будут топтать ногами, а потом подхватят окровавленный, мычащий кусок мяса, который только что был студентом третьего курса и секретарём комсомольской организации факультета Димой Гнединым, поднимут, потащат, вденут шею в верёвочную петлю, перекинутую через сук… И весь этот ужас не будет иметь никакого отношения к расправам кулаков, махновцев и прочих нехороших людей из фильмов о революции, которые так любят крутить по телевизору! Его убьют по ошибке, приняв не за того…

…а за кого? За француза-оккупанта? Или за беса, нечистую силу – так, кажется, вопили крестьяне возле ДК? Как они прыснули тогда по кустам от сигнальной ракеты! И вот теперь собираются сполна рассчитаться за свой испуг.

Дима не заметил, в какой момент стих треск веток и крики за спиной. Помнил только, что выдохся, перешёл с вихляющего бега на шаг, потом повалился лицом в мох и долго, тяжело дышал, пытаясь унять лихорадочно стучащее сердце. Потом встал и снова пошёл, прямо перед собой, куда глаза глядят – пока не осознал, что ноги по лодыжку уходят в топкий грунт, и всё время приходится огибать затянутые ряской лужицы, лужа, озерки, прыгая с кочки на кочку, проваливаться, цепляться – и выкарабкиваться из трясины, разрезая руки жёсткими листьями осоки. И тогда он снова испугался – до дрожи, до икоты. В голове вертелась песня Высоцкого про дорогу через ночной лес, про волков, испуганных коней – хотя небо было ещё светлым, и волчьих стай покуда не предвиделось. Зато хватало лягушек, а пару раз он увидел ещё и змей – чёрные ленты, беззвучно струящиеся в траве, по лужам, между болотных кочек. Дима облился холодным потом, а придя в себя – сделал, наконец, то, что следовало сделать уже давно: выломал в жиденьком осиннике длинную крепкую палку. Идти сразу стало легче – он нащупывал твёрдые участки земли, куда можно поставить ногу, с размаху хлестал палкой по подозрительным пучками осоки и худосочным кустикам, где вполне могла скрываться очередная ползучая гадость…

Из болота он выбрался, когда небо уже стало темнеть. Погоня давно отстала, а может, просто потеряла его след в трясине. Энергии у Димы осталось только на то, чтобы найти подходящий еловый выворотень и соорудить в яме под ним небольшой костерок – к счастью, спички, предусмотрительно запакованные в полиэтиленовый пакет, остались сухими. Как и пачка болгарских сигарет – он прикурил от тлеющей веточки, повалился на подушку мха и долго, бездумно смотрел на пламя. О том, что этот уютный огонёк может его выдать, Дима не беспокоился, как и не думал о том, что он будет делать дальше. Пережить эту ночь – а там, как говорится, утро вечера мудренее…

И сам не заметил, как забылся возле дотлевающего костерка чёрным, бездонным, словно «окошко» на поверхности торфяного болота, сном.

– Halt![13]

Дима был слишком измотан, а потому не услышал цоканья копыт, лошадиного храпа, скрипа амуниции – и обернулся только при гортанных звуках голоса всадника. Обернулся – и замер, не в силах даже кинуться в жиденькие кусты на обочине.

– Russisch? Nun, hôr auf![14]

На просёлок он вышел только что, после долгих блужданий по лесу. Сколько было времени, Дима не знал – японские электронные часы со встроенные калькулятором, отцовский подарок по случаю окончания второго курса, которому люто завидовали однокурсники, нахлебались болотной водички и работать отказывались. Ясно было, что день в самом разгаре – солнце стояло высоко над кронами деревьев и немилосердно, не по-августовски припекало.

Оказавшись на дороге, он после недолгих размышлений снял лыжные ботинки (более подходящей обуви не нашлось) и пошёл босиком, наслаждаясь ощущением мягкой, теплой пыли, ласкающей истерзанные ступни. И – не заметил вывернувшего из-за поворота конного патруля.

Трое всадников – синие с красными вставками, мундиры, высокие кожаные с латунными украшениями шлемы, украшенные смахивающие на гусеницы гребнями из чёрной щетины с продольной жёлтой полосой. На правом боку у каждого короткое ружьё на широкой белой перевязи, на правом – сабли в металлических тускло отсвечивающих ножнах.

Все эти мысли пронеслись в Диминой голове, сменившись испугом, от которого спина покрылась потом, а руки предательски затряслись. И было с чего пугаться – из-за спины первого всадника появился другой, в синем с алыми лампасами на штанах, мундире и в смешной четырёхугольной шапке, обильно увешанной серебряными висюльками и бляхами. В правой руке всадник держал длинную пику, уперев нижний её конец в стремя; наверху, поз зловеще поблёскивающим наконечником болтался на ветру красно-белый флажок.

– Эй, москаль, стой, пся крев!

Это же поляк, сообразил Дима. Акцент в точности, как у их одногруппника Гжегоша, только по-русски говорит гораздо хуже, путая русские слова с польскими.

– Wer ist er? Bauer? Gekleidet in der stadt![15] – Спросил первый всадник, тот, что был в каске с гребнем. Поляк ответил неразборчиво, отвернувшись от Димы – и тот только сейчас сообразил, что беседуют они по-немецки. А он неплохо знал этот язык – до поступления в институт учился в школе с углублённым преподаванием иностранного.

«…почему они говорят по-немецки? Должны ведь по-французски! Да ещё и поляк этот…»

– Кто ты ест, куда походишь? – спросил польский кавалерист.

– А потом пшевие… Отвечай, а то проткну!

Пика при этом угрожающе качнулась вниз. Молодой человек испуганно попятился.

«…надо срочно ответить… но что? Признаться, что он русский? Тогда этот псих наколет его на свой дрын, как жука на булавку, и глазом не моргнёт. Разве что…»

Из школьных предметов Дима больше остальных любил литературу – и знал её по-настоящему хорошо, перечитав к окончанию десятого класса не только все книги из школьной программы, но и немалую часть домашней библиотеки. И сейчас память услужливо подбросила ему цитату"…по-французски и всем наукам обучает его немец Адам Адамыч…", на смену которой возник образ домашнего учителя Карла Ивановича Мауера из повести Толстого «Детство».

– Отповедз, курва мать! – повторил поляк, и наконечник опасно блеснул в полуметре от Диминой диафрагмы.

Я… я немец, был домашним учителем у дворян Простаковых! – торопливо ответил он, и тут же пожалел, что не прикусил язык – а ну, как чёртов поляк читал «Недоросля?»

Но гордый шляхтич до литературных упражнений заведомого москаля Фонвизина не снисходил. Он повернулся к немцу и выдал длинную тираду на смеси французского, польского и немецкого, из которой Дима понял только «die lehrer».[16]

Немец, явно старший в небольшом отряде, нахмурился, ненадолго задумался, после чего лающим голосом отдал приказ – поторапливаться за ними, и не отставать, если жизнь дорога. Осознав, что расправа откладывается, Дима натянул ботинки и мелкой трусцой пустился вслед за кавалеристами, с ужасом думая, что те вполне могли накинуть ему верёвочную петлю на запястья и волочить по дороге, словно куль с тряпьём – как он не раз видел в исторических фильмах. Но обошлось и на этот раз: всадники берегли лошадей и двигались шагом, лишь изредка переходя на мелкую рысь. Увидав, что пленник начинает выбиваться из сил, один из немцев протянул ему жестяную флягу, в которой оказалось сильно разведённое кислое вино. К удивлению Димы, напиток этот вернул ему бодрость. К тому же кавалерист позволил идти рядом, держась за стремя – и уже через полчаса такого неспешного марша они вышли из редкого леска на опушку. Впереди, насколько глаз хватало, пылила большая дорога, по которой непрерывным потоком двигались пехотные колонны, упряжки с повозками, фургонами и пушками, проходили по обочинам отряды всадников.

– Nun, was fror wie Lots Frau?[17] – обратился к Диме кавалерист, тот самый, что пожалел его и угостил вином. – Sie haben die Grand Army noch nicht gesehen? Schau, du wirst deinen Kindern mehr erzâhlen! Wenn Sie leben, natürlich![18]

И гулко захохотал, широко разевая чёрную, прокуренную пасть.

II

Ранним утром двадцать шестого августа русский арьергард, командовал которым генерал-лейтенант Коновницын, занимавший позиции близ Колоцкого монастыря в семи верстах к западу от главных сил, был атакован неприятельским авангардом. После упорного трёхчасового боя Коновницын, получив сведения о том, что неприятель предпринял обходный маневр, скомандовал отступление за реку Колочу, и после недолгого марша соединился возле Шевардинского редута с отрядом Горчакова.

Отряд Ростовцева прибыли в расположение русской армии двадцать шестого августа – в тот самый день, когда в известной мне истории должна была состояться Бородинская битва. И каково же было моё удивление, когда выяснилось, что войска стоят на позициях, занимаясь земляными работами, а французская армия, ни с того ни с сего задержавшись на марше со стороны Вязьмы и Царёва-Займища, только-только начинает развёртывание.

Поудивляться мне не дали. Эскадрон Сумского полка, с котором состояли гусары Ростовцева, входил в состав третьего кавалерийского корпуса генерал-майора Дохтуров. На этот раз, дело у Шевардинского редута получилось куда упорнее, чем в известном мне варианте событий, и продлилось почти на сутки дольше. Это дало возможность Дохтурову уже под вечер двадцать восьмого августа предпринять во фланг и тылы разворачивающейся неприятельской армии глубокий рейд, в котором сумцы приняли живейшее участие.

Увы, все эти события я принуждён описывать с чужих слов – поручик категорически отказался брать в дело нас с Рафиком. «Я не сомневаюсь в вашей храбрости, господа потомки, – заявил он, – но, уж простите, в сёдлах вы сидите, как собака на заборе, строевых команд не знаете, верховые перестроения исполнять не обучены. Под копытами будете путаться, в первой же атаке отобьётесь и потеряетесь. А приставлять к вам опеку – извините-с, лишён возможности.»

Сказано это было таким тоном, что не оставляло сомнений: дальнейшие споры лишены смысла. В итоге мы с Рафиком провели этот горячий день на биваке за Семёновским оврагом, медленно отходя от двухсуточного верхового марша, и с прочими нестроевыми встретили возвращавшихся из боя сумцев.

Поначалу они имели успех – на марше удалось застигнуть и частично разгромить обозы и артиллерийские парки корпуса Богарне. Но на отходе русский отряд был перехвачен двумя полками польских улан. В сабельной рубке получил тяжёлое ранение полковник Делянов, а сумцы, попавшие под раздачу вместе с ахтырцами, понесли довольно серьёзные потери. По счастью, сам Ростовцев остался невредим, хотя и зол был, что твой цепной пёс.

Поручик имел все основания для дурного настроения. На протяжении всего нашего марша он вытягивал из меня подробности предстоящего генерального сражения – и был немало удивлён, когда предсказания эти… не то, чтобы не сбылись, но оказались не вполне точны. А мне оставалось лишь констатировать, что этот мир чем дальше, тем сильнее, расходится с тем, что был мне знаком. Ну, хорошо, насчёт гибели Веллингтона Ростовцев мог что-то напутать – но перенос сроков Бородинской битвы и иной, по сравнению с «предыдущей версией» ход шевардинского дела – это куда девать? Хотя, итог, в общих чертах оказался схожим, разве что, полковник Делянов, которому полагалось получить ранение в бое с кирасирами дивизии Сен-Жермена, выбыл из строя при Шевардино, а не позже, во время самого Бородинского сражения. К тому же, насколько я мог судить, общее расположение русских войск повторяло то, что было мне известно. После оставления Шевардинского редута на всём пространстве будущего поля сражения установилась тишина – обе армии, как и в предыдущей версии событий, решили взять суточный тайм-аут. Что ж, посмотрим, чем всё это закончится…

Русские – солдаты, ополченцы, которых здесь было немеряно, и даже крестьяне из соседних деревень, в лаптях и армяках – весь день копали землю, плели фашины, заполняли землёй туры и вколачивали брёвна, торопясь укрепить редут в центре позиции и флеши на правом фланге, возле деревни Семёновское. И я один среди всех собравшихся на этом поле людей знал, что скоро этот редут навсегда войдёт в историю как «батарея Раевского», «курганная батарея», «ля гранд редут», «ля фаталь редут», «ля редут дю сентр»[19]. А флеши получат название по имени смертельно раненого там Петра Ивановича Багратиона. Или… не получат? Изменения естественного (с моей, разумеется, точки зрения, разумеется) хода событий заметны уже невооружённым глазом – и они нарастают, подобно снежному кому.

Темнеет в начале осени поздно. Часам к десяти пополудни стук топоров и визг пил постепенно утих. Над полем поплыл, смешиваясь с вечерним туманом, дым сотен, тысяч костров, повисла глухая какофония из конского ржания, тележного скрипа, металлического лязга. И голосов, конечно – они сливались в неясное бормотание, из которого мой слух вычленял отдельные фразы:

– … куцы прёшь, храпоидол, не видишь, што ли, пораненный здеся лежит! Креста не тебе нету!

– Васятка, воды принеси! И манерку мою прихвати, для Бога прошу…

– Оно конешно, Евсей Лучич, сукнецо у вас на шинели знатное, сносу ему не будет. А у меня корявое да редкое, аж просвечивает! Воры интенданты, истинное слово…

– … драгунские квартирьеры нас из изб взашей попросили, а мы обиделись – как же так, мы, небось, тоже в удобстве ночевать желаем! И пошли по мордасам хлобыстать, токмо держись! А ихнее благородие господин поручик и командуют…

Позади захрапело. Я обернулся – и едва успел отпрянуть от вынесшейся из темноты оскаленной конская морда с чёрными, как крупные сливы, глазами. На лбу перекрещены ремешки, усаженные блестящими латунными бляхами, в пасти лязгает какая-то железяка, летят клочья пены.

– Простите, Никита Витальич, не заметил! А ты, Сёмка что стал столбом? Коня прими, расседлай и поставь у маркитанта на коновязи.

Гусар, к которому обратился Веденякин, суетливо подскочил от костра, взял поводья. Конь мотал башкой, гусар похлопал его по бархатному носу.

– Сил моих больше нет! – пожаловался корнет. – От самого Можайска скакал, и всё полями. Дорога-то забита, не проехать…

Веденякин был отправлен поручиком в Можайск утром, сопровождать раненого в Шевардинском деле барона Вревского и передать его с рук на руки семейству Ростовцева с просьбой позаботиться о боевом товарище сына. Для пущего пригляда при бароне было велено оставить там ещё и ростовцевского ординарца Прокопыча – тот получил сабельный удар в плечо, и сколь не сопротивлялся решению «барина», был безжалостно отправлен в тыл.

Юному субалтерну Косте Трунову повезло меньше – его недосчитались после ночной рубки с уланами. Ростовцеву ни так и не удалось выяснить: то ли юноша погиб от удара уланской пики, то ли отбился в темноте от своих, когда сумцы, не выдержав натиска поляков, принуждены были рассыпаться в стороны, и только темнота спасла их от полного истребления? Разыскать своих в грандиозном столпотворении на пространстве от деревни Утица до села Бородино, забитом войсками, обозами, биваками – задача непростая. Особенно, если Трунов ранен, а то и остался безлошадным, чего в этих обстоятельствах исключать тоже не стоит. Впрочем, тогда ему ничего особо и не угрожает: прибьётся к первой попавшейся русской воинской части, как сделал это в своё время барон Вревский – накормят, перевяжут, обогреют… Хуже, если он лежит сейчас на поле возле Шевардина среди мёртвых тел, конских и человеческих, и мучительно гадает, что случится раньше: подберут его французские санитары, или остатки жизни вытекут вместе с кровью из ран…

У костра гудели голоса. Вскочившие при появлении Веденякина гусары расселись по местам, накрыли шинелью бочонок, заботливо расправили складки. Корнет кивком поблагодарил и уселся, пристроив шпагу между колен. Денщик принял у него кивер, вручив взамен полотняную фуражку.

– Дай-кось маслица, Осип! – попросил он одного из гусар. Принял склянку, нашарил в ранце тряпицу и принялся начищать кивер корнета. Я усмехнулся, вспомнив бессмертное лермонтовское «…кто кивер чистил, весь избитый…» И, как нарочно, раздался характерный скрежет – сидящий рядом гусар водил оселком по клинку сабли, его длинные, на запорожский манер, тронутые сединой усы свисали ниже подбородка. Вокруг меня оживала история, словно не реальная жизнь это была, а старательно наведённый трёхмерный мираж, галлюцинация – и от этого по коже пробегали мурашки, а внутри что-то замирало…

Гусар отложил в сторону оселок, попробовал пальцем лезвие, провёл по клинку промасленной тряпкой, убрал в ножны.

– Дай-кось, барин, палаш твой навострю… – обратился он ко мне. – Видал, как ты с егерями на дороге рубился – добре! А завтра – кто знает, как жисть обернётся? Оружие завсегда надо в исправе держать, в уставе о том ясно прописано!

Я вздохнул, вытянул из ножен шведскую шпагу и протянул гусару.

Вж-жик! Вж-жик! Вж-жик! – завёл свою нудную песенку оселок, а я сидел и смотрел на тускло-огненные змейки на дотлевающих углях. Как тогда, в двадцать первом веке, у костра поисковиков. Или в двадцатом – в библиотеке, у печки-голландки, в ожидании наступающего нового, тысяча девятьсот восьмидесятого года. Сколько времени прошло с тех пор – не календарного, в котором сейчас сам чёрт ногу сломит, а моего личного, «биологического», как любят выражаться фантасты? Двое, суток, трое? Где-то около того…

Что сделано за это время? Вроде, не так уж и мало: если бы я знал, где искать хозяев той «туманной комнаты», то смог бы предоставить им подробный отчёт. Клубная библиотека, эта «бомба времени», способная взорвать ход здешней истории, предана огню. Книги, избежавшие общей участи – сохранённый Ростовцевым учебник истории для восьмого класса, четвёртый том «Войны и мира», который я зачем-то сунул в седельный чемодан перед тем, как покинуть ДК – вряд ли способны на что-то повлиять. Они – и драная подшивка журнала «Крокодил» за 1976-й год, подобранные гусарами ряди известных целей (бумага-то мяконькая, барин, на подтирку одно удовольствие!). Правда, есть ещё воз с книгами, стыренный Гжегошем – и вот это куда серьёзнее. У поляка было довольно времени, чтобы отобрать нужные тома, и недаром никто пока не собирается возвращать меня и прочих попаданцев домой, на перспективу чего мне ясно намекнули в «туманной комнате»…

Но только ли в книгах дело? Сдвинутые сроки Бородинской битвы, Шевардинский бой, пошедший, вроде, и по схожему сценарию, а всё же – немного иначе… И даже если время прямо сейчас закольцуется, и я вернусь назад – то в исторических трудах вместо двадцать шестого августа, оно же, седьмое сентября по новому стилю будут значиться двадцать девятое и десятое числа соответственно. Достаточно ли это для того, чтобы сделать мир неузнаваемым? Знать бы…

А может, я изначально неправильно ставлю вопрос? Каковы бы ни были причины, вызвавшие эту отсрочку, к нашей – моей и прочих попаданцев, – деятельности они отношения не имеют. Подобный эффект способна вызвать, скажем, перемещённая из будущего мотострелковая бригада – но уж точно, не горстка студентов с поселковой библиотекой, которую к тому же, спалили дотла… Но, даже если предположить, что наше появление само по себе затронуло некие внечувствительные «мировые струны» – то как быть с гибелью Веллингтона, случившейся аж за два года до этого знаменательного события? А сколько ещё таких мелких и крупных изменений, а которых я попросту не знаю, и, скорее всего, не узнаю вовсе? Интернета тут нет, придётся копаться в книгах, подшивках газет, расспрашивать людей – а у меня и без того хватает проблем…

– Скажите, корнет… – я повернулся к Веденякину, который как раз воевал с пробкой бутылки, одной из тех, что остались у нас от недавних трофеев. – Вы у Ростовцевых Мати… простите, Матильду не встретили? Она, вроде, вместе со старой графиней уехала?

– Вашу-то спутницу? – ухмыльнулся корнет. – Как же-с, там она, никуда не делась. – Весьма пикантная жидовочка, и с ранами ловко обращается. До лекарской барышни ей, конечно, далеко, но барону она весьма умело повязки меняла…

Под «лекарской барышней» Веденякин подразумевал медсестричку Людочку, оставшуюся с тётей Дашей и партизанами.

Я согласно кивнул, не зная, что на это ответить. Мне, конечно, было известно, что родители Матильды – евреи, в конце шестидесятых перебравшиеся в Софию из хорватского Загреба. Недаром, в середине девяностых, когда Балканы отчётливо стали скатываться в нищету и кровавый хаос, и было неясно, ограничится ли это Югославией, или выйдет за её пределы, она предпочла вместе с родителями выехать на историческую родину. Но в семьдесят девятом, в Москве её национальность не интересовала меня совершенно. А Мати насколько мне известно, и в синагоге-то ни разу не была, как и её отец, болгарский партийный работник средней руки.

Но – то там, а то здесь: для местного дворянского общества любой выходец с Балкан либо мусульманин, либо православный, третьего как бы и не дано. На обитательницу гарема Мати не слишком похожа – так что старая графиня наверняка предложила ей посетить церковь, поблагодарить небеса за чудесное спасение от супостата. А Мати, ни на секунду не задумавшись о последствиях (интернациональное воспитание, а как же!), ей и ответила. Спасибо, хоть не заявила, что не верит в Бога – а ведь могла бы…

Впрочем, особой беды тут нет: до первого сколько-нибудь значительного всплеска антисемитизма ещё верных лет семьдесят. Но осадочек, конечно, останется, тут и к гадалке не ходи. Вот и корнет, несмотря на всё его светское воспитание позволяет себе отзываться о ней весьма даже фривольно.

– Значит, говорите, она ходит за Вревским?

– А то, как же! – корнет, наконец, справился с пробкой и протянул бутылку мне. Я понюхал – то ли креплёное вино, то ли портвейн. – Да и сам барон отнюдь не против, вы бы видели, как он на неё смотрел…

– Раз сил хватает на барышень пялиться, значит, скоро пойдёт на поправку. – сделал я вывод. – А сейчас, давайте-ка выпьем корнет, за то, чтобы нам пережить завтрашний день. Помяните моё слово: много будет крови, ох, много…

– А и ладно! – корнет забулькал вином. – Наконец-то настоящее дело! Как там в песне, не припомните?..

«…Тщетны россам все препоны,

Храбрость есть побед залог,

Есть у нас Багратионы,

Будут все враги у ног…»

– нараспев прочёл он. Я едва сдержал усмешку: ты смотри, окалывается Лев Николаевич не сам эти патриотические вирши выдумал, имели хождение…[20]

III

«…предки мои происходили из славянского племени булгар, и переселились, вероятно, вследствие внутренних замешательств края, на Русь Белую. В древности они назывались "скандербеками". "Булгарин" же было только прозвание, используемое для означения прежнего отечества…»[21]

Поручик Булгарин окунул перо в стеклянную с откинутой бронзовой крышечкой, чернильницу и осторожно стряхнул лишние капли. Стола в походной палатке не было, и он использовал для письма поставленный на попа бочонком из-под пороха, застеленный куском клеёнки – парусины, пропитанной масляной краской, и приобретшей от этого плотность и стойкость к влаге. Писал он на правильном русском языке, усвоенном ещё во время учёбы в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе. Превосходно владея французским и польским языками, для литературных упражнений он предпочитал всё же литературный русский – язык Державина и Карамзина, чью «Бедную Лизу» он проглотил ещё в юности.

«…язык, который я называю белорусским, польские историки и филологи называют русъким. Этот после буквы «с» составляет у них разницу между народом и языком русъким и русским, или литовским. Но в существе, наречие, которым писались дипломатические акты в Литве: белорусское.

Белорусы имеют свое собственное наречие, которое некогда называлось русъким языком, и этим языком говорили по всей западной Руси и князья, и бояре, и шляхта, и крестьяне, и этот язык был письменный. Этим языком написаны Литовский статут и все акты Великого Княжества Литовского, на этом языке писали и стихами и прозою, этим языком белорусские крестьяне, мещане и однодворцы говорят и поныне, распевают на нем свои народные песни…»

С некоторых пор Булгарин поставил себе за правило – делать записи в дневниковую тетрадь, имея в виду воспользоваться ими когда-нибудь при составлении своих воспоминаний и размышлений о вопросах философских, исторических и литературных. Армейский быт и повседневные заботы уланского поручика предоставляли такую возможность далеко не каждый день – но всё же он при всякой возможности извлекал из сакв письменные принадлежности и покрывать страницы мелким, убористым почерком.

«…заняв благодаря своим стараниям, достойное место в уланском полку Константина Павловича, я прошёл шведскую кампанию 1808-09 годов, не раз имея возможность отличиться. Однако, несчастная история с эпиграммой в адрес Великого князя закончилась для меня несколькими месяцами под арестом в Кронштадтской крепости, после чего я был отправлен в Ямбургский драгунский полк, вскоре принуждён был оставить службу и уехал в наше родовое имение Пырашево Минского воеводства Великого княжества Литовского…»

Фаддей Венедиктович носил обычное для французской армии звание лейтенанта – но, подобно прочим офицерам Великого Герцогства Варшавского предпочитал использовать традиционные польские «поручик», «прапорщик» и «хорунжий».

«… наступил решительный перелом в моей жизни. Старшины нашей фамилии решили, что мне не должно оставаться в бездействии, и велено мне отправиться в герцогство Варшавское, и вступить в военную службу, в которой уже находилось несколько наших родственников.

Россия была тогда в самом тесном союзе с Францией. По Тильзитскому трактату герцогство Варшавское было признано государством второго разряда, принадлежащим к Рейнскому союзу вместе с королевством Саксонским. Король саксонский, как известно, назначен был Наполеоном герцогом варшавским. Множество дворян, богатых и бедных, служили в польском войске герцогства Варшавского, и едва ли не третья часть офицеров были из русских провинций. Некоторые богатые люди вооружали их на свой счет роты, эскадроны, батальоны и даже целые полки. На все это смотрели равнодушно, и ни позволения, ни запрещения не было. Если политики и предвидели скорый разрыв России с Францией, то этого не показывали.

При моем пылком воображении и уме, жадном к новостям, при страсти к военной службе, правильнее к войне, я обрадовался предложению моих родственников. Зная, что Наполеон употребляет польские войска по всей Европе, я надеялся побывать в Испании, в Италии, а может быть, и за пределами Европы, одной политической идеи не было у меня в голове: мне хотелось драться и странствовать…»

– Пан поручик! Разъезд вернулся!

Он поднял голову – к палатке подъезжали четверо улан. Между ними на косматой крестьянской лошадке без седла ехал пятый, русоволосый молодой человек в куртке французского конного егеря со споротыми пуговицами и нашивками поверх штатского платья.

Старший разъезда, подхорунжий Конопацкий, как и сам поручик, выходец из Литвы, спрыгнул с коня и лихо вскинул два пальца к козырьку своей рогатувки.

– Так что приказ выполнен, пан поручик! Проехали на десять вёрст по сельской дороге, казаков не встретили. Взяли пленного – уверяет что поляк. Был вооружён, но оружие свой отдал сам, без сопротивления.

И протянул поручику короткое ружьё. Поручик повертел его в руках, подвигал туда-сюда рычаг с круглой головкой на месте батарейного замка, поводил пальцем в узком стволе, ошупывая непривычные нарезы, и удивлённо поцокал языком.

– Назови своё имя. – приказал он по-польски. – Откуда взял французский мундир?

Пленник, высокий русоволосый молодой человек в конноегерском сюртуке куртке со споротыми нашивками и пуговицами поверх партикулярного, необычного вида, платья уже спешился и стоял, вытянувшись во фрунт, возле своей лошади – лохматой крестьянской кобылёшки без седла. «Похоже, военный… – отметил поручик. – Выправка, во всяком случае, угадывается».

– Я – Гжегош Пшемандовский. – заговорил пленник. – Мой отец, польский шляхтич, сражался в армии Тадеуша Костюшко, попал в плен после несчастной для истинных патриотов Польши битвы под Мацеёвицами и вместе с семьёй был сослан в Сибирь, в крепость Тобольск. Там я и вырос – а когда узнал о вторжении императора Наполеона в пределы России, бежал, рассчитывая присоединиться к его победоносной армии!

Гжегош встретился с разъездом подхорунжего Конопацкого, не доезжая примерно полторы версты до Смоленского тракта. Заметив издали пики с красно-белыми флажками и высокие четырёхугольные шапки-рогатувки в чёрных клеёнчатых чехлах, он забросил за спину «мосинку», спешился и, вскинув руки повыше над головой, во весь голос заорал: «Ще Польска не згинела!» А когда всадники окружили его со всех сторон, торопливо произнёс заранее заготовленную речь – ту же самую, что полутора часами позже повторил уланскому лейтенанту с круглым, слегка одутловатым лицом. После чего – был отведён к костру, накормлен и оставлен под присмотром в ожидании дальнейшего разбирательства.

Выскребая деревянной, явно местной, деревенской работы, ложкой со стенок общего котла остатки густого овощного, с мясом, супа (времена тотальной бескормицы у Великой Армии были ещё впереди) Гжегош исподволь озирался, разглядывая улан. Занимаясь в течение полутора десятков лет исторической реконструкцией эпохи Наполеоновских войн, он был отлично осведомлён об особенностях униформы каждой из польских частей, состоящих в армии Наполеона. И именно это знание повергало его сейчас в некоторое недоумение. Синие мундиры с приборным сукном тёмно-розового цвета, гусарские чакчиры с лампасами-басонами, цифры «восемь» на лядунках и седельных чемоданах – всё это однозначно указывало на восьмой полк шеволежёров-улан, которым командовал (то есть командует в настоящий момент) князь Доминик Радзивилл. Именно под его началом Восьмой уланский полк в июне первым из наполеоновских войск вступил в Вильно – как же, такой символ: в столицу Великого княжества Литовского первым входит представитель одного из древнейших родов Княжества! Впоследствии князь не раз отличился, оставшись верным Бонапарту до самой своей смерти – в 1813-м году от ран, полученных в сражении при Хаунау.

Но дело было, конечно, не в блестящем князе Радзивилле. Непонятность заключалась в том, что Гжегош, в деталях изучивший историю каждого из польских полков, состоящих на французской службе, знал, что именно восьмого уланского здесь быть никак не должно! Этот полк участвовал в Русской кампании в составе Второго корпуса маршала Удино, сражался на северном, Петербургском направлении под Якубовом, Клястицами, Полоцком, Борисовом, и оказаться в нескольких десятках вёрст от Бородино никак не мог! Но – полк в полном составе находится здесь, и сам полковой командир князь Радзивилл, как выяснил Гжегош, послушав разговоры рядовых улан, стоит в полуверсте отсюда, в какой-то безымянной деревеньке.

Это был сюрприз, списать который на ошибку историков Гжегош не мог при всём желании. Слишком разнообразны, слишком детальны были источники, из которых он черпал свои сведения – и согласно им всем выходило, что кавалеристы восьмого полка должны прямо сейчас, в этот самый момент квартировать далеко отсюда, в Полоцке, приходя в себя после тяжёлых боёв с войсками Витгенштейна. Однако же, вот они: толпятся у костров, обмениваются грубыми шутками, дымят глиняными трубками, хвастают своими подвигами, реальными или вымышленными, ругают жида-маркитанта, заломившего несуразную цену за дрянную польскую «вудку». Нет, как хотите – а что-то здесь очень-очень не так!

Несколько утешало одно: согласно подслушанным разговорам, вторая рота третьего эскадрона восьмого полка улан-шеволежёр оставлена здесь, в Вязьме, с заданием охранять участок тракта на Смоленск и отражать возможные наскоки казачьих и легко кавалерийских русских отрядов. При всём своём интересе к историческим событиям и несомненном польском гоноре, Гжегош никак не планировал угодить в жуткую мясорубку Бородино, которая должна состояться буквально со дня на день. Кроме всего прочего, это могло помешать успеху его миссии, которая, увы, была ещё далека от завершения. Хотя и отчаиваться не стоит. Он жив и невредим; поляки, кажется, приняли его как своего, и есть время осмотреться и начинать строить планы. Телега с тщательно запакованными книгами ждёт своего часа на дне приметного лесного озерка где-то неподалёку, в вяземских лесах. А значит – ничего ещё не потеряно.

IV

«…B половину шестого утра двадцать девятого августа огромная стопушечная батарея, сосредоточенная французами против левого фланга русских позиций, открыла ураганный огонь. Одновременно с этим, на центр позиции перед рекой Колочь у села Бородино двинулись колонны дивизии генерала Дельзона – это был отвлекающий манёвр под прикрытием утреннего тумана, имеющий целью…»

Кажется, именно в таком стиле полагается любому литератору начинать исторические описания Бородинской битвы? Вынужден разочаровать будущих читателей: ничего подобного я не видел, и даже не знал, развивается ли сражение по известному мне сценарию, или, как говорили (вернее, будут говорить?) в моём времени, «что-то пошло не так»?

Туман, правда, имел место. Смешанный с ватно-белыми дымами, извергаемыми сотнями орудийных жерл, он повис над полем плотной пеленой. В ней глаз моментами выхватывал то проходящие на рысях кавалерийские эскадроны, то щетину штыков, колышущихся над пехотными колоннами, то подпрыгивающие на неровностях пушки и зарядные ящики, то мельтешащих туда-сюда ополченцев с носилками и ручными тележками для раненых. Ближе к переднему краю белёсая мгла то и дело подсвечивалась оранжевыми сполохами, но никаких подробностей видно не было, да и не могло быть с такого-то расстояния.

А ещё – звук. Он ошеломлял даже меня, а ведь мне случалось побывать в качестве корреспондента на грандиозных военных учениях «Запад-2021», и присутствовать при том, как три полка российских и белорусских РСЗО нанесли массированный ракетный удар по позициям «условного противника». Нынешняя же какофония хоть и уступала в плане децибел, но зато выигрывала в плане непрерывности, неумолчности, слитности. Слух не в состоянии был вычленить отдельные выстрелы: залпы, беглая пальба батарей, грохот разрывов – всё сливалось в сплошной звуковой фон, который давил, пригибал к самой земле, терзая барабанные перепонки, доставляя страдания не столько физические, сколько душевные нравственные – казалось, само небо ополчилось на обезумевших людей.

Эскадрон Сумского гусарского полка, изрядно потрёпанный в Шевардинском деле, был поставлен во вторую линию, в резервы, куда неприятельские ядра не залетали – и простоял там всё утро. Нам с Ростовцевым, заместившим раненого накануне эскадронного командира и с корнетом Веденякиным, принявшим от поручика полуэскадрон, оставалось лишь гадать о происходящем. Оба изводили меня вопросами, на которые я, как мог, отвечал – уж что-что, а ход Бородинской битвы я помнил едва ли не поминутно. Но, держа в голове и нестыковочку с Веллингтоном и уже случившийся перенос сроков сражения, был ежеминутно готов к тому, что муза альтернативной истории, сводная сестра Клио в любую минуту может подкинуть какой-нибудь малоприятный сюрприз.

Время, однако, шло, а сюрприза всё не было. Наконец, в четвёртом часу пополудни, к эскадрону на взмыленной лошади подлетел адъютант – в когда-то белом, а сейчас прорванном и закопченном конногвардейском мундире, с непокрытой, перевязанной окровавленной тряпицей головой – и передал приказ немедленно выдвигаться для прикрытия отходящих от большого редута войск Остермана-Толстого. Услыхав об этом, я оживился: похоже, события пока развиваются так, как и должно: после безумно храброй и губительной атаки кирасир Коленкура на батарею, войска вице-короля Италии Евгения Богарне ворвались на курган и после кровопролитного рукопашного боя, в которой полегла почти вся дивизия генерала Лихачёва, выбили-таки русских с позиции. Теперь сумцам предстояло растянуть редкий кавалерийский заслон, прикрывая откатывающиеся истерзанные батальоны Остермана-Толстого от наскоков неприятельской кавалерии.

Изложить эти стратегические соображения Ростовцеву я не успел – прозвучала труба, эскадрон выстроился в походную колонну по три и на рысях двинулся вслед за адъютантом. Мы с Рафиком пристроились за Ростовцевым – поручик с неудовольствием покосился на «чайников», возомнивших себя гусарами, но ничего не сказал.

Что ж, и на том спасибо… Я ощупал заткнутый за пояс наган – к его рукояти был прицеплен старый шнур от этишкета, петлю из которого я, по примеру офицеров поздних времён, накинул себе на шею. Рафик на скаку щёлкал замком своего мушкетона и зачем-то обдувал пустую полку. Так-то, брат-храбрец: что сделано, то сделано, теперь уж ничего не изменишь, и остаётся полагаться только на удачу и твёрдость руки. Пока, вроде, ни та, ни другая меня не подводили.

Эскадронная колонна приняла вправо, на обочину дороги, пропуская остермановых гренадер. Вид солдат был ужасен. Окровавленные, ободранные, в пороховой копоти, кое-как перевязанные, многие без киверов и ранцев, они брели, поддерживая раненых, опираясь на приклады ружей – но при том ухитрялись сохранять какую-то видимость строя. Сумцы, миновав отступающую пехоту, выскочили на пригорок, и перед нами открылась затянутая сплошным дымом курганная батарея, все склоны которой пестрели от лошадиных трупов и бесчисленных мёртвых тел в разноцветных мундирах и блестящих кирасах. Адъютант-колонновожатый взмахнул рукой, Ростовцев отдал команду. Трубач вскинул рожок, и гусары, повинуясь звонкой трели, стали разворачиваться из колонны в редкую цепь вдоль края мелкого овражка, сплошь заросшего кустами ракитника.

Перво-наперво, поручик приказал гусарам проверить натруски на полках пистолетов. Тех, у кого имелись карабины и штуцера, он распределил равномерно в цепи, с указанием держать противоположную сторону оврага под обстрелом. Для этого стрелкам велено было спешиться, передав лошадей коноводам, и самостоятельно отыскать позиции, по возможности укрытые от ответного огня неприятеля.

Вообще-то в эскадроне по штату полагалось иметь шестнадцать стрелков с нарезными штуцерами. Но после недавнего партизанского рейда Ростовцев вооружил часть своих гусар трофейным нарезным длинностволом (гладкоствольные карабины и тромблоны достались бобрищевским мужичкам) – и теперь мог выдвинуть в цепь аж две с половиной дюжины стрелков. Всего же в эскадроне после недавних потерь насчитывалось восемьдесят два нижних чина против полутораста полагавшихся по штату, при двух офицерах. Этими силами – прямо скажем, весьма скромными, – и предлагалось удерживать овраг, не позволяя неприятельской кавалерии переправиться через него и опрокинуть на марше фланговым ударом измотанные отступающие части Остермана-Толстого.

Задачка отчётливо попахивала если не самоубийством, то уж наверняка – героическим самопожертвованием. Возьмись неприятель форсировать препятствие, и стрелки задержат его, в лучшем случае, на четверть часа, после чего дело неизбежно дойдёт до сабель. И не в чистом поле, где гусары могли ещё надеяться на своих быстрых, отдохнувших за время стояния в резервах, коней, а в кустарнике, на краю оврага. Никаких ударов с налёту, никаких попыток опрокинуть неприятеля разогнавшейся в карьер конной шеренгой не будет – а будет яростная рубка в стеснённых условиях, без маневра, места для отскока, когда дело решит обыкновенное численное превосходство. Оставалось надеяться, что начальство в лице генерала Дохтурова не забудет о сумцах и пришлёт при первой возможности подкрепление…

А пока – гусары затаились в ракитнике, не обращая внимания на визжащие то и дело над головой ядра. Батарейные замки проверены, пороха на полках ровно столько, сколько и полагается, кремни надёжно ввинчены, пули заколочены в стволы и запыжёваны. Пальцы, затянутые в перчаточную кожу, нетерпеливо играют на рукоятях сабель – приходи, кума, любоваться!

Они пришли примерно через четверть часа. Я одновременно с Ростовцевым заметил на противоположном краю оврага кирасы из полированного жёлтого металла, нарядные латунные каски с высокими красными гребнями-гусеницами, белые, с голубыми отворотами мундиры. Элита элит тяжёлой кавалерии Бонапарта, карабинеры из корпуса генерала Монбрена – те из них, кому посчастливилось уцелеть при самоубийственной атаке на батарею Раевского. Не так-то их и много, оценил я на глаз плотность рядов всадников, сотни полторы от силы – но нашему жиденькому заслону и того хватит с лихвой. Особенно, если дело дойдёт до рубки – тяжёлые палаши и кирасы давали рослым всадникам на мощных гнедых конях несомненное преимущество перед храбрыми, но не такими рослыми сумцами, сидящими на невысоких, не больше тридцати пяти вершков[22], лошадях.

Оставался единственный вариант: обозначить своё присутствие стрельбой через овраг, выманить карабинеров на малочисленного противника – а как только французы выйдут из зарослей ракитника на край поля, опрокинуть их лихим ударом. К тому же, треть гусар была вооружена пиками, что даёт в подобной ситуации некоторое преимущество.

Я совсем было собрался поделиться этими соображениями с Ростовцевым, но поручик и без меня пришёл к тому же выводу. О, отрядив корнета Веденякина командовать застрельщиками, скомандовал остальным гусарам отходить и строиться в поле, в ста шагах от кромки кустарника. Легкие кони сумцев преодолеют это расстояние единым броском, не оставив карабинерам времени на перестроение и разгон для встречного разгона.

…Ростовцев разрядил в налетающих французов пистолет, и я ясно видел, как передний, с капитанскими эполетами, виднеющимися из-под кирасы, качнулся от сильного удара в грудь. Но круглая свинцовая пуля, пущенная с дистанции в десять шагов, бессильно сплющилась о металл. Карабинер, здоровенный малый с усами, закрученными чуть ли не до висков и тёмной, обветренной физиономией, хоть и качнулся назад, но усидел в седле – и с криком «rendez-vous, officier![23]» занёс над головой поручика свой палаш. И опрокинулся на круп своей лошади, но уже с аккуратной дыркой прямо напротив сердца – пуля, пущенная из нагана, легко прошила щегольскую, выложенную латунью кирасу. Второй француз шатнулся на скаку влево, и это спасло его от следующей пули – но не уберегло от молодецкого взмаха гусарской сабли, разрубившей красную волосяную «гусеницу» на каске. От удара подбородочный ремень лопнул, каска полетела в траву, и карабинер, припав к гриве своей лошади, заорал оставшимся своим товарищам:

– Tuez-le![24]

Т-дах! Т-дах! Т-дах! – ответил ему наган, и оба француза вылетели из сёдел, словно кегли. Когда же я надавил на спуск в четвёртый раз – ударник щёлкнул вхолостую и мне, чтобы уберечься от очередного карабинера, решившим изобразить своим палашом ветряную мельницу, пришлось дать шпоры коню, судорожно нашаривая свободной рукой рукоять шпаги.

Я успел в самый последний момент. Клинок француза со звяканьем отскочил от моего и скользнул по гриве лошади. Та в испуге прянула в сторону – и я кубарем, спиной вперёд, полетел в ракитник.

Густые ветки смягчили удар. Но при попытке выбраться оказалось, что ветки вцепились в шнуры-кутасы на груди ментика (вчера кто-то из гусар поделился со мной и Рафиком старым обмундированием), и держали теперь мёртвой хваткой. Я рванулся изо всех сил – сукно затрещало, полетели оторванные пуговицы, но освободиться из капкана не удалось. Я расстегнул оставшиеся пуговицы, освободил руки, зажал обнажённую шпагу подмышкой, и принялся выпутывать своё имущество из кустов, и тут за спиною раздался дробный конский топот. Я живо обернулся (ментик при этом почему-то высвободился сам собой) и увидел скачущего на меня карабинера с занесённым над головой палашом.

Шпага прыгнула мне в руку; я отпрянул в сторону, пропуская всадника мимо себя, и отвёл клинком кончик палаша, едва не раскроивший мне череп. Карабинер хрипло выругался по-французски и повернулся на месте, поднявшись на стременах для нового, смертельного на этот раз, удара. Парировать его смысла не имело – клинок, в который вложен вес владельца и бешеная энергия замаха, легко смели бы подставленную шпагу – а потому я снова отпрянул в сторону, махнув зажатой в левой руке ментиком навстречу обрушивающейся на меня стали.

Навык, приобретённый на бесчисленных тренировках по историческому фехтованию, не подвёл. Суконный, тяжёлый от нашитых шнуров и пуговиц, ментик захлестнул эфес, нижнюю часть клинка, сбивая удар в сторону и запутывая лезвие и переплетённые дужки гарды. Карабинер, не ожидавший промаха, качнулся на меня, я рванул ментик – и француз, не успевший выпустить рукоять палаша, вылетел из седла. Правая нога в высоченном ботфорте при этом застряла в стремени, и он повис, отчаянно ругаясь и безуспешно стараясь вырвать у меня свой палаш. Тогда я сделал шаг вперёд и с размаху ударил карабинера эфесом шпаги в лицо – раз, другой, третий. Голова его запрокинулась, каска слетела и покатилась под копыта коня – а я, не медля ни секунды, добавил удар навершием по темечку, от которого мой противник обмяк и повис в стремени безвольным кулем. Кровь из рассечённой во многих местах кожи заливала его лицо и воротник мундира, высовывающегося из-под кирасы.

Снова ударил громкий лошадиный топот, и я обернулся, подняв перед собой шпагу. Но тревога оказалась напрасной: вдоль опушки со стороны дороги скакали казаки с уставленными длинными пиками – долгожданное подкрепление, наконец, прибыло! Не обратив внимания на мой крик "Помогите, братцы!", донцы пролетели мимо, по направлению к карабинерам, сбившимися в кучку у края оврага – там вскоре завязалась отчаянная схватка, и среди синих кафтанов донцов и латунных кирас и касок французов замелькали серые ментики сумцев.

Я огляделся – лошадь моя куда-то пропала. Тогда я выпутал из стремени ногу поверженного карабинера, опустил его в траву – бедняга мотал окровавленной головой и глухо стонал, – и забрал его палаш. Лошадь карабинера никак не давалась садиться на нее – крутилась, порывалась подняться на свечку, рвала поводья. Несколько казаков уже возвращались на рысях, с добычей – французскими лошадьми и пленными, среди которых я заметил ранее подстреленного мною офицера.

– Пособи, братец, сесть на лошадь, видишь, она бесится! – крикнул я донцу, который вел французскую офицерскую лошадь.

– Некогда! – ответил он, и пронесся мимо. С другой стороны, от лощины, заросшей ивняком, оказались трое гусар. Они вели в поводу засёдланных коней с вальтрапами, украшенными вензелем из буквы «А» и римской цифры «I». Я понял, что это наши коноводы, ведущие лошадей застрельщиков. Увидав меня, один из сумцев – это был рядовой Ансонов, тот, что вчера наточил мою шпагу, – передал поводья коней товарищу, остановился и спрыгнул с седла.

– Дозвольте подмогну, вашбродие! – крикнул гусар и, не дожидаясь ответа, принялся за дело: отцепил ружьё карабинера от седла, укоротил стремена, пристегнул на мундштуке цепочку, которая сорвалась с крючка и звоном своим пугала лошадь. Потом, посмотрев на огромного французского карабинера, который всё ещё стонал и копошился в траве, удивлённо покачал головой.

– Неужто, вашбродь, это вы его, супостата, так-то уходили?

– Да, братец, Господь помог одолеть вражину! – ответил я. Не вполне привычный для двадцать первого века оборот – но, пообщавшись с местными обитателями трое суток почти без перерыва, я уже стал перенимать в том числе, и их манеру выражаться.

– Нешто, что Божьей волей! – Анонсов удивлённо помотал головой. – Вона какой здоровяк – дойди дело до схватки, он бы прихлопнул вас одним ударом кулака! Счастливо, счастливо, вашбродие!

Я не стал спорить – действительно, француз был на полголовы выше меня и гораздо шире в плечах. Анонсов поймал тем временем мою лошадь (та не успела удрать далеко и щипала травку в кустах), вдвоём мы взгромоздили на неё пленника, привязав к седлу ремнём, я вскочил на карабинерскую лошадь и мы рысью направились к дороге, где Ростовцев уже собирал гусар.

V

Когда сквозь пушечный рёв, не смолкающий с раннего утра, прорезались вдруг крики «Cosaques! Cosaques!», Дима Гнедин, ещё недавно, секретарь комитета комсомола курса в одном из московских ВУЗов, а ныне, то ли пленник, то ли вольнонаёмный слуга при роте вюртембергских шеволежёров, был занят делом сугубо мирным – полоскал в большом деревянном корыте окровавленные полосы холста, заменяющие здесь бинты, и развешивал их по натянутым между деревьями бечёвкам. На перевязочный пункт, расположенный с обозами за вторыми линиями войск, недалеко от деревни Валуево и новой Смоленской дороги, свозили раненых без разбора – вюртембержцев, поляков, саксонцев, даже невесть откуда взявшихся здесь швейцарцев. Больше всех было, конечно, французов, хотя услышал Дима и русскую речь – например, от молоденького, лет семнадцати, офицера чьё бедро было пропорото французским штыком. Бедняга бредил, то приходя в сознание, то проваливаясь в беспамятство; из глубокой раны толчками выплёскивалась тёмная кровь, и ясно было, что при таких раскладах долго он не протянет. Так что Дима занялся им первую очередь, ловко уклонившись от прочих своих обязанностей – наложил жгут, очистил, как мог, рану, промыл сначала водой, а потом и остатками водки из манерки (об антисептике здесь, похоже, не имели ни малейшего представления) и стянул чистой полосой холста. Мать Димы, в молодости работала медсестрой, и кое-какие навыки передала сыну. К тому же, на курсах гражданской обороны, где он провёл по разнарядке комитета комсомола две недели, учили оказывать первую помощь. Сейчас, правда, не требовалось обрабатывать следы химических ожогов или проводить очистку лиц, оказавшихся в зоне выпадения радиоактивных осадков – а вот умение перевязывать раны и останавливать кровь, в том числе, и в полевых условиях с помощью подручных средств, очень даже пригодились.

Закончив возиться с раной, Дима устроил офицера на стоящей рядом с перевязочным пунктом телеге, подстелив на солому драную, испятнанную свежей кровью французскую шинель. И, совсем было вернулся к тому, что было ему поручено – полоскать использованные бинты, – когда услышал панические вопли французов и тяжкий тысячекопытный топот идущей в атаку конницы.

Он вскарабкался на телегу с раненым офицером. Открывшееся зрелище потрясало: сплошная лава красных и синих мундиров, оскаленные лошадиные морды и бородатые лица, опущенные для удара пики… Обозники и санитары бежали прочь, в сторону ближней рощицы, на опушке которой поспешно разворачивалась французская кавалерия из корпуса Богарне.

Нельзя сказать, что Дима Гнедин предвидел заранее, что их тыловой перевязочный пункт попадёт под удар казачьих полков Платова. Но что-то такое видимо, отложилось у него в памяти то ли из школьного курса истории, то ли из дважды прочитанного «Войны и мира» – так что поведение своё на случай встречи с «предками» он продумал заранее. А потому, дождавшись, когда передовые казаки подскачут к телегам, он встал во весь рост, замахал белой тряпкой и изо всех сил закричал: «Мы свои, пленные! Здесь раненый русский офицер, ему нужна помощь!»

Домашняя заготовка сработала: трое всадников в синих кафтанах (или как называются эти короткие военные куртки?) и синих, с алыми околышами, шапках окружили телегу, крикнули ему грубыми голосами, чтобы брался за поводья и правил, куда скажут. Дима, обмирая от страха (он хорошо водил отцовскую 24-ю «Волгу», а вот управлять столь архаичным транспортным средством ему не случалось) исполнил распоряжение. К счастью, его не оставили совсем уж беспомощным – один из казачков подхватил лошадёнку под уздцы, и телега вместе с Димой и раненым затарахтела в противоположную сторону, куда казачки уже гнали табунки захваченных французских лошадей.

«…Пойдем, братцы, за границу,

Бить отечества врагов.

Вспомним матушку царицу,

Вспомним, век ее каков!

Славный век Екатерины

Нам напомнит каждый шаг,

Вот поля, леса, долины,

Где бежал от русских враг!

Вот Суворов где сражался!

Вот Румянцев где разил!

Каждый воин отличался,

Путь ко славе находил…»

– неслось над колонной. Казаки, воодушевлённые успехом лихого дела, а в особенности, видом захваченных обозных повозок, доверху гружёных трофейным добром – пели, широко разевая рты. Дима, как и многие представители советской интеллигенции, был уверен, что казаки должны петь исключительно свои, казачьи песни: «Ревела буря, гром гремел…» из фильма про Чапаева, или другую, которую пели у КСПшных и туристических костров – что-то о трубочке с турецким табачком и вороном коне, на котором следует лететь навстречу пулям[25]. Однако ж, эти казаки хором выводили вполне верноподданнические песни с прославлением царицы Екатерины (с чего бы? Вроде, сейчас не она правит Россией?), фельдмаршала Суворова, и какого-то неведомого Диме Румянцева.

«…Каждый воин дух геройский

Среди мест сих доказал,

И как славны наши войски,

Целый свет об этом знал.

Между славными местами,

Устремимся дружно в бой!

С лошадиными хвостами

Побежит француз домой!..»

Насчёт лошадиных хвостов – это было Диме понятно, поскольку он успел наглядеться на французских тяжёлых кавалеристов, драгун и кирасир, чьи блестящие каски украшали конские хвосты, свисающие с гребней до самых плеч.

«…За французом, мы дорогу

И к Парижу будем знать.

Там начальник, понемногу,

Каждому позволит брать.

Там-то мы обогатимся,

В прах разбив богатыря,

И тогда повеселимся

За народ свой и царя!..»

Финальный куплет и вовсе поверг Диму в недоумение. По его понятиям, это был откровенный призыв к мародёрству и грабежам, которым никак не место было в русском войске. Плохо, ох плохо комсомолец Гнедин знал лихих сыновей Дона…

Впрочем, ему грех было жаловаться. Отойдя за свои линии, казаки отправили телегу с Димой в ближайший «разъездной гошпиталь», положив рядом с раненым офицером троих своих товарищей, пострадавших в стычке с французскими драгунами. Конвоировать телегу отрядили молодого казака – того самого, что помог Диме справиться с «управлением кобылой». По дороге донец расспрашивал кто он такой, как угодил в плен, как обращались с ним «хранцузы». Гена повторил ту же самую версию, что изложил вюртембержцам: немец, домашний учитель в дворянской семье, к супостатам угодил по случайности. «Не русский, значить… – протянул с некоторым подозрением казак. – То-то говоришь чудно… Ну, ништо, ежели хранцузы в полон забрали – свой, нашенский!»

И принялся рассказывать, как его дядька, состоящий сейчас в их сотне хорунжим, «геройствовал в польских землях, и не раз сражался там бок о бок с «немцами», и даже крест там заслужил. После осторожных расспросов Дима понял, что речь шла о несчастливой для русской армии кампании 1805-го года, а геройствовал дядька его провожатого, вероятно, под Аустерлицем, где кроме русских войск сражались и австрияки.

До цели они добрались довольно быстро, несмотря на то, что дорога была сплошь запружена войсками. Телег с ранеными, двигавшихся в противоположном направлении, тоже хватало. Дима заметил, что офицеры, ведущие встречные колонны, без возражений уступали им дорогу, а солдаты сочувственно окликали страдальцев, выбегали из строя, совали в руки ломти хлеба, давали хлебнуть из манерок воды и водки. За рощицей санитарные повозки одна за другой сворачивали с большой дороги вправо. Дима поступил по из примеру и, проехав ещё метров двести, остановился на окраине разорённой деревеньки, возле которой был развёрнут «разъездной гошпиталь».

Здесь царило сущее столпотворение. То и дело подъезжали новые телеги, санитарные кареты, брички, наскоро приспособленные для перевозки раненых. Иные приходили сами, опираясь на ружья, поддерживая друг друга. Вот санитары вынули из коляски генерала в богато расшитом золотом мундире. Тот охал, стонал, мотал головой, перевязанной окровавленной тряпкой – война не разбирала чинов.

Сновали туда-сюда ополченцы и санитары с носилками, ведрами, охапками окровавленного тряпья. Суетился, отдавая распоряжения, полный человек в пенсне и кожаном фартуке поверх форменного сюртука – судя по всему, подумал Дима, военный лекарь. Рукава его рубахи были закатаны выше локтей; фартук, руки густо заляпаны красным. Рядом с колодцем посреди двора, на кучах прелой соломы ожидали перевязки десятка полтора раненых. Возле одного из них, рослого драгуна с разбитым лицом, валялось в пыли ружьё.

Сдав издёрганному, серому от усталости санитару в измятом «партикулярном» сюртуке раненых, Дима отошёл в сторонку – меньше всего ему хотелось сейчас, чтобы его вместе с телегой отправили назад, вывозить новых раненых. Мимо бодро прорысили трое ратников, катя перед собой тележки с людьми – те стонали и шевелились под окровавленными холстинами. Одуряюще, резко пахнуло свежей кровью, болью, человеческим страданием. Димины ноги вдруг сделались ватными, подкосились, к горлу подкатила тошнота. Он пошатнулся и сполз на землю по стенке сарая – и его мучительно, с желчью, вырвало.

Дима пришёл в себя только у костра, куда его отволокли, словно куль с картошкой, двое сердобольных санитаров. Пристроили на солому рядом с другими легкоранеными, из числа тех, кто пришёл сюда своими ногами, и теперь ожидал перевязки. Дали глотнуть водки, сунули в руки миску с пшённой кашей, густо сдобренной салом. Диму снова чуть не вывернуло – настолько диким показалась ему сама мысль о еде здесь, в этом средоточии крови, боли и страдания. Но, проглотив первую ложку аппетитного варева, которое раненые называли «кулеш», он осознал насколько проголодался – и смолотил тарелку в два приёма.

Страшный день уже клонился к вечеру. Пушечная канонада приумолкла – сражение тоже шло на убыль. Зато больше стало раненых, которых ополченцы несли в «гошпиталь» непрерывной чередой. Вокруг палаток загорались всё новые и новые костры – у них устраивались, кто сидя, кто лёжа на охапках соломы и шинелях, те раненые, кому уже оказали помощь. Ожидали телег, на которых, как говорили, должны отправить всех в Можайск и дальше, в Москву. Услыхав об этом, Дима встрепенулся – он-то знал, что Белокаменную должны не сегодня-завтра оставить. Он читал, что в последовавшем за этим грандиозном пожаре погибнет много раненых, размещённых по домам московских обывателей – те, кого не успели или не смогли вывезти вслед за отступающей армией. Следовало срочно подумать о своей дальнейшей судьбе, и тут вариант просматривался только один – поскольку сам он ранен не был, надо было как-то прибиться к госпиталю, хоть возчиком, хоть санитаром, хоть носильщиком, и дальше отступать с ним уже в организованном порядке.

Додумать эту мысль Дима не успел – набежавший солдат в фартуке санитара позвал его в палатку, где размещались пленные офицеры. Он вошёл – и обнаружил на ближайшей к выходу койке того самого юношу-офицера, которого он перевязал и вывез с казаками из французского тыла. Тот уже пришёл в себя и выглядел куда лучше, чем когда Дима сдал его с рук на руки местным медикам. Юноша поприветствовал его слабым взмахом руки, выслушал легенду о беглом домашнем учителе-немце, офицер кивнул (он, как оказалось, уже знал это от сопровождавшего их казака) и огорошил спасителя неожиданным предложением. Его должны были завтра с утра отправить в сопровождении денщика на бричке в Москву и дальше, в родительское имение где-то под Калугой. Диме предложено было присоединиться, чтобы присматривать в пути за раненым, раз уж он проявил такие медицинские таланты. А позже, когда они прибудут в имение – подумать о том, чтобы занять место при трёх малолетних братьях раненого офицера, заместив француза-гувернёра, прогнанного взашей после вторжения Бонапарта.

Надо ли говорить, что Дима, не особо раздумывая, принял это предложение? Что угодно, куда угодно, хоть в гувернёры при дворянских недорослях, да хоть бы и в крепостные – лишь бы остаться в живых, лишь бы убраться подальше от этой дикой войны!

VI

Село Фили, принадлежащее обер-камергеру Нарышкину, прямому потомку боярина Льва Кирилловича Нарышкина, родного брата царицы Натальи Кирилловны, матери Петра Великого, располагалось подле Поклонной горы, за Большой дорогой, верстах в четырёх от Дорогомиловской заставы. Пятого сентября – на четыре дня позже срока, известного мне по «прежней версии» истории» – в доме крестьянина Савостьянова фельдмаршал князь Кутузов собрал знаменитый военный совет. Надо полагать, на ту же животрепещущую тему: дать у стен древней столицы ещё одно сражение на негодной позиции, выбранной Бенигсеном, или оставить Москву без боя – ибо, по его словам светлейшего князя, «с потерянием Москвы не потеряна еще Россия» – чтобы сохранить армию для продолжения войны и сблизиться с подходящими резервами?

На совещании кроме самого фельдмаршала, присутствовали – генералы Барклай де Толли, Бенигсен, Ермолов, Остерман толстой и все прочие, кому и было это положено, включая и Дохтурова, к корпусу которого по прежнему были приписаны сумские гусары. Но никто – ни поручик Ростовцев, исполняющий после Шевардинского дела обязанности эскадронного командира, ни едущий в санитарном обозе раненый полковой командир Давид Артемьевич Делянов – ничего не знал ни о предмете, обсуждаемом на совете, ни о составе участников, довольствуясь ходящими по армии слухами. Ростовцеву, как и посвящённому в тайну субалтерну Веденякину, оставалось лишь гадать: окажется ли прав гость из будущего?

Но – слухи слухами, а пока сумцы встали биваком за околицей Филей, как это и было предписано адъютантом-колонновожатым, расседлали притомившихся коней и стали варить ужин. В ожидании трапезы поручик решил расспросить пленного – того здоровяка-карабинера, которого я «с Господней помощью» ухитрился стащить с седла и оглушить по темечку эфесом шведской шпаги.

Говорил француз с трудом, шепелявя разбитыми губами – удар дужками гарды в физиономию стоил ему передних зубов. По-французски я, разумеется, не понимал ни слова, и пришлось полностью положиться на синхронного переводчика» в лице корнета.

Пленник назвался сержант-майором Рава́. Другой, подстреленный мною в схватке у оврага и скончавшийся от потери крови в ночь после сражения, оказался его эскадронным командиром, капитаном дю Брэ, прославленным на всю Великую Армию храбрецом, дуэлянтом и отчаянным рубакой. Экого зверюгу я, оказывается завалил – и как тут не вспомнить эпизод из «Янки при дворе короля Артура», когда главный герой убивает закованного в латы сэра Саграмора одним-единственным выстрелом из револьвера?

Рассказывая о своём капитане, сержант-майор не пытался сдержать горькой усмешки. Перед атакой на «ля гранд редут», карабинеры выстроились на указанной позиции – и сразу попали под огонь русских пушек, бьющих с батареи. Потери росли с каждой секундой, и закалённые ветераны, готовые скакать на пышущие картечью орудийные жерла, принуждены были покорно стоять под расстрелом, не имея возможности ответить ударом на удар – что злило их чрезвычайно. Первым не выдержал сам Рава́. Он крикнул, обращаясь к капитану, так, что карабинеры обеих шеренг отлично его слышали: "Или атакуем, или уходим с поля боя!". На что немедленно получил ответ: "Еще одно слово и я порву тебе пасть, ты полное ничтожество!"

На этом дискуссия оборвалась, поскольку прозвучала труба, и карабинеры двинулись в атаку. Далее последовала чудовищная резня на Курганной батарее, кровью загасившая этот вулкан, извергающий огонь и чугун, после чего уцелевшим карабинерам велено было собраться на фланге взятого редута и преследовать отступающую русскую пехоту. Рава́ был в числе первых, ворвавшихся на «гранд редут» – и, уже после боя, обтирая окровавленный клинок палаша о рукав разодранного русским штыком сюртука, крикнул, обращаясь к дю Брэ: "Ну что, капитан, я все еще жалкое ничтожество?"

«Он тогда не ответил мне… – сетовал сержант-майор, – а теперь уж и не ответит!» Тут нас позвали к котлу, и животрепещущая повесть Рава́ вынужденно была поставлена на паузу. День клонился к закату; по кругу пошла манерка с хлебным вином. Сделав, когда до меня дошла очередь, глоток, я передал манерку Рафику и принялся выскребать деревянной ложкой невероятно вкусный, пахнущий подкопченным салом, кулеш, заедая его краюхой свежевыпеченного хлеба, доставленного из Москвы на подводах. Пора было подумать о том, что делать дальше.

Увы, составление планов на будущее пришлось отложить на неопределённое время – и всё из-за настырного Ростовцева. Уведя меня под каким-то вздорным предлогом от общего костра, он на пару с корнетом Веденякиным – единственным в лагере, кто был в курсе нашей непростой истории – снова принялись расспрашивать о дальнейшем ходе войны. А когда я, в который уже раз объяснил, что ответить не могу, поручик попросил меня спеть. Это было неожиданно – я, в отличие от персонажей иных попаданческих романов, славы поэта искать не собирался и гитару в руки не брал – единственная песенка, спетая новогодним вечером 1979-го не в счёт. Но сейчас поручика мало интересовали мои исполнительские таланты.

– Спой-ка, братец ты наш, Никита Витальич что-нибудь о войне! – уговаривал он. – О том, как вы там у себя воюете – не может ведь такого быть, чтобы да две сотни с лишним лет ни одной песни о войне и солдатах не сочинили!

– Да ведь вы ничего не поймёте – пытался возражать я. – Слишком всё переменилось, и в первую очередь то, что касается методов ведения войны. Да и на гитаре я играю паршиво, как у нас говорят «на трёх блатных аккордах»…

– Не поймём, так ты нам объяснишь. – резонно возразил Ростовцев. – А об аккомпанементе не беспокойся, корнет подыграет. Он в этом дока, провинциальные барышни тают, когда он заводит какой-нибудь романс!..

Перед таким напором оставалось только капитулировать.

– Хорошо, коли вы так настаиваете. Песня будет… – я на секунду задумался, – песня будет про бойцов, не уступающих в отчаянности вам, гусарам.

Веденякин скептически хмыкнул.

– Да разве такое возможно? На коне, в бою, гусарам равных нет!

Вот как тут поспоришь? Гусары есть гусары, они и на смертном одре будут хвастать и фанфаронствовать. Благо, есть чем…

– То на коне. А те, о ком эта песня, воюют в небе.

– В небе? – поручик поднял брови в удивлении. – Это что-то вроде летучей машины немца Леппиха? Которая строится по распоряжению московского губернатора графа Растопчина на погибель антихристу? Не очень-то она пока помогла…

«…что ж, следовало ожидать – по всей армии только и разговоров было, что об этом чудо-изобретении…»

– Аэростат Леппиха – это только первый шаг. А лет через сто его прямые потомки, огромные, втрое больше самого крупного линейного корабля, будут разрушать бомбами Париж и Лондон!

– Через сто лет… – Ростовцев недоверчиво покачал головой. – Это что же, в тысяча девятьсот двенадцатом году?

– Чуть позже, в пятнадцатом. Будем большая война… впрочем, неважно.

– Эти на них ваши небесные бойцы воюют? – спросил корнет. – На воздушных кораблях, вроде леппиховой летучей машины? Видел я картинки на растопчинских афишках – что-то не верится насчёт лихости. Такая громадина, да ещё и с вёслами перепончатыми, на манер крыльев…

– Тут вы правы, корнет. Потому такие аппараты быстро сошли со сцены – медлительны, неуклюжи, да и уязвимы до крайности. У нас… да вот, сами судите…

«Их восемь – нас двое. Расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Серёжа, держись, нам не светит с тобою

Но козыри надо равнять

Я этот небесный квадрат не покину

Мне цифры сейчас не важны

Сегодня мой друг защищает мне спину

А значит, и шансы равны…»

Аккомпанемента у корнета не получилось – слишком уж чуждым, непривычным оказался ритм песни для избалованного музыкальным воспитанием уха обитателя позапрошлого века. После двух попыток подобрать подходящую мелодию, он сдался, и пришлось читать слова нараспев, речитативом.

«…Мне в хвост вышел "мессер", но вот задымил он

Надсадно завыли винты

Им даже не надо крестов на могилы

Сойдут и на крыльях кресты!

"Я – Первый, я – Первый. Они под тобою,

Я вышел им наперерез

Сбей пламя! Уйди в облака! Я прикрою!

В бою не бывает чудес!.. "

Ростовцев с корнетом слушали, не дыша. Казалось, картина смертельной схватки крылатых машин возникает в их воображении сама, без моих пояснений, а отсветы костра в их зрачках, были подобны огненному хвосту, тянущемуся за падающим где-нибудь в небе над Таманью «ЯКом».

«… Серёга, горишь! Уповай, человече

Теперь на надёжность строп…

Нет! Поздно – и мне вышел "мессер” навстречу

Прощай! Я приму его в лоб!

Я знаю – другие сведут с ними счёты,

Но, по облакам скользя,

Взлетят наши души, как два самолёта

Ведь им друг без друга нельзя…»

Они слушали – и им не мешали незнакомые слова и чуждая девятнадцатому веку идея «собачей свалки» в небесах. Да что за разница, каким оружием драться в своей последней смертной схватке? Лишь бы оно не слишком уступало тому, что в руках неприятеля, и рядом оказался друг, готовый прикрыть тебе спину, а если припрёт – подставит себя под режущие трассы авиационных пулемётов с той же лёгкостью, как под свистящий французский клинок.

«…Архангел нам скажет: ”В раю будет туго!”

Но только ворота – щёлк,

Мы Бога попросим: "Впишите нас с другом

В какой-нибудь ангельский полк!»

Ещё попрошу Бога, Духа и Сына,

Чтоб выполнил волю мою:

Пусть вечно мой друг защищает мне спину

Как в этом последнем бою!..»

Я умолк. Ростовцев покачал головой, словно стряхивая с себя наваждение.

– Чудно как-то: вроде и слова знакомые, а непонятно. А с другой стороны всё ясно. Какая, в сущности, разница: у нас кони, у вас эти, как их…

– Самолёты. – подсказал я.

– Вот-вот, они самые. Однако же – завораживает. Хотелось бы увидеть своими глазами…

Я дёрнулся, словно от укола шилом в известное место.

– Никита, мой тебе совет: даже в шутку такого не говори! Желания – они, знаешь ли, имеют свойство сбываться, и притом, самым препаршивым образом, это я на своей шкуре уяснил!

– Эй, служивыя! Где тут ихнее благородие поручик Ростовцев встали? – раздалось в темноте. Мы обернулись – к костру подъезжал казак, в котором я после краткого замешательства узнал одного из тех, кого мы оставили в ДК. Спешившись, он протянул Ростовцеву запечатанный пакет.

Садись-ка братец. – корнет пододвинул казаку перевёрнутую бадейку, а когда тот уселся, протянул наполненную доверху жестяную крышку-стакан от манерки. – Как ты мимо французских аванпостов-то пробрался? Погони не было?

– Да куды-ы им! – протянул казак. – Мы привычные, вашбродие, тишком да бочком, и не заметил никто!

– Хорунжий сообщает, что бобрищевские мужики разыскали пропащую телегу из французского обоза. – сказал Ростовцев. – Пишет – стычка вышла, и даже с потерями. Ты сам-то там был, расскажешь?

– А чего ж не рассказать? – казак в два глотка выхлебал поднесённую водку. Оне, вашбродь, в болотине заховались, да только мальчонка деревенский, их там увидал и прибёг к Антипу. Это староста, он у мужичков вроде атамана…

– Помню я, кто такой Антип. – нетерпеливо отмахнулся поручик. – Ты давай, дело говори!

– Так ить горло пересохло. – казак умильно посмотрел на офицера. – Цельный день скакал, барин, штоб, значить, побыстрее вам всё обсказать…

Ростовцев намёк понял и плеснул в стакан ещё из манерки. Казак повеселел, глотнул и принялся обстоятельно излагать события. Мужички догнали французов в болотах, и после короткого боя убили двоих конных егерей, потеряв при этом пятерых своих. Третий же, «тот лях, вашбродие, что к ихнему обозу пристал», сумел скрыться, мало того – увёл с собой телегу, из-за которой весь сыр-бор и приключился. Однако Антип, возглавлявший погоню, посоветовавшись с хорунжим, решили довести дело до конца: день и ночь напролёт казачки с мужиками обшаривали окрестные леса, но так ничего и не нашли. По всему выходило, что беглый лях утопил воз в одном из лесных озёр, а то и вовсе загнал в трясину, после чего скрылся верхами – казаки обнаружили следы некованой крестьянской лошадки. Воз никто искать не стал – гиблое дело, да и незачем, трофеев после разгрома фуражиров и так хватало. Тем более, что раненые, оставленные Ростовцевым на попечение в деревне, как могли, объяснили, что на пропавшей телеге не было ничего, кроме тюков с книгами – а это не та добыча, что способна побудить крестьян и казачков снова лезть в трясину.

К донесению хорунжего прилагалась бумага, написанная хорошо знакомым мне почерком тёти Даши. Она сообщала, что с «попаданцами» всё в порядке. Гена идёт на поправку и скоро сможет вставать, в ДК они устроились хорошо и даже наладили освещение от генератора, но в целях экономии топлива предпочитают обходиться свечами и лучиной. Дядя Вася, едва освоившись, всерьёз взялся за переоборудование «пердунка» в нечто вроде кустарного броневика. А, кроме того, намерен вскорости время произвести испытание первой порции взрывчатки и зажигательной смеси…

Кроме всего прочего, тётка упоминала о карабине, который забрал поганец Гжегош, и мне сразу стали понятно, почему при преследовании казаки понесли такие потери. Лихость – лихостью, а против мосинки, да ещё и в умелых руках, с кремнёвыми самопалами много не навоюешь. И если Гжегош встретил преследователей из засады – то лишь экономией можно объяснить то, что хоть кто-то из казачков сумел уйти живым. Я припомнил, сколько патронов и снаряженных обойм было у тёти Даши в «особом фонде» – и в который уже раз пожалел, что польстился тогда на наган, предпочтя его карабину.

Пока Ростовцев расспрашивал казака, я задумался. Получалось, что отнюдь не все книги, вывезенные из библиотеки, удалось уничтожить. Как раз наоборот: не приходится сомневаться, что Гжегош отобрал для своего «секретного обоза» самые ценные и полезные тома, и надёжно упаковал их, благо запас полиэтилена и «мелиоративки» в тётиДашиной кладовке был. И когда казаки сели ему на хвост – поляк, спасаясь от погони, загнал телегу в первое же подвернувшееся озерко, в расчёте как-нибудь потом вытащить её вместе с драгоценным грузом – но и сам, похоже, сгинул в трясине. И пролежат там книги аж двести десять лет, пока не наткнутся на телегу ребята из поискового отряда и не примут его да легендарный клад Наполеона, затопленный, согласно легенде, при отступлении французов от Москвы где-то в озёрах под Вязьмой.

Но ведь возможен иной вариант: ни в каком болоте Гжегош не тонул, а наоборот, ушёл от преследователей и рано или поздно постарается добраться до своего тайника. Ничего особенно сложного в этом нет, особенно, если обратиться за помощью к соотечественникам-полякам, которых в Великой Армии хватает. Как поётся в песенке из старого фильма: «Кто хочет, тот добьётся». Уж чего-чего, а настойчивости и упорства пану Пшемандовскому всегда было не занимать.

VII

На дворе, где Гжегош разместился на постой в компании подхорунжего Конопацкого и пятерых нестроевых чинов уланского эскадрона, царило полнейшее убожество – даже провинциально-российским меркам. Правда, он не взялся бы с полной уверенностью утверждать – было ли так заведено при прежних хозяевах, или же стало следствием вселения незваных гостей? Ворота покосились и висят на одной верёвочной петле, двор завален навозом, на котором вперемешку валяются поломанные телеги, колеса, гнилые доски… Возле крыльца нагромождена сорная куча, из неё торчат почернелые кости, тряпки, щепки и прочий отвратный хлам. Сожители Гжегоша, не утруждавшие себя излишней заботой о гигиене, ежедневно выплёскивали на эту кучу помои, отчего в ней поддерживалось нечто вроде непрерывного брожения, порождающего кислый помоечный дух. Впрочем, то же самое творилось и в прочих вяземских избах, занятых солдатами Великой Армии – разве что, ставший уже знаменитым «дом Императора» в восточном предместье, где разместился полковник князь Радзивилл со своей свитой, поддерживался в относительной чистоте.

Внутри было не лучше. Окон в избе совсем мало – три или четыре, все очень маленькие; вместо стёкол в рамах натянут бычий пузырь, почти совершенно не пропускающий свет. Хорошо хоть, августовские сумерки сравнительно поздние, а то после захода солнца в избе сложно разглядеть человека, сидящего в другом конце стола. Палить же лучины по примеру местных обывателей командование запретило, поскольку это уже послужило причиной многих пожаров.

До печки же свет из окон почти не доходит. На ней, как и на полатях (так русские пейзане называли пространство между печью и стеной) обычно протекала повседневная жизнь – тут и лапти плели, и сушили одежду, сбрую, обувь. Занявшие избу поляки, изгнав прежних владельцев, поступили точно так же – сейчас вдоль печки на приспособленной для этого жерди были развешаны сюртуки и рубахи, под ними выстроились в ряд высокие кавалерийские сапоги. На вбитых в стену колышках, подальше от сырости, висели сабли в ножнах, лядунки, мушкетоны и прочая воинская амуниция – за ней-то поляки следили, как следует. А вот уборкой новые жильцы себя не утруждали – сметали пыль и мелкий мусор к стенам, где он и копился, вместе со всяким никчёмным старьём, составлявшим достояние прежних обитателей избы.

Единственным существом, оставшимся от прошлой жизни, была большая полосатая кошка. Поначалу она дичилась новых жильцов, шипела, сверкала с печки ярко-жёлтыми глазами. Однако, сообразив, что пришельцы тоже могут стать источником мелких подачек, сменила гнев на милость и даже позволяла себя гладить.

Только кошка и примиряла Гжегоша с необходимостью жить в этом убогом вертепе. Сам-то он предпочёл бы обычную солдатскую палатку, где хотя бы не смердит от лохани под умывальником и из подпола, куда беспечные постояльцы сливали помои, когда лень было выходить на крыльцо. Но, увы, палаток – просторных, из плотной белёной парусины, что так эффектно смотрелись в лагерях реконструкторов на исторических фестивалях – у улан, как выяснилось, не имелось. Наполеон, приверженец стремительных перемещений войск, старательно отучал своих солдат таскать за собой обозы, гружёные палатками, шатрами и прочим бивачным имуществом. «Война кормит себя сама» – этот принцип относился не только к провианту и фуражу, а сооружать в огороде шалаш или навес из жердей и прелой соломы, а то и вовсе ночевать под стоящей во дворе телегой, Гжегошу не хотелось. Выходец из двадцать первого века, он привык к комфорту и чистоте, пусть даже и в полевых условиях – так что грязь, антисанитария и убожество, которыми окружали себя доблестные польские жолнежи, уже стояла у него поперёк горла. Однако же, приходилось терпеть – и молча завидовать ротному командиру поручику Булгарину, занявшему себе для постоя самую богатую и сравнительно чистую избу. Туда Гжегош и собирался зайти под каким-то пустяковым предлогом, имея в виду прощупать пана поручика на предмет включения в дальнейшие свои планы. Место нестроевого чина, нечто среднее между конюхом и обозником, которое предложили ему «соотечественники», избавляло от необходимости подставляться под русские ядра и пули, подобно рядовым уланам, – но никак не приближало исполнение его миссии. И забывать о ней Гжегош не планировал ни при каком повороте событий.

О разгроме «библиотечного» обоза Гжегош узнал от улан, как раз и обнаруживших место засады. Дотлевающие груды книг, разбитые, брошенные повозки вперемешку с ограбленными до нитки трупами фуражиров и конных егерей – казаки постарались, не иначе… Это досадное происшествие спутало его планы, но лишь отчасти. В конце концов, самые важные книги уцелели, он сам об этом позаботился. При некотором старании их можно извлечь из болота и пустить в ход так, как и планировалось сделать с самого начала. Несколько смущало то, что командир фуражиров, су-лейтенант Робер, судя по всему, сумел спастись – и не один, а в компании Далии, студентки из Алжира, гостьи из двадцатого века. Если эти двое начнут болтать лишнее (а с чего им молчать, если подумать?) то слух о пришельцах из будущего может дойти до высокого начальства – и одна только матка боска Ченстоховска знает, чем это может обернуться…

Скорее всего, их россказни сочтут бредом, а то и вовсе обвинят су-лейтенанта в том, что он сознательно всё сочинил, чтобы оправдаться за потерю своего отряда. Но что, если те двое ушли не с пустыми руками? Гжегош успел узнать Далию за два года совместной учёбе – однокурсники, как-никак, – и допускал, что эта девица, ушлая, как и прочие её соплеменники-арабы, вполне могла прихватить с собой какие-нибудь доказательства. Те же книги, к примеру… Конечно, совсем его планов это не поломает – а вот создать серьёзные трудности может, и ещё какие!

Итак, ближайшие цели вырисовывались достаточно ясно. Да, к Бородинской битве его информация не поспела. Вязьма и Можайск полны госпиталей, куда прибывают всё новые и новые раненые в грандиозном сражении, Великая Армия вот-вот вступит в Москву, а значит, Наполеон уже совершил одну из самых больших своих ошибок. Но – ещё не вечер, как пел в далёком двадцатом веке один популярный русский актёр и поэт: если исхитриться и вернуть-таки книги, то многое можно ещё переиграть. Для этого Гжегошу и нужен был поручик Булгарин. Восьмой полк шеволежёров-улан нёс службу по охране Смоленского тракта, что вызывало недовольное роптание среди рядовых и даже офицеров – и, наоборот, целиком и полностью соответствовало замыслу Гжегоша. Оставался сущий пустяк: убедить поручика помочь в осуществлении его затеи. И здесь поляк, имеющий некоторое представление о потенциальном союзнике, мог рассчитывать на успех.

Изучая историю польских частей в армии Наполеона, он особо интересовался тем из них, что были набраны в литовских и белорусских губерниях. И, конечно, личность Фаддея Булгарина не могла не привлечь самого пристального его внимания. Прошедший вместе с лейб-уланским полком офицером несчастливые кампании 1805-1806-го годов, сражавшийся при Прейсиш-Эйлау и раненый при Фридланде, Булгарин поучаствовал и в русско-шведской войне, 1808-09 годов, после чего был изгнан из полка из-за сомнительной эпиграммы на одного из членов императорской фамилии. Принуждённый перейти из гвардии в армейские драгуны, он вскоре оставил военную службу, вернулся в родительское поместье в Лифляндскую губернию – а малое время спустя поступил, по примеру многих своих соотечественников, в армию недавно созданного Великого Герцогства Варшавского. Под знамёнами Наполеона он воевал в Испании, не раз имел случай отличиться, и вот теперь вместе с победоносной La Grande Armée вернулся назад, в пределы Российской Империи.

Куда важнее были другие сведения, почерпнутые Гжегошем из русского издания «Воспоминаний» Булгарина, вышедшему в середине девяностых. В комментариях приводились отзывы современников о Фаддее Венедиктовиче – подчас, весьма нелицеприятные. Так, один из его сослуживцев по лейб-уланскому полку, отмечал, что «в Булгарине скрывалась исключительная жадность к деньгам, имевшая целью не столько накопление богатства, сколько удовлетворение тщеславия, причём с каждым годом увеличивалось в нем чувство зависти, жадности и своекорыстия…»

Ну, грех же не использовать такое ценное свойство характера! Гжегош намеревался сыграть именно на нём – к примеру, поведать Булгарину о кладе фамильной серебряной и золотой посуды, запрятанном неким вяземским помещиком в опасении то ли мародёров, то ли собственных крепостных. Подробную такую историю, полную убедительных деталей, а для верности ещё и подкреплённую собственноручно состряпанной картой местности с непременным крестиком, обозначающим озерко, на дне которого покоится вожделенный воз. Соблазнительный, что и говорить, вариант – хотя и не лишённый известных недостатков. Булгарин куда лучше Гжегоша знаком с нравами российского дворянства и может попросту не поверить в подобный вздор. А, не поверив, вместо содействия учинить поляку допрос с пристрастием, который при его-то «знаниях» здешних реалий вполне может закончиться обвинением в шпионаже и расстрелом – у французов это быстро делается…

Конечно, рано или поздно придётся открыть Булгарину истинную цель этой авантюры, но пан Пшемандовский, будучи человеком практичным, предпочитал решать проблемы по мере их возникновения. И первой из них остаётся беглый су-лейтенант и его темнокожая подруга. Следует как можно скорее их разыскать, а там либо договориться, либо, если сладкая парочка вздумает-таки упираться – обеспечить молчание иным, более радикальным способом. Гжегош сознавал, что стоит сейчас на кону, и церемониться не собирался.

Получить трёхдневный отпуск для поисков вымышленного родственника, живущего где-то под Смоленском, особого труда не составило. Поручик легко подписал сопроводительную бумагу, дав в нагрузку несколько мелких поручений к стоящим в Смоленске интендантским службам. Всё это устраивало Гжегоша как нельзя лучше – по полученным им сведениям, су-лейтенант Робер как раз и отправился в Смоленск, где в помощь потрёпанной при Бородине Великой Армии снаряжались новые кавалерийские части. К тому же, по возвращении, Гжегош рассчитывал разыграть второй акт представления, подкинув Булгарину небылицу о возе с драгоценной посудой – но уже со ссылкой на якобы найденного в деревне близ Смоленска сородича.

Сообщение с воинскими магазинами в Минске и Борисове прервано пока не было, и дорога считалась вполне спокойной и безопасной – время армейских партизан, время Давыдова, Фигнера и Сеславина было ещё впереди. Пошаливали кое-где шайки из окрестных мужичков, пощипывающих французских фуражиров, но для Гжегоша, приставшего к большому санитарному обозу, они особой угрозы не представляли. Конвоировала обоз полурота саксонских драгун; да и на кой ляд сдались местным пейзанам полторы сотни изувеченных, израненных французов? С таких даже снять нечего, кроме что, окровавленных изодранных в клочья тряпок, у которые превратились их мундиры…

До Смоленска Гжегош добрался быстро, и ещё полдня ушло у него на то, чтобы разыскать в разорённом бомбардировками и пожаром городе, забитом, тем не менее, обозами, воинскими отрядами и отбившихся от своих частей солдатами, нужных ему людей. Су-лейтенант со свой спутницей остановились в чудом уцелевшей избе на окраине и собирались отправиться дальше, в Минск, с поручением доставить оттуда в Смоленск лошадей для ремонта. Эти ценные сведения поляк раздобыл в солдатской кантине, где оставил ровно половину своих скромных «командировочных» средств. Теперь надо было в срочном порядке решать: затевать ли переговоры с су-лейтенантом и его пассией – или всё же не рисковать и избрать иной способ решения проблемы?

Обдумав всесторонне ситуацию, Гжегош остановился на первом варианте. В случае успеха можно было бы надеяться на содействие самого су-лейтенанта, который в этом плане устраивал его даже больше, чем Булгарина – хотя бы за счёт того, что тот уже знал, кто Гжегош и какой именно груз он собирается вытаскивать из окрестных болот. А что? Находясь в командировке, вдали от начальства, Робер мог до некоторой степени распоряжаться своим временем, и к тому же имел под своим началом дюжину конных егерей, назначенных для перегона присланных из Польши верховых лошадей.

Но разговор не задался с самого начала. Присутствовавшая при их встрече Далия (Гжегош сразу понял, что девица крепко взяла Робера под каблучок) с ходу обвинила поляка в предательстве – что было, по меньшей мере, странно, если вспомнить что она и сама сбежала с французами. Дальше – больше: Далия потребовала от любовника арестовать незваного визитёра и держать взаперти, пока тот не укажет точное местонахождение воза с книгами. А буде станет упираться – обвинить в шпионаже и расстрелять, пока дело не дошло до официального разбирательства.

Девчонка не учла одного – что она имеет дело отнюдь не с ровесником-студентом, а с многоопытным, повидавшим жизнь обитателем двадцать первого века. Пригрозив обвинением в том, что су-лейтенант умышленно, продавшись русским, погубил находившийся под его командой фуражирский отряд, Гжегош поспешил убраться прочь, пока тот, в самом деле, не натворил глупостей. До вечера он просидел в кантине, после чего, забрав свою лошадь, отыскал в развалинах укромный уголок, извлёк из вьюка мосинский карабин. Что ж, теперь совесть могла быть спокойна: он попытался решить дело миром и к взаимной выгоде – и не его вина, что противоположная сторона избрала иной путь…

Дело оказалось проще, чем Гжегош представлял себе поначалу. Напротив избы, где квартировал со своей подругой су-лейтенант Робер, имелись развалины церкви, разрушенной при штурме города – груды кирпича и огрызки стен ещё хранили следы копоти, и в руинах держался стойкий запах недавнего пожарища. Гжегош, дождавшись сумерек, забрался на обгрызенную до середины ядрами колокольню и извлёк из сумки старенький немецкий бинокль, взятый с прочей добычей в краеведческом музее. От площадки колокольни до окна на глаз было не больше пятидесяти шагов под углом около двадцати градусов. Дистанция ничтожная даже для скверного стрелка – а Гжегош не зря гордился своим умением метко стрелять. А тут ещё и цель заняла наилучшую из возможных позиций – за столом, прямо напротив узкого окошка. Стёкла в окне, если и были, то все до единого повылетали во время августовских боёв, так что жертва была сейчас, как на ладони. Гжегош уселся поудобнее, пристроил цевьё карабина между выщербленных кирпичей, дождался, когда Далия поставит перед Робером полную тарелку и бутылку вина – и только тогда, задержав дыхание, плавно потянул спусковой крючок.

Он попал точно туда, куда целил – в середину груди су-лейтенанта. Тело, отброшенное ударом девятиграммовой пули, летящей со скоростью более восьмисот пятидесяти метров в секунду, ещё падало на спину вместе со стулом, а Гжегош уже передёрнул затвор и поймал в прорезь прицела Далию, стоящую к нему спиной.

Т-дах! – карабин лягнул в плечо. Девушка повалилась лицом в тарелку, вино из опрокинутой бутылки разлилось по холщовой скатерти, прикрывающей столешницу – беглянка, как могла, старалась создать для своего любовника и покровителя хотя бы иллюзию домашнего уюта.

В ушах ещё звенело, а Гжегош уже подхватил с пола стреляные гильзы и, дробно топоча, скатился вниз по лестнице. Замер на секунду, прислушиваясь – на улице ни солдат, ни патрулей, ни даже случайных прохожих. Впрочем, это как раз было неудивительно, ночная стрельба случалась в захваченном городе с завидной регулярностью: то патрули палили почём зря по мародёрам, то подвыпившие завоеватели давали выход эмоциям, разряжая пистоли и мушкеты в звёздное небо. Мелькнула неожиданная мысль – прямо сейчас, наплевав на соображения безопасности, зайти в избу и довершить дело парой контрольных выстрелов. Дело в том, что на какой-то миг Гжегошу показалось, что и девушка сама упала на стол, за миг до удара пули… Нет, вздор, разумеется: он попал, не мог не попасть!

Предательская мысль, как пришла, так и ушла. Он отвязал лошадь, вскочил в седло, сунул карабин в чехол и поскакал по улице в сторону брода через Днепр. Можно, конечно, перебраться на другой берег и по понтонному мосту, наведённому на месте прежнего, сожжённого при отступлении войсками Дохтурова – но там наверняка потребуют пароль, узнать который он мог только утром, в комендатуре, после предъявления командировочных бумаг. Оставаться же в Смоленске Гжегош не хотел, предпочитая ночное купание в днепровской водичке перспективе ареста за двойное убийство – как ни абсурдна была мысль, что кто-то в Смоленске возьмётся его расследовать…

Косматая крестьянская лошадка вынесла его из реки и шумно, по-собачьи, отряхнулась. Поляк потрогал чехол с карабином – не намок ли? – сполз с седла и, нащупывая в темноте тропку, стал подниматься на высокий песчаный берег.

Тело Робера не успело ещё грохнуться на пол, а Далия уже инстинктивно метнулась вперёд, на столешницу. Девушка, конечно, не застала войны за независимость в начале шестидесятых и последовавшую за ней череду военных переворотов – но много чего наслушалась от отца и дяди о страшных реалиях тех лет. Да и позже, в доме её отца, высокопоставленного правительственного чиновника безопасности уделялось особое внимание – её с матерю и младшей сестрой обучал приглашённый из Франции специалист, накрепко вдолбивший в голову Далии правила поведения при покушении или нападении террористов.

А потому, действовала девушка быстро и без малейших колебаний – и вторая пуля, предназначавшаяся, вне всяких сомнений, ей самой, лишь скользнула по волосам. Далия перекатилась на бок, изображая падение мёртвого тела на пол, а сама, едва оказавшись вне пределов видимости стрелка, заползла под стол, где и просидела следующие десять минут. Потом вылезла и, стараясь не приближаться к окнам, стала осматриваться. Робер лежал ничком на полу, рядом с опрокинутым стулом – винтовочная пуля, пробив тело, расщепила толстую деревянную спинку и глубоко ушла в брёвна стены. Из раны на пол натекла большая лаково-красная лужа, и над ней уже кружили, жужжа, зеленовато-чёрные, отливающие металлическим блеском мухи. Далию передёрнуло от отвращения; она выждала ещё немного, после чего натянула кавалерийские, с кожаными леями, рейтузы Робера, надела полотняную рубашку, влезла в серый офицерский редингот, который, при случае, мог сойти и за гражданское платье. Рассовала по карманам кошель с горстью русских и французских монет, какие-то бумаги, ассигнации, положила в сухарную сумку карманный двуствольный пистолет. Ссыпала туда же горсть извлечённых из лядунки бумажных фунтиков-патронов – Робер успел обучить её пользоваться этим архаичным орудием убийства. Выглянула в полуоткрытую дверь, досчитала до десяти, вышла в сени и пробралась в коровник, где стояли их лошади и сохли на жердях сёдла, потники и синие суконные вальтрапы с вытканными по углам имперскими орлами и буквами «N» в лавровых венках.

VIII

Узнать Кудринскую улицу – Баррикадную моей молодости – было сейчас мудрено. После пожара Москвы (который, надо думать, начнётся со дня на день, как только войска покинут город) всё здесь переменилось, да и потом было перестроено самым радикальным образом – одна высотка на площади Восстания чего стоит! И лишь брусчатка, по которой звонко цокали подковы наших коней, вызывала лёгкую ностальгию – её участки сохранились и до наших времён. Правда, эта Кудринская была замощена не ровными тёсаными камнями, которые, вроде бы, появились гораздо позже, чуть ли не в двадцатом веке, а обыкновенным округлым булыжником.

Кроме брусчатки тут не нашлось ничего привычного, за что мог бы зацепиться взгляд. Сколь я ни озирался по сторонам – ни единого знакомого здания, переулка, контура площади. И лишь когда колонна Сумского гусарского полка миновала храм Покрова Богородицы в Кудрине, в моё время тоже канувший в Лету, и двинулась через Кудринскую площадь, слева потянулся знакомый жёлтый фасад с колоннадой. «Вдовий Дом», казённый приют, построенный в начале девятнадцатого века для неимущих вдов военных и чиновников – в наше время, если мне память не изменяет, здесь располагался институт усовершенствования врачей, позже переименованный зачем-то в академию. А дальше, уже на Большой Никитской, за кованой решёткой и палисадником мелькнул флигель городской усадьбы Долгоруковых, знаменитого «Дома Ростовых» из «Войны и Мира».

Большая Никитская, как и прочие московские улицы, была запружена людьми. Московские обыватели, от лабазного сидельца с Болотной, до обитателей аристократических особняков и городских усадеб – все спешно покидали Белокаменную. На мостовой теснились, сцеплялись осями, телеги ломовых извозчиков, брички и кареты с гербами на дверках. То и дело попадались то большие, то малые обозы, в которых на грудах соломы, на шинелях лежали вповалку раненые. Правили телегами возчики в серых шинелях и высоких суконных шапках с жестяными крестами ополченцев. Кое-где на стенах домов желтели бумажные листки, знаменитые растопчинские афишки. Иные – обтрёпанные, рваные, были налеплены ещё в дни, когда супостат только ещё продвигался от Смоленска к Вязьме. Другие – совсем свежие, с призывами к москвичам поскорее покидать город. Нигде не видно описанных ещё Гиляровским лотошников с разносчиками, лавки все стоят заколоченные. Полиции тоже нет, и только раз, у выезда с площади, я заметил шестерых конных жандармов – им вслед свистели и кричали обидное. У богатых домов теснились длинные вереницы подвод, и слуги суетились, вытаскивая сундуки, тюки, зеркала, тщательно замотанные в мешковину, разнообразный домашний скарб. Что не помешалось на возы – бросали прямо на тротуаре, и предприимчивые москвичи уже принялись растаскивать бесхозное добро.

Чтобы не застрять безнадёжно в этих «пробках», Ростовцев выслал вперёд вахмистра с полудюжиной гусар, и те, где уговорами, а где и плетьми и ножнами сабель, прокладывали сумцам дорогу. В ответ доносились ядовитые реплики, матерная ругань, но больше горькие упрёки: «Эх вы, аники-воины, отдаёте Первопрестольную на погибель?..» «Куды ж бегёте, ироды, креста на вас нет!..» «А нам-то теперь што, под хранцузов?..» Гусары скрипели зубами от обиды и отворачивались – отвечать было нечего.

Я ехал рядом с Ростовцевым. Поручик был мрачнее тучи, и я, чтобы как-то его отвлечь, принялся расспрашивать о семье – всё ли в порядке с сестрой и родителями, как он сумели выбраться из Москвы и добрались ли до имения под Калугой? Поручик охотно поддержал разговор – видно было, что творящееся вокруг уже встало ему поперёк горла. Выяснилось, что семейство Ростовцевых отбыло из города ещё позавчера днём, о чём оповестили сына письмом, переданным через знакомого адъютанта Дохтурова. Старый граф страдает очередным приступом ишиаса, отчего принуждён ехать лёжа в оборудованном дормезе, и на чём свет стоит, клянёт французов, Буонапартия, светлейшего князя, московского градоначальника и генерал-губернатора графа Растопчина и даже самого императора Александра: почему позволил отдать Москву супостату? Когда я спросил, с ними ли сейчас Матильда – поручик глянул на меня виновато и принялся рассказывать. Да, с болгаркой всё в порядке, она следует с обозом Ростовцевых и по-прежнему ухаживает за Вревским, которого решено было не сдавать в госпиталь, а забрать с собой. Матушка поручика в приписке к письму сетует, что девушка не отходит от барона ни на шаг и, кажется, всерьёз им увлеклась. Она даже хотела с ней переговорить, объяснить, что для Вревского с его шатким положением иностранца, недавно только поступившего на русскую службу, она может стать в лучшем случае, содержанкой. Но – отложила тягостный разговор до лучших времён, когда они окажутся в имении, подальше от всех этих ужасов и неустроенностей жизни.

Рассказывая мне об этом, Ростовцев старательно прятал глаза. Я сдерживал улыбку – возможно, будь я, и в самом деле, тем, кем кажусь, то есть двадцатилетним, полным тестостерона и комплексов оболтусом – подобное известие могло бы повергнуть меня в отчаяние. Но прошедших лет, коих набралось немало, из жизни не вычеркнуть – мне пришлось пережить немало расставаний, да и финал наших с Мати отношений, состоявшийся за два месяца до защиты диплома, я отнюдь не забыл. Так что пусть уж стоит свою жизнь, как заблагорассудится, и остаётся только пожелать, чтобы шишки, которые она уже готова набить, оказались бы не слишком болезненны, и не надломили её, и без того, не слишком-то стойкую натуру.

– …давеча я имел беседу с добрым своим знакомцем – лейб-гусар, состоит адъютантом при штабе генерала Дохтурова. Так он уверяет, что насчёт сумцев у начальства планы, и как раз в духе наших с вами недавних приключений…

Задумавшись о Мати, я не заметил, как мой собеседник сменил тему.

– Вот как, господин поручик? И что же за планы такие?..

– Что за вздор, Никита Витальич, – поморщился Ростовцев. – Не раз же говорено: вы с вашим другом хоть и записаны у нас вольноопределяющимися, как студенты недворянского происхождения, а всё ж прочим не чета. Не нам перед вами, потомками, званиями и титулами похваляться – так что давайте уж, когда нижних чинов рядом нет, будем по-простому.

– Ладно, тёзка, убедил… – усмехнулся я. – Обойдёмся без чинов. Так что там твой адъютант на хвосте принёс?

– В штабе ходит слух, что сумцев собираются передать под начало капитана Сеславина. – принялся рассказывать Ростовцев. – Я с ним знаком по службе при штабе Барклая де Толли, он тогда исполнял обязанности по квартермейстерской части. Боевой офицер, был при Островною, Смоленском, Ватутиной горой. При Шевардине ранен, но остался в строю, а за Бородино представлен к Георгию четвёртой степени. Говорят, светлейший князь собирается окружить наполеоновскую армию Бонапарта кольцом летучих отрядов, по типу того, что создал ахтырский полковник Давыдов – и Сеславину предложено возглавить один из них. А раз сумцы в нашем с вами, Никита Витальич, лице, имеют некоторый опыт вылазок в неприятельские тылы – так нас и сам Бог велел определить в такой отряд.

Я согласно кивнул. Поручик явно воодушевлён перспективой подобной лихой жизни – захваты фуражирских партий, истребление мародёров, наблюдение за передвижениями крупных соединений неприятельской армии… Говорить о том, что сумцев и в нашей истории приписали к партизанскому отряду Сеславина, и я напросился к ним в расчёте именно на такое развитие событий, я не стал – зачем?

Насколько я помнил из истории войны двенадцатого года, Кутузов чётко организовал действия армейских партизан, отведя каждому из отрядов определённый район: Денису Давыдову было предписано действовать между Можайском и Вязьмой, Дорохову – в районе Верея – Гжатск, Ефремову – на Рязанской дороге, Кудашеву – на Тульской, а вот отряду Сеславина вместе с будущим декабристом Фонвизиным было предписано действовать между Смоленским и Калужским трактами. Опираясь на базу в ростовцевском имении и ДК, да с бобрищевскими мужичками, из которых Антип на пару с урядником успеет сколотить вполне боеспособный отряд, – можно делать большие дела. А если вспомнить ещё и дядю Васю с его «бронепердунком» и пиротехническими экспериментами…

Так, осадил я разыгравшееся воображение, опять заносит в прогрессорство и попаданство? Не хватало ещё промежуточный патрон изобретать… С некоторых пор меня не оставляло мерзкое ощущение, что никакая это не миссия по спасению естественного хода исторических событий, а эксперимент, поставленный неизвестно кем и неизвестно с какой целью. Скажем хронофизиками и хроноисториками чужой цивилизации, и за моими действиями кто-то внимательно наблюдает, фиксируют в лабораторных журналах каждый шаг, анализирует и составляет научные отчёты. Тем не менее, отказываться от поставленной самому себе задачи, уничтожения остатков библиотеки, попавшей сюда из двадцатого века, я пока не собирался. А значит, рано или поздно придётся добраться до некоего лесного озерка, где клятый Гжегош, похоже утопил-таки воз с книгами – и сделать это с помощью Ростовцева и его гусар будет куда как проще.

Сумцы проходили мимо Никитского монастыря, когда едущий рядом Рафик дёрнул меня за рукав. Я обернулся – он высматривал что-то в глубине примыкающего с улице слева Большого Кисловского переулка. Двое гусар, перекрывшие проезд, загородили обзор, и Рафик то привставал на стременах, то наоборот, пригибался, стараясь что-то разглядеть в узком просвете между лошадиными крупами.

– Услышал крик… – пояснил он, прежде, чем я открыл рот, чтобы спросить, в чём дело. – Окликнули меня кто-то по имени, и голос – точно Димка Гнедин, хуран айо![26] Смотрю – а там только народ толпится, ничего не видать! Спешимся на минутку, посмотрим, а?

Гусары шли в колонне по три, перекрывая почти всю ширину улицы. Взять в сторону – некуда; сзади в половине конского корпуса, как это предписано регламентом, следует следующий ряд, за ним ещё и ещё… Замешкаешься – задержишь всех, а этого делать нельзя. Полк следует через Москву без задержек, потому что за ним идут другие части, артиллерия, обозы… Корнет Веденякин уж как умолял отпустить его хоть на два часа, хотел отыскать в Москве родную сестру с двумя детьми, лишившуюся при Смоленске мужа и теперь принуждённую выбираться из города с горсткой дворовых и гувернанткой. Ростовцев, скрепя сердце, отказал – хотя я видел, как нелегко дался ему этот отказ…

– Показалось, наверное. – неуверенно сказал я. – Сам подумай, откуда он тут? Мы-то с полком пришли – а он бы как пробрался бы мимо аванпостов в одиночку, одетый, по местным меркам, как пугало? Не наши, так французы непременно бы его сцапали! А доберись он на своё несчастье хоть до Можайска, то непременно влип бы в неприятности. Сам, небось, видел – на каждой тумбе афишки с призывами ловить французских шпионов. Народ сейчас шибко нервный, увидят странную одежду, услышат непривычный говор – пристукнут, и имени не спросят! Нет, показалось, точно говорю.

– Как скажешь, брат… – Рафик пожал плечами и оставил попытки что-то разглядеть. – А всё же, мамой клянусь: не мог я ошибиться! Димка это – только как он сюда попал, еши аканджин кнац?[27]

В странноприимный дом Никитского женского монастыря свозили раненых офицеров ещё после Смоленска, и теперь, когда стало ясно, что Москву оставляют, поспешно выносили тех, кого можно было тронуть с места без риска для жизни. Хотя в монастыре придерживались московского обычая застилать соломой булыжную мостовую перед домом с больными или умирающими, чтобы не беспокоить страдальцев тарахтением колёс, шум он висел здесь непрерывно, неумолчно. Крики, ругань, конское ржание, тележный скрип, команды унтеров, стоны раненых, которых выносили на носилках с крыльца по узкой лесенке и складывали рядком на подводы. И над всем этим висел «густопсовый» по выражению санитара, в паре с которым Дима Гнедин таскал носилки, дух: вонь скопившегося навоза, тяжёлый запах, какой обычно сопровождает скопление больных, страдающих и дурно ухоженных мужчин.

Обоз, если верить болтовне возчиков, должен был отправиться во Владимирскую губернию, и Дима Гнедин даже подумывал бросить своего подопечного-офицера и двинуться с ним. А что? Среди санитаров и ополченцев он, вроде примелькался; кормили хоть и грубой пищей, зато обильно, и, самое главное – от войны далеко. До Владимира армия Наполеона не доберётся, это Дима точно помнил из школьного курса истории.

Но, по здравому размышлению, от идеи пришлось отказаться. Ополченцы, хоть и не имели паспортов или каких-нибудь воинских документов вроде солдатских книжек, но зато все знали друг друга. Сейчас-то суета, хаос, столпотворение – но стоит добраться до спокойных мест, и унтер-офицер, распоряжающийся нестроевой командой, наверняка поинтересуется, кто он и откуда. И тогда дело швах: врать сколько-нибудь убедительно Дима не сможет, запутается в местных реалиях – и пожалуйста, обвинение в шпионаже, жандармы, а там и до виселицы рукой подать…

Нет уж, лучше придерживаться прежнего плана. Спасённый им юноша-офицер, Коля Распопов, поступил на службу за две недели до Смоленского сражения, оставив учёбу на первом курсе Петербургского Императорского Университета, где он изучал географию и естественную историю. За знание математики был взят в артиллерию подпоручиком – и угодил в плен в первом же своём деле, где он единственный остался живым из офицеров двенадцатой батарейной роты, защищавшей Шевардинский редут. В госпитале у него приключился антонов огонь (так здесь называли гангрену) и раненую ногу пришлось отнять по самое бедро. Теперь мечтал только о том, чтобы поскорее попасть домой, в родительское имение под Воронежем. А Дима, всячески ему в этом посодействовавший мог рассчитывать на благодарность в виде теплого местечка домашнего учителя с жалованьем и пансионом – а уж там будь, что будет…

Он взгромоздил на телегу очередные носилки и, обессиленный вконец, привалился к каменной тумбе, отделяющей узкий тротуар от мостовой, когда по брусчатке Никитской улицы звонко зацокали копыта. Дима приподнялся, чтобы полюбоваться на гусар в серых густо расшитых серебром мундирах – и вздрогнул, не веря своим глазам. В третьем ряду гусар, вслед за трубачом, ехали бок о бок его однокурсники Рафик Данелян и Никита Басаргин. Оба в гусарских ментиках, при оружии, в киверах с высокими белыми султанами – весёлые, обветренные, сидят уверенно в сёдлах, покрытых серыми, в цвет мундиров, попонами с зубчатой алой каймой.

Дима вскочил, споткнулся, едва не полетев на брусчатку. Вскочил, замахал руками, и с криком «Рафик, Никита, это я, Гнедин!», кинулся к строю – но с разбегу едва не врезался в блестящий от пота круп гусарского коня, перекрывшего переулок.

– Куды прёшь, холера, не велено!.. – заорал всадник и угрожающе взмахнул плёткой. Дима испуганно отпрянул и сделал попытку бочком, протиснуться вдоль стены. Но – Рафик с Басаргиным уже скрылись за перекрёстком, и место их заняли новые ряды серомундирных кавалеристов. Они шли и шли нескончаемой рекой – а Дима стоял, прижавшись к стене, и потерянно гадал – не примерещились ли ему эти двое с усталости этих безумных дней?

IX

– Серьёзный у тебя, Вася, агрегат получился! – библиотекарша опасливо потрогала высовывающуюся из бойницы чугунную трубу. – Считай, танк, если по здешним меркам. Знала я, что ты у меня талант!

Тракторист довольно ухмыльнулся. Гордиться, и правда, было чем: «пердунок» за последние три дня преобразился его стараниями до неузнаваемости. В кузове выросло что-то типа низкого каземата из деревянных шпал – целый штабель их обнаружился на заднем дворе ДК. Покойный муж тёти Даши разжился ими лет десять назад, имея в виду пустить на фундамент для сарайчика – пропитанное креозотом дерево почти не подвержено гниению. С тех пор шпалы, прикрытые листом рубероида, врастали в землю на заднем дворе ДК, пока не наткнулся на них дядя Вася в поисках материалов для своего проекта.

Бруствер из шпал возвышался над бортом примерно на полметра. Лобовая часть такой защиты не имела – вместо неё тракторист с помощью бобрищевского кузнеца поставил броневой лист, вырубленный и склёпанный из трёх слоёв котельного железа, так же обнаружившегося в запасах партизана-директора. Похожие листы, только в один слой железа, были навешены на боковые дверки и ветровое стекло; при необходимости их можно было откинуть вниз. Лобовая броня, самая толстая, тоже была сделана подвижной – в «боевом» положении лист закреплялся под углом около пятидесяти градусов, а в «походном» – его поднимали на деревянных козлах в горизонтальное положение, чтобы не мешать обзору вперёд.

Куски железа на импровизированных петлях прикрывали и колёса. Конечно, не всякая пуля, пущенная из кремнёвого ружья, способна пробить толстенную рубчатую резину тракторных скатов. Но рисковать лишний не стоило – замены взять неоткуда, а залатать простреленные шины и покрышки в нынешних условиях ох, как непросто. Кроме защиты колёс, склёпанный из железа короб прикрывал ещё и установленный сзади тракторный движок.

В лобовом бронелисте прорезали две амбразуры для стрельбы из ружей – в кузове при необходимости могло разместиться до шести стрелков. Но главным ударным средством шайтан-арбы было устройство, которое дядя Вася и намеревался опробовать прямо сейчас.

– Ванятка, как ты там, готов? – крикнул тракторист. Над бруствером возникла вихрастая голова.

– Все сделал, как велено, дяденька! – отозвался мальчуган. – Орудия верёвками закреплены, заряд я проковырял протравкою, а дырья покамест пробкой кожаной заткнул. А трубки запальные – вот, они батяня сладил из пороха и камышинок! Попробовал вставить – подходят!

И продемонстрировал трофейную, с латунным егерским рожком на крышке, лядунку. Тракторист кивнул – без помощи Ваняткиного бати, бобрищевского кузнеца, из проекта «бронепердунка», и уж, тем более, из установленного в кузове вундерваффе ничего бы не вышло.

– Ну что, ж тогда двинулись, с Богом? – дядя Вася широко перекрестился – успел уже набраться от местных крестьян! – и полез в кабину. «Бронепердунок» плюнул струёй чёрного солярового дыма, затрясся, затарахтел, задребезжал навешенными броневыми листами и неторопливо покатил к воротам. Вслед за механическим чудом в тянулась толпа крестьян, среди которых мелькали синие суконные шапки донцов. Казачки спешились – «лошади смердежу да треска от ентого железного страшилища пужаются, так уж пусть постоят пока в сторонке…» – и теперь, смешавшись с мужичками, изнемогали от любопытства.

– Дядька Антип, а дядька Антип! Конные на дороге! Близко уже, с полверсты!

Дядя Вася нажал на педаль тормоза, «бронепердунок» встал – двигатель мерно тарахтел на холостом ходу. От дальней опушки скакал в сторону процессии крестьянский мальчонка верхом на крестьянской, кобыле – за неимением седла, он сидел охлюпкой, на брошенном на спину животины старом тулупе, и отчаянно колотил по впалым бокам чёрными босыми пятками. Его вместе с двумя другими деревенскими мальчишками Антип послал послали караулить на дороге, выдав в качестве транспортного средства вот эту лошадёнку.

Крестьяне попятились, по толпе пробежал тревожный ропот. Казачки во главе с хорунжим наоборот, протиснулись вперёд. Один из донцов, повинуясь знаку хорунжего, кинулся назад, к ДК. На бегу он размахивал руками и что-то кричал.

– Кто там, хранцузы? – осведомился Антип у подлетевшего мальчишки. Дядя Вася узнал в нём старшего сына кузнеца, которого беглый поляк заставил служить проводником – что и вышло французам боком.

Парнишка отчаянно замотал головой.

– Ни, дядь Антип, не хранцузы, не бывает таких хранцузов! У их вереди едут такие… – он замялся, подыскивая подходящие слова. – …навроде татар. Лошади низкорослые, косматые, что наша собачонка Жучка. Сами в шароварах с красными полосами и шапках остроконечных, из войлока, А у одного, ей-ей, сам видел! – панцирь кольчужный под кафтан поддет! У кажинного сабля, копьё, да лук со стрелами на боку, за спиной ружжо. А ишшо у сёдел арканы верёвочные висят, кольцами смотанные. Как есть татаре, батя про таких сказывал! Следом за ними наши, русский гусары – в точности те, что к нам, в Бобрищи, с молодым барином Никитой Андреичем, заезжали. Много их, едут медленно, шагом, с бережением…

– Русские, говоришь? – хорунжий недоверчиво сощурился. – Как ты их разглядел-то, коли идут с бережением? Ты, часом, не обознался, паря?

– Как можно? – обиделся мальчишка. – Я, дяденька, к им близко подполз, всё разглядел – мундиры серые со снурками серебряными, вензель анператорский на сумках – плоские такие, на ремешках. Наши это, вот те крест! А Прошка с Игнаткой и посейчас там – кустами пробираются, смотрят за дорогой.

– Серые с серебром, императорский вензель на ташках – сумские гусары, не иначе. – Хорунжий поскрёб затылок, козырёк шапки при этом сдвинулся вниз, прикрыв кустистые угольночёрные брови. – Непременно это команда ихнего благородия поручика Ростовцева. Сулился же он, что вернётся, вот, значить, и сполнил обещанное – не зря я к нему Тёмку с депешей посылал…

– И то верно. – подтвердил Антип. – Хоть прошло времечко, почти две седмицы, но выходит, не обманули, возвернулись!

– А которые с луками и в шапках войлочных, – продолжал рассуждать урядник, – так энто, видать, башкиры. Я их встречал, ишшо на границе, когда война с Бонапартием тока зачалась. Уральцы да оренбуржцы – они и есть, к тётке не ходи!

Сзади ударил слитный конский топот – от ДК намётом неслись пятеро казаков. Подъехали, остановились шагах в десяти от «бронепердунка» – лошади храпели, фыркали, испуганно косились на смердящий соляром агрегат. Один из казаков, державший поперёк седла длинное турецкое ружьё с ложей, выложенной перламутром и бисером, вёл в поводу засёдланного коня. Хорунжий взлетел в седло.

– Ты, вот что, Василь Степаныч… – крикнул он трактористу. – Я наших встречу, предупрежу, кабы чего не вышло. А вы пока ползите себе, куцы намечено. Только пальбы без нас не разводите, очень хочется посмотреть, как ваши огнеплюи сработают!

Грохнуло так, что у меня заложило уши. Шагах в ста, возле самой опушки леса, вспух клуб грязно-жёлтого дыма, полетели комья земли. Крестьян, наблюдавших за испытаниями с почтительно расстояния, словно ветром сдуло.

– Что ты, дядьВася, туда набодяжил? – осведомился я, ковыряя пальцем в ухе, где после выстрела из огнеплюя протяжно звенело.

– Известно что… – ухмыльнулся тракторист. – Удобрений азотных пять кило, литровую банку соляры и порошка алюминиевого на глазок. Такой, знаешь – из него ещё краску-серебрянку смешивают…

– И где ты всё это добро раздобыл?

– А у тётки твоей в подвале. Порошок от ремонта остался, полмешка – серебрянкой крышку красили и забор. Ещё удобрений пять бумажных мешков, по сорок кэгэ для огорода припасено – Дарья Георгиевна каждый год картошку сажала, а я ей грядки пахал… И соляра – полная бочка, двести литров. Уж и не знаю, что делать будем, когда она закончится…

– Да, это ресурс невосполнимый. – согласился я. – Однако ж ты и химик-террорист, дядьВася, вот уж никогда бы не подумал…

– Какой ещё террорист? – непонимающе нахмурился он. – Это которые самолёты захватывают? Так где самолёты, а где я…

Я смолчал – не объяснять же героическому механизатору, что ровно такой вот смесью удобрений на основе аммиачной селитры, алюминиевой пудры и солярки террористы взрывали в Москве, Волгодонске и других городах жилые многоэтажки так, что те складывались, словно карточные домики, хороня под обломками десятки людей. Семьдесят девятый год, из которого прибыл мой собеседник, в этом смысле совершенно вегетарианский…

– А запал из чего сделал? Аммоналу и прочим смесям на основе аммиачной селитры огнепроводного шнура мало, тут капсюль нужен!

– Так есть капсюли! – ухмыльнулся дядя Вася. – От Дашуткиного мужа много охотничьего припаса осталось – и патроны снаряжённые, и капсюли, и порох «Сокол» в банках. Делов-то на рыбью ногу – взрыватель смастрячить! Да она и сама справится – партизанская молодость… Другой вопрос, что неясно куда его тут применять – рельсов нет, взрывать толком нечего.

– Можно фугасы закладывать по обочинам дорог. – подумав, посоветовал я. – И не простые а направленные, с картечным действием. Я читал, что негры в Конго такие устраивали – канава, укупорка из земли и досок с несколькими толовыми шашками, а поверх них – гравий, щебень, мелкие камни. Если правильно выбрать момент – целую пехотную снести можно! Негры их ещё называли как то так… смачно. «Омбунигви», кажется. Здесь, кстати, такие тоже известны, называются «мальтийские фугасы».

– А по мне хоть мальтийский, хоть ому… как ты сказал, Никита?

– Омбунигви.

– …по мне хоть омбунигава эта – всё одно, лишь бы сработало. А насчёт обочин мысль толковая, надо будет Антипу подсказать. Обозы тут плотными колоннами движутся, должно сработать…

Сумцы подъехали к ДК полчаса назад – и попали к самому шапочному разбору. В смысле – в разгар испытаний взрывчатых и зажигательных новинок, которые наизобретал в наше отсутствие деятельный ум механизатора. Повосхищались «бронепердунком» – в самом деле, агрегат получился грозный, французов, и особенно, их лошадей один его вид, не говоря уж о тарахтении дизеля и соляровой вони, должен перепугать до колик, – поприсутствовали при испытании кустарного аммонала. Теперь дошла очередь до более устрашающего средства.

Творение тракториста-террориста был, по сути, простейшим фугасным огнемётом – подобные использовали ещё китайцы бог знает сколько веков назад. Дядя Вася накопал в дальнем углу подвала обрезки чугунных водопроводных труб, укупорил их с одного конца дубовыми пробками на клиньях, провертел запальные отверстия. Получившиеся «орудия» предполагалось начинять поверх вышибного заряда чёрного пороха порцией огнесмеси, намешанной из солярки, керосина и мыльной стружки; последние два компонента в достаточном количестве нашлись в кладовых ДК. Дядя Вася уже опробовал горючие и липучие свойства этого самодельного напалма, и остался доволен. Теперь осталось испытать баллистические свойства изобретения.

Всего в кузове на тщательно подогнанной дубовой раме помещалось сразу три таких трубы. Системы наведения не было вовсе – нацеливать огнеплюи на цель предполагалось поворотом трактора. В качестве мишеней бобрищевские мужики поставили на поляне дощатый щит и дюжину соломенных чучел на шестах. Дядя Вася подвёл «бронепердунок» шагов на сто, заглушил движок, вылез из кабины, отошёл и махнул рукой малолетнему канониру, сидевшему в кузове с коптящей масляной лампадкой. Мальчишка поплевал на пальцы, вытащил кожаную заглушку из запального отверстия. Поджёг от лампадки конец «огнепроводной трубки», вставил в запальное отверстие и, кубарем скатившись с трактора, кинулся прочь.

Ждать пришлось примерно полминуты – кузнец явно перестарался с длиной «огнепроводной трубки». Дядя Вася успел высказать предположение, что самодельный запал погас, и совсем было собрался идти проверять, когда огнеплюй, наконец, выпалил. Длинный, коптящий язык пламени вылетел из ствола, описал в воздухе пологую дугу и воткнулся в мишень, сразу занявшуюся коптящим пламенем. Вместе с мишенью весело вспыхнули три соломенные пугала, попавшие под огненные брызги. Наблюдавшие издали крестьяне с казаками заохали, заголосили, Ростовцев, стоящий рядом с нами, восхищённо присвистнул.

Дядю Васю, однако, результаты «стрельб» не устроили.

– Далековато! – объявил он. – Почти вся огнесмесь в воздухе выгорела да по земле размазалась, а до цели долетело всего ничего. Надо либо пороху в вышибной заряд добавить, либо подъехать поближе. И клин под станок подбить, возвышение выставить…

Действительно, от «бронепер дунка» к щиту-мишени протянулась прерывистая огненная дорожка.

Второй выстрел произвели с расстояния шагов в пятьдесят. На это раз механизатор был полностью удовлетворён – густой огненный плевок влип в центр мишени, окутав его огненным, с густыми прожилками дыма, облаком, и воспламенив заодно все чучела. Мы с Ростовцевым переглянулись. Похоже, у отряда появилось новое, весьма эффективное оружие, и теперь надо было подумать, как его использовать. Кое-какие идеи на этот счёт имелись: перед тем, как отправляться в Бобрищи, Сеславин передал поручику полученные из Смоленска, от тамошних лазутчиков, сведения, о большом обозе с огнеприпасами, который вот-вот должен был двинуться в Можайск и дальше, на Москву.

X

Вернувшись из Смоленска, Гжегош сразу отправился к поручику Булгарину. Но разговора не получилось: тот был весь в хлопотах, по случаю полученного только что приказа сопровождать с полуротой улан большой обоз с огнеприпасами. Обоз направлялся из Смоленска, где располагались обширные воинские магазины, в Москву, и уланам Восьмого полка было предписано присоединиться к конвою в Вязьме. От Гжегоша Фаддей Венедиктович отмахнулся – «потом, ясновельможный пан, всё потом…» и велел тотчас собираться. Эскадрон, оставленный на постое в Вязьме, был раздёрган на сопровождение фуражирских команд, регулярно рассылаемых по окрестностям, и даже успел понести потери в стычках с мужиками и казачьими летучими отрядами. И вот теперь, чтобы наскрести достаточно сабель в сопровождение важному обозу, поручику пришлось прибегнуть к последнему резерву – сажать в седло нестроевых.

Гжегош не особенно расстраивался по этому поводу. Расспросив подхорунжего Конопацкого (ушлый поляк, как всегда, был в курсе происходящего даже раньше начальства), он выяснил, что обоз задержится в Вязьме на ночь; следующая же ночёвка запланирована верстах в тридцати от города, в Успенском, большом селе поблизости от тракта.

Подобная задержка вполне соответствовала планам Гжегоша – вечером, на стоянке он наверняка выкроит время для беседы с поручиком. Конечно, подбить его сразу же пуститься на поиски мифического клада не получится, приказ есть приказ – но ведь уланы всего через пару дней отправятся назад, в Вязьму, и вот тогда…

Село Успенское со стоящей по соседству деревенькой Собакино были старинными владениями рода дворян Лопухиных. Большое барское имение, разорённое проходившими войсками, использовалось французами для остановок на отдых и ночёвки обозов и воинских отрядов. С некоторых пор там постоянно держали запас фуража, провианта, а так же маленький гарнизон – полуроту пехотных солдат, из числа выздоравливающих и нестроевых при двух четырёхфунтовых пушках. Обоз, выйдя из Вязьмы рано утром, продвигался с черепашьей скоростью, и едва успел добраться до Успенского до наступления темноты. Как и предполагал Гжегош, поручик не стал изнурять своих подчинённых ночными караулами, положившись на бдительность гарнизона. И обоз, и конвойная полурота устроились на ночь под защитой крепкой, с кирпичными столбами и крепкими коваными решётками ограды сада; расседлывали лошадей, распрягали повозки, разводили костры. Булгарин отправился ужинать в компании прочих французских офицеров во флигель, занятый «комендантом» имения. Гжегош же, наскоро перекусив, прогуливался по бивуаку, в ожидании случая завести с поручиком беседу.

Возле одного из костров, он услышал женский смех. Там расположились повозки маркитантов, направлявшихся с обозом в Москву в ожидании хороших барышей. Гжегош не сдержал злорадной усмешки, представив, какой кошмар ждёт всех этих людей через каких-то два-три месяца. Он нисколько им не сочувствовал. Одно дело солдаты, с честью выполняющие свой долг, и совсем другое – эти рыбы-прилипалы, коммерсанты, наживающиеся на чужой крови и поту. Впрочем, как ни относись к маркитантам – они по-своему необходимы, доставляя солдатам и офицерам то, что они не могут получить от казны или каким-нибудь иным способом. Тем более, что в маркитанты нередко шли отставные унтер-офицеры, сумевшие сколотить на военной службы скромный капиталец, но по-прежнему не мыслившие жизни вне армии. За ними следовали и семьи – жёны и дочери, помогавшие главам семейств на их непростом маркитантском поприще. А порой находящие и иные, сугубо женские и куда более предосудительные в нравственном отношении источники дохода…

Среди женщин выделялась свежим личиком и стройной фигуркой молоденькая дочь маркитанта – угрюмого лет, пятидесяти, типа, судя по вислым усам и старомодным косицам на висках – из бывших гусар. Девушка, одетая поверх платья, в жилет, расшитый на гусарский манер витыми шнурами, и высокий кружевной чепец, кокетничала с уланами, упорно не замечая сердитых взглядов, которыми одаривал её папаша. Гжегошу вдруг пришло в голову, что он давно уже не был с женщиной – и, совсем было, решил добиться благосклонности маркитантской девицы на ближайшую ночь, когда за оградой вразнобой затрещали ружья. Отовсюду неслись заполошные крики: «Cosaques! Cosaques!»[28], им отвечали по-польски: «Козаки, холера ясна!» с добавлением матерной брани, которою в Восьмом полку виртуозно владел чуть ли не каждый. Уланы торопливо вскакивали, расхватывали висящие на козлах сабли, и, щёлкая на бегу замками пистолей, спешили к коновязям. Гжегош последовал за ними, но в седло садиться не стал – вытащив из чехла карабин, он устроился за низкой кирпичной оградой сада, рядом с гарнизонными стрелками. Кидаться, очертя голову, в сабельную рубку с боевым кличем «Vive I'Empereur!»[29] или «Ще Польска не згинела!» в его планы пока не входило.

Редкая цепь всадников виднелась шагах в трёхстах, на опушке редкого берёзового леска – Гжегош разглядел ментики с киверами гусар и казачьи пики. Русские не торопились перестраиваться для атаки: крутились, изредка постреливали без всякого эффекта – да и какой может быть эффект на такой дистанции? Французы, занявшие позицию за оградой, пальнули раз-другой в ответ, и прекратили, повинуясь грозным окрикам сержантов: «Ne tirez pas! Attendez la commande!»[30]

Двое солдат со скрипом распахнули ажурные, кованые створки ворот – и в поле перед усадьбой стали выезжать уланы. Закатное солнце освещало флюгарки на кончиках пик, играло на латунных императорских орлах и позолоченных этишкетах. Словно приветствуя этих блестящих конников, разом выпалили обе четырёхфунтовки, стоящие по обе стороны от ворот. Ядра чёрными мячиками унеслись к русской цепи, но насколько разглядел в свой бинокль Гжегош, никакого эффекта не произвели. «Картечью надо, чего ядра впустую переводить? – мелькнуло у него в голове. – Триста шагов – подходящая дистанция даже для ближней картечи! Или канониры боятся зацепить улан, уже развернувшихся для атаки?..»

Пушки ещё раз грохнули – и снова безрезультатно. На фланге конного строя пропела труба, прозвучали отрывистые команды, и уланы двинулись. Гжегош, уже не опасаясь выстрелов, вскочил на ноги, вскарабкался на кирпичную тумбу ограды и поднял к глазам бинокль. Но и без оптики хорошо было видно, как они разгоняются на рысях, как по команде опускаются пики, как всадники все разом переходят на галоп. Он узнал поручика Булгарина – тот скакал впереди строя, размахивая саблей, и что-то неслышно кричал. Снова пропел рожок, и вся шеренга разом перешла на карьер. До противника оставалось всего ничего, и ничто уже не могло спасти русских, замешкавшихся с построением в боевые порядки, от сокрушительно таранного удара уланских пик.

Но неприятель не проявлял беспокойства. Гусары дали по накатывающейся сине-красной волне несколько разрозненных выстрелов и приняли в стороны, расчищая центр. А потом… у Гжегоша волосы на голове зашевелились, когда он увидел, что случилось потом.

Кусты раздвинулись, и на опушку выползло, плюясь соляровой копотью и отчаянно тарахтя, уродливое сооружение, в котором Гжегош без особого труда опознал «пердунок». Только теперь старенький Т-16 был заблиндирован на манер бронепоездов времён Гражданской войны или шушпанцеров из Сомали или Ливии – шпалами и железными листами с наскоро прорезанными амбразурами. Агрегат на скорости километров пять в час двинулся навстречу атакующим, отчаянно дребезжа и непрерывно квакая клаксоном. Одно это произвело внушительное действие – Гжегош видел, как лошади тех улан, которые оказались ближе других к невиданному механизму, бросались в стороны, сбивали соседей, валясь на землю, подобно костяшкам домино. Но это было ещё ничего: поляки, великолепные кавалеристы, сомкнули ряды и дали шпоры коням – до русских с их смердящей бронекаракатицей оставалось сорок шагов… тридцать… двадцать…

Грохнуло. Из-под наклонного броневого листа вырвался коптящий язык огня, пролетел оставшиеся полтора десятка шагов и ударил точно в середину сомкнутого строя. Дымно-огненное облако окутало улан; до Гжегоша донеслось истошное ржание, визг, крики сгорающих заживо лошадей и людей. Строй в мгновение ока рассыпался, как карточный домик – уланы осаживали коней, пытались развернуться на полном скаку, сталкивались, валились в подожжённую огненными брызгами траву. А с двух сторон, в охват этой сумятицы уже летели, крутя над головой саблями, гусары и казаки, и отсветы страшного костра багрово играли на жаждущих крови клинках.

Вслед за конницей из рощи выхлестнулась волна крестьян – чёрные рты на бородатых физиономиях разинуты в торжествующих воплях, вилы, рогатины, насаженные торчком косы уставлены перед собой. Спотыкаясь, подбадривая друг друга криками и воинственными возгласами, они бежали за шушпанцером, прущим прямиком к воротам усадьбы.

Гжегош не смог бы внятно объяснить, как он оказался на заднем дворе. Помнил только, как грохнули картечью четырёхфунтовки, как полетели щепки от шпал, которыми были блиндированы борта кузова клятого шушпанцера. Помнил, как заорал «ядрами бейте, холера ясна, ядрами!», как кинулся к орудиям, и застал там только двоих парализованных страхом артиллеристов – остальные все, до единого, сбежали, испугавшись неумолимо наползающего кошмара. Увидел торчащие из-под наклонного листа брони жерла, одно из которых ещё дымилось – и буквально в последний момент успел метнуться вбок, уходя от нового огненного языка. Вскочил, кинулся вглубь двора наперегонки с драпающими солдатами – и покатился по земле, когда за спиной взорвался поражённый зарядный ящик. Снова поднялся на ноги и, прижимая к груди бесценный карабин (когда успел его подхватить?) побежал, подгоняемый кровожадными воплями крестьян, добивающих побросавших оружие французов.

Лошадь стояла засёдланная. Он подтянул подпругу, взлетел в седло и поскакал, расталкивая спасающихся пешком обозных, к задним воротам. И – нос к носу столкнулся с Булгариным, скакавшим вдоль ограды в сопровождении Конопацкого и двоих улан.

Вид у всех четверых был жалкий. Закопченные, прожжённые мундиры и вальтрапы; Конопацкий потерял где-то саблю, пик, этого главного оружия улан нет ни у одного. Сам Булгарин лишился щегольской уланской шапочки, во всю щёку – свежий ожог размером с половину ладони. Волосы опалены, глаза дикие, полны животного страха.

Но, в каком бы состоянии они не были – это были свои, поляки. Гжегош, не медля ни секунды, поскакал за уланами, но не успели они отъехать на сотню шагов от усадьбы, как за спиной раздался пронзительный свист, визг, копытный топот и гортанные вопли на незнакомом, но явно не европейском языке. Гжегош обернулся и обмер – полдюжины всадников на низких мохнатых лошадях, в полосатых халатах и войлочных, отделанных мехом, шапках, догоняли их на галопе. Вот первый привстал на стременах, вскинул маленький, сильно изогнутый лук, и низко, над самой головой поляка пропела стрела.

Башкиры! Курва мать, это башкиры! Грязные азиатские дикари, сущие скифы, готовые, если верить русскому поэту, рвать глотки культурным европейцам своими жёлтыми кривыми зубами и пить горячую кровь…

Выучка не подвела: уланы разом развернулись, сверкнули выхваченные из ножен сабли. Хорунжий Конопацкий вырвал из ольстра пистолет и вскинул, целясь на ходу. Он выстрелил за миг до сшибки, и башкир-лучник, выпустив из рук своё архаичное оружие, покатился в дорожную пыль. Одновременно с этим другой улан, поражённый в грудь метким ударом башкирского копья, откинулся на круп, и конь унёс его прочь, уже бездыханным.

Гжегош рванул с плеча карабин, благодаря матку боску за то, что не забыл наполнить магазин патронами. Но стрелять было уже не в кого – уланы и башкиры смешались в яростной сабельной рубке, и поляк напрасно водил туда-сюда стволом, выцеливая врага. Вот повис в стремени башкир с разрубленной шеей – из неё длинной струёй брызгала ярко-алая кровь. Вот повалился, получив удар копьём в бок, улан; вот Конопацкий, ловко поднырнув под кривую саблю, крутанул на месте коня, навалился его грудью на низкорослую степную лошадёнку, и, приподнявшись на стременах, с размаха ударил башкира рукояткой пистолета по голове. Этот удар поставил точку в скоротечной сшибке – трое уцелевших башкир развернулись и поскакали прочь, пригибаясь к сёдлам и отчаянно нахлёстывая плётками своих лошадей. Гжегош поймал в прорезь прицела спину одного из них, но стрелять не стал. Какой, скажите на милость, прок от лишнего дохлого степняка, если бесценных патронов осталось раз-два и обчёлся? Нет уж, стоит, пожалуй, поберечь их для более достойной мишени.

XI

…в какой-то момент мне послышались среди гулких выстрелов гладкоствольных кремнёвых ружей сухие, рассыпчатые щелчки мосинки. Я вслушался – но в этот самый момент сноп картечи угодит точно в «бронепердунок». Лобовой лист брони загудел боевым барабаном. От бортовых брустверов полетели щепки, и одна из них глубоко впилась мне в щёку. Мальчишка испуганно пригнулся и закрестился.

– Не дрейфь, брат-храбрец! – я похлопал сына кузнеца по плечу. – Броня держит, не пропадём. Давай, готовь свой запал, уже скоро!

Броня действительно оказалась вполне надёжной – лишь в паре мест пущенные почти что в упор картечины смогли пробить металл, но дальше не пошли, застряли в подложке из дубовых досок, встопорщив щепки на изнанке. Наверное, сумей французы попасть в нас ядром, дело могло бы обернуться куда хуже, но единственный чугунный мячик провыл над самыми головами куда-то в лес. Я выглянул в амбразуру – до ворот оставалось ещё шагов сто. Правое орудие стояло, брошенное расчётом, около левого суетилась кучка людей в сине-белых мундирах.

– Давай вон по тому! – я показал дяде Васе цель. Тракторист проорал что-то в ответ, но звук растаял в ружейной трескотне и тарахтенье дизеля, «бронепердунок» послушно вильнул на курсе и замер. Артиллеристы, почуяв неладное, кинулись врассыпную, и лишь один, самый, видимо, храбрый и безрассудный, остался на посту.

– Огонь!

Мальчишка поднёс кончик запальной трубки к язычку огня в лампадке, и когда она затрещала и застреляла искорками, засунул второй конец в запальное отверстие. Я начал считать про себя – шесть, пять, четыре…» После испытаний я потребовал укоротить трубки вдвое, так что на счёте «один» труба с рёвом выпалила. Облако огня окутало пушку, француз с воем покатился по земле. Секундой спустя раздался протяжный грохот, за воротами вырос дымный клуб – взорвался подожжённый нашим выстрелом зарядный ящик, взрывной волной четырёхфунтовку отбросило на кирпичный столб ворот, в щепки размолачивая лафет.

«…эх, Антип огорчится: были бы у его крестьянской армии сразу две трофейных «орудии». Впрочем, самому пушечному стволу вряд ли что-то сделается от нашего кустарного «напалма», а лафет вполне можно и починить…»

– Дядь Вася, тарань ворота, вышибай! Расчистим дорогу мужичкам!

Я подхватил мушкет и пристроил его в амбразуре, продолбленной между шпалами. Это был последний из трёх имеющихся у нас «огненных зарядов» – заново оснащать и заряжать «огнеплюи» можно только на базе, так что теперь «бронепердунок» превратился из огнемётного танка в ползучую стрелковую ячейку.

Впрочем, и этого уже не требовалось. Французы разбегались, бросая оружие; крестьяне Антипа, хлынувшие во двор и моментально его заполонившие, догоняли их и били дубьём. Несчастные падали на колени и задирали над головой руки. Я вскочил на ноги и замахал мушкетом, привлекая внимание «народных мстителей».

– Живыми, живыми берите, и побольше! За каждого целого француза – двугривенный серебром!

Этот тариф мы заранее оговорили с Ростовцевым, предвидя примерно такое развитие событий. Бобрищевцы, услыхав о столь щедрых «премиальных», кинулись вязать пленных кушаками. Но во двор уже въезжали на рысях гусары – серомундирные всадники отсекали большую группу беглых супостатов, лишая, таким образом, бобрищевских вояк законного заработка. Я огляделся, осматривая двор, усеянный то тут, то там мёртвыми телами, махнул рукой корнету Веденякину – тот с двумя гусарами конвоировал полдюжины понурых спешенных улан. Крестьяне хмуро на них поглядывали на поляков – каждый из них уже видел в поляке не столько врага, сколько две серебряных монеты с орлами, по десять копеек каждая, по какому-то недоразумению природы снабжённые ногами, руками и головой.

«…Победа!..»

Для того, чтобы забрать с собой все захваченные повозки, пришлось звать мужичков из соседней деревеньки Собакино – очень уж велик оказался обоз, который мы застигли в Успенском буквально «со спущенными штанами». Победа была полная, трофеи велики, а всё же, задерживаться здесь лишнее время не стоило. Сколько-то французов наверняка сумели уйти верхами, и теперь могли позвать подкрепление – усадьба было традиционным местом ночёвок для следующих по Смоленскому шляху обозов и воинских частей, и французы, конечно, не потерпят занозы в столь чувствительном для себя месте.

Пока бегали в Собакино за возчиками, пока грузили на подводы немногочисленных раненых – по счастью, в-основном из числа неприятеля – пока бобрищевцы под руководством Антипа суетились вокруг повозок и фургонов да обдирали под шумок убитых, Ростовцев велел накормить своих бойцов. Благо, у одного из костров обнаружился чугунный котёл с ещё горячим супом, сваренным для гарнизонных солдат – но так и не попавшим во французские желудки. При котле маялся неизвестностью щуплый солдатик из нестроевых – вооружённый одной лишь поварёшкой на длинной деревянной ручке, он счёл за благо сопротивления не оказывать и сдался сумцам, на его счастье подоспевшим к костру прежде мужиков.

Когда мы подошли к костру, французик что-то угодливо затараторил, часто кланяясь. Ростовцев ответил; тогда француз извлёк из-под полотняного, в пятнах жира и копоти, передника большую деревянную ложку, зачерпнул из котла и подув на содержимое, протянул поручику. Ростовцев брезгливо понюхал, но всё же отведал угощение, после чего о чём-то спросил. Француз торопливо ответил, всё так же угодливо сгибаясь в пояснице.

– Говорит: в котёл клали конину. – пояснил мне Ростовцев. – А так ничего, наваристый супец. Скажу, чтоб ещё варил, на всех тут не хватит…

Действительно, в котле супа было не больше, чем десятка на два едоков.

Ростовцев произнёс ещё несколько фраз по-французски и перевёл мне ответы. Оказывается, суп этот был своеобычным блюдом во французской армии. Варили его так: клали в котёл мясо из расчёта четверть кило на литр воды, варили на медленном огне три-четыре часа, после чего добавляли мелко нарезанные овощи, отдавая предпочтение луку, и рис – последний был у французов в широком употреблении. Суп получился густой, наваристый, напоминающий чем-то солдатский кулеш; перед едой в него следовало накрошить ещё и хлеба. Оказалось, что тарелок или котелков у французов не водится – ели из общего котла, подходя к нему с ложками в порядке старшинства. Однако наш французик сервировал стол для сумцев, разливая своё варево в фарфоровые тарелки, взятые в разорённом имении.

Проглотив первую ложку, я понял, насколько проголодался – и не заметил, как выхлебал всё до дна. По примеру гусар, отломил корку от краюхи, подобрал остатки супа со дна, и принял у сидящего рядом вахмистра манерку с хлебным вином. Француз-повар суетился, подливал черпаком супа по тарелкам, радуясь, что его нехитрая стряпня пришлась по вкусу этим страшным русским. В какой-то момент он даже затянул песенку. Я узнал её – эта песня частенько звучала у костров реконструкторов, особенно тех, что шились на французов, да и в Ютубе можно было найти ролики с ней под названием «Марш старых ворчунов» или «Песенка о луке».

«…Жэм люаньон фритт а люиль, жэм люаньон канн тиль э бон!

– Жэм люаньон фритт а люиль, жэм люаньон канн тиль э бон!..»[31]

Рассевшиеся возле костра на бочонках и досках, положенных на обрезки брёвен гусары не понимали ни слова, но слушали, похохатывали и даже пытались подпевать – особенно припев, который и запоминать-то не надо, он сам ложился на язык:

«…Опа, камарад, опа, камарад, опа-опа-опа!..

– Опа, камарад, опа, камарад, опа-опа-опа!..»[32]

Француз, воодушевлённый благожелательным вниманием недавних врагов старался вовсю, отбивая ритм поварёшкой:

«…Мэ па дуаньон оз отришьян,

Па дуаньон а ту сэ шьян!..

– Мэ па дуаньон оз отришьян,

Па дуаньон а ту сэ шьян!..»[33]

Я принял у сидящего рядом гусарского вахмистра манерку, сделал добрый глоток и протянул тарелку – большую, тонкого фарфора, расписанную тёмно-синими и золотыми узорами – за добавкой. А от костра неслось дружное:

«…Опа, камарад, опа, камарад, опа-опа-опа!..

– Опа, камарад, опа, камарад, опа-опа-опа!..»

– хором пели и гусары, и казаки и даже подтянувшиеся на аппетитный запах лукового варева бобрищевцы. Я заметил у костра и дядю Васю – наш боевой механизатор с удовольствием хлебал суп, то и дело, прикладываясь к манерке. Двустволка, врученная ему перед вылазкой тётей Дашей стояла тут же, прислоненная к бочке – трактористу так ни разу не довелось из неё выстрелить. Усталый «бронепердунок» потрескивает остывающим движком в стороне, шагах в десяти, – мужики уже притерпелись к невиданному агрегату и не шарахаются прочь, едва унюхав соляро-резиновую вонь…

– Никит, а Никит! Глянь, чего нашёл, да?

Это Рафик. Пылкий армянин не стал, подобно мне, отсиживаться за бронёй нашего самодельного броневика, а вместе с сумцами принял участие в конной атаке и последовавшей за ней рубке. Я изрядно переживал за друга – поляки противники серьёзные, саблями владеют виртуозно. Но, слава Богу, обошлось – и после боя Рафик вместе прочими гусарами с удовольствием пожинал плоды победы. И, похоже, не остался без своей доли добычи – вон, тащит в левой руке кривую, восточной работы, кривую саблю в нарядных, выложенных бисером и перламутром, ножнах. Видимо, снял с кого-то из поляков – у тех, как и у армян, тяга к холодному оружию в крови.

Я с удовольствием смотрел на Рафика. И куда делся вчерашний московский студент? Подтянутый, смуглолицый, в наброшенном на плече ментике, белой полотняной фуражке и доломане, перетянутом кушаком из красно-белых шнуров, на боку – ташка и лядунка на широкой белой перевязи-панталере ташкой на боку… Да, Ростовцев с Веденякиным, обмундировывая нас двоих, постарались на славу и не пожалели собственных запасных мундиров и прочей амуниции.

Но Рафик, как выяснилось, собирался показать мне нечто куда интереснее трофейной сабли. Я чуть не пролил остатки супа из тарелки, когда увидел на его ладони три медные, с выступающими закраинами гильзы – ну конечно, старый добрый 7,62x54 мм! А ведь мне совершенно точно известно, что в этом мире такие патроны могут быть у одного-единственного человека.

Рафик понял меня без слов.

– Гжегош, да?

– Он, больше некому. Вот же курва мать…

Я взял с его ладони тускло-медную бутылочку, втянул носом свежую пороховую вонь.

– Стреляли совсем недавно. Значит, не примерещилось мне… Где ты их нашёл?

Рафик мотнул головой, указывая куда-то за спину.

– У ограды, где засели стрелки. Там ещё пушка стоит – подошёл посмотреть, гляжу, а они в траве валяются. Я пошарил среди убитых, Гжегоша там нет. Ушёл, да?

Я задумался.

– Башкиры докладывали Ростовцеву: в самом конце боя с обратной стороны усадьбы вырвались несколько улан. Положили троих башкир в сшибке, ну и своих двоих потеряли.

– Так надо осмотреть тела! – предложил армянин. – Может, Гжегоша тоже убили? Вряд ли поляки стали бы забирать трупы…

– Правильно мыслишь, Рафик-джан. – я поставил на землю тарелку с недоеденным супом и встал. – Ты вот что: коня своего поседлай, и моего тоже, если не затруднит, конечно. А я пока поговорю с Ростовцевым, чтобы дал дюжину гусар в сопровождение. Да он и сам, наверное, захочет поехать с нами. Такой случай, нарочно не придумаешь! Если Гжегош остался жив – есть шанс догнать.

Рафик кивнул. Он знал, конечно, о моих подозрениях насчёт воза с книгами, утопленного поляком в озере.

Надо ещё Антипа попросить, пусть поищет проводника, и хорошо бы из местных, собакинских охотников – должны же они тут быть? Поляки-то здешних лесов не знают, а мужичкам каждая тропка знакома. Если получится – сегодня же и покончим с этим затянувшимся недоразумением.

XII

Булгарин раскис прежде, чем они успели отъехать от усадьбы хотя на три версты. Гжегошу даже сделалось неудобно за этого, хоть и не вполне польского но всё же офицера. Уланская форма, форма Великой Армии всё же обязывала, если не к сдержанности (это вообще не про его соотечественников), то хотя бы к умению владеть собой. Этот же, с позволения сказать, поручик, принялся ныть, причитать, чуть ли не слезу пустил, сокрушаясь, что теперь его отдадут под суд за потерю обоза, за гибель отряда, которым он командовал, за то, за сё… Гжегошу в какой-то момент даже захотелось крикнуть: «ну так возьми и застрелись, пся крев! Или дезертируй, если на что другое кишка тонка!»

Но – сдержался; несмотря на нынешнее бедственное положение, он всё ещё нуждался в Булгарине. Сейчас, пожалуй, даже сильнее, чем когда бы то ни было. Момент был удобный: страдающий по загубленной карьере поручик легко может клюнуть на обещание разом загладить все прегрешения. Правда, из легенды придётся исключить клад драгоценной посуды и честно рассказать, что именно покоиться на дне лесного озерка. Но это мысль Гжегоша не пугало: Булгарин сейчас в таком расстройстве чувств, что способен поверить любой небылице.

Сказано – сделано. Примерно через полчаса они остановились, чтобы дать отдых измученным лошадям. Гжегош, подобно своим спутникам, спешился, ослабил подпругу, привязал коня к дереву, чтобы тот мог вволю пощипать травки – и, сделав знак подхорунжему Конопацкому, чтобы тот поглядывал по сторонам, отвёл Булгарина для откровенного разговора.

Убедить поручика оказалось проще, чем он думал. Тот и отлично разглядел «бронетрактор», и испытал потрясение, едва не попав под струю импровизированного огнемёта. И когда Гжегош в качестве решающего аргумента предъявил ему свой карабин, продемонстрировав горсть патронов и механизм перезарядки, Булгарин даже не пытался возражать – крутил невиданное оружие в руках, клацал затвором и мямлил: «это что же, пан Пшемандовский, вы, значит, из грядущего к нам прибыли?..»

Последние же сомнения развеяла книга, предусмотрительно прихваченная Гжегошем из клубной библиотеки. Причём самое сильное действие оказало на Булгарина даже не заглавие «Тарле. Наполеон», и не указанный ниже год издания, 1957-й – а бросившиеся в глаза неправильности в орфографии текста. Фаддей Венедиктович недаром проявлял склонность к литературным занятиям, а в будущем вообще должен стать писателем, журналистом и книгоиздателем – поэтому, видимо, строки, отпечатанные на явно русском, но претерпевшем некоторые изменения, языке оказались для него особенно убедительны. А уж когда он увидел на одной из вкладок фрагмент старого текста со всеми положенными «ятями», «ерами» и «фитами» – то чуть ли не затрясся и поглядел на поляка до того потерянно и жалобно, что тому даже на мгновение стало его жаль.

Но сейчас было не до сантиментов. Гжегошу до зубного скрежета хотелось прямо сейчас, немедленно двинуться на поиски – но здраво рассудив, что в ночном лесу проще простого заплутать, а то и перекалечить ноги лошадям, согласился устроить привал на ночь. В яме под сосновым выворотнем разожгли костерок – Гжегош снова поверг Булгарина в ступор, пустив в ход бензиновую зажигалку. Набрали в бочажке пахнущей болотом и тиной воды, перекусили сухарями и копчёным мясом из сакв Конопацкого. Условились, кто в какую очередь заступает в караул – и улеглись спать на расстеленных по земле вальтрапах и положив под головы сёдла и пристроив рядом заряженные пистолеты.

Низко свисающая еловая ветка чувствительно царапнула мне щёку – ту самую, между прочим, щёку, которую давеча едва не проткнула щепка, отколотая от бруствера картечиной. Я выругался под нос, слез седла и повёл коня в поводу. Небо медленно серело, из-за верхушек елей накатывался рассвет, и все – я, Ростовцев, Рафик, и полторы дюжины гусар, сопровождающих нас в ночных метаниях по лесу – изрядно вымотались. Ноги, одеревеневшие после пяти с лишним часов в седле, гудели, и я ковылял следом за всадниками, костеря, на чём свет стоит Гжегоша, неведомых хроноэкспериментаторов, библиотеку, и даже самого изобретателя книгопечатания Иоганна Гутенберга – пока круп идущей впереди лошади не мелькнул последний раз между кустов и пропал из поля зрения. Я хотел было прибавить шагу, но чёртова скотина выбрала именно этот момент, чтобы испугаться очередного куста и с храпом шарахнулась в сторону. Пока я успокаивал животину, пока выводил её на тропу, гусары уже скрылись. Я поспешил следом, ведя лошадь за собой – и, наверное, тогда-то и свернул на развилке не в ту сторону.

Наверное, этот день меня основательно вымотал, потому что на то, чтобы осознать эту ошибку (по большей части по тому, тому, что на тропе перестали попадаться кучки навоза) ушло не меньше четверти часа. Захотелось остановиться и крикнуть во весь голос, а то и начать палить в воздух. Но я сдержался – неизвестно, насколько поляки, и предупреждать их в мои планы не входило. В конце концов, куда-нибудь тропа да выведет – на звериную, вроде, не похожа, попадаются даже следы копыт. Старые, и к тому же, без отпечатков подков – скорее всего, их оставили крестьянские лошадки, причём давно, не меньше недели назад. Ни к отряду Ростовцева, ни к беглецам они не имели никакого отношения.

Тропа вывела меня к оврагу, на дне которого едва угадывался ручеёк. Продравшись через кусты, я спустился вниз – кобыла шла неохотно, упиралась, крутила башкой, – и только выбравшись на противоположный откос, почувствовал, как пахнуло дымком. Костёр? Я накинул поводья на подходящий сук, щёлкнул ударником нагана и, тщательно выбирая, куда ставить ногу, пошёл на запах. И, не успел я отойди на полсотни шагов, как уловил на нижних ветках деревьев едва заметный оранжевый отсвет. Всё ясно: костёр разведён, скорее всего, в яме, и уже успел прогореть, поскольку не трещит и не плюётся искрами – но о том, что уголья тоже дают подсветку, хоть и слабую, незаметную тому, что сидит у огня, неведомые путники не подумали.

Вот и хорошо, мне только того и надо. Отодвигаю стволом низкую ветку и, не дыша, на цыпочках, смещаюсь влево – ровно настолько, чтобы открылся и костёр, и два спящих человека, завернувшиеся в серые кавалерийские плащи, и третий, клюющий носом, сидя на низеньком чурбачке. Рядом на земле стоят высокие уланские шапки с характерной четырёхугольной формы. Одна повёрнута лицевой стороной ко мне, так, что хорошо был виден имперский наполеоновский орел поверх изогнутой латунной бляхи с цифрой «8».

Один из лежащих всхрапнул во сне, повернулся – и в отсветах умирающего огня я узнал Гжегоша, и…

Чёртова животина выбрала именно этот момент, чтобы подать голос! Я отошёл от оврага недашеко, шагов на пятьдесят, и пронзительное ржание донеслось до бивака. И этого с лихвой хватило, чтобы дремлющий поляк вскинулся и принялся озираться – и, конечно, сразу же увидел меня.

«…ну, извини, шановный пан… не повезло тебе…»

Наган в моей руке дважды дёрнулся, и проспавший всё и вся караульщик боком повалился на спящего Гжегоша. Его спутник уже сидел – ошалело мотал головой, нашаривая лежащий рядом пистоль.

Поздно – две пули, попавшие в цель одна за другой, опрокинули улана на спину. Он издал хриплый стон и зацарапал скрюченными пальцами по груди, где на белой рубахе уже расплывалось большое ярко-алое пятно.

А ствол нагана уже нашаривал Гжегоша. И вовремя – поляк, демонстрируя похвальную ловкость, успел не только выкарабкаться из-под придавившего его тела, но и откатиться в сторону, встать на одно колено и даже подхватить с земли мосинский карабин.

Клинг-кланг-клац!

Я успел опередить движение приклада к плечу на какие-то четверть секунды. Пуля угодила в приклад, брызнули щепками, карабин вылетел из рук владельца. От удара он сел на пятую точку и уставился с недоумением на меня.

– Никита? Ты?..

– Он самый, своею собственной неповторимой персоной, пан Пшемандовский. – я даже не пытался скрывать насмешки. – Вот мы с вами и встретились!

– Встретились, добже… – Гжегош поднялся на ноги, кривясь от боли и потирая ушибленное плечо. Наган в моей руке качнулся вслед за ним.

– И что дальше? – он сплюнул. – Пристрелишь меня, как собаку и оставишь го вилков до едзенья… волкам на поживу? А на клинках – кишка тонка?

Я понимал, что меня тупо разводят на слабо – пятьдесят пять с гаком прожитых годов научили не клевать на подобные наживки. Или… не научили?

Наган полетел в траву. Я стащил через голову панталер с ножнами, и шпага свистнула, покидая выложенное замшей убежище. Гжегош глядел на меня с нескрываемой усмешкой – «что, москаль, повёлся?..»

«…а хоть бы и так…»

Я указал острием на лежащую рядом саблю.

На клинках – так на клинках. Проше, пане Пшемандовский!

Он не заставил просить себя дважды. Ножны вместе с поясом полетели в кусты, он вскинул клинок перед собой, принимая классическую польскую стойку для сабельной рубки – ноги широко расставлены, левая рука за спиной, правая, тыльной стороной ладони вверх – на уровне плеч, так, что острие смотрит мне в глаза.

– Зачньём?

Я кивнул и поднял шпагу.

– Ан гард, ясновельможный пан Пшемандовский!

Он атаковал первым – прыгнул на меня, яростно крестя саблей перед собой. Я был готов именно к этому – недаром потратил в своё время немало усилий на изучение «крестовой» школы сабельного фехтования. А потому – ушёл право глубоким выпадом, с упором левой рукой на землю. Острие шпаги при этом метнулось к диафрагме противника – и вошло бы глубоко, как надо, если бы Гжегош не крутанулся на левом носке, в свою очередь уходя в сторону с отбоем укола перевёрнутым клинком. Я уже выпрямился – левая нога на носке впереди, правая рука со шпагой отведена назад, чуть выше головы, левая – вынесена вперёд. Старая добрая дестреза – спасибо маэстро Иеронимо Санчесу де Карранза из испанской Севильи…

Дзанг! Дзанг!

Гжегош надеется взять нахрапом – разгоняет клинок в стремительном мулине, целя размашистыми диагональными ударами в шею, в голову. Я не принимаю приглашения к рубке – в нём кривая польская сабля имеет все преимущества. Вместо этого медленно пячусь, уклоняясь то вправо, то влево, и огрызаюсь короткими уколами в запястье и предплечье. И добиваюсь своего: на белом рукаве исподней рубашки (Гжегош спал, скинув уланскую куртку и жилет) расплывается алое пятно.

– Добже рубишься, москаль!

Поляк отскочил назад и потёр левой рукой раненое предплечье. Я гадко ухмыляюсь – ладонь у поляка вся была в крови.

– Извини, не могу сказать о тебе того же. Клинком, машешь, как быдлак-косиньер[34] своим рожном…

Сказанное было обидно и к тому же несправедливо – саблей Гжегош владел превосходно. Но я стремился разозлить его, выбить из равновесия – и вполне своей цели добился. Поляк взвыл от злобы, прыгнул на меня, занося саблю для сокрушительного удара сверху. Но этот раз я не стал играть в уклоняшки – просто шагнул навстречу и, приняв удар на сильную, нижнюю часть клинка, левой рукой перехватил его запястье. Резко, с отшагом, рванул на себя – и когда Гжегош качнулся вперёд в попытке сохранить равновесие, ударил его дужками гарды в лицо – и тут же добавил коленом в живот. Поляк послушно согнулся вдвое, и третий, заключительный удар обрушился на затылок. Бедняга повалился на землю мешком, не издав ни звука.

– Э вуаля, мсье![35]

Ну как тут можно удержаться и не вспомнить реплику любимого актёра из любимого же фильма?

XIII

– Право же, Никита Витальич, вас на минуту без присмотра оставить нельзя! И что за декаданс вы тут устроили, скажите-ка на милость?

За спиной затрещали ветки. Я обернулся – из кустов на меня смотрела лошадиная морда, поверх которой язвительно ухмылялся поручик Ростовцев. За его спиной храпели кони и качались гусарские кивера вперемешку с суконными шапками донцов.

– Ну что, отвели душу? Вот как знал, что вы учините что-нибудь подобное! Ментик гусарский надели – и головой своей думать больше не надо? Целы хоть, или поранены?

– Да цел я, цел, что мне сделается! – отозвался я, даже не пытаясь скрыть широкой улыбки. Ростовцев со своими людьми появился чрезвычайно вовремя.

Поручик сделал знак. Двое казаков соскочили с сёдел и принялись осматривать распростёртых на земле людей.

– Зря всё же вы так, Никита Витальич, мальчишество это. Нашли с кем рубиться! Поляки – они на саблях шибко лютые…

Сумцы тем временем взялись потрошить трофейные саквы и чемоданы. Видимо, поручик заранее их проинструктировал – все незнакомые, непривычные предметы они выкладывали на расстеленную по земле тряпицу. Я перебрал добычу: две снаряженные обоймы к карабину, горсть патронов; индивидуальный пакет, несколько пачек разных таблеток – анальгин, аспирин, стрептоцид, какие-то антибиотики, всё из аптечки нашей туристической группы. Нашейный чехольчик-«ксивник» из прорезиненной ткани, в котором нашлись студенческий билет Гжегоша и его же польский паспорт – тоненькая болотно-зелёного цвета книжечка с золотым тиснением в виде одноглавого орла и надписи «POLSKA RZECZPOSPOLITA LUDOWA»[36]. Я щёлкнул крышечкой плоской никелированной зажигалки – огонёк слабый, бензин почти выдохся. Ничего, в ДК, у Тёти Даши, кажется, была десятилитровая канистра для примуса…

Ещё в седельном чемодане Гжегоша обнаружилась одежда, приехавшая вместе с ним из двадцатого века – спортивный костюм, лыжные ботинки (и зачем они ему понадобились?) кеды, куртка на синтепоне, смена белья. И, конечно, венец коллекции – Тарле, «Наполеон». Странно, я, вроде, видел такую же книгу в тюке, извлечённом из озера? Видимо, в библиотеке было два экземпляра, и Гжегош решил захватить один с собой.

– Это, значит, и есть тот поляк, ваш современник?

Ростовцев стоял рядом, рассматривая выставку предметов из будущего.

«…вы даже не представляете, поручик, насколько он мой современник…»

– Так что, вашбродие, один лях помер. – отрапортовал подскочивший казак. – Второй оглоушенный и поцарапан слегка, даст Бог, скоро очухается. А третий отходит – у его одна пуля в груди, а другая в кишках. На шее крестик, наш, православный. Чудные дела, вашбродие – лях, а нашей веры!

– Видимо, из Литовский губернии, или из Белоруссии. – сказал Ростовцев. – Оттуда много народу Бонапарту служить пошло. Бумаги при нём не нашли?

Казак подал поручику сложенные листки.

– Так… – Ростовцев зашуршал бумагой. – Лейтенант Булгарин, Фаддей, третий эскадрон восьмого польского полка улан-шеволежёров, ротный командир…

– Как вы сказали? Фаддей Булгарин?

Я ушам своим не поверил. Но нет, всё правильно: хоть имя-фамилия владельца бумаг и написаны по-французски и повторены ниже по-польски, но разобрать можно. Он и есть, Фаддей Булгарин, лейтенант Восьмого уланского полка!

«…чудны дела твои, Господи…»

– Вы что, его знаете? – удивился Ростовцев.

– Как не знать! Не лично, разумеется, из книг. Довольно популярный в своё время литератор и журналист, известен кое-какими скандальными историями.

Не объяснять же сейчас, кто такой Пушкин, и в чём заключался его конфликт с Фаддеем Венедиктовичем, по поводу которого в окололитературном Петербурге будет в своё время сломано немало копий?

"…или уже не будет?.."

Кончился, вашбродие! – казак стянул шапку, перекрестился, вытащил из-под рубашки булгарина тёмный крестик и вложил ему в руки. – Надо бы тело забрать и закопать на погосте. Всё ж, не пёс какой, православный…

Это был удар, и какой! Выходит, я собственноручно отправил на тот свет пусть не самую значительную, а всё же достаточно заметную фигуру? И тем самым уже изменил историю: ведь теперь не будет ни его, «Северного архива», ни «Северной пчелы», ни «Ивана Выжигина» – между прочим, крайне популярная в своё время книжица, первый в истории отечественной литературы «бестселлер»… Да и Грибоедову с его «Горем от ума» придётся искать другого издателя…

Из невесёлых размышлений меня вывели сдавленная ругань на польском языке. Я обернулся – Гжегош уже сидел, привалившись спиной к колоде, и осторожно ощупывал голову. На лице его явственно читалось недоумение.

– Как чувствуете себя, пан Пшемандовский?

Он поднял глаза на меня и скривился.

– Ваша взяла, значит?

– Наша, ясновельможный пан, наша… – я сделал паузу, чтобы дать ему осознать произошедшие перемены. – Раз уж вы очухались – не хотите ли решить дело по-хорошему?

– Интересно, это как? Пойти к вам в конюхи, навоз за конями убирать? Больше я тут, вроде, ни на что не гожусь.

Я усмехнулся.

– Ну-ну, не считайте меня совсем уж за идиота. Я отлично знаю, кто вы и зачем вы здесь. Покажите, где воз с книгами – и ступайте себе на все четыре стороны. Я вам даже саблю оставлю.

Поляк в ответ злобно ощерился.

– А если откажусь?

Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос мой звучал по возможности равнодушно.

– Воля ваша, но искренне не советую. Придётся тогда по-плохому.

Гжегош презрительно хмыкнул.

– Бросьте. Пытать? У вас духу-то хватит?..

– А вы наглец, пан Пшемандовский… – вступил в разговор подошедший Ростовцев. – Впрочем, другого не ожидал… У нас-то может, и не хватит, тут вы угадали. А вот башкиры сантиментами не страдают – особенно после того, как вы убили троих их соплеменников.

Я полюбовался мгновенной сменой эмоций на лице пленника: от иронического презрения к недоверию, затем – к откровенному страху и снова к высокомерному презрению. Лишённому, правда, прежней уверенности.

– …но вы правы, конечно, – продолжил, как ни в чём не бывало, Ростовцев, – никто вас мучить не собирается, мы же не турки какие-нибудь или башибузуки. Я вас просто повешу.

Гжегош вздёрнул подбородок.

– Не имеете права! Я военнопленный!

Я хотел, было, заметить, что в этом времени о Гаагских конвенций никто ещё не слышал, но поручик обошёлся и без моей помощи.

– Вы, как я понимаю, присягу императору французов не давали?

Поляк замялся, но соврать не решился и отрицательно помотал головой.

– Вот видите! Значит, никакой вы не пленный, а просто разбойник, напяливший на себя военную форму. А то и шпион. А таким один путь – в петлю. Так что советую вам очень крепко подумать. Хорунжий!

Казак немедленно возник рядом.

– Мы тут злодея изловили. – Ростовцев указал на Гжегоша. – Надо его, братец, вздёрнуть. Справишься?

– А то как же! – хорунжий плотоядно осклабился. – У меня и аркан калмыцкий имеется! Мыльца, правда, нету, ну, мы уж как-нибудь…

Ростовцев удовлетворённо кивнул.

– Так ты приготовь что полагается, а как будет сделано – доложи.

Казак, рявкнув «слушш, вашбродь!» – потрусил к лошадям, и там немедленно началась подозрительная возня: хорунжий, отцепив смотанный аркан от луки седла, размотал его, примерился и стал с помощью двух своих товарищей перекидывать верёвку через сук. Аркан соскальзывал, казаки досадливо матерились.

Гжегош наблюдал за этими приготовлениями – лицо его побледнело и покрылось мелкими капельками пота.

– Если вы меня повесите, – наконец сказал он неожиданно осипшим голосом, – то никогда уже не найдёте того, что ищете.

Именно этого я и ждал. И Ростовцев, судя по тому, как он незаметно мне подмигнул, тоже.

– И не надо, пан Пшемандовский, незачем. Однажды я уже вытащил этот воз из озера – вот и пусть подождёт этого времени ещё лет двести с лишком. Меня это вполне устроит.

При словах «двести лет с лишком», Гжегош вздрогнул и удивлённо на меня уставился. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Готово, вашбродь! – отрапортовал набежавший хорунжий. – Всё в лучшем виде обделаем, ясновельможный пан доволен останется!

И он состроил Гжегошу гримасу, означавшую, надо полагать, приветливую улыбку. Поляка передёрнуло.

– О, курва… ладно, ваша взяла! Покажу. Только… – он испытующе поглядел на меня, – вы уверены, что вам это действительно нужно?

Я пожал плечами. Воистину шляхетский гонор неистребим: даже в столь отчаянном положении хоть последнее слово, но требуется оставить за собой…

– Что мне нужно пан Пшемандовский, я и сам знаю. А вот вам бы я советовал крепко подумать. А то ведь и правда, можно оказаться… сами знаете где.

Я мотнул головой в сторону свисающей с низкого сука петли.

– И что-то я сомневаюсь, чтобы господа, которые нас с вами сюда послали, станут прилагать усилия, чтобы вытащить оттуда вашу ясновельможную тушку!

На то, чтобы упаковать трофеи и закопать убитого, ушло около получаса. Небо совсем посветлело; казачки примотали тело Булгарина, замотанное в плащ, поперёк седла, Гжегоша усадили на его лошадь, после чего казачий хорунжий со словами «а ну-кось, паря…» ловко связал ему руки пресловутым арканом, привязав второй конец к луке седла. Лошадь вёл в поводу Рафик – он знал, конечно, о предательстве поляка в ДК, а потому злобно сверкал на пленника своими чёрными, как кавказская ночь глазами. Торопа, на которую указал Гжегош, оказалась достаточно широкой для двух всадников, и я мог ехать рядом с ним.

За неимением уздечки поляк вцепился связанными руками в конскую гриву и всё время кривился – волосяной аркан чувствительно натирал кожу. Я хотел, было, сострить, что лучше чувствовать его уколы на запястьях, чем на шее, но вовремя сдержался – это прозвучало бы совсем уж издевательски, а мне требовалось ещё каким-то образом раскрутить поляка на откровение. Но вот как к этому подступиться – я пока только гадал.

Но Гжегош сам начал разговор.

– Мой медальон у тебя?

Какой медальон? – удивился я. – Не было у тебя никакого медальона. Во всяком случае, я не видел.

– Значит, эти пёсьи дети украли. – он связанными руками показал на казаков. – Это ведь они меня обыскивали?

– Они. – подтвердил я. – А что за медальон-то? Какая-нибудь фамильная вещица?

– Если бы… – он невесело усмехнулся. – Скажи, у тебя ведь тоже была комната с креслом? Такая… вся в тумане?

Я не стал скрывать.

– Было дело.

– Так вот, медальон оказался у меня на шее после того, как я перенёсся оттуда в этот клятый клуб. Я его даже не сразу заметил – только потом, когда мы оказались в этом времени. Мне стало жарко, решил снять свитер – а он на шее болтается, на цепочке. Плоский такой, из светлого металла.

Я отметил про себя, что Гжегош говорит сейчас совершенно без вкраплений польских слов, и лишь акцент едва-едва угадывается. Успокоился, что ли? Так рановато будет, пожалуй…

– Насчёт казаков – это легко проверить. – сказал я, и тронув коня пятками, подъехал к возглавляющему нашу маленькую колонну Ростовцеву. Тот выслушал, хмыкнул: «спёрли, говоришь? Казачки могут, они такие…» и подозвал хорунжего. Тот упираться не стал: «вы ж приказали, вашбродие, чтобы мы всякие диковинки складали. А в цацке ентой – что такого невиданного? Бляха и бляха, на цепке – один прибыток, что серебряная, маркитант за такую рублёв пять даст…» – и, крякнув от досады за упущенный «прибыток», вернул неправедно нажитое.

Добыча хорунжего выглядела как кругляш сантиметров пять в диаметре и полсантиметра в толщину. По контуру шла узкая, в полмиллиметра, щель. Не петель, на которых откидывалась крышка, ни потайных кнопок или штифтов не было.

Медальон был словно мыльный на ощупь. Я пытался поддеть прорезь ногтем, потом, потерпев неудачу, пустил в ход карманный нож. Бесполезно: лезвие скользило по незнакомому металлу, как будто даже не касаясь его – казалось, между ними оставался крошечный, тоньше волоса, но совершенно непреодолимый зазор. Приглядевшись, я увидел, что то же самое относится и к цепочке, на которой висел медальон – пропущенная в ушко, она не касалась его краёв, сколько я не дёргал её и не старался прижать. Тогда я капнул на плоскую крышку воды из фляги – она скатилась с его, словно с покрытой жиром поверхности, не оставив следа. Столь же сокрушительное фиаско потерпели попытки поцарапать металл кончиком ножа – дело кончилось тем, что я попросту отколол кусочек острия. Складывалось впечатление, что «титановый» кругляш словно залит на расстоянии долей миллиметра чем-то вроде силового поля, достаточно мощного, чтобы отторгать любые внешние воздействия.

– Я тоже пробовал… – прокомментировал мои старания Гжегош. – И так, и эдак, один раз даже из карабина чуть не пальнул. Ничего ему не делается. Думается мне – не положен нам внутрь залезать. То ли маячок, то ли какая-то штучка для наблюдения. Микрофон, камера…

– Хроно-тирям-пам-патор. – сказал я. – Подарок наших друзей из туманной комнаты.

– Типа того. – согласился он.

– Ладно… – я сунул взвесил медальон на ладони и засунул в карман. – Уж извини, но я эту штуку оставлю у себя.

– Твоё дело. – Гжегош пожал плечами. – Хотя я на твоём месте утопил бы его в ближайшем болоте.

Я прищурился.

– А сам чего ж не утопил?

– Собирался.

– Не доверяешь, выходит… благодетелям?

– А ты, пан – скажешь, что доверяешь? Так не старайся, надал не вьеже… всё равно не поверю.

Вот что на такое ответить?

– Голова-то как, не болит? – поспешил я сменить тему. Гжегош ощупал шишку на затылке и поморщился.

– Саднит трохе… немного. А ты Никита, хорошо фехтуешь, я правду говорил.

– Спасибо. Ты тоже. На саблях я бы тебя не одолел, и пробовать не стоило.

Удивительно, но я совсем не питал к нему не то что вражды, но даже и малейшей неприязни – всё выгорело во время нашей скоротечной схватки. Наверное, подобные чувства испытывают давние враги, встретившиеся после долгого перерыва – и не нашедшие ничего лучшего, как обсуждать былые сражения, но уже отстранённо, через мутное стекло прошедших лет.

Хотя… может, в определённом смысле так оно и есть? Или это всё наша извечная российская манера – сочувствовать врагу, поверженному в честной схватке?

Поляк после моей реплики оживился и совсем было собрался развить тему, когда деревья раздвинулись и мы выехали на берег крошечного, метров тридцати в поперечнике, лесного озерка с заболоченными берегами, густо заросшими камышом и осокой.

XIV

– Есть, вашбродие! Сыскал! Тута она!

Казак, стоящий в воде по плечи, замахал руками, и ещё двое скинув одежду и оставшись в одних подштанниках, полезли в воду – прозрачную и тёплую, как парное молоко. Первый казак зашёл поглубже и, погрузившись с головой, привязывал к передку телеги брошенный с берега аркан. Привязал, вынырнул, отфыркиваясь, как тюлень. Его товарищи повторили эту операцию ещё с двумя арканами – каждый вторым концом был закреплён на луке седла низкорослой степной лошадки.

– Можно!

Башкиры потянули поводья, арканы натянулись, задрожали, завибрировали разбрасывая веера брызг.

– Пошла, ребяты! Навались!

Казачки, ухнув, налегли на невидимый ещё, воз. Вода у берега заклубилась илом, и телега, медленно поползла наружу, наружу. Потоки мутной воды и тины стекали с неё, позади тянулась борода наросших водорослей и тины.

Я смотрел, не дыша. Почти что один-в-один повторялась картинка из далёкого 2022-го года, когда ту же самую телегу вытягивали на берег. Правда, место лошадей занял тогда круто тюнингованный УАЗ, а в воде плескались не казачки, а ребята из поискового отряда моего друга Толика…

…или – не ту же самую? Ведь если подумать: раз мы вытащили телегу из воды сейчас – откуда ей будет взяться в том же самом озере в двадцать первом веке? Неоткуда – разве что, мы с Ростовцевым прямо сейчас передумаем и загоним её обратно.

От осознания творящихся на моих глазах, временных парадоксов, голова шла кругом.

Телегу вытащили из воды и поставили на сухом месте. Казачки ждали разрешения расшпиливать груз – Ростовцев же команды не подавал, выжидающе смотря на меня. Я подошёл поближе и провёл рукой по мокрой рогоже. Всё правильно – три тюка и два деревянных ящика. Но в тот раз прикрывающая телегу рогожа, пропитавшись за двести с лишним лет насквозь илом, затвердела, превратившись в корку, которую можно было отламывать большими кусками. Теперь же её пришлось вспарывать ножом, как и стягивающие поклажу лыковые верёвки.

А это что? Да, так и есть: поверх одного из тюков лежит облепленный водорослями и тиной французский кавалерийский карабин. Я взял его, повертел в руках – вполне исправный, только вытряхнуть воду из ствола да очистить от ила – и хоть сейчас стрелять. И даже замок тот самый, с клеймом Льежской оружейной мануфактуры и цифрами «1808».

Вот уж действительно, дежа вю!

Я ни на секунду не сомневался, что увижу, когда взрежу покрывающий тюк полиэтилен и ткань-мелиоративку. И не ошибся, конечно – вот они, три тома с «Войной и миром» из того самого четырнадцатитомного собрания сочинений, что я рассматривал в библиотеке. Четвёртый – у меня в седельном чемодане, а остальные, надо полагать, сгорели вместе с прочими сокровищами мысли во французском фуражирском обозе.

Гжегош наблюдал за происходящим с кислым выражением физиономии.

– Знаешь, когда я тебя раскусил? – спросил он неожиданно. – В предновогодний вечер, ещё в двадцатом веке, когда ты спел «Двоюродную речь».

Я удивлённо покосился на поляка.

– Да, это я, пожалуй, прокололся, песенка совсем из других времён. Но неужели она была известна и в Польше?

Он пожал плечами.

– Понятия не имею. Я-то слышал её на каком-то фестивале реконструкторов – ваши пели, кажется, из Московского драгунского полка. А в СССР, да ещё и в конце семидесятых, такую песню вообще не могли сочинить. Разве что, какой-нибудь диссидент. Длячьего тебе вообще пришло в голову её петь?

Я пожал плечами.

– Ну… не знаю. Может, тебе хотел сделать приятное?

Гжегош промолчал. Взял одну из книг – это оказалась какая-то монография по истории войны 1812-1813-х годов, рассеянно пролистал и бросил на распотрошённый тюк.

– А вообще, если хочешь знать – всё это вьелке кламстфо… одно сплошное враньё. Я брадзо думал, и теперь уверен – те, кто забросили сюда нас с тобой сюда, играют в какие-то свои игры, и на нашу историю в любом её варианте им наплевать…

Гжегош опять разволновался и то мешал русскую речь с польской, то переходил на почти безупречный московский говор.

– …то есть, не наплевать, конечно, они именно нашей историей и занимаются – но только с какими-то своими, нечеловеческими целями.

Нечеловеческими? – я внимательно посмотрел на собеседника. – Вот, даже, как!

– Так есть! – казалось, тема уже дано не давала моему собеседнику покоя – и вот, наконец, он получил возможность выплеснуть её наружу. Пусть и в разговоре с недавним врагом. – Чужие они, на певно… точно! Длячьего – не могу повьежджачь… не могу сказать, но брадзо уверен. Не люди это, а мы для них, лабораторные мыши…

Я кивнул. То, что говорил сейчас Гжегош, и мне не давало покоя – с тех самых пор как я стал сопоставлять и пытаться уложить в более-менее цельную картину все обнаруженные в этом времени нестыковки. Безуспешно, надо сказать, пытался – паззл никак не хотел складываться. То, что я успел здесь увидеть не более, чем малая часть общей грандиозной картины, окинуть которую взглядом мне не суждено. Интернета, телевидения здесь нет и в помине, газеты с журналами – по пальцам пересчитать, да и выходят они с большим запозданием. Так что, единственным источником информации остаются слухи, и судить по ним об имеющихся анахронизмах и прочих расхождениях временных линий – занятие неблагодарное. Однако, ничего другого мне не остаётся, если я не хочу и дальше оставаться послушной марионеткой в руках неведомых хроно-экспериментаторов.

Я нащупал в кармане медальон Гжегоша, единственное, материальное свидетельство существования кукловодов. Если, конечно, не считать самого этого мира – такого знакомого… и такого чужого.

«…сходить, что ли, за манеркой – вроде, в ней ещё осталось что-то на донышке? А то ведь от этих дел, ежели вовремя не выпить – так и спятить можно…

– С поляком-то вашим как собираетесь поступить? – осведомился Ростовцев. – С другими пленным его отправить в тыл – так ведь пропадёт, непривычный он к нынешней жизни, да ещё и в неволе. Не вешать же, в самом деле!

После того, как тюки с ящиками вскрыли, осмотрели тщательнейшим образом, поручик велел отдыхать и варить кашу. На моё робкое предложение – покончить с опасной находкой так же, как покончили с «библиотечным» обозом, – он ответил категорическим отказом.

– Я много думал о ваших словах, Никита Витальич, сказал он. – И больше прежней ошибки не повторю. Сгорели те книги – и сгорели, Бог с ними. А эти я велю заново увязать и отправлю с надёжными людьми к батюшке в воронежское имение. Даст Бог, вернусь с войны, выйду в отставку, уеду в имение. Засяду у камина – и полистаю ваши книжицы, почитаю про грядущее житьё-бытьё. Тогда и решим, как с ними поступить.

– Решим? – я сощурился.

– Надеюсь, вы не собираетесь лишите меня вашего общества? Вот и товарищ ваш – непременно будет гусар. Ежели доживёт, конечно.

Он кивнул на Рафика, который вместе с сумцами перебирал польские трофеи.

– Так ведь и вас тоже могут убить! – не сдавался я. – Война всё же, всякое может случиться – как тогда с книгами? Или вы намерены жить вечно?

Слова «вперёд, обезьяны!», которыми предварял эту знаменитую фразу безвестный взводный сержант времён Первой Мировой[37], я благоразумно опустил. Как и не стал упоминать о портрете полковника от кавалерии Ростовцева – зримом, весомом доказательстве того, что ни смерть на этой войне, ни скорая отставка поручику не грозят. А ведь он так и стоит за шкафом, в ДК…

«…да нет же, какой ещё портрет? Одно только знакомство со мной вполне может заставить всю дальнейшую жизнь Ростовцева свернуть совсем в другую колею – и вовсе не обязательно, что колея эта закончится в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году близ крымской Балаклавы…»

– На всё воля божья. – ответил поручик. – Убьют – значит планида у меня такая. Вы тогда книги заберёте, и уж поступайте с ними по своему разумению, я батюшке специально отпишусь, чтобы препятствий вам не винил…

Мы с Ростовцевым сидели в тенёчке, на поваленном стволе ивы, и наблюдали, как казачки ладят из ремешков да верёвочек упряжь. В телегу с книгами решено было запрячь двух из трёх трофейных уланских лошадей; третья, принадлежавшая Гжегошу, пощипывала травку в сторонке. Сам поляк сидел на пеньке под присмотром приставленного к нему гусара. Я отметил, что при своих двадцати двух годах выглядит он сейчас на тридцать с лишком – похоже, сокрушительная неудача вместе с общей неопределённостью положения крепко его прибили…

– Что делать, спрашиваете? – я сорвал травинку и поковырял ею в зубах. – Пожалуй, отпущу. Я же обещал отпустить, если покажет, где спрятаны книги, верно? Ну вот, он и показал. Всё, что было при нём из грядущих времён, мы изъяли. Пусть забирает коня и саблю, и едет, куда глаза глядят, на все четыре стороны. Ежели не дурак – к армии возвращаться не станет.

– А не опасаетесь, что язык станет распускать? – спросил Ростовцев. – Книг у него нет, но, как я понял. Историю он хорошо знает и много чего может рассказать… коли найдутся желающие слушать.

– То-то ж и оно – коли найдутся! Вспомните себя, скажем, месяц назад: расскажи вам кто-то подобную историю, не предъявив в качестве доказательства хотя бы половинку того учебника истории, что у вас в саквах?

Поручик хмыкнул.

– Решил бы, что он сбежал из дома скорби. Потому как в здравом уме такого не придумаешь, даже с перепоя…

– Вот и я о чём. Будет болтать – либо скрутят, как буйного, либо вовсе пристукнут, чтобы не возиться.

Мы помолчали. За невесёлыми мыслями я сгрыз травинку уже до половины.

– А не пожалеете потом, Никита Витальич? Вражина ведь лютый!

Я выплюнул остатки «зубочистки» и сорвал новую.

– Врать не буду, самого грызёт червячок. Но что-то подсказывает, что мы с ним ещё встретимся: слишком уж запутанная получилась история, и без Гжегоша мне в ней, похоже, не разобраться…

– Ну, воля ваша. – Ростовцев поднялся с бревна. – Как в народе говорят: «хозяин – барин. Хочет – живёт, хочет – удавится». Отпускайте с Богом своего ляха, и поехали…

– В Бобрищи? – уточнил я.

– Сначала туда. Но задерживаться на этот раз не будем – условимся с Антипом о совместных действиях, оставим там с казачками ещё и башкир – и назад, к Сеславину. Думаю, уговорить его устроить здесь основную базу отряда. Место-то какое удобное: и Смоленский тракт неподалёку, и мужички к нам по-доброму настроены, всегда помочь готовы. К тому же, французы о нём не знают, а которые знали – те уже ничего не расскажут. Да и агрегат этот самоходный не раз ещё нам сгодится, Никита Витальич!

– А всё же я не понимаю, почему ты меня отпускаешь. – сказал Гжегош, подтягивая подпругу. Видимо, поляк уверовал-таки, что никто не будет ни вздёргивать его на суку, ни отправлять с пленными за Урал, успокоился и перестал уснащать речь польскими оборотами. – Я ведь тебе враг, ты послан меня остановить, разве нет?

Я пожал плечами.

– Вот и Ростовцев удивляется. Но ему-то не объяснить, что никакой ты мне не враг, а такая же марионетка, и кто дёргает за ниточки – нам сие неизвестно, ни тебе, ни мне. А узнать очень хочется, и сделать это вдвоём, пусть и действуя порознь – куда больше шансов. То до того, что ты задумал помогать Наполеону – в моих глазах это никакое не преступление. Во-первых, ты поляк и по-другому поступить не мог, а во вторых…

«…сказать, или не стоит? Пожалуй, сказать…»

– А во-вторых, очень сомневаюсь, что помощь Наполеону – особенно теперь, после Бородина и неизбежного разложения Великой Армии в Москве – пойдёт России во вред. Если предположить, что историю нашего с тобой мира это не затронет, и, значит, можно не церемониться – то подобные изменения будут направлены только против… ну, да ты сам знаешь, против кого.

– «Англичанка гадит»? – ехидно ухмыльнулся Гжегош. – Вы, москали, не меняетесь…

Всё-таки он отлично знал историю, в том числе, и нашу. Да и в плане литературы не отставал – сумел же с ходу опознать Булгарина и понять, что можно от того ожидать…

– И, кстати, – он закончил подтягивать подпругу и взялся за пряжки на путлищах[38], – с чего ты взял, Никита, что я, даже если и узнаю, поделюсь с тобой?

– А куда ты денешься? Кто бы ни были наши кукловоды – сила за ними громадная, я даже вообразить боюсь, какая. А значит, вдвоём с них спросить будет проще, не находишь?

– Вдвоём… – поляк покачал головой. – Если всё так, как ты говоришь – то тут, что вдвоём, что вдвадцатером, значения не играет.

– Не имеет.

– Что? – удивился он.

– Говорят либо «роли не играет», либо «значения не имеет». Русский тебе ещё учить и учить, ясновельможный пан…

– Ничего, и так сойдёт. – ухмыльнулся Гжегош. – Если смешивать русские слова с польскими, и при этом выдавать себя за сбежавшего из Сибири потомка польских ссыльнопоселенцев – проглотят и не подавятся. Я уже пробовал. Опять же, при необходимости можно перейти на скверный французский. Тебе, Никита, в плане языка, как бы не тяжелее придётся!

Я пожал плечами и отвернулся. Солнце стояло над озерком почти в зените – полдень. Жаркий, почти летний сентябрьский полдень 1812-го года.

– О способах связи договариваться не будем? – спросил Гжегош.

– Как ты себе это представляешь? – удивился я. – Писать на востребование на Главпочтамт? Так еще неизвестно, есть он в Москве или нет. А если бы и был – так его скоро спалят вместе со всем прочим. Что до Петербурга – то когда я там окажусь… и окажусь ли вообще?

– Твой поручик упоминал о родительском имении – где-то под Ростовом, кажется. Вполне можно туда писать, если будет необходимость.

– Что ж, разумно. – я назвал Гжегошу деревню, где располагалось имение Ростовцевых. – Только связь будет односторонней – я-то не знаю, куда тебе писать в случае чего.

– Так я и сам этого не знаю. – хохотнул поляк. – Может, в Варшаву, может, в Париж, а может и вовсе в Филадельфию. Обещаю в первом же письме указать обратный адрес.

Он поправил вальтрап – уланский, тёмно-синий, с красно-золотой каймой – и легко взлетел в седло. Ножны сабли громко звякнули о стремя.

– Ну, до видзенья, хлопаки! – Он махнул рукой мне, потом Рафику. Армянин, не понимавший моего решения отпустить пленника, отвернулся, старательно сделав вид, что ничего не заметил. – Остальным нашим передайте привет – и непременно скажите, что я не пшепрашам… не прошу извинения за своё предательство… или как они там его восприняли. У каждого здесь своя правда и своя война – и она, учти, только начинается!

Он повернул кобылу – та громко всхрапнула, и мотнула гривой, – и пустил её вскачь по лесной тропе. Я проводил его взглядом, повернулся, и пошёл к телеге, возле которой суетились казачки и стояли, привязанные, наши с Рафиком и Ростовцевым кони.

В одном Гжегош прав: всё ещё только начинается…

Москва, февраль-март 2022 г.

Примечания

1

Из песни барда Олега Митяева.

2

Арон Крупп, 1966 г.

3

Отсылка к роману Айзека Азимова «Конец Вечности».

4

(арм.) – брат, братан, братишка.

5

нехорошее армянское ругательство.

6

(фр.) – Великая Армия.

7

(фр.) – Привет, ребята! Как дела?

8

То есть гадюки

9

Песня из фильма «Сватовство гусара. Вышел на экраны в 1980-м году.

10

ОЗМ-72 —противопехотная выпрыгивающая мина. Активно применялась во всех конфликтах на постсоветском пространстве.

11

Нехорошие польские ругательства

12

Поручик прав: герцогом Артур Уэлсли маркиз Веллингтон стал только в 1814-м году, после окончания войны.

13

(нем.) Стой!

14

(нем.) Русский! А ну стоять!

15

(нем.) Это крестьянин? Одет, как горожанин…

16

(нем.) Учитель, преподаватель

17

(нем.) Ну, чего замер, словно Лотова жена?

18

(нем.) Не видел Великой Армии? Смотри, ещё детям будешь рассказывать! Если доживёшь, конечно!

19

(фр.) большой редут, роковой редут центральный редут.

20

Эти стихи приводятся во втором томе «Войны и мира», в описании обеда, который был дан в английском клубе в честь Багратиона.

21

Здесь и дальше использованы фрагменты из «Воспоминаний» Фаддея Булгарина.

22

Около 155 см в холке – стандарт лошадей для русской лёгкой кавалерии.

23

(фр.) Вот и встретились, офицер!

24

(фр.) Прикончить его!

25

Песня на слова «Когда мы были на войне…» на слова Д. Самойлова.

26

(армянск.) буквально – «Чтоб я ослеп!» Идиома, обозначающая сочувствие и беспокойство.

27

(армянск.) буквально – «спящий на ухе осла». Идиома, относящаяся к беспечному, неосторожному человеку.

28

(фр.) Казаки! Казаки!

29

(фр.) Да здравствует Император!

30

(фр. Не стрелять! Ждать команды!

31

(фр.) Я люблю лук, обжаренный в масле, Я люблю лук, он такой вкусный!

32

(фр.) В ногу, товарищи, в ногу, товарищи, В шаге, в шаге, в шаге!

33

(фр.) Никакого лука австрийцам, Никакого лука этим псам!

34

Косиньеры – польские и белорусские ополченцы-ополченцы, вооружённые насаженными торчком косами.

35

(фр.) Вот и всё, сударь! – слова А. Ростоцкого в роли Дениса Давыдова (х\ф «Эскадрон гусар летучих»), которыми он закончил дуэль с французом Тардье.

36

(польск.) Польская Народная Республика.

37

Эпиграф к книге Р. Хайнлайна «Звёздная пехота».

38

Часть конской амуниции. Ременные петли, на которых висят стремена.

Content

Борис Батыршин
Шпага для библиотекаря

Часть первая «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая «Эскадрон гусар летучих…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть третья «Двоюродная речь»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Примечания