Сергей Колтаков

Жажда жизни бесконечной

(Сборник)

© С.М. Колтаков (правообладатель), текст, иллюстрации, 2022

© Д.Л. Быков, предисловие, 2022

© ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм», фото, 2022

© В. Семенихин, фото, 2022

© Издательство АСТ, 2022

* * *

Колтаков – моя фантомная боль.

Ты торопился и многое успел, а сколько мог бы еще! Прости, все в одну книгу не поместилось. Обещаю, при встрече все принести тебе для правки. СК твой КС.

Николай Стоцкий, советский и российский актер

Серёнька, Сережа, Михалыч! Как много Боженька дал одному Человеку! Он поцелован в темечко! И может, потому так рано ушел, что не мог видеть этот ужас происходящего в мире и стране. Талантище! Самородок! Люблю тебя! В прошедшем времени о тебе язык не поворачивается говорить. Скучаю очень.

Нина Русланова, советская и российская актриса

Сережа всегда удивлял меня каким-то нездешним духом свободы и мятежности, поднимавшим его до высот творческих озарений и погружавшим в глубину человеческих страстей. Таким был его Федор Карамазов, вобравший в себя и святость Алеши, и всю необузданность Мити, и философские размышления Ивана. Мне кажется, он и сейчас носится где-то над миром, являя нам собой пример творческой свободы русского человека.

Юрий Мороз, российский кинорежиссер

Сережка. Характер. Космический. Я люблю людей с характером. Было бы очень жаль, если бы мы с тобой не встретились. Не забыть тебя, наш друг.

Ирина Розанова, советская и российская актриса

Предисловие

Колтаков был гений и знал это, и все вокруг тоже знали. Природа актерского дара такова, что актеру необходим магнетизм, это важная составляющая профессии, – писатель или музыкант могут им не обладать, а вот актеру необходимо, чтобы при его появлении все на него смотрели. По определению Константина Райкина, тоже наделенного этим магнетизмом в высокой степени, – настоящим актером называется тот, кто сидит в заднем углу сцены, опустив голову, и ничего не делает, пока на авансцене объясняется или целуется роскошная пара, но все смотрят только на него. Вот Колтаков был такой. Когда он входил в комнату, невозможно было никого другого смотреть и слушать. И дело было не в красоте, хотя в молодости Колтаков был действительно очень handsome, по-русски для этого нет точного слова, – эталонная русская мужская красота, русоволосая и синеглазая, таким его можно видеть, например, в довольно слабом фильме 1987 года «Двое на острове слез», где от него буквально глаз не отвести. Дело было в том, что все, связанное с Колтаковым, необыкновенно интересно. Эту интересность, жгучее желание увидеть, что же сейчас будет, когда в действие вступает этот инопланетный персонаж, – он придавал решительно всему, к чему прикасался. Любой спектакль, где Колтаков выходил на сцену, хотя бы и в эпизоде, любой фильм, где Колтаков мелькал хоть в паре диалогов, – немедленно приобретал масштаб. Десять минут разговора с ним, хотя бы он не говорил ничего особенного (правда, что-нибудь непривычное или неприличное он говорил всегда), превращали ваш день в чудо соприкосновения с другим миром. Колтаков играл всегда, я не представляю себе разговора с ним, в котором он бы не наигрывал, сущность у него была такая, – он мог притворяться капризным, надменным, аристократичным, быдловатым, циничным, святым, даже пьяным (при этом не пьянел никогда, хотя изображал пьяного изумительно): не знаю, где и когда он был собой. С двумя-тремя людьми, может быть, и то не факт.

Будучи лучшим актером поколения, он обладал многими талантами, что вообще-то необычно: гений тем и отличается от таланта, что талант многое умеет хорошо, а гений лучше всех делает что-то одно, а в прочих областях жизни мало на что годится. Колтаков мог сыграть что и кого угодно, – я видел, как он показывает только что вышедшего из комнаты человека, не имитируя его, а становясь им: Смоктуновский, может быть, так умел, а больше никто (кстати, то, как Колтаков показывал Смоктуновского, – было жестоко и страшно точно; вообще при нем часто становилось страшно, потому что ты вдруг понимал, что он не совсем человек, то, что в династии Ефремовых называют «театральное животное»). Но параллельно с этим своим врожденным искусством Колтаков умел рисовать на хорошем профессиональном уровне, писал стихи и песни, повести, пьесы, сценарии – и это было очень далеко от обычной актерской графомании, иногда качественной, иногда совершенно любительской. У него не было ни одного вкусового провала. Если бы не актерство, он профессионально состоялся бы в любой из этих сфер – песня (авторская или исполнительская), живопись, поэзия, драматургия, режиссура. Эта абсолютная универсальность в искусстве, думаю, компенсировалась у него полным отсутствием того, что называется умением жить. Поэтому он так мало прожил и сравнительно мало сыграл. Ладить с людьми он не умел абсолютно – да, в общем, и не особенно к этому стремился, поскольку это отнимало силы и время. Те, кто знал Колтакова сколько-нибудь глубоко, а не на уровне двух-трех разговоров, – понимали, до какой степени он беспомощен, насколько ему не с кем говорить, насколько у него нет своего режиссера, который понимал бы его возможности и готов был терпеть трудности работы с ним; эти трудности проистекали не от капризов, просто ему самому было трудно, он стремился к абсолютной точности и выразительности, а не все готовы были относиться к себе по гамбургскому счету. Что такое был Колтаков в руках настоящего режиссера, он показал в «Соучастниках» Инны Туманян, где его вообще невозможно узнать, такую мучительную операцию он над собой произвел, чтобы сыграть молодого уголовника; Леонид Филатов, его партнер в этой картине, сказал тогда – с некоторой даже профессиональной ревностью, – что ЭТОТ переиграет всех, и действительно не было партнера, который на фоне Колтакова не поблек бы. И с этим тоже не все готовы были мириться.

От Колтакова, слава богу, остались фильмы, но их мало; театральная магия наиболее уязвима, и мы никогда больше не увидим его моноспектакля по «Гамлету», и никто уже не даст ему поставить того «Пер Гюнта», которого он мечтал сделать. Но у нас остались многие страницы его повестей, сказок, непоставленных сценариев – и на всем отсвет его ослепительной личности. Внимание, интерес, даже неприятие – неизбежный удел этих текстов, потому что Колтаков был явлением бесконечно притягательным, и желание смотреть на него во все глаза никуда не пропадает. Вообще присутствие гения в жизни – важная ее составляющая, без гениев невыносимо скучно, их ошибки драгоценнее чужой правоты, их догадки никогда не бывают дилетантскими, ибо гении откуда-то знают суть вещей, и это срабатывает в любой области искусства или знания. Колтаков своим присутствием делал нас значительнее, и что бы он там ни сказал между делом, что бы ни набросал на листке в свободную минуту, чего бы ни брякнул в раздражении – все это явления исключительные. Поэтому его книгам гарантировано читательское внимание, а зрители, которые так его и не видели, вечно будут по нему тосковать. А коллеги в своей манере будут повторять: «Да, Сережа, конечно, был тот еще персонаж – но великий, ничего не поделаешь».

Теперь-то можно. Теперь-то живой Колтаков уже не мешает ценить великого Колтакова.

Дмитрий Быков

Проза

Коммунальный роман

По прошествии лет все кажется совсем другим, дорогим и умилительным, особенно воспоминания юности или детства. Словно смотришь на тот давний мир сквозь оконную раму, затянутую от мух куском марли. Нет ни резких очертаний, ни бьющей в глаза остроты красок и звуков. Пастельные тона той странной жизни, которой словно бы и не было, рисуют мне сегодня картинки воспоминаний, и я, как в сон, проваливаюсь в ту общекоммунальную жизнь, мир которой был похож на детский калейдоскоп.

* * *

Коммунальное хозяйство нашего дома было безгранично по населенности. Точное количество прописанных знал только домком, а гостей, приходящих друзей, родни и пр. и пр. было невесть сколько. И ограничено по содержанию. Работа и заботы – вот весь круг интересов. Да и любой дом – как муравьиная куча. Утром повскакали, зашуршали, разбежались по своим делам, вечером сбежались для сна. Все было общим или достоянием общества, от санузла до интимной ночной жизни. Личное, конечно, имелось, но глубоко запрятывалось внутрь. Души не было – ее отвергли вместе с Богом постановлениями того времени, и потому это личное пряталось у кого где. У дяди Шуры, например, пьяницы и шофера директора молокозавода, личное было в печени. Там был цирроз. Его третья жена Зуля рассказывала, что Александр страдает лямблиозом. Это такие червячки, которых он съел с плохо провяленной воблой на обмене опытом по сбраживанию кефира ацидофилином, куда ездил с директором в Азербайджан и откуда привез ее, Зулю, хотя она и русская. Вот эти лямблии и точат бедную печень Александра.

«Это, что ли, глисты?» – уточняла всякий раз баба Люба, ветеран трудового фронта. И разговор заходил в тупик.

Зуля подозревала издевательство со стороны ветеранки и, поджав тонкие губочки, шла к себе в комнату, громко хлопала дверью и начинала истерику… А когда после очередного пьяного дебоша Саша пил минералку, а Зуля валокордин, баба Люба громко при всех подытоживала: «Вот видишь, Шура, как тебя глисты-то изводят! И нам нет от них покоя!» А Зуля снова бежала к себе, хлопала дверью и делала истерику.

Все друг за другом подглядывали, подсматривали, подслушивали. Своя жизнь была скудненькая, если вообще была, потому всех так тянуло поглядеть на чужую.

Конечно, выпивающим был не только Сашка-молочный (как его кликали почти все). Ну, если не каждый, то через одного. Даже наш домком с женой. Хотя домком пил тайно и предусмотрительно. Они и вообще были очень колоритные и отдельные особи, хоть и муж с женой. Что их роднило, понять было невозможно. Она была бабой размеров обескураживающих, особенно груди. Я думал, что там, под платьем, она прячет два глобуса из кабинета географии моей ненавистной школы № 27. И в этих глобусах уместились молочные реки и кисельные берега нашей необъятной Родины. Звали ее Таисия. Отчества у нее не было. То есть было, но его никто не знал, да и имя-то сокращали до Таськи.

Вообще, в те годы к именам относились небрежно. Все больше кликухи. Вот и мужа Таськиного все звали «домком». Был он низкорослый, тщедушный, лысоватенький. Если сказать объективно – урод. Короткие ноги, глазки маленькие, какой-то невзрачный, плюгавый. Из отставных. Сильно-то не выслужился – так и остался сержантского звания. Ходили слухи, что карьеру его сгубили бабы. Он до них был так охоч, что, если бы не это его остервенение, носить бы ему каракулевую папаху. Мужики, изредка видевшие его в общественной бане, куда он любил сходить попариться, наводнили округу слухами о невероятных размерах домкомовского достоинства. Кто-то рассказывал, что банщица, протиравшая пол в предбаннике мужского отделения и увидевшая домкома во всеоружии, уронила швабру и потом стояла долго-долго в полном изумлении. А когда напарившийся домком, прикрывшись веником, вышел в предбанник, тетка подошла к нему и, уточнив, женатый ли он человек, сказала: «Передай жене своей, страстотерпице, низкий земной поклон».

Так что домком (кстати, звали его Панкратий Алексеевич) был окружен ореолом гипервозможности, таинственных полунамеков, томных вздохов, пытливых взглядов и, как вонь от сгоревшей каши на кухне, распространяющейся по всему дому молвы, обрастающей подробностями, деталями и, как всякая тайна, страшными преувеличениями. Домком становился живой легендой, предметом вожделения, культа. Он был олицетворением той страсти, о которой может только мечтать всякая женщина. Некоторые жилицы, совершенно измученные интригой, собственными видениями и представлениями об интимных особенностях Панкратия Алексеевича, не имея сил сдержать сжирающего их любопытства, шли на разные ухищрения, дабы или удостовериться, или разувериться и развенчать молву.

Мужиков тогда было немного. Послевоенные пятидесятые, помимо всех прочих дефицитов, имели, может быть, основной дефицит – мужчин. Поколение будущих самечиков только подрастало, а бабьему царству, и без того исстрадавшемуся по любви за годы войны и разрухи, хотелось всего, что таит в себе союз полов. И не просто хотелось. Страсти пылали, копились, выплескивались. Но чаще бушевали они, наглухо спрятанные в бабьем сердце, в душе, надрывая их особенной болью и мукой, когда, оставшись наедине с собой, бабы особенно остро чувствовали одиночество ночи и выговаривали слова мучительной несправедливости в мокрую от слез подушку. А утро смывало следы бабьей беды и гнало всех в общую кучу, где место личной неустроенности заполняла единая объединяющая всех круговерть. Вот и в нашем коммунальном бараке жизнь текла своим руслом.

* * *

Освободилась комната Фрейлины. Тихая интеллигентка преставилась так же бесшумно и одиноко, как жила. Ее только через три дня хватились, и то потому, что подошла ее очередь мыть коридор и туалет с ванной. Она вела уборку реже всех, так как пользовалась услугами одна и очень редко. И то… доживите до девяноста семи лет – ни кухня, ни туалетная уже не понадобятся. Так сказал Юрка-губастый, а Таисия сощурилась и ответила: «Это сколько же нам еще ждать, Юрка, до счастливого времени, когда ты по часу преть в сортире не будешь?»

Бабку помянули, хотя и не были с ней на дружеской ноге. Она была из аристократок. Читала до самой смерти, кофе пила и никого не обсуждала. И если при жизни ей это вменяли в вину и все ее недолюбливали и даже орали: «Опять Фрейлиха кофием навоняла!» или «Тихушники интеллигентские – от них вся беда!», то, подвыпив, поминали ее добрыми словами, как никому зла не сделавшую старуху.

Когда выпили уже прилично, оказалось, что Таське она подарила серебряный половник, Губастому два раза давала по десять рублей, но он забыл вернуть, замотался. Из тринадцатой Зайченки брали книжки и тоже чего-то не отдали, тетя Вера получила в подарок на Восьмое марта пуховую шаль, а Люська-сердечница, она за всех переживала, – душегреечку из лисьих шкурок и летний сарафан. Бабы всплакнули и успокоились тем, что бабка пожила хорошо, дай Бог каждому! После пели, но уже было поздно и с верхних и нижних этажей стали бить по батареям и орать в форточки, чтоб заткнулись.

Дня через два в комнату покойницы въехала какая-то ее седьмая вода на киселе. Она была без возраста и, в общем-то, без пола. И если бы не платья, юбки да всегда кроваво-красные напомаженные листочки губ и на месте выбритых природных бровей – черным карандашом выведенные изломанные кривулины, будто чертила их больная Паркинсоном, если бы не запудренная ехидненькая мордочка, – принять ее можно было за угасающего от скоротечной чахотки семинариста.

Она уже с порога начала лезть ко всем в душу. Без повода, ни к селу ни к городу, она заливалась счастливым смехом, принимая живенькое участие во всем, во всех и всюду. Она так хотела понравиться, полюбиться, словно это был ее последний час, пробивший вслед за ее дальней родственницей. Она металась вдоль бесконечной коммуникационной сети нашего общественного жилища и для каждого находила свое слово. Не прошло и двух-трех дней, а ее уже ненавидели все дамы сообщества. И если первые день-два все звали ее так, как она представилась, а именно Раиса Викторьевна, то на третий, с легкой руки дворничихи, она сделалась – Актриса Вывиховна.

Таську раздражало в ней все, от запудренности до походки. Потом, тренированный глаз Таисии сходу узрел особый оттенок в отношении новоселки к ее мужу. Очередная одинокая смоковница, кто ее знает, чего там у ней на уме? Мыслишка эта пробилась не только у одной Таисии. Женское поголовье нашего эшелона и без того только на треть имело мужское начало в наличии, но время совместного проживания как-то отрегулировало проблемы пола, кое-как утрясло сосуществование особей, а тут – нововведение. При этом и сама вновь прибывшая не скрывала отчаянных взоров-призывов. Ее потенциальной жертвой был любой, носивший брюки. Она, как снайпер, стреляла взглядом на ширинку, затем в глаза, и, выводя огненным светофором своего ротика долгое и многозначительное «О-о-о!», как бы спохватившись, вскинувшись, продолжала: «Это вы, Алеша… Доброе, доброе утро! Как вам пижамные брюки к лицу!» И, повернувшись, уплывала, зазывно поглядывая через плечико. Походка у нее была и впрямь совершенно особенная. Нет, ходила она обыкновенно, как все, даже как-то сутуловато, но если где-то на горизонте, вдали возникали очертания мужчины… О! Раиса менялась, как аттракцион в цирке. Вскинув головенку, так что слегка осыпалась с мордочки пудра, трепанув пальчиками букли волос, она, как-то приподняв правое плечо к подбородку, изогнув в локотке кокетливо руку и вытаращив глаза, словно зажала между ягодицами сырое яйцо и боится его там раздавить, вся подтягивалась, становясь и выше, и худее. Так же зажимала и коленки. Тазобедренный сустав она выворачивала вполоборота влево и, создав этот уникальный силуэт, начинала полуоборотом-полубоком двигаться в направлении цели. Наверное, человек ничего не сведущий в любовных делах, мог смело принять ее за даму с ярко выраженной базедовой болезнью в момент геморроидального обострения. В доме с первого дня она появлялась в легких шифоновых сарафанах, особо остро проявляющих ее аскетический излом.

Однажды, так вот завидев в конце коридора контур мужских пропорций и приняв надлежащий изгиб в теле и желаниях, Актриса Вывиховна, игриво что-то напевая, сама не зная что, заплетая ножками узоры, двинулась томной гейшей навстречу объекту, лихорадочно соображая, кто это и что бы такое томительное изречь, и отворила уже раскрашенный, словно томатной пастой, ротик для на все случаи заготовленного «О-о-о!». Но увидала нос к носу тетю Веру-холеру из сорок второй, вернувшуюся с ночного дежурства в бушлате и штанах, заправленных в сапоги. Вместо долгого «О-о-о!» вылезло сдавленное «Ой!». Вера, отодвинув ее статуарность рукой и пробурчав: «Чего ты тут скользишь, сдвинься!», прошла к себе в клетушку.

Потому вполне объясним был усиливающийся интерес Вывиховны к домкому. Слухи о супердостоинстве, доходившие до нее, мутили ей разум, но это все несравнимо с тем, какое действие производили на нее встречи в коридоре, когда она шла на утренний туалет, а домком уже возвращался оттуда в синих сатиновых трусах военного образца. То, что покачивалось маятником между тонкими жилистыми ногами домкома, туманило разум, ввергало в легкое помешательство, подкидывало давление.

Вскоре неизвестно кто, но кто-то, испортил крючок в ванной комнате – он стал выскальзывать из петли, если резко дернуть дверь. Придумано это было, разумеется, с явным расчетом на домкома, но конспиративность подводила. В коридоре вечно сновали, ходили, толпились. И потому сплошь случались осечки и попадание впросак. Кто-то входил, конечно же, случайно. Но томимые любопытством врывались очертя голову. Кончилось это тем, что Милка Кусочкина, девка в соку и охоте, влетела в ванную с распахнутым ртом и глазами, как объективы фотоаппарата «Зоркий», чтобы зафиксировать это навек, но запечатлела замыленную дряблую грудину и обвислые сиськи не познавшей любовных утех Сони Цельманович. Соня приоткрыла один глаз, выплюнула пену изо рта и прикрыла рукой улыбку. А Милочка просто и разочарованно сказала: «Мойся, Соня, я думала, тут домком». Из-за двери послышался хохот: довольные Ида и Мина Зайченко из спаренной тринадцатой, всунувшись в ванную, наслаждались розыгрышем.

* * *

Бесконечный коридор нашего коммунального эшелона. Сколько приютилось, прижилось и притаилось искалеченных людских судеб в этих комнатках, квартирках, уголках! Теперь они все кажутся добрыми, наивными, несчастными детьми своего времени.

Как быстро все изменилось. Что такое одна человеческая жизнь? Ничто. Пустяк. Даже если Бог отвел тебе век. Но так невероятны перемены, что иногда думаешь: «А твоя ли это жизнь? А разве там, давно, в детстве или юности, это был ты?» Добрый, смешной, наивный, игравший в бабки, о которых и знать не знают современные пацаны. Смотревший на первый телевизор КВН, который бабка называла НКВД, как на совершенное чудо. То, что сегодня кажется невероятным, убогим, нищенским, тогда воспринималось само собой разумеющимся. Наоборот, намек на богатство, достаток осмеивался. Но жизнь брала свое. Старухи падали в обморок, видя первых красящих волосы и ногти женщин и девиц. Вслед таким неслись проклятия и оскорбления.

Я тоже знал, что эти женщины называются «курвы», «лахудры» и «шалашовки». И появление в нашем доме такой «шалашовки» меня обрадовало. Говорили, что она окрутила Юрку Оглобина из четвертой квартиры. Он уже заканчивал медтехникум, и вообще был парень здоровый. Только от него всегда воняло мужиком. Он был потливый. Его как-то недолюбливали, и он, наверное, решил всем отомстить. «Шалашовка» принюхалась к Юрке – и переехала к нему в комнату. Юркина мать сказала, что повесится. Но время шло, она не исполняла обещания, а «шалашовка» портила жизнь всем своим видом бабьему коллективу. За словом в карман она не лезла, язык был острый, а что самое вредоносное для старух и консервативных баб было в ней, так это ее совершенная откровенность. Она говорила всем все, что думала. А думала она о них без перерыва. Зульку она сразу объявила «приемной дочерью Мордовии». Зуля полдня со слезами и успокоительными каплями доказывала, что она русская, но жила в Азербайджане и загорела. Приносила паспорт, метрики о рождении. Ничего не действовало. «Шалашовка» была неумолима. Но когда Таисия выступила на стороне «шалашовки», сказав: «Да! Есть в тебе что-то мордовское!», Зуля потеряла контроль над собой и стала срывать сохнувшее на кухне белье и наматывать бельевой шнур на шею с криком: «Как родилась православной, православной и удавлюсь!» Ее освобождали от пут самоубийства, а Мина Зайченко кричала: «Сперва пусть удушится Юркина мамочка! Она обещалась, щас ее очередность!»

* * *

Перебранки, разборки, ссоры, скандалы, мордобой перемежались с общими праздниками, юбилеями, датами, днями получек и авансов, «обмыванием» приобретений, поминками. Тогда все воссоединялись, размягчались душой, оттаивали. Но зачастую и эти объединительные мероприятия заканчивались скандалами. Детвора, изгнанная из-за общих столов, гоношилась между собой и «по-взрослому» отмечала своими силами общественное торжество. Кто-то чего-то украдет, утянет, выпросит или притащит, вполне справедливо полученное от родителей, – и в складчину мы тоже и выпивали, и чокались, и говорили тосты. Квас с сахаром, разведенное водой варенье вполне годились для застольных речей. Все как у взрослых, даже лучше. Однажды, отмечая чей-то день рождения, мы, упившись квасом, разделись догола и танцевали в таком виде, ничуть не стесняясь друг друга. И, если бы нас не застукали, действо бы длилось и длилось.

Самым лучшим был День Победы. Девятое мая всеми было любимо, всем памятно. Хотя и Первое мая отмечалось не хуже. Мне всегда к этому дню дарили почему-то костюмы с начесом, красного цвета или бордового. Цвет революции присутствовал всюду и всепобеждающе накрывал собой всех. Ходили на демонстрацию семьями, школами, заводами. Всей страной. А после – праздничный обед. Гости. Веселье, танцы и «умирание» моего отца. Он совсем плохо переносил алкоголь, и когда все уже расходились, начинал «умирать». Он охал, ныл, стонал. Блевал, пил воду с марганцовкой и, в завершение, плелся в ванную, где, как в медвытрезвителе, налив холодной воды, лежал и тонул, пуская пузыри. Ему действительно было дурно. А мама, уже привыкшая к этой «ванной церемонии», посылала меня проверить, «не утоп ли ваш отец». Я бежал, глядел и, вернувшись, докладывал: «Еще не утоп. Еще пузырит», – и снова бежал глядеть.

На следующий день отец страшно заболевал после ледяных процедур. Теперь он грел нос и гайморовы пазухи рефлектором с лампочкой синего цвета. Он стонал, охал, тихо материл Первомай, гостей, мать, себя и всех. Сморкался, наливал кипяток в ведро, опускал туда ступни, дико орал от боли и, обсохнув, снова жег лампой свои пазухи. Мать накидывала на него сверху одеяло и говорила, обращаясь ко мне: «Вот смотри и кайся. Ничего человек не умеет по-людски сделать. Праздник и тот в панихиду превращает».

Но, слав богу, праздники в ту пору были редки. А отец мог выпить только по случаю общенародных торжеств, не то что основная часть мужского населения. Основная часть не щадила себя и, изыскав любой повод, немедленно приступала к «обмыванию». Несчастные матери и жертвенные жены метались в поиске отворотных средств, чтобы положить конец пьянкам. Средства были, как правило, народные. Беда, которая созрела в народной гуще, и выход находила там же. Бабка Анна принесла страшную, но стопроцентную весть, как излечить пьющего. В строгой секретности доверила это откровение кому-то из остро нуждающихся, но весть немедленно облетела всех. Суть метода сводилась к следующему. Мать или жена пьющего должна узнать, где недавно случились похороны. А так как явление это довольно регулярное, то, значит, не самое главное и трудное. Главным и самым трудным являлось то, чтобы прийти в дом усопшего и ухитриться положить под язык покойника пятикопеечную монету. Положить и оставить там на одну ночь, пока семья, прощаясь с усопшим, проводит с ним последние часы перед вечной разлукой. Следующий этап у заинтересованной состоял в том, чтобы незаметно изъять пятак из одеревенелого рта. Если это удастся, то пятак тот надо бросить в водку и настаивать неделю, после чего давать пьянице-мужу или сыну эту страшную настоечку для употребления. Бабка говорила, что после того, как водку с пятачком уговорит злосчастный, пьянство его как рукой снимет. Бросит пить, и никакими силами его к пьянке не потянет.

После этих рассказов я много ночей видел один и тот же кошмарный сон. Длинная похоронная процессия. Играет оркестр. Все плачут. Гроб ставят на стол, кладут цветы. Бабушка Аня тихо крадется к гробу. Она вся в черном и прячет под кофтой большой тяжелый кошелек, набитый пятаками. Она хочет положить пятак в рот лежащему старичку с торчащей бородой. Она разгребает растительность, лезет пальцем ему в рот, тянет за язык и, отворив огромное отверстие, всыпает туда всю мелочь из кошелька. Вдруг слышатся крики: «Ура! Хоронят!» Все бегут к окнам. По улице несется ватага ребятни, а за ними новая похоронная процессия. Теперь я вижу, как бабка Аня тоже бежит с пацанами перед гробом и вместе с ними орет: «Ура! Хоронят!» Какие-то тетки суют ей пятачки. Потом я снова вижу старичка с бородой. Вокруг спящие родственники. Они храпят. Бабка Аня подходит к гробу и снова лезет пальцем в рот старику. Но тот сжимает десны так сильно, что аж дрожит голова. Баба Аня корпит над ним, не уступая. «Раззявь пасть, нехристь! – шипит она. – Раззявь, сволота покойная! Деньги чужие, тебе говорят!» Она хватает деда и начинает его переворачивать и вытряхивать. Но никак мертвец не отдает пятачки. Тогда баба Аня отрывает старичку башку и выбегает на улицу. Там толпа матерей и жен. Они кричат: «Где мой пятак, Анна? А где мой?! А мой?!» Баба Аня бросает бородатую башку на землю, та раскалывается, как копилка из гипса, и пятаки катятся со звоном в разные стороны. Я просыпаюсь. Слышен звон нового утра. На кухне что-то разбили. Там уже гомон и крик: «Это мой! Это мой!»

Однако сны – это одно, а мужиков надо было по большей части действительно спасать. В нашей округе возле бетонного завода ютилась старенькая мебельная фабрика. Без дальних слов ясно, что производила она не викторианскую мебель. Трудившиеся на ней о таких стилях отроду не слыхали. Но табуретки были крепкие. И парты для школы, где я усердно ненавидел всех учителей подряд, делались тоже на этой фабрике. Скажу больше, ряды кресел в кинотеатре «Родина» тоже были заказаны местным умельцам. Коллектив был давний, слаженный и немногочисленный. И если кто-то решал плюнуть сегодня на рабочий день и запить прямо с обеда, это значило, что идея принадлежит коллективу в целом. Ну, может быть, за редким исключением, которое составляли бабы. Они были заняты покраской производимой продукции. Мужской же состав весь был задействован в столярке. Политура и лаки, которых было в изобилии, шли на прямое употребление и на внутренние нужды. По прямому назначению использовалось значительно урезанное количество. Основная литровая масса употреблялась на личные внутренние нужды. Лак выливали в ведро, а в это время на огне разогревался медный прут и, в раскаленном состоянии, опускался в ведро с лаком. Свернувшуюся массу, прилипшую к пруту, наматывали на него и извлекали из ведра, а внутри оставалась та самая жидкость, спиртовое содержание которой выпивали наши художники мебельной промышленности. Сколько их сгорело и отравилось на этом вредном производстве, точно неизвестно. Но однажды, упившись до изумления и передравшись на бытовой почве, народ остался без фабрики. Она сгорела вместе со всем содержимым склада готовой продукции, вместе с политурой, лаком и старым сторожем, принимавшим активное участие по абсорбированию клейкой лаковой основы от жидкости с градусом. Кстати, у него были борода и усы. И вполне возможно, что и он послужил бы для бабки Ани основой для создания пятикопеечной микстуры от запоев. Кто знает? Мне об этом ничего неизвестно.

* * *

Лето перед школой я провел в деревне у родителей матери. Семья их была огромной. Свое хозяйство, огородище, корова, куры, утки, гуси. Куча разновозрастных детей. Но как-то все это общее головокружение было отрегулировано и расставлено по своим местам. В далекой деревне был все тот же коммунальный мир. Как говорили в ту пору: «Тоже мне, Москва! У нас своя Москва. Только дома пониже, да асфальт пожиже!» Жизнь – везде жизнь. Только, может быть, запросы другие, амбиции скромней, гонору поменьше, потому что времени почти нет свободного. Работа от зари до зари. А времени тогда было больше, я в этом совершенно уверен. День был длиннее, больше успевали делать. «А теперь Бог день поубавил. Потому как все больше и больше делают люди злого, недоброго, вредного», – так сказала одна старушка в храме. Есть в этом немалая человеческая правда.

По возвращении в город узнал, что в доме нашем значительные перемены. Главное то, что Актриса Вывиховна сошлась с домкомом. «Нагло и назло, и прямо на глазах у всего дома!» – так все говорили. Таисия была как кипятком ошпаренная. Чувств она своих не скрывала. Домком был из комнаты выдворен и обосновался у Вывиховны. Правда, Таисия называла ее «сучкой» и никак иначе. Условия, в которых находились так называемые «молодые», были поистине невыносимы. С кухни Таисия их просто выжила. Два раза в кастрюлю с супом она клала дохлых мышей. Вывиховна от омерзения потеряла сознание, когда наливала суп в тарелку любимому. Теперь, опасаясь за здоровье, она варила в комнате. В другой раз, пока она мылась в ванной, Таська заколотила дверь гвоздем, и бедная Вывиховна орала там час с лишним. Теперь домком охранял ее у двери. Но главное, все бабы встали на сторону потерпевшей фиаско Таисии.

Сколько бы все это длилось, неведомо, не начнись в одно прекрасное время расселение. Из комнаток, где ютилось по три, пять, семь человек, нас стали развозить в отдельные квартиры. Великое переселение, новая жизнь! И неважно, что по существу все осталось по-прежнему и коммунальные отношения не исчезли и не изменились. Начало жизни, где все хаты с краю, было положено.

Кстати, Вывиховна уехала первой. Уехала, оставив всех в шоке. Она утром вошла в кухню, выбрав момент, когда все в сборе, и, нагло ухмыляясь, сообщила: «Можешь забирать своего домкома, Таисия. Увлечения проходят быстро. Кстати, – она оглядела всех на кухне и, выдержав паузу, доложила: – До колен болтается, но не поднимается! Поэтому-то ты и злая такая, Таисия. Так что бери его взад. А я выхожу замуж за большого человека. Не в смысле, чего у него в штанах, а по положению. Вы еще обо мне услышите. Желаю счастья в личной жизни и успехов в труде!» И, повернувшись на каблучках, вышла. А уже через час рабочие выносили ее вещички, а она садилась в «Победу» и заливисто, показушно хохотала. Ее сопровождал человек в солидном костюме и со злым желчным лицом.

Домком обратился к народу с речью, где подверг обструкции свое увлечение, дал анализ случившемуся и вверил собственную судьбу и себя самого общественности. И сказал еще, что никогда не верил в черные силы и духов. Но теперь, став невинной жертвой колдовства и бесовщины, открыто заявляет, что есть силы зла и он был околдован ведьмой. Речь имела широкий резонанс. Домком так искренне и чистосердечно каялся и даже всплакнул, что многие бабы стали кивать головами. Мужики, ясное дело, втайне его поддерживали, потому что на стороне дьявольские утехи были почти у всех, и их тоже не по собственной воле околдовывали ведьмы и колдуньи.

* * *

Оставим на время жизнь взрослую. Хотя она была определяющей для нас, ребятни. Мы были ее придатком, и всякое самое малое настроение взрослых отбрасывало на нас свою тень. И если Евдокимов старший гонял всю ночь свою толстую жену, то вместе с ней метались по соседям и трое его ребятишек. А Санька Акиньшин, только раз сунувшийся защитить маманьку от побоев, получил сперва от полоумного отца, а наутро и от матери, вставшей на защиту мужа-тирана. Черт их всех, взрослых, разберет! Потому двор и дворовая жизнь были единственно понятным и освоенным миром, где каждый знал свое место, степень дозволенного, где видна была и понятна всем и твоя сила, и твоя пригодность, и все твои хоть и детские, но человеческие качества.

Правды ради надо сознаться, что человеческого в наших проявлениях было все-таки мало. И то ли взрослый и суровый мир породил нас такими, то ли сами дети входят в жизнь жестокими, чтобы, повзрослев, продолжить творящиеся в мире злобу и несправедливость, указывая себе и всем, что сила решает все, что хитрость и лесть – основные правила выживания. Так что от старших детки редко уходят в противоположном направлении, а закон Нью… кого-то о том, что яблоко от яблони недалеко падает, верней всех законов уголовного кодекса. Но мы в те давние детские времена на это на все внимания не обращали, пользуясь любой возможностью слинять из дома и провалиться в собственный мир, где не было ни философии, ни угрызений совести, ни великих потрясений, ни смертельных обид. Все прощалось, потому что все забывалось. Даже человеческая смерть воспринималась легко и весело. А главное – с необыкновенным интересом. И когда сбрасывали кошку с пожарной вышки, и когда, растворив все найденные таблетки и создав новый вид лекарства, вводили его настоящим шприцем пойманным мышам, чувствуя себя академиками Павловыми, – во всем был простой интерес: выживет или умрет? Почему-то все умирало. И только собственная боль изредка наводила на мысль, что, может быть, больно и другим. Но боль все чувствовали по-разному. И все-таки чужие страдания так далеки от тебя, а иногда и вовсе незаметны, что, забыв о них, мы, пользуясь безнаказанностью, творили свои глупые и злобные эксперименты. Да и как не экспериментировать, когда учительница биологии велела принести лягушек и на уроке показывала, как, расчленив беднягу, пускать в мышцу ток и, глядя на сокращения сухожилий, вникать в сущность биопроцессов. Так что после этих садистских опытов надувание лягушки через соломинку и рассшибание ее пузатого тельца о дерево или стену, чтобы слышен был взрыв ее брюха, было самым невинным и обычным делом.

При этом и друг для друга мы находили не менее изысканные приемы, чтобы развлечься. Чего стоил один только магнето! Его подключали к железной дверной ручке сарая и ждали, когда кто-нибудь из вновь пришедших возьмется за нее, чтобы войти. Тут же бедняга получал разряд, и адреналина ему хватало надолго. А какое счастье охватывало всех, когда удавалось добыть карбид! Собирались все. Быстро находили банку, делали в ней гвоздем дырку, а в земле ямку. Вливали побольше воды, бросали карбид и накрывали банкой, плотно втоптав ее в жижу. Теперь надо было найти дурака, готового чиркнуть спичкой возле дырки. Он всегда находился. Всегда. Смелость, как составляющая дураков, присуща нашему народу и его детям.

О-о! Какое это было зрелище! Чем больше банка, тем чувствительней результат. Мы экспериментировали, увеличивая и объемы, и содержимое. Полигон терял дураков, так как многие получали банкой в рыло, или карбид вместе с грязью ослеплял их, и тогда несусветный ор стоял вокруг… Никто не знал, что делать, а «скорая» в те годы если и существовала, то одна на весь наш безмозглый город. Орущего дурака тащили к дому, ближе к взрослым, к помощи, а сами обсуждали силу взрыва и высоту полета банки. На другой день, если доставали карбид, появлялся и новый герой, готовый пожертвовать собой, стать дураком, но внести лепту в усовершенствование бомбы.

Это были шестидесятые. Время освоения космоса.

Были, правда, дураки без всяких мыслей о лептах, о научности взрывов. Они шли поджигать карбид просто потому, что их заставляли или обманывали. Сын нашего дворника был из таких. То, что он родился дураком, было ясно уже тогда нам всем. Его папаша в народе тоже в мудрецах не числился. О матери и вообще никто ничего не говорил. Два сапога пара. Фамилия, объединявшая их, была Хилковы. Саня Хилков, крепкий, коренастого покроя, забавлял округу своей непосредственностью и прямым идиотством. Он ловил шмелей, обходя цветочные клумбы, и, разорвав несчастному опылителю брюшко, извлекал оттуда желтую капельку сладкой влаги и говорил всем, что это мед. Сожрав микроскопический желудок шмеля, он ловил другого с той же целью маньяка-дебила и насыщал нектаром свою тупую плоть. Мы ненавидели его, но новизна предприятия и тоска по сладкому находила последователей. Число шмелиных трупиков множилось, а неопыленность цветов всем была до фонаря.

Правда, придурок Хилков платил за каждую шмелиную жизнь по гамбургскому счету. Над ним издевались все кому не лень. Он и сам для большинства из нас был подопытной свинкой, только внешне похожей на человека. Внутри же никто человеческого в нем не видел. Кличка, данная ему однажды кем-то, стала его судьбой. Придурок! Он был им, что бы ни происходило вокруг.

При этом все страшно боялись его агрессивности. Он мстил за все унижения, издевательства и эксперименты над собой. Но больше всего мстил за своего придурка его дурак отец. Понятное дело, что когда мы скидывались на лимонад, то львиную долю денежек брали с Саньки Хилкова. А в лимонадную бутыль наливали свою мочу и, закупорив, отдавали Хилкову. Все открывали бутылки и, затаив дыхание, ждали, отхлебывая ситро, когда же и Санька откупорит и отведает «газировочки». Отхлебнув от души напитка, Хилков выпучивал глаза, и если не блевал сразу, то бутылка уже летела в нас, а мы врассыпную летели кто куда.

Витька Паук придумал научить Хилка курить. Для этого он заготовил специальные папироски. В табак он настриг ногтей и набил этим добром папиросы. Пометив товар, он предупредил нас, и мы пошли глядеть. Собрались на чердаке пожарки, в любимом месте не только ребятни, но и взрослой части нашей улицы. Пожарка, как называли ее все в округе, стояла на краю городского парка культуры и отдыха, имела два этажа, где первый был отдан машинам, а второй – пожарным. Двор был оборудован как плац, где пожарные обучались непосредственно пожарному делу: разматывать рукава, перелезать через барьер, бежать по бревну и, наконец, по лестнице лезть на пятиэтажную вышку с проемами окон. Иногда, в особых противнях, жгли керосин и тушили его из огнетушителей. Все бегали, начальник, толстоватый мужик, копал короткими пальцами в носу и следил по секундомеру, кто быстрей что сделает. А его помощник сидел рядом и записывал в тетрадь, что ему говорил начальник. Пожарные нас с плаца гоняли, так как мы освоили его под свои игры и нужды, и оттого между нами шла Великая Отечественная война. Плац был нашей Родиной. А нас с нее гнали. Это было невыносимо и несправедливо!

Как и во всякой войне, у нас тоже были перемирия, братание и прочее, когда молодые в большинстве своем пожарные угощали нас сигаретками, давали выпить тем, кто уже почувствовал к этому делу вкус. Те, кто был постарше из нашего войска, находили и другие общие интересы, как, например, обсуждение девчонок, которые похаживали тайно к пожарным и уже крутили с ними – конечно, еще не романы, но легкие любовные фельетоны. А так как девчонки не умели держать язык за зубами и делились друг с другом самым интимным, то все доходило и до нас, а уж мы веселились до полусмерти над ихней любовью.

Смешней всех оказалась история Лариски Зуевой. Она «дружила» раньше других, и дело дошло до поцелуя. И в самый ответственный момент, когда губы пожарника всосали огненный рот Лариски, она так ослабла, что громко пукнула. Даже не пукнула, а пернула. Пожарник хохотал, а она потом от стыда месяц вообще на улицу не выходила, а уж о любви и речи быть не могло. Ее на лето отправили в деревню к родне, а то бы проходу ей не дали. Кличку ей придумали сразу – Влюбленная Бздунья.

Мы же, пацаны, как считается, развиваемся дольше, и потому до любви дела нам никакого не было. Да и все мужское сообщество к проявлению нежности и девичьей дружбе относилось язвительно, жестко и презрительно.

Игры в войну перерастали в реальное противостояние дворов, улиц и районов. Но это свойственно всей мужской части мира, и неважно, где и когда оно проживается.

* * *

Теперь я уже не вспомню, откуда и кто принес в наш двор небывалую по изобретательности и отвратительную по последствиям игру со сказочным названием «Золотые листики». Количество игроков роли не играло, но сыгравший один раз и испытавший всю прелесть действа был уже верным участником команды. Главное состояло в том, чтобы условия игры держать в полнейшей тайне и чтобы был непосвященный новенький участник. Суть действия была в следующем. Собирались все, становились на краю поля в одну цепь и по сигналу что есть мочи должны были бежать на противоположный край, где стояла вешка. Под этой вешкой, на разровненной земле, лежал ворох листвы. Добежавший первым должен был, схватив всю охапку, водрузить ее себе на голову и, желательно с минимальными потерями, донести эти листья до линии старта. Скорость бега, ловкость – все это были очевидные качества того, кто способен стать лидером. Победитель мог, забрав кон, пить газировку целую неделю.

Готовились к забегу загодя. Главное, чтобы новенький, обреченный добежать до золотых листиков, до последней секунды ничего не заподозрил. Поэтому за час до назначенной игры двое, а то и трое из команды готовили ворох золотой листвы. Листья набирались покрупней, посуше. Вниз клали свежую листву. Затем тот, у кого сегодня был стул пожиже, присаживался и справлял нужду. Сверху накладывали слой листьев, заткнув нос и воротя хари. Если дристун мог выдать еще порцию, то делал это вторым слоем. Если же израсходованный запас жидкого кала кончался на первом слое, то наступала очередь следующего из приготовителей. После того как этот слоеный пирог был готов, его основательно укрывали сухой листвой и оставляли на проветривание, воткнув рядом вешку. Теперь прочерчивали линию старта и начинали ждать, когда основная часть игроков, вместе с новеньким, придет на позицию. Все, как великие актеры, играли друг перед другом безмятежность, полное незнание условий игры, ее результата, боясь глядеть в глаза своим подлым товарищам, чтобы не расколоться. Ажиотаж усиливался с каждой минутой. Клали медные трояки на кон и принимали старт. Сердца колотились бешено. Все давили косяка на новенького. Всем надо было бежать стремглав, чтобы первым добежать до вешки, но в то же время никоим образом не оказаться первыми. А дальше…

В тот день несчастный Хилков летел, используя весь свой ресурс, к заветной вешке. Он, выпучив глаза, тяжело дыша, схватил растопыренными пальцами весь ворох и, короной нахлобучив на голову, кинулся назад, еще не видя, что вокруг начался дикий рев и гогот. Жидкое говно текло по его затылку, по щекам. Вонючие листья сползали с головы, а он, запыхавшийся, красный, восторженный, не мог понять, что происходит. Но он понял. Понял и погнался за нами, летящими от него, как дробь из берданки, врассыпную, кто в парк, где трудно поймать, кто во двор, домой. Еще долго было слышно, как орет Хилков. Еще долго колотилось мое сердце от восторга и страха, пока я лежал, прячась в кустах.

Детская душа отходчива. И уже через неделю Хилков не помнил о злополучной участи; более того, бегал вместе с нами и дико радовался, когда по голове вновь найденного участника текло жидкое говно вместе с сухими золотыми листиками.

* * *

Когда вспоминаешь детство, кажется, что время тогда шло медленней. И дни были долгими, и часы тягуче-длинными. Сидишь, бывало, в школе, и урок кажется бесконечным, тем более когда ни черта не выучил и по закону подлости вызвать к доске должны именно тебя. Нет, нет! Совершенно очевидно, что раньше дни были длиннее! Это теперь все несется стремглав, урезая минуты и часы, сокращая нашу и без того не очень длинную жизнь. Хотя и тогда, в пору моего детства, жизнь не у всех была долгой и многие по разным причинам ушли в вечность, так и не дожив до взрослых лет. В большинстве по глупости, по лихой безрассудности, по желанию быть лучше других. Дети не боятся смерти. Они и с ней играют, как играют в войну или дочки-матери. Только смерть не очень любит эти глупые забавы. Ее дело серьезное, хотя и она не прочь порой пошутить. Правда, ее шутки страшные и от них легко можно умереть. Умереть шутя, играя. И, в общем-то, легко.

Мы все испытывали судьбу сотни раз, когда оказывались от смерти в шаге, на волоске от нее, даже не осознавая, что это она смотрит в упор и ждет. Так бывало летом, когда мы подныривали под медленно плывущие, груженные лесом баржи, рискуя быть затянутым мощным водоворотом. Так бывало зимой, когда мы рыли на склоне гор огромные пещеры, а потом их заваливало сползающей снежной массой. И только чудо спасало нас. Или когда один за другим мы прыгали с пятого этажа пожарной вышки в наваленный сугроб, имея стопроцентный шанс просвистеть на полметра мимо. Бывало ранней весной, когда на плоту из сбитых досточек мы застревали посреди полурастаявшего пруда и сидели по несколько часов мокрые и орали, пока нас не вытягивали подоспевшие мужики. Да мало ли каких смертельных забав каждый из нас ни придумывал для себя, для общих удовольствий и испытаний! И это помимо всего того, что окружало нас наследством взрослой жизни. Взять хотя бы парашютную вышку, стоявшую в центре парка. Или колесо обозрения, чертово колесо, как называли его в народе.

Два эти сооружения были облазаны и излазаны нами вдоль и поперек. Особый шик был в том, чтобы влезть на чертово колесо и качаться в люльке, как на качелях. Но пиком героизма, вершиной ловкости и бесстрашия была парашютка. Во-первых, она была выше чертова колеса. А главное, над площадкой, с которой прыгали купившие билет, была башня с перекладиной, где крепился трос с парашютом. И вот тот, кто мог пройти по этому, шириной с бревно, железному рукаву до конца и обратно, тот, кто вопреки здравому смыслу и ветру, свистевшему там, на сорокаметровой высоте, о-го-го как, тот, кто, глядя вниз, видел всех собравшихся жалкими козявками, писькающими от страха в собственные штаны… вот тот был выше всех нас – и, спустившись на землю, он был недосягаем в своем безупречном величии, в своем совершенно очевидном и осознанном героизме.

Тем роковым днем я плелся вдоль паркового забора из молочного магазина, с трехлитровым бидоном и авоськой, груженной сыром, маслом, творогом и сметаной, когда услышал крики, которые неслись со стороны вышки. Из-за деревьев ее не было видно, но я сразу понял, что дело неладно. Прошмыгнув в дыру забора и расплескав молоко, я выскочил из кустов и обмер. На стреле-перекладине парашютки висел парень, а орущий мужик, видно, в полной панике и страхе, метался вдоль парапета и кричал висевшему: «Подтягивайся, цепляйся… Ногами, ногами!» В этот момент пальцы парня не смогли его больше держать, и он, сорвавшись, как-то беззвучно пронесся к земле и с каким-то странным и жутким ударом прилип к вытоптанной лужайке. Бежали несколько человек, видевшие или, как я, слышавшие крики спускавшегося теперь с вышки мужика. Когда все сгрудились над лежавшим на спине парнем, с диким хрипом подбежал и мужик, и выдохнул мертвому прямо в лицо: «Сынок, как же ты так?..» Оказалось, что это отец и сын. Они, выпив изрядно, влезли на злополучную парашютку, ну и, допив там бутылку, полихачили.

Уже подошли милиционеры, их кто-то вызвал. Один стал поднимать парня, но кость руки выскочила из локтевого сустава и воткнулась в землю. Я тоже хотел помогать, но меня отпихнули, и мне ничего не оставалось, как провожать взглядом уносивших тело. Все ушли, пели птицы, покачивались от легкого ветра березы и тополя, плотно обступившие площадку парашютной вышки. Я задрал голову, измеряя высоту и скорость падения тела смелого пацана. Стрелы перекладин со свисающим обрывком тросика, к которому крепился парашют, распластались, как черные крылья. Вся конструкция словно парила в голубом бездонном небе. И там, в этой бескрайней синеве, уже летела одна душа смелого несчастного парня и, наверное, глядя на меня, видела, какой я маленький и ничтожный, но все-таки живой.

Нет, нет! Страха или смертельной боязни, или боязни смерти эта трагедия ни у кого не вызвала. Во-первых, мы этого парня не знали. Откуда, из какого района их с отцом занесло, никто толком не ведал, да и что такое какая-то единичная смерть, когда этих смертей мы видали-перевидали. Эка невидаль! Поэтому, когда через неделю я оказался снова на верхней площадке парашютки, то почему-то был глубоко уверен, что если я сейчас открою железную оградку и шагну, то точно пойду по воздуху. Стопроцентно. Двестипроцентно. Тем более бабушка рассказывала, что у них в деревне, когда она сама была еще девчонкой…

Я в это категорически не верил. Бабушка была девчонкой! Это смешно, это вранье чистейшей воды! Дети рождаются детьми, а старики – стариками! Но тем не менее, когда она была девчонкой, то их собирали у одного деда в избе, так как детского сада в их деревне не было, что тоже весьма странно… Взрослые, уходя на полевые работы, на целый день вверяли своих чад под присмотр этого старика. И когда все набивались в его избу, он их развлекал. Дед приказывал всем сидеть, не шевелясь и почти не дыша. А сам ставил лавку у печки, а табурет возле окошка. Забирался на лавку, молился и, постояв маленько, как говорила бабушка, ступал на воздух и по воздуху доходил мелкими шажками до табуретки. Было там вершков пятнадцать, а то и поболе… А опосля уже слезал с табуретки и довольный говорил ребятне: «Ну, бегите играйте!»

Рассказывала она об этом так уверенно, что я свято в это верил. И, конечно же, верил в то, что и я способен пройти по воздуху, так как все говорили, что я и способный, и необыкновенный. Но это было связано с успехами по рисованию и лепке из пластилина. Так что хорошо все-таки, что попыток ходить по воздуху я не предпринимал. А пройтись от лавки до табурета на уровне колена как-то забывал… Короче говоря, тема высоты заглохла сама по себе, как теперь понимаю, к лучшему. Потому что интересов в жизни хватало.

* * *

Надо было попробовать чертову кучу любопытнейших взрослых вещей, да и окружающая жизнь и приятельский дворовый круг не давали расслабиться и опомниться… На многие эти увлечения и необходимости нужны были реальные деньги, значение которых в те давние времена моего детства и молодости мы, конечно, недооценивали, а точнее, воспринимали совершенно спокойно – и ввиду отсутствия этих самых денег, и в силу бартерности отношений. Это была эпоха мены. Время, когда легко и свободно менялись все и менялось все. Марки, собранные моим отцом в небольшом альбоме, подаренном мне на какое-то событие, то ли на седьмое ноября, то ли на двадцать третье февраля, я выменял на немецкую каску, за что был ей же бит отцом. Посланный переменяться обратно, я, скрывая побои, узнал, что марки давно променяны на серебреные монеты и переменяться не могут. Монеты забрал отец моего партнера-менялы и, пробив в них дырочки, соорудил подобие кипятильника: кипятит воду в стакане, производя серебряную воду, и, выпивая ее, оздоравливает свой организм.

Узнав об этом, отец чуть не убил меня вовсе, но мама сказала, что у нас есть монетка из дореволюционной жизни ее родителей, и отец, разрубив ее на две половинки зубилом, соорудил и себе чудодейственный целебный аппарат и начал пить серебряный напиток.

Но марки ко мне вернулись – с совершенно неожиданной стороны. Я сидел с Танькой Ступиной за одной партой. Она мне не то что не нравилась, но я воспринимал ее как-то не так. Рослая, жилистая, с резким голосом, похожим на вороний крик, она, видимо, раньше всех начала развиваться, и это меня просто пугало, тем более и у меня признаки юношества уже начали пробиваться и под мышками, и в сосках. Они надувались и болели. Танька сама намекнула на якобы ненужный альбом с марками. «А что хочешь?» – поинтересовался я, имея в виду обмен. «Пошли ко мне после уроков, посмотришь», – предложила она.

Уже дома она, совсем как взрослая, предложила мне чаю с вареньем, потом села на диван возле меня и открыла альбом. Разумеется, я тут же узнал его. Но целомудренно и по-детски не заорал: «Это мой!» Я все-таки был с девушкой. Честно говоря, я в этих марках мало что понимал. Ну, марки. Ну, красиво… Дальше не шло. Филателия – наука. Ей надо скрупулезно заниматься. Откуда марочка? Чьей страны? А там география, места гашения и черт знает чего… Марки были довольно обычные, негашеных было мало. «Давай поцелуемся», – вдруг предложила Танька. Я, в общем-то, предчувствовал, что дело тут непростое, тем более с полгода она прямо на уроках странно терлась своей коленкой о мою ногу. Но чтобы вот так, во время просмотра альбома?! Она сама придвинулась ко мне и губами взяла себе в рот мои губы. Потом, погладив мои волосы, объявила: «У тебя после этого должно сейчас набухнуть. Покажешь как? Ага? А посмотри, как у меня все заросло!» Она привстала и подняла платье. Трусов на ней не было, когда она их сняла, я не знаю. Там и правда было густо засажено. У меня едва-едва пробился пушок, такой же белобрысый, как и я. А у Таньки – как у всех взрослых теток, которых мы видели в моечной, когда лазали подглядывать за ними в бане. Но мне было как-то непонятно, странно… Ничего не набухло, и вообще, кроме неловкого стыда… Я быстро прошептал, что надо уже бежать. Голос не слушался, пересохло в горле, язык стал каким-то жестким, и я шмыгнул в прихожую. Танька проводила меня и, хихикая, закрыла за мной дверь.

Марки она принесла на другой день в школу. «Тебе марки нужнее, – сказала она, упирая на слово “марки”. – Я тебе их просто так дарю». Я, конечно же, взял. Все-таки целый альбом марок. Они и вправду в ту пору мне были нужней. Счастливый я вечером отдал отцу его подарок и гордо заявил: «Забери! Собирай дальше сам. Зря мне только нос разбил за это говно». И быстро выскочил из комнаты, от греха подальше. Минут через пять, когда я, успокоившись, понял, что расправы не последует, услышал недовольный резкий отцовский крик: «Сам ты говно! Тут даже монгольские есть! Вот написано – Монгол Шуудан». «Сам ты Монгол Шуудан», – процедил я и полез под одеяло.

Мы все развивались крайне неравномерно, асимметрично всяким там правилам. Законы развития во все времена очень индивидуальны и никаким измышлениям не подчиняются. Дурак Хилков в свои четырнадцать был мужик мужиком, а мой приятель Сашка – дитя дитем. Но в той или иной мере любовь, интимность во взаимоотношениях полов, тайны пола, личные особенности волновали, будоражили всех. Слова «секс» тогда не было, да и «любовь» рассматривалась в основном как проявление личных чувств к Родине, к партии, к народу в целом. Частности на то и частности, чтобы не особенно заострять на них внимание. И потому взросление, возмужание и все подробности, связанные с этим, происходили как-то стихийно, самоучением или обменом информацией в тесном товарищеском кругу. Когда кто-то из ребят рассказывал, что у тех, кто дрочит, волосы на ладонях растут, все как один судорожно глядели на свои руки – и это смешило, но и успокаивало каждого, потому что становилось понятно – не я один. Или – я не одинок в этом запретном занятии. Да и нет волос на ладони, а значит, все вранье, и дрочить – вполне нормальное дело.

Печально это, или так и надо, но мы все, исследуя этот мир, не пользуемся чужим опытом. И не потому, что его как такового не существует, – но самостоятельное постижение способов жизни в человеческом обществе есть проявление в нас и акта обреченности, и одиночества, и зачатков сугубой индивидуальности характера, устремлений, желаний и личной воли. Одни доказывали свою состоятельность силой, другие под маской хамства и цинизма скрывали нежную и ранимую душу, но только мало кого интересовало и то и другое. Как, впрочем, не интересовала наша маленькая жизнь почти никого, от родителей до педагогов.

* * *

Огромная великая держава жила широкими мазками, глобальными понятиями, бескрайними и безграничными помыслами, величайшими идеями. В четырехстах километрах, на казахстанских полигонах, беспрерывно взрывали ядерные бомбы, шли военные учения, отправлялись ракеты в космическую бесконечность. Возводились великолепные «хрущевки»: народ получал от государства личное, индивидуальное жилье со своей кухней, залом, спальней, а также комнатой, где стояли чугунная ванна и белый унитаз. Правда, когда из деревни к нам приехали брат и сестра мамы, то по своим делам ходили вниз, в кусты у забора, так как не могли даже вообразить справлять нужду через стеночку с кухней, где все сидели и кушали. Но это – проявление темноты деревенского народишка.

А вскоре народы вновь ощутили нечеловеческое ликование. Послали в космос человека! И что удивительно, он облетел земной шар и вернулся. Не скажу, что лично меня это как-то потрясло до основания, ибо масштаб и значение этого действа я, в силу возраста, оценить просто не мог, но я, как и все, слушал радиосообщения, затаив дыхание. И как весь многомиллионный народ, как писали потом в газетах, ликовал, кричал «ура!», ощущая небывалый подъем и величие духа, преисполненный гордости за свою великую Родину, оплот мира и прогресса, где славный Центральный Комитет Коммунистической Партии, возглавляемый Ленинцем, Отцом космонавтики и прочее, прочее, прочее…

Потом запустили Терешкову. Теперь уже ликовали по большей части женщины. И если Гагарина отмечали вроде как Ноябрьские, то полет женщины-космонавтки обмывался, как 8 Марта. Хотя мужчины и тут поддерживали представительниц женского пола. Я вроде и готов был ликовать и славить и этот полет, но размышления бабки Ани посеяли сомнения в моем сознании. «Тоже мне, геройский полет! Обосралась там от страху-то, а ей за это Героя дали, – ехидничала она, – Надо было и собачкам всем тоже звезды геройские дать, раз они в космосе были».

Бабка Анна была человеком отдельным, странным, старорежимным. Носила черные и темные тона, не признавая светлый, яркий «ситчик». Ее и звали за глаза «монашкой». Ходил слух, что, когда началась революция и белочехи пришли в Сибирь, ее изнасиловал какой-то солдат или офицерик и заразил сифилисом. Она и сама мне рассказывала о том, как горело все ее тело и она спасалась от высокой температуры – сидела в домашнем леднике, пила сулему, растворив ее в воде, раз за разом увеличивая дозу принимаемого страшного яда. И как все-таки излечилась, хотя застудила кости рук и ног, сидя во льду. И носовая перегородка у нее деформировалась, слегка провалилась, отчего нос оказался таким курносым: от него остались только широкие ноздри да маленький пипка-кончик. Однако она излечила и костную хворь. Теперь уже сидя в бочке с запаренным овсом и прогревая ноги и руки. В результате стала ходить, замуж вышла, родила десятерых ребятишек, шестерых схоронила, а четверых вырастила, и были они вполне здоровы в физическом и умственном развитии. Конечно, хлебнуть таких жизненных разносолов не дай, как говорится, бог, поэтому в Бога она тоже верила как-то по-свойски, по-особенному. Она и ругалась с ним, и хвалила его, и молитвы читала, и материлась, когда уже допекали ее. Одним словом, Бог у нее был навроде приятеля, с которым она познакомилась еще в детстве, прожила по соседству и общается по эту пору.

Страну и новую власть она ненавидела. То есть не то что ненавидела, таких сильных чувств к строю у нее быть не могло, но говорила она о ней так: «Советска власть – неоткель взялась!» Она родилась в доме человека крепкого – хозяина, работяги. Два дома в большом селе имел ее тятя. Табун лошадей, коровы, овцы. Хозяйство огромное – работники трудились у него. Так что к семнадцатому году он подпадал под разряд «кулаков». Теперь-то уж понятно, кто они такие были, эти кулаки, пахавшие с зари до зари, считавшие копеечку, умевшие стоять крепко на ногах, рукастые, головастые, упертые, волевые. Кость и оплот аграрной России. А тогда, в аду перемен, революций, раскулачиваний, репрессий, сведения личных паскудных счетов, они все полетели в тартарары, разбазаренные Гражданкой, резней, ужасом коллективизации. Миллионы судеб – исковерканных, сломленных, изуродованных. Потерявших кров, себя, свое прошлое, свою страну, своего Бога. Пришло время, которое и временем-то нельзя назвать. Насквозь лживое, запутанное, обездушенное, кастрированное и безнравственное. Со своими липовыми, ублюдочными вождями. С мелочной, похотливой жаждой выслужиться, дорваться. Безумие и ад мировых войн, гражданской катастрофы – все осталось позади, воспевалось, восхвалялось. Само сочетание слов – Герой Гражданской войны – должно шевелить волосы от ужаса и бесчеловечности. Но, увы, нас учили любить и гордиться. Мы и гордились: взрывами атомных и водородных бомб, уничтожением всего живого, истреблением самой жизни. Что это? Естественный способ уничтожения, данный нам природой? Но в чем же величие человека? В чем его божественное начало? В чем смысл жизни людей?

Я рано начал думать обо всем этом и потому, что сама жизнь была не столь безоблачна, даже в пору моего детства. И потому, что многие вокруг говорили о бесконечных проблемах, несправедливости властей, глупости ее лидеров. При этом заблуждениями были напичканы все. Помню, как мама приговаривала: «Если бы был жив Ленин…», когда несправедливость, происходящая в ее жизни, лишала всякого осмысления, лишала сил сопротивляться. «Если бы был жив Ленин… Разве так бы мы жили?..» И плакала.

Я глядел на нее и вторил ее заклинаниям, слизывая соленые слезы: «Если бы был жив Ленин…» Страшная и жалкая картина любви жертвы к своему палачу. Как и насколько просто можно замусорить сознание этой самой жертвы, будь она даже целым народом, да еще если весь этот народ хочет верить. Вот и живет огромная страна в состоянии полного абсурда. Двуглавые орлы, штандарты царского режима и пятиконечные звезды и регалии советского периода, памятники тем, кто разрушил Российскую Империю, и уничтожение и забвение создателей нового сталинского государства. Бесконечный абсурд и бессмысленность миллионов жертв, разрушавших, восстанавливающих, строящих на собственных костях новую жизнь. Вливающих свою кровь в идею общего счастья свободы, братства… И затем, легко уничтожив этот мир, вернуться в полное беззаконие, бесправие и средневековое мракобесие.

Как все переплетено и необъяснимо глупо в нашей жизни, как раболепны и угодливы мы, как цепляемся за любую возможность жизни, как приспосабливаемся ко всякой мерзости, мрази, становясь этой мразью. Человека не надо жалеть. Столько подлого и чудовищного совершил и содеял он на этой бедной и прекрасной земле. Моря крови пролиты им ради собственных амбиций, вырезаны народы, разрушены цивилизации. Он беззаконен, вероломен, лжив, коварен и жесток. Но он требует к себе сострадания, нежности и любви. Входя в мир ничтожным и совершенно беззащитным, он, вырастая, превращается в самое страшное и безумное существо в этом мире – существо, готовое без раздумий принести в жертву мир, землю, планету, человечество, весь род себе подобных только потому, что ему так захотелось. Потому что он возомнил себя властелином, хозяином, Богом. Мерзкий, жалкий червь… Он прожил на Земле тысячи лет и ничего так и не понял. А следовательно, он здесь зря.

* * *

Я быстро понял, что в нашем мире отсутствуют справедливость, доброта, честность. Люди, которых я любил, кому верил, были несчастны в жизни. То есть они были как бы выброшены за ее борт. Фронтовики, калеки войны, они и тогда воспринимались обузой, ненужной обременительной частью общества и системы. Кривое зеркало повседневности. Ворье, бездельники, приспособленцы всех мастей получали все преимущества от государства. Соседка наша оформила липовую инвалидность и поимела дополнительные средства на икорку к своему бутерброду с маслом. Кстати, все говорили, что в войну она таскала в бидоне это самое масло, залив его сверху молоком. Ее не проверяли, она была замдиректора молокозавода и, конечно, делилась с начальством.

Несправедливость, конечно, унижала, но люди так уж устроены, ну и, конечно, воспитаны всем ходом истории, что проявлять свое неудовольствие могут лишь где-нибудь на кухне, под рюмочку, среди таких же обделенных и униженных. Кухонная критика системы, вождей, бесправия, беззакония – это, наверное, наше советское, паровыводящее негатив устройство. Выпили, обматерили всласть, разобрали по косточкам лидеров, перелопатили политическую составляющую, закусили и разошлись. А дальше – согласная с линией партии жизнь добропорядочного гражданина, до следующей кухонной встречи единомышленников.

Времени с тех пор минуло много, а и теперь все то же самое. Наверное, кухня – это для русского человека его политическая трибуна, где семья – однопартийцы, а гости – солидарный электорат. Смешно, убого, но что есть, то и имеем.

Среди нас, разномастных и разновозрастных детей, тоже царило весьма относительное понимание добра, и справедливости, и чести. Разумеется, сила являлась основой любых отношений. Сила была законом номер один, и ей подчинялись все. И хитрые, и льстивые, и жадные, и, само собой, слабые. Хотя мир полон исключений, считается, что они – подтверждение правил. Но я бы поспорил и о правилах.

В нашем классе, довольно разношерстном во всех проявлениях… Тогда школьные классы не набирались по одаренности, финансовому положению родителей и прочей хитродумной системе. В те времена все были равны, особенно дети. Так вот, в наш класс, где-то уже в конце сентября, привели четырех учеников из какого-то детского дома. Три девчонки и парень – и по виду, и по всем повадкам совершенный бандит и отморозок. Он ничего не умел, не хотел, не смыслил, не понимал, кроме как бить, унижать, измываться, оскорблять. Он и говорил матом, хотя в те годы это считалось неприличным, тем более при взрослых. Да что там неприличным – невозможным, потому как любой взрослый мог за это съездить по губищам или дать такую оплеуху, что час в башке звенели валдайские колокольчики. О толерантности и правах ребенка тогда никто не слыхал. А этот просто и нагло лепил матерщину даже учителю. Ну и что ему, если училка выставит за дверь из класса? Он в туалете выкурит папироску и как ни в чем не бывало вернется, неся шлейф прокуренной своей плоти.

Он был с виду просто шкет, сухопарый, низкорослый, неприятный своим злобным взглядом, ухмылкой тонких изогнутых губенок, какой-то облезлостью, недоделанностью. Он вечно искал повод, чтобы оскорбиться и отомстить. Всем, любому. Для него не существовало приоритета силы. Его сутью была злоба и ненависть. Как и где он вырос и сформировался, теперь уже никто не знает, но мне кажется, что такими уже рождаются. Там, в теплой утробе матери, сосет пальчик, плавая в материнской неге гаденыш, сущность которого – истребление, глумление и насилие. Как говорил мой отец: «Таких надо давить там же, в утробе, или, как вылупится, взять за ногу – и об угол, чтобы в лепешку!» Но в самом деле, не может столько ненависти и зла исходить от маленького, в общем-то, юного существа. Человека! Однако…

Он ни с кем из нас не познакомился, не представился. Он смотрел на каждого, словно прикидывал, как и с какой стороны нанести удар. Если учительница вызывала его к доске, он резко и однозначно говорил: «Нет!» – и учительница покорно вызывала следующего.

В тот обыкновенный учебный день мы все вышли на перемену и стояли во дворе. Было прохладно, даже холодно. Прошел осенний зябкий дождь, но пробивалось солнышко и поблескивало, подпрыгивало в большой луже. Мы блаженствовали, хотя и поеживались. Разговор не успел начаться, так как Сашок, а этого ирода звали так – не Александр, не Саша, а Сашок; он сам так скорректировал свое имя, поправив всех учителей, пытавшихся называть его поласковей, – Сашок вылетел с крыльца и обрушился в лужу, облив нас всех с головы до ног грязной водой. Он загребал ногой воду и окатывал каждого, и гоготал, получая какое-то эстетическое наслаждение. Оставшиеся два урока мы все сидели мокрые почти насквозь. Дома я срочно налил горячей воды и сидел в ванне, отогреваясь. Но все равно заболел. А Сашок исчез. Он ушел отдыхать, сменить мокрую одежду. Он получил порцию удовольствия, а все остальное было ему до лампочки.

Удивительное дело, но мы все, дружно возненавидев его, стали так же дружно бояться и опасаться этого хилого монстра. Он, как всякий хищник, остро чувствовал наш индивидуальный страх и цинично сквозь зубы приказывал: «Ты, гонорея, подошел!» И тот, к кому он обращался, безропотно ковылял на экзекуцию. Почему он называл нас всех «гонорея», я до сего дня не знаю. Может быть, с его точки зрения, это звучало наиболее оскорбительно, хотя при его недоразвитости что он мог знать об этой болезни, да и мы, кстати, тоже не знали. А может быть, это слово звучало еще свирепее его матерщины? Черт его разберет.

Сашок держал нас в своем жилистом кулаке. Все разборки с нами происходили в школьном туалете. Он издевался над нами изощренно, словно вместо домашних заданий сидел и выдумывал что-то совершенно садистское и унижающее психику того, кого в этот день он избрал своей жертвой. Он приказывал принести из дома кружку Юре Мощенко и утром, осведомившись, не забыл ли тот ее, после уроков приглашал всех ребят в туалет, где, полюбовавшись Юриной кружкой, велел попить «живой воды» – и, зачерпнув из унитаза, подавал бедному, бледному Мощенко. Я начинал блевать первым.

Не могу понять, почему мы не объединились, не сплотились против этого мерзкого проявления садизма и издевательства и не отдубасили негодяя, поставив на место, а лелеяли внутри себя собственный страх, каждый день с легким ужасом собираясь в школу. И подлые мысли, думаю, были в голове каждого. «Если меня сегодня не тронет, то что для другого изобретет?» Мы ведь все в большей или меньшей степени садисты, получающие тихое, затаенное удовольствие от истязания или унижения себе подобного. Собрата. Главное, лишь бы не тебя.

Может быть, и жесткая параллель, но… Я видел много фотографий из концлагерей. Очереди раздетых людей, многие женщины с детьми на руках, – и все покорно стоят друг за другом в газовую камеру. А между тем охранников – всего несколько солдат. Почему не рвануть вместе, единым телом, не удавить этих солдат, не отобрать оружие, не стереть, не затоптать всей своей единой плотью? Ну и пусть, что перестреляют… Это достойней тупого животного стояния. Я так думал. Я думаю так до сих пор. Героизм в мыслях, интеллектуальный героизм – это, конечно, далеко не одно и то же, что поступок. Надо сделать, совершить. А думал ли ты перед этим, рассуждал – никого не волнует. Главным тут является результат. Менделееву таблица тоже приснилась. Может быть, он и не думал о классификации, но она есть! И это гениальный факт. Весь мир ищет, но мало кто находит. Для меня главный тот, кто нашел, даже если никогда не искал.

Так вот, Сашок. Все учителя прощали, оправдывали и жалели этого урода. Видимо, перед злом пасуют и сдаются все! Сколько история знает примеров, когда подобные серые, ничтожные негодяи, используя непротивление, чувство жалости, попытки оправдания, натворили бед и мировых трагедий. И что?

Впрочем, Сашок не стал зачинщиком общечеловеческой трагедии.

Однажды он шел по мосту через Обь. Мост был железнодорожный, автомобильный и пешеходный; мне он казался бесконечным. Сашок шел с карьера, где купались, дрались, курили, пили уже взрослые пацаны и мужики. Он там кого-то «отметил», как тогда говорили, причем велосипедной цепью, которую носил вместо ремня. Его догнали несколько человек, повалили, взяли за руки за ноги, подняли и с силой ударили об асфальт моста. Внутренности отлетели. Отлетел и Сашок. Душа его не отлетела. Я уверен, ее у него не было.

* * *

Мой дед по материнской линии вообще не ругался. Вот ведь! Никогда, никто за его долгую жизнь не слыхал от него ни слова брани. Какая уж там матерщина!

Он вообще был молчун. Женившись на маме, отец мой совершенно в него влюбился. Таскался за ним буквально всюду. На рыбалку, чинить сети, что-то ремонтировать, ехать на телеге в соседнее село за чем-то в тот момент необходимым, париться в бане, да просто молча сидеть на завалинке и смотреть, как дед дымит самосадом и стряхивает пепел себе в ладонь, а потом сует пригоршню пепла в карман своих портов и там растирает. Зачем он так делал, понять было невозможно. Он в молодости проживал в большом городе, чуть ли не в Екатеринбурге, и был управляющим в хорошем магазине, с приличным жалованием. Но каким-то непостижимым образом «пропил» этот магазин со своими дружками и бежал из-под ареста в Сибирь. Как-то обосновался в тогдашнем Новониколаевске, стал работать по прежней стезе, в торговле, но снова прокутил или проиграл хозяйские деньги, и бежал уже на задворки империи, в деревню Мыльниково, где жила в девках будущая моя бабушка.

Дед был красивый. Тонконосый, голубоглазый, худой, подтянутый; белокурые волосы, ослепительная улыбка.

Наверное, она влюбилась. Ну или он ей очень понравился. Нравы тогдашнего крестьянского быта уж точно не предполагали никаких сантиментов и неведомой простому народу лирики, чувств. Поэтому, когда юная в ту пору будущая моя бабушка заявилась домой под утро, после танцев и ночных гуляний, ее мать, выйдя на крыльцо, сказала как отрезала: «Где ночь шлялась, туда и возвращайся. А тута тебе места больше нету!»

Женились они через неделю. Надо было строить свой очаг, а времени на раскачку не было вовсе. Так и прожили вместе больше шестидесяти лет. Нарожали двенадцать ребятишек, пятерых схоронили. Жили тихо, в мире, по принципу тогдашней Руси «стерпится – слюбится».

Так вот, тихий и красивый, седой как лунь, мой дед имел в арсенале одно слово, но самое страшное, – это знали все, и очень боялись того слова. Доведенный до белого каления ребятней, беготней, криком, шумом, гамом… да, не дай Бог, еще что-нибудь разбивалось в этой свистопляске, дед поднимался, бросая все свои дела, и громко и четко произносил: «Эх, по луне!» И тут же все смолкало.

Что это было такое – «Эх, по луне!» – великая тайна, как, впрочем, и вся дедова последующая жизнь. «Молчание – золото» – он в этом смысле был буквально золотой. Ну а молодость… Она на то и молодость, чтобы учиться жить, ошибаться, делать выводы. Чужим умом не проживешь. Недаром Гете говорил: «Кто не был глуп, тот не был молод». Но дед про Гете не знал. Точно.

* * *

Время. Какая удивительная субстанция!

В какие-то моменты оно кажется вполне одушевленным, когда в сотрудничестве с памятью вызывает совершенно реалистические картинки из прошлого, превращая тебя одновременно и в живого свидетеля, и в соучастника. То вдруг ввергает тебя в предчувствие будущего, настолько реалистичное, что становится не по себе. То останавливается, и ты практически ощущаешь Время и себя как нечто единое и целое. И на какой-то момент можешь почувствовать себя его хозяином и даже распорядиться им, великим Временем, по своему усмотрению.

Оно бывает порою доверительно к нам, к нашей судьбе, словно говорит или намекает на то, как правильно расставить акценты и приоритеты, выбрать тот или иной путь, совершить именно это действие, сделать только этот шаг. Но мы чаще всего не замечаем его подсказок, его намеков, или принимаем эти откровения за что-то странное и даже дикое, пытаясь собственным псевдовеличием, горделивостью сбросить знаки помощи и, вопреки здравому смыслу, совершить собственный выбор, сделать личный шаг или поступок, который редко бывает удачным и единственно верным.

Мы утратили связь с энергиями высших сфер, а следовательно, забытовили и замусорили собственное сознание, и глубину чувств, и ощущений. Мы ссохлись, скукожились, сделались черствыми сухарями, зарывшись в свои страхи, сомнения, нереализованность, закомплексованность. Не люди, а стихийные бедствия сезонного характера. Осенне-весенние обострения, зимнее подмораживание всех чувств и короткий летний период на оттаивание и симуляцию гипотетического счастья.

Как я любил приезды в деревню! Мамина родина, где она родилась, ходила в школу за семь верст от дома, да еще зимой, когда сибирский Царь Мороз держал минус тридцать градусов неделями. Да мало дойти до школы, после уроков надо было возвращаться. А сколько раз она приходила, а занятия отменяли из-за холода, что был в тот день ниже сорока. Но кто мог об этом знать? Термометром служил собственный нос, обмороженный, как у всей тогдашней детворы. Это как надо было хотеть учиться, как надо было любить учителя?! И они хотели и любили.

Деревня стояла среди лесов, на высоком берегу, обнесенная, словно частоколом, высоченным полевым разнотравьем. Кладбище, которое невозможно было отыскать среди зарослей конского щавеля, репьев, зверобоя, пижмы, ромашек с ладонь величиной и в человеческий рост. Запахи стояли дурманящие и невыразимые по настоенности. Распаренные дневным зноем, они смешивались с легким дымком от летних кухонь, и этот голубоватый флер окутывал деревню и округу – и, кажется, по одному этому дурману можно было легко отыскать и деревню, и дорогу к ней.

Мамины родители и два брата с сестрой и их семьями так и жили в Мыльникове, никуда не уезжая. Редко, может быть, раз в два-три года, навещали дочерей и сына, живущих в городе, но в основном все съезжались в родительский дом. Зимой добраться до деревни было весьма проблематично из-за бездорожья и больших снегов, коими Сибирь весьма богата. И поэтому – лето! Река, озера, поля, бор – все было наше. Ни присмотра, ни криков, ни контроля, ни этих дурацких родительских воплей: «Куда?! Выйди из воды! Ты синий!», «Не ешь черемуху! Запрет!» Свобода и ее осознание… Какое же это райское состояние для всякого человечка. Поэтому и в речке до синевы, чтобы стучали зубы, и переедание черемухи и проблема просраться. И курение сухого конского щавеля, и морковка прямо с грядки, едва обтертая о собственную майку или трусы. И бабушкин хлеб, который пах самой жизнью, и парное молоко, и творог, который можно было есть без устали, и ягоды, и гигантские чугунные сковороды, полные жареных маслят, белых, подосиновиков или наловленных дедом маленьких щук, которые назывались щурогайки.

Я ел в деревне все без разбору и с адским наслаждением, хотя дома, как говорил отец, воротил рыло: «И в рот, и в жопу вам суют, а он еще рыло воротит!» Не знаю, в чем причина. Может быть, в обществе. Мы всем своим кагалом, а было нас, детей, голов одиннадцать, жрали, все как один, за обе щеки. Потому еще, что и впрямь было бесподобно вкусно, просто и невероятно съедобно.

А какие пироги пекла бабулька! Мамка моя унаследовала от нее все изыски кулинарии. Питались мы и разнообразно, и вкусно. Тут отец был прав. Стол ломился. Но чего это стоило родителям. Лето и осень – заготовки. Отец ездил за ягодами, за грибами. Он умел все это находить, собирать и, главное, солить, мариновать, и потому они вдвоем с мамкой торчали с июля по конец сентября на кухоньке, в которой парилось, тушилось, варилось, прело, кипело, булькало все, что потом консервировалось и разливалось по банкам. Закатывалось особой машинкой и страшно дефицитными жестяными крышками. В погребе на полках стояли бесчисленные банки варенья, солений, желе, конфитюров, маринованных грибов, соленых огурцов, помидоров, лечо, перцев… Кроме того, ссыпали картошку в песок, зарывали морковь, свеклу, солили арбузы, две бочки квашеной капусты… Одним словом, генетическая убежденность, что в доме, в семье всего должно быть вдоволь. А мало ли что, а не дай бог голод и неурожай.

Весь набор переданных из поколения в поколение страхов и знаний мои родители реализовали в полном объеме. С заготовками проблем не было никогда.

* * *

Я хоть и родился в атеистической стране, но все же тайно был крещен в сохраненной, слава Богу, в городе большой красного кирпича церкви. Православная страна вдруг отринула, испугалась и отвергла своего Бога. Какой-то патологический кошмар. Кучка уродов, приехавших разделить, разграбить и уничтожить великую империю, не то что не нашла гневного сопротивления, но наоборот, снискала полное одобрение и смирение перед бесовской бандой, называвшей себя большевиками. Народ, веками ходивший в свои храмы, исповедовавшийся своим пастырям, просивший Господа о милости перед домовыми образами, переходившими из поколения в поколение семейной реликвией, начал рушить весь свой духовный мир, сжигать символы веры, стрелять священников. Что это было?.. Как произошло перерождение людей в армию служителей Антихриста?

Россия – страна крайностей. Она всегда была такой. Возможно, это результат ее географического расположения. Глянешь на восток – Азия. Поворачиваешь голову на запад – Европа. А между ними бескрайняя, поражающая своими ландшафтами, климатическими зонами, необозримая Великая Держава. Империя, умножавшая себя бесконечными войнами, захватами, расширявшая свои огромные просторы. Бескрайность привнесла крайности в национальный характер русских. Они во всем – во взглядах, в поступках, в проявлении себя и своих чувств. Если смирение – то до самоотречения, до схимы, до полной аскезы, до скита. Если воля – то вольница, бунты, до сожжения городов вместе с их жителями. Если гуляния, то зачастую до полного безумия… Ну а горе – на то оно и горе, чтобы мести косами пол, рвать на себе волосы, выть ночи напролет и носить черное до гробовой доски.

Люди, которые встречались мне за долгую мою жизнь, также демонстрировали крайнее состояние своих характеров. Добрые, тактичные, интеллигентные, умеющие и выслушать, и понять, замечательные в своем существе, они оставались таковыми во всех проявлениях и со всеми. Другая же часть являла полную противоположность. Злобные, завистливые, алчные, циничные, двуличные и даже не скрывающие этой своей омерзительности, гордились набором мерзостей, бравировали этим. Я слышал, что у Дельфийских оракулов был закон, гласящий: «Худших большинство». Написан он был за две тысячи лет до христианства, но точен до сих пор. Хотя удивительного в этом нет. Люди ни на йоту не изменились. Изменился лишь пейзаж вокруг, однако внутри человека все тот же набор качеств, что распределил Создатель. В одних – Добро. В других – Зло. Вот и делят они Божий Свет. Но победу, к великой скорби, одерживает Зло, несмотря на то, что все держится и живет до сего дня исключительно благодаря Добру.

Так вот. Крестили меня втихаря. Бабка моя и мамка, а крестными, что обязательно, были с женской стороны родная мамина сестра Валя, учительница сельской школы, а с мужской, крестным отцом, бабка позвала своего среднего сына Сашку, брата моего отца. Я со дня крестин его ни разу не видел, а говорить о том, что, когда он окунал меня в купель, в силу возраста – а был мне годик или чуть меньше – я его запомнить не мог, не буду. Но тем не менее крестный отец у меня был.

Он тогда оканчивал летное училище. «Летку», как тогда его именовали. И карьера складывалась как нельзя удачно. Поступил на военную службу в летную эскадрилью, был отмеченным и талантливым летчиком, умел быстро принять верное решение, проявлял смелость в воздушном учебном бою. Одним словом, начальство его ценило, старалось повысить. Он стал командиром звена и имел лидерские задатки. Симпатичный, молоденький, жизнерадостный, улыбчивый, обаятельный, конечно же, окруженный девушками, к которым он имел естественную для своих лет слабость.

Авиация всюду и везде, где она существует, считается элитой вооруженных сил. Свобода как естественная необходимость, как неотъемлемая составляющая полета, неба, крыльев. Икары наших дней. Они не очень дружили с дисциплиной, но в основном многое, если не все, летной молодежи прощалось. Мало-помалу быт Саши наладился, жалование было очень хорошее. Он смог купить себе даже машину «москвич», но вместе с этим начал закладывать за воротник, кутить, благо игривый женский пол, благосклонный к обеспеченной ресторанной жизни, поддерживал его безумные оргии, ночные загулы, пьяные гонки на личном авто.

Невесть откуда появились «лучшие друзья», самые верные и преданные товарищи. Он нередко являлся на аэродром подшофе, с перепоя, навеселе. Со звеньевых его сняли. Разговоры по душам, увещевания, приказы действия практически не имели, и он все глубже оседал на вольготное дно свободной жизни, а руководство эскадрильи обдумывало, что и как делать. Но случай облегчил начальству поиск решения трудной проблемы.

После очередной попойки, загрузившись в «москвич», летели по дороге, которая, как всегда в России, была продолжением дурака, – и вот то и другое слилось воедино. Какой-то дурак стал тянуть руль на себя, и они все вместе вылетели в огромный овраг, слегка покалечившись все до единого. Саша сломал себе об руль нос и кисть правой руки.

Днем он объявился в летной части уже в гипсе и с опухшим, как вымя без дойки, рылом. Было общее построение, и командир отряда, не скрывая чувств и не выбирая слов, разносил Александра Алексеевича и в хвост и в гриву, грозя всеми карами, наказаниями, губой, лишением звания… В этом монологе он подошел к Александру и заорал в лицо: «Ты понимаешь, мудак, что творишь?! Ты себе, сосунок…» И не успел закончить. Саша что было силы въехал загипсованной рукой прямо в усики майора. Фуражка отлетела, и тело потерявшего сознание командира рухнуло на бетон взлетного поля. Кровь залила лицо, а личный состав кинулся кто к командиру, кто к Сашке, чтобы повязать и усмирить.

Был трибунал, суд. Но все-таки армейское братство, нежелание выносить сор из избы и человеческое понимание и избитого командира, и начальника части, а главное, замполита, не довели дело до уголовки. Постепенно замяли и забыли. Правда, из рядов армии крестный был уволен, точнее, комиссован по здоровью, в связи с невозможностью летать. И вот тут-то, осознав произошедшее, Александр Алексеевич запил всерьез. Несколько недель, может быть, месяц или больше, он никуда не выходил из съемной комнаты, а только и делал, что бухал. Остановился только потому, что закончились деньги. И в туалет по-большому он начал ходить одной кровью. В России все на крови. Испокон веку – храм на крови, вера на крови, а у Сашки случилось завязать на крови. Так себе сравнение…

Беда, учит русская пословица, не приходит одна. И Саша это понял и узнал не с чужих слов. Родные были в ужасе, в горе, в ненависти к нему, и, разумеется, сочувствия он ни в ком не нашел. Мать не пустила в дом, когда за неуплату его выгнали со съемной квартирки. Сестры сослались на то, что мужья против, да и детям места почти нет в их убогом жилье, а отец мой и вовсе пообещал изуродовать и хотел было обличительным монологом наставить заблудшего хоть на какой-нибудь, но главное, не скользкий путь, – однако вольная душа Сашки не могла этого сносить, а требовала опохмелки и хоть каких-то денег на поддержание воли. И потому, процедив: «Пошел ты на хуй!», он вышел за калитку дома.

Вспомнились подруги, лучшие друзья, верные товарищи. Адресов он знал всего несколько, и направился с визитами. Странно, но только в одном доме ему дали стакан водки и котлету с хлебом, и то при условии, что он больше сюда ни ногой, а в другом даже не пустили внутрь. Друзья, известно, познаются в беде. С ним случилась беда. Огромная беда. И он сполна познал друзей. Судьба решила его не мучить и взяла бразды правления в свои судьбоносные руки. Он вспомнил адресок Любаши, самой обожавшей его подруги. Она смахивала с него пылинки, приодела (за его, разумеется, деньги), и себе, за компанию, прикупила горжеточку и газовый шарфик. Целовала его при всех прямо в губы, а выпив, и в глаза, отчего глазницы от помады делались ярко-красные и он становился похож на Дракулу. Она была дома и, конечно же, знала обо всем с ним случившемся, так как цыганское и сарафанное радио никто не отменял. «Пошел отсюда!» – отрезала она, а потом, улыбнувшись красиво, как ей казалось, добавила: «Лети, голубок сизокрылый! Неба на всех хватит!»

Он вначале долго кричал о той любви, о которой она ему говорила, потом о деньгах, что спустил на нее, вспомнил и о горжете с шарфиком в попытке усовестить ее, и добился-таки своего. Она выскочила и сунула ему в лицо тот самый газовый шарфик, а потом влепила пощечину и, проорав: «Ублюдок!», плюнула прямо в глаза, которые еще недавно целовала своим напомаженным ртом. Он свалил ее прямо на клумбу и бил в лицо кулаком, а потом, обмотав шею шарфом, стал давить и таскать тело по цветам. Соседи едва оттащили его от почти задушенного тела.

Суд назначил шесть лет с отбыванием в колонии общего режима. И за государственный счет Александр Алексеевич выехал в зарешеченном вагоне в далекий и славный город Мурманск.

Не знаю, думал ли он там, на Севере, во что превратил собственную жизнь. Как своими руками и по собственной воле сломал хребет счастливо складывающейся судьбе. Бывают обстоятельства непреодолимой силы, но чтобы вот так, от нечего делать, от полной бесшабашности, дурости, недалекости, самоупоенности, самоуверенности, безволия перед алкоголем и девушками легкого поведения, от душевной горделивости и желания пустить пыль в глаза черт знает кому, окормить черт знает кого…

Вот она, наша русская крайность… А мог бы вместе со своей любовью к небу, к авиации, к своему делу, сделать карьеру… Да Бог с ней! Мог бы быть счастливым, достойным, свободным человеком. Но, видно, где-то тихо внутри него жил могильщик, искавший и нашедший повод для того, чтобы похоронить все самое светлое в Сашке. Его обаятельную белозубую улыбку, легкий и смешливый нрав, молодой задор и озорство, талант летчика и все, что пришло к нему из той небесной выси, в которую он так стремился. Икар сгорел, и небо его стало непроницаемым и черным.

Он уже на последних месяцах своего срока получил водительское удостоверение на право управления грузовым транспортом. По переписке познакомился с какой-то разведенкой с ребенком и, как говорится, откинувшись, стал жить с ней в ее квартире и шоферить. Жена его была продавцом в продмаге, приворовывала, обвешивала, мухлевала с приемом товара, с алкоголем… Потому денежка у нее очень даже водилась. Ну и стол ломился от снеди. Пили они уже вдвоем, хотя он все-таки боялся выезжать в рейс под парами. Но шоферня народ предприимчивый. И вскоре, как и большинство пьющих, он начал ставить себе клизмы с водкой, и определить по запаху его состояние не мог ни один постовой или дежурный, отправляющий его в рейс.

Вернувшись из очередного вояжа, Саша застал любимую с каким-то хмырем из магазина. Чувства и любовь ведь далеко не ходят, они всегда рядом. В подсобке. Пока они с красными от вожделения мордами одевались, придумывая, что бы соврать, наплести, он, собравшись в одну серую точку, пошел на кухню и залпом выпил бутылку коньяка. Потом, когда все куда-то отъехало, отлегло, достал еще одну, пошатываясь накрыл на стол и позвал, крикнув в проем двери: «Ребятки! Составьте и мне удовольствие! А то все себе да себе!» Пара вошла, не веря своим ушам и глазам. А через час все втроем они обнимались, хохотали над какими-то пошлостями, что изрыгал коллега супруги, пели песни Утесова… Дальше он уже ничего не помнил.

Наутро, увидев в кровати рядом спящего вчерашнего любовника, он хотел задавить и его, и жену подушкой, но подумал о сроке, о рецидиве, и просто выпихну и его и ее голыми на мороз. Было где-то минус двадцать пять. И только когда после воплей, просьб, угроз они затихли, он заволок их обратно. А на следующий день купил билет и рванул на малую родину, где были мать, брат, сестренки… Как будто они его ждали…

Понял он это сразу. Мать наотрез отказалась пускать в свою комнату в коммунальном доме, где были еще четыре соседа. Сестры и видеться не пожелали. Он навестил и моего отца. Сидели как-то чужеродно. Говорить не о чем. В этот момент я пришел из школы и впервые со дня крестин увидел своего крестного. Он тоже только догадался о том, что я – это и есть я, его крестник. Тут он спохватился и со словами: «А я тебе подарочек привез» достал из кармана бумажный сверток и протянул мне. Я молча развернул. На бумаге лежали носочки, по размеру схожие с детскими пинетками. Ну или где-то на пяти-шестилетнего ребенка. Я не знаю почему, но, взяв их за край, приложил к ширинке своих брюк, видимо, давая крестному отцу понять, что они мне только туда и налезут. Но, вежливо сказав «спасибо», ушел к себе в комнату, где повесил подарок на гвоздик.

* * *

Мне всегда казалось, что мой отец сожалел о женитьбе на маме. Даже из ее рассказов о молодых годах их едва начавшейся семейной жизни выходило, что он словно бы стыдился ее и на людях оставлял одну, а сам развлекался в кругу знакомых. А она одиноко стояла где-нибудь в углу или у колонны, покорно разглядывая собравшихся, скучающих вокруг в ожидании начала сеанса или спектакля. Да и выходили они вместе «в свет» весьма и весьма редко, большей частью на подобные мероприятия отец старался ходить один.

Меня он тоже не любил, и, начав что-то понимать, я остро чувствовал это. Он никогда ни за что меня не хвалил, ни разу не порадовался моим способностям – а я, хоть и самоучкой, но замечательно освоил рисунок, затем и масляную живопись, мне нравилось ваяние, и я с наслаждением лепил из пластилина весьма трудные и тонкие вещи, увидев их в альбоме или на фотографии из Эрмитажа. Я был не его ген. Я был чужой. Творческий, совершенно свободный, со своим взглядом на окружающий мир. Он же, побывавший на войне с Японией и оставшийся в военной шкуре до конца своих дней, считал, что это единственно нужная для государственной системы профессия и работа. Ты защищаешь государство. Оно нуждается в тебе, о тебе и заботится. Все остальные – это как бы довесок к основе основ, к «золотой кости», к армейской элите.

Ну что тут сказать? Кроме идиотизма и оголтелого примитива с налетом агрессии, никаких других мыслей. Потому наше с ним непонимание только росло с годами, по мере моего взросления. Для меня милитаризм, как его ни маскируй и ни идеологизируй, остается милитаризмом. Основная дикость и великая трагическая глупость человечества именно в том, чтобы решать все свои проблемы не договариваясь, а уничтожая друг друга. Меня всегда поражало, с какой легкостью человечество повторяет трагические и роковые ошибки, красочно описывая их в исторический анналах, исследуя, анализируя, делая выводы о греховности самоистребления. И тут же начинает готовиться к новому витку еще более изощренной и разрушительной бойни. Какой-то замкнутый, порочный, разрушительный круг.

Видимо, это роковой камень, заложенный в основу человеческих отношений. Каин убил своего брата, когда об этом и речи быть не могло. Мир был – как рог изобилия, делить было нечего, незачем было искать места под солнцем. И тем не менее… Понимание справедливости у каждого из нас свое, личное. И свой, личный интерес превыше всего на свете. Бог не случайно скинул нам скрижали с набором заповедей, которые все обязаны исполнять. В противном случае мир давно бы закончился – на Каине.

Отец о заповедях никогда не думал. Он был абсолютный сталинист и уважал и чтил память «отца народов», на что, в общем то, имел полное право.

Революция до Сибири дошла позже, и значительно позже. Тем более в села и глухие деревни, разбросанные в бескрайней тайге. Он родился в селе Песчаное, в семье очень богатого, умного, рукастого, предприимчивого и симпатичного трудяги, воспитанного, в свою очередь, родителями в строгости и сообразно тем обычаям, что и формировали крестьянский класс, основу тогдашней Российской империи. У них было два дома. Один недостроенный ко дню венчания раба божьего Алексея (так звали деда моего по отцовской линии) и молодой Анны, матери отца и моей бабушки. Второй дом – родительский. Хозяйство было огромное. Коровы, козы, овцы, лошади, птичий двор. Поля, где сеяли рожь, гречиху и весь набор овощей. Нанимали работников. Так что к известным временам считались «мироедами», кулаками и врагами новой жизни. Правда, к этому времени семья распалась. Как это ни дико для сельского уклада тех лет, но тем не менее. Бабке и пяти родившимся к тому времени детям отошел дом, и несмотря на то, что дед мой ушел к другой женщине, своих детей он содержал и нужды ни они, ни их мать ни в чем не знали.

Бабушка была с молодости черствая, лишенная нежности и ласковости. Ее, как я уже говорил, прозвали «монашка». Носила она вещи темных, черных тонов. Никогда ее не видели простоволосой. Всегда в платке, в полушалке. К детям она относилась сухо, строго, могла ударить или оттаскать за волосы. Дети тоже не дышали на нее любовью. Боялись, старались реже попадаться на глаза. Она разлучницей считала, конечно же, ту, к кому ушел муж, не удосужившись представить, каково было ему жить с ней самой все эти годы. Без доброго взгляда, без нежности, без чувств, без ласки. Без хотя бы изредка сказанного теплого слова ему – мужу, отцу детей, хозяину семьи, на которую он от зари до зари работал, работал и работал.

Ее захлестнула волна злобы, и она нашла, как ей казалось, выход. Отцу было тогда лет шесть, и она сделала его оружием своей мести. Нагайка – это плеточка с дробинками на конце. Он получил ее и наставление, как надо действовать: дождаться, когда «курва» выйдет из дома, подбежать и хлестать по глазам, чтобы выбить. Со слепой «курвой» отец жить не захочет, и все будет как раньше. Он вернется домой.

Мальчик дождался, когда женушка вышла из дома, и побежал навстречу. Она, приветливо улыбаясь, раскинула объятия сыну своего любимого – и тут же получила удар в лицо. Закричав, она закрылась от нагайки, и в этот миг подскочивший Алексей схватил сына и, ослепленный безумной яростью, кинул в колодец, что был рядом. Все длилось несколько мгновений. Схватив жену, он увел ее в дом, а мимо проходившие, к счастью, односельчане достали моего отца из воды, где он, дрожа всем телом, держался за ведро.

Зимой следующего года они потеряли своего кормильца. Он поехал отвозить новую жену за двадцать пять верст на станцию. Посадил на поезд и, выпив в вокзальном буфете чаю и не слушая доводов хозяина о том, что разыгравшуюся метель лучше переждать в тепле и покое, уселся в сани и тронулся в обратный путь. Метель усиливалась, бедная лошадь проваливалась, съехав с накатанного пути, и он слезал с саней и под уздцы выводил ее на дорогу, заметаемую снегом. Часть пути шла через лес, где их буквально занесло, и, привязав лошадь к дереву, вместо того чтобы бросить поводья и довериться ее инстинкту, он побрел, проваливаясь по пояс в сугробы, чтобы отыскать дорогу. Нашли их через трое суток, когда метель улеглась. Мы все ходим по кругу, возвращаясь практически в то же место, откуда вышли. Дед сидел недалеко от замерзшей лошади, привалившись к стволу дерева, почти заметенный снегом. Бабушка говорила, что «Бог шельму метит» и «на чужом несчастье своего счастья не построишь». Какое счастье? У кого? Когда оно было, это счастье?

А вскоре новое «счастье» обрушилось на Россию, уничтожив все обычаи, быт, мир, традиционный уклад жизни всех слоев общества и всего государства. Бабушкину семью объявили кулаками, и невзирая на то, что она мать-одиночка с пятью детьми, приговор вынесли «справедливый» и единогласный. Выселение и конфискация всей собственности в пользу сельского совета и советской власти. Им выдали подводу и разрешили взять кое-какие вещи, худшие из того барахла, что оставили при дележе новые хозяева жизни. Время мерзавцев и негодяев всех мастей начинало набирать обороты.

Первые два года семья «мироедов» прожила в вырытой ими самими землянке. Что это было за житье я, ей-богу, и представить не могу. А бабушка не могла об этом говорить, так как начинала сразу плакать. Но отец, владевший грамотой, будучи старшим в семье, написал письмо в Москву. В Кремль, товарищу Сталину. Кто его надоумил, кто просветил – неизвестно, но уже через три-четыре недели на адрес главпочтамта пришел ответ заказным письмом, с приказом о немедленном разбирательстве по этому безобразному делу и о защите и восстановлении в правах семьи матери-одиночки без кормильца. Конечно, ни бабушка, ни дети не стали добиваться правды дальше. Надо было бы возвращаться в Песчаное, судить да рядить с тамошней властью. А в городе кое-как начала, худо-бедно, налаживаться хоть и полунищая, но все-таки жизнь. Так все и заглохло. Но благодарность товарищу Сталину отец сохранил навсегда, как и заказное письмо с директивой Вождя и «отца народов» на установление справедливости.

* * *

Мир – создание двойственное. И не важно, видишь ты или не видишь, знаешь либо нет, но у всего сущего есть обратная, противоположная сторона. У всякого события, у любого явления. Теперь это стало как никогда очевидно и наглядно. Весь спектр изобретений, упростивших и облегчивших нашу жизнь, от стиральной машины до интернета, обратной своей стороной лишил человечество всего того, что нас роднило с Создателем. Потери в сравнении с приобретениями просто огромны. Потеря веры, любви, добра, чувства долга, ответственности, безразличие ко всему живому, да и вообще к собственной жизни, к своим детям. Список можно продолжать, изумляясь лишь одному – как все-таки примитивна человеческая природа, готовая в мнимом увидеть важное, в пустом – нужное, в бессмысленном – единственно ценное. В этом, наверное, и есть сверхзадача прогресса. И пик этого прогресса – в замене живого человека кибераналогом.

В пору моего детства мы были счастливыми творцами, изобретателями, в которых бурлила фантазия. Мы выстругивали себе оружие, модифицировали стволы, приклад. Девчонки шили кукол из старых маминых чулок, изобретая, из чего соорудить волосы, какие пуговицы пойдут для глаз. Ей-богу, мы не страдали от отсутствия телефонов, телевизоров, пылесосов, обходясь подручными средствами. Но главное – мы искали путь к дружбе, к общению друг с другом. Мы искали пути к познанию себя и мира, и это давалось трудно, как все то, что приобретается собственными усилиями. И ценности того времени мне роднее, и наивность моего поколения, и наша доверчивость, и готовность распахнуть себя. И там, в той дали, подернутой плотным туманом, разогнать который могут только усилия воспоминаний, все принадлежит теперь только мне. Поэтому, когда кручу этот удивительный калейдоскоп, картинки в нем складываются такие родные и милые, что все, даже самое тягостное и трагичное, нивелируется тем добром и искренним счастьем, что всегда присутствует в составе детства. А детство – это как хорошая целебная настойка, и пускай порой она бывает невыносимо горькой, но испив ее до самого дна, ты об этой горечи если и вспомнишь, то в самую последнюю очередь. А горечь, конечно же, была, и было ее предостаточно.

Только теперь, анализируя жизнь, находишь понимание многому происходившему тогда.

Мы познакомились с Вадимом на концерте художественной самодеятельности, где я был выставлен от школы читать стихотворение. Точнее, отрывок из поэмы Евтушенко. Вадим играл на скрипке. Я его послушал из-за кулисы и как-то искренне ничего не почувствовал. Но говорить ничего не стал, и что я понимал тогда в скрипичной музыке учащегося музыкальной школы? Вадик, тоже слышавший мое чтение, как он признался, весьма учтиво пригласил меня в гости.

Дня через три он ждал меня на остановке напротив дома, где они проживали всей семьей. Отец, мать и бабушка Ида Юрьевна. Дома были женщины. Все было так странно и необычно. Меня встретили и мать, и бабушка, кстати, весьма молодо выглядевшая дама, не говорю уже о матери, рыжеволосой, кареглазой, какой-то искрящейся изнутри. Я сразу почувствовал их живую радость от моего визита. Обе представились и подали домашние тапочки.

Стол был накрыт, и нам предложили вымыть руки. Все было как в кино. Суп не в кастрюле, как везде и у всех, а в супнице. Тарелка глубокая стояла на плоской. Хлеб был подогрет и лежал в специальной хлебнице. Мне налили первому и положили на колени салфетку. Ели молча, пожелав «приятного аппетита». На плоские тарелки было подано мясо, отбитое и в сухарях, с гарниром из овощей. Все было вкусно, и обед проходил естественно, легко и очень свободно. Изредка мама, Юлия Ильинична, справлялась: «Вкусно ли? Может быть, положить еще?» И, сожрав два отбивных куска, я ощутил, что нажрался от пуза. Вадим все время как-то хитровато поглядывал на меня. Ида Юрьевна сказала, что чай и десерт будут через час, так как сразу есть и сладкое, и мясное очень вредно. Это стало для меня очередным открытием. Дома я мог, если не было хлеба, колбасу есть вместе со сладкой булкой или пирожком с вареньем.

Стали показывать альбомы, и, что меня поразило во всем их быту, главным существом был сын и внук, которого они именовали «наш Вадичка». Они пели ему дифирамбы, предрекали большое будущее в музыке, а если не в музыке, то в любом деле, потому что он необыкновенно умный и глубокий ребенок, у которого должно быть большое будущее. У меня было ощущение, что Вадик позвал меня именно для того, чтобы любовь, нежность и надежды семьи, чаяния и верования вылились на меня и смыли – окончательно и навечно. Скоро пришел с работы отец, и всеобщий восторг по поводу этого обычного, на мой взгляд, изнеженного пацана достиг апогея. Уже с порога Давид Эмильевич затараторил: «Где мой сынуся, где мой гений? Как ты, дорогой мой? Как себя чувствуешь? Я целый день думал про тебя. Мы говорили про тебя. Какое же ты счастье, Вадимушка. А вы покушали? Ну да, конечно…» Я отказался пить чай, сославшись на что-то неотложное, и, с сожалением совершенно неподдельным, меня всей семьей проводили.

Дома я сидел как прибитый, пытаясь анализировать семью, сообщество людей, живущих в той же стране, в том же городе, в той же среде, но исполненных любви друг к другу, переполненных нежностью, верой и уважением к своему ребенку. Уже поздно вечером, когда отец с мамой сели поужинать на нашей кухоньке (отец навалил из сковородки жареных котлет, а мама – из кастрюли картофельного пюре, и тут же поставила отцовскую большую чашку с горячим чаем), я встал у дверного косяка и как бы издалека начал со знакомства, приглашения и визита. Я рассказал все, что врезалось в память: описал быт, уют большой квартиры, внимание ко мне. Отец спросил:

– Как отца звать?

– Давид Эмильевич.

– А бабку?

– Ида Юрьевна.

– Значит, твой новый знакомый – Вадим Давидович… И что ты хочешь?

– Я хочу понять, почему его так любят, а ты меня нет? Я талантливее его! Я рисую, леплю. Я лучший чтец! Мне даже дали грамоту как лучшему чтецу-декламатору. Я считаюсь гордостью школы…

Отец пристально посмотрел на меня, потом на маму, переставшую пить чай и как-то скорбно задумавшуюся, и с улыбкой изрек:

– Ничего еще не соображает! – И, утерев рот ладонью, подытожил: – Да потому что евреи… Жиды… У них так положено – тянуть друг друга.

Я ушел к себе в комнатку, сел на кровать и вдруг остро почувствовал, что хочу быть жидом. Евреем. Хочу хотя бы потому, что меня будут просто и искренне любить. Любить за то, что я есть, что из меня может получиться в будущем что-то очень хорошее и достойное, и что все, кто будет рядом, обязательно мне в этом помогут.

А ем десерт и пью чай после основных блюд я с тех пор минимум через полчаса.

Странное дело этот «еврейский вопрос» в пору моего детства и юности. Среди нас его, понятно, не существовало. Да и среди взрослых – та же история. Все заканчивалось на этом оскорбительном «жид». Отец хоть и мог позволить себе хамство и резкость, но он жить не мог без Утесова, Бернеса, Хиля, без Райкина. Без песен, авторами которых были лица еврейской национальности. Я уверен, что он не мог не знать, кто есть кто. Одно дело те, с кем он сотрудничал, решал рабочие проблемы, с кем сосуществовал по службе. Там евреи были как бы особого разлива. Все те, кто воодушевлял его, кто наполнял сердце радостью, вносил элемент юмора, задора, критического отношения к власти, ко всякого рода искажениям нашей советской жизни – все они были совершенно другого рода. Они для него были вне национальности, они были артисты. И он их обожал.

Русской культуры конца девятнадцатого и всего двадцатого веков невозможно представить без многонациональности, и львиная доля принадлежит еврейскому народу, который, кстати, считал себя советским, перенеся все ужасы безумных, бессмысленных погромов, страшной войны и нечеловеческой тяжести послевоенного восстановления. Еврей Левитан вселял в народ веру и уверенность, Шостакович воспел дух великого Ленинграда, Бернес одухотворил надежду на возвращение из темной военной ночи. Перечислять всех, кто своим талантом, своей уникальностью сотворил Великую Русскую Советскую культуру, я не стану. Тогда я мало о них знал. Теперь знают все, но как-то стыдливо не говорят. Может быть, действительно глупо бежать впереди поезда с транспарантом, гласящим: «Наша культура, наука, искусство – это евреи». И иудейство этим широко воспользовалось в своих личных целях. А людям нормальным, верующим, не лишенным рассудка, этот вопрос – не вопрос… Вопрос в человеке – хорош он или нет. Да чего уж, если в Советском Союзе говорили о том, что национальности скоро совсем отомрут и будет единая человеческая формация – «советский народ». Слава Богу, этого не случилось.

* * *

Мне всегда казалось, что существуют и Рай, и Ад, про которые живописно рассказывала мне бабушка, словно часть жизни своей провела и там и там (что в каком-то смысле чистая правда). По ее воспоминаниям, ее детство в доме у тятеньки с маменькой было, точно, райское. Нужды ни в чем не знали, никто ничего с них не спрашивал, не требовал – чистая вольница среди великой русской природы. Приходя к нам в гости и попав на какой-нибудь праздник, торжество, когда стол был полон и выставлялось буквально все: все разносолы, припасенные колбасы, красная икра, гора пирогов и расстегаев, сладкое и даже фрукты, бабушка, откушав, потихоньку говорила мне: «Да мы-то в будние дни едали лучше, чем теперь в праздники!»

А ведь это и впрямь так. Огромные бескрайние леса, были полны разной живности и лесной птицы. Чистейшие реки, воду из которых пили и стар и мал безо всякой боязни, были наводнены самой разнообразной рыбой. Земля родила богатые урожаи, надо было только не лениться. Природа и матушка-земля щедро делились своими дарами. Да и люди относились к природе как к матери, с нежностью, заботой и великой любовью. Не чета нынешним варварам-потребителям, с их оголтелой жаждой рвать и получать вопреки Богу, законам, здравому смыслу, даже инстинкту самосохранения. Алчность сделала из большинства кровожадных монстров, которых не жалко уничтожить, истребить. Более того, их необходимо истребить, во имя сохранения того, что еще ими не уничтожено.

Так вот, Рай был для меня тем местом, где нет людей или, если есть, то один-два, вроде дядьки моего отца, который жил на заимке в алтайской тайге, на озере Алтын-Кель, что означает с алтайского – Золотое озеро. Он был лесообъездчик. Должность эта была еще со времен царя, и он ей очень дорожил. Он по своему духу являл собой хозяина тайги, хотя звание это носит медведь. И тем не менее он был хозяин, знавший все о местах, бывших его зоной ответственности и охраны. Охотник не то что убивший зря, но не сделавший ни одного зверя или птицу подранком. Он был чист, как вода Алтын-Келя, и красив и мудр, как великая сибирская тайга. Таких людей теперь нет и никогда больше не будет. Они не рождаются в оставшихся пролесках, не формируются в вырубленной повсеместно тайге. Он, увидев наше отношение к нашей же природе, просто не смог бы жить. Он и его душа не выдержали бы такого зрелища.

А Ад для меня был местом, где много людей, в основном двуличных, завистливых, хитрых и лишенных какой бы то ни было любви. Они и себя-то не любили. Одно слово – дьявольское отродье.

Два раза отец брал меня в гости к своему дядьке-лесовику, за что ему особая благодарность. Я увидел открытую мне дядей Семеном (такое было его имя) настоящую природу. Дикую и необыкновенно благородную, поистине царственную. Он показал мне цветущий женьшень, а потом и сам столетний корень, похожий на пожилого человека с ногами, руками и другими достоинствами. Я видел медведицу-мамку с двумя пестунами, маленькими медвежатками. Соболей, игравших на поляне среди леса.

Он был как лесной волшебник, знавший о своем берендеевом царстве буквально все, от едва приметной тропы до мест, где таится подземный житель – женьшень. Какое же это было великое счастье, быть и чувствовать себя маленькой частичкой этого величественного, сказочного, неповторимого мира! И эти люди – осколки изваянной Создателем, редкостной по красоте, искрящейся в своей чистоте, играющей всеми цветами радужного спектра под божественными лучами солнца вселенское гармонии.

Я помню, как умирала моя бабушка. Она обычно, как всю свою долгую жизнь, вставала в четыре утра, шла доить корову, кормить скотинку, кур, уток. На огороде рвала огурцы, лук, помидоры. Накрывала стол, кормила семью. Проводив взрослых, будила детвору, устраивая им горячие блинчики или оладушки со сметаной, пекла пышные и ароматные творожники… А дальше до обеда, который тоже надо было приготовить, – домашние хлопоты. Уборка избы, штопка, стирка – миллион маленьких, неприметных, но очень важных и нужных дел. И так изо дня в день, из года в год. Зимой было чуть полегче из-за отсутствия огорода, но работы по хозяйству от этого меньше не становилось.

Была среда, и вечером, когда собрались дети, она попросила, чтобы Николай сообщил ребятам, что жили в городе, чтобы все приехали в субботу. «Хочу на всех посмотреть. Устала я. Надоть со всеми попрощаться». Ей стали возражать: «Да что ты, мама, еще рано». Но она и слушать не захотела. Все приехали ранней утренней электричкой. Навезли, как всегда, всяких гостинцев, снеди, которой сельпо не имело в ассортименте. Истопили баньку по бабушкиной просьбе, и первым жаром напарились все мужики, а потом дочери сводили попариться и помыться маму. Бабуля была розовая, красивая и слегка разомлевшая от пара. Она вспомнила, как семь лет назад умирал ее муж и отец деток Гавриил, могший еще жить да жить, да вот Господь правил по-своему… Пошел ранней весной лодку поглядеть, что зимовала у реки, провалился по пояс на треснувшем подтаявшем льду. Вылил воду из пимов и пока доковылял до дому, озяб до того, что не чуял ни ног, ни рук… она бросилась поднять жар в банной печке и через час свела его в парную. Она в первый раз за их долгую жизнь увидела его голым. Впервые. Потупив глаза, она поведала дочкам тайну: «А у него жа был облизьяний стан»…

Пока мылись дети, накрыли на стол. Бабушка села в первый раз в центре. Раньше это было законное место деда, потом старшего сына Николая. Налили в рюмки. Бабушка долго и очень светло и радостно оглядела свое многочисленное семейство. «Вот так вот и живите, детки, в согласии, в мире и радости. Плохое проходит, не держите его в душе. Помогайте друг другу и друг дружкой дорожите». Она выпила, и за ней все. Ели, пили, душа попросила песен, и, разумеется, запели, как же без этого. Бабушка тоже очень любила петь и знала множество самых разных старинных русских песен. Она подпевала и ласково и смиренно вглядывалась в наши лица, как будто хотела запомнить нас всех навсегда. Потом встала и, улыбаясь, смешно помахала своей сухонькой ручкой: «Устала. Пойду отдыхать». За столом еще долго пели, выпивали, но уже вполголоса, поглядывая друг на друга. Утром спавшая на тюфяке рядом с мамой младшая из дочерей, Нина, разбудила всех и тихо прошептала, едва сдерживая слезы: «Нету больше мамоньки нашей, ребятки».

Они и впрямь были святыми, мои старики. Жизнь в Божьем мире без зла, без зависти, в трудах, в заботах. Их мудрость была земной закваски, тихая и глубинная. Великая гармония Божьего мира, частью которой они были. Оттого и знали и день, и час своего ухода, потому что разговаривали с Богом, только не рассказывали нам эту святую тайну. Возможность разговора с Ним даруется далеко не каждому. Моим деду с бабушкой было даровано. Царствие им Небесное.

* * *

Я помню последний год хрущевского правления.

Первомайская демонстрация. Все совершенно как обычно. В школе, за неделю до праздника, мы из белой бумаги вырезали цветочки; проволочками, нанизав в середину ватный шарик, крепили к нарезанным заранее веткам, чтобы изображать цветущий яблоневый сад и душевно радовать тех, кто стоит на трибуне. Дома размотали флажки, надули шарики, оделись в праздничное и двинулись к исходным пунктам, откуда следовало двигаться колоннами неорганизованного народа помимо организованного. От заводов, фабрик и всяких там предприятий.

Мы шли, а из громкоговорителей неслась музыка, одухотворяя единение и радость. Тут же звучали здравицы в честь Ленинского ЦК, славной партии, возглавляемой верным ленинцем, отцом космонавтики, четырежды героем социалистического труда товарищем Никитой Сергеевичем Хрущевым. «Ура, товарищи!»

И, о ужас! Ни один из многотысячной толпы не отозвался. Зона молчания, в котором шли и шли жители города. Жители страны, измученные бесконечными экспериментами этого похожего на пузырь, жизнерадостного идиота, всюду совавшего свое несведущее рыло.

Его карьера – это бесконечное выслуживание перед сталинской властью. В Подмосковье он среди дачников обнаружил кулаков, коих арестовывали, пополняя закрома Советской Родины новой бесплатной рабочей силой. Как не оценить такого ретивого, инициативного, деятельного работника! А то, что невинные владельцы шести соток без этого подсобного вспомоществования жили бы полуголодные, кого это вообще интересовало? А все последние издевательства над народом богатейшей страны, пришедшей к голоду, карточной системе и периферийным бунтам, которые подавлялись армейскими залпами? Одно лишь уничтожение Байкала, этой жемчужины страны и мира! И почему именно там решил этот идиот построить целлюлозный комбинат, отравивший воду и, как результат, омуля, байкальскую нерпу?! Превративший баргузинскую тайгу в просеку, в лесопосадки! Уже за это его следовало повесить за ноги в проеме Боровицких ворот, откуда он горделиво выезжал на так называемую работу. А уничтожение старой Москвы, а взорванные храмы Кремля и железобетонный Дворец Съездов – верх бездарности и издевательства над архитектурой?!

Но он не мог этого понимать и знать, так как вокруг и повсеместно было одобрение и восхваление любой инициативы продолжателя дела великого Ленина. И звезды Героя вешались на лацкан хрущевского пиджака за всякое безумное и разорительное для государства предприятие. Дурак, дурак! Законченный классический дурак, коими так богата Россия. Их в арсенале советского периода больше, чем надо. Что Брежнев, главный охотник СССР, обаятельный баловень и бездельник. Что Горбачев, ай кью которого не выше, чем у его каракулевого пирожка, любимого головного убора генсека. А катастрофа правления конченого во всех отношениях Ельцина? Служившего коммунистическим идеалам и, едва учуял высокую власть, в минуту предавшего все эти идеи. Страна под их мудрым водительством погружалась в беспросветное и беззаконное болото развала, разорения и бесправия. ОПГ – Россия. И все так же, как и весь двадцатый век, с одобрения, с согласия и при прямом участии Великого Русского Народа.

Теперь это стало очевидно и ясно, да только за все эти годы выродился народ, превратившись в население. Страна превратилась в территорию, а Госаппарат – в крепко сплоченную структуру, контролирующую все, от границ до личных мыслишек и разговоров российского быдла. «В стране слепых и царь кривой». Наша пословица.

* * *

Двор, как котел, всегда бурлил. Каждый день возникали новые темы, новые рассказы из подсмотренной жизни, которые по великому секрету, в чем надо было обязательно поклясться, доверившись близкому кругу (который тут же, презрев тайну, плевал на клятвы), доводились до ушей круга более низкоорганизованного.

Андрюша из соседнего дома, каким-то образом прижившийся в нашем дворе, из которого исчезал только на ночь, был оголтелым подглядывателем и доносчиком. Он изобретательно подглядывал за совокуплением кого бы то ни было, от собственных родителей до каких-то алкашей в парковой беседке или дальних зарослях за прудом. Он, как ищейка, отыскивал эти занятые своим природным делом парочки и, внимательно отсидев весь процесс, пересказывал самым подробным образом, иногда с частичной демонстрацией избранным и давшим клятву, – раскаляясь, краснея, сбиваясь с дыхания, словно в этот момент половой акт совершал лично он.

Парни постарше снисходительно посвящали нас в тайные подвиги собственных ночных утех. Доходили иные в этом вранье до того, что и представить невозможно. Но чего только не наплетешь в эйфории сочинительства, да еще когда аудитория, доверчиво разинув рты, глотает не то что слово, а каждую вожделенную букву!

Валера-счетовод, красивый, высокий, смугловатый сын своей матери-вдовы (отец утонул осенью вместе с дырявой лодкой и всем уловом). Она была бухгалтером. «Булгалтерша», как называла ее бабушка. Откуда и кличка Валеркина – Счетовод. Так вот, его хобби было – скабрезная лирика, которую он знал в изобилии, черпая знания черт знает из каких источников. Стишки, поэмы, басни фривольного, чаще просто похабного содержания, завораживали и, что странно, навсегда врезались в память. Школьную программу, которую задавали на дом для заучивания наизусть, бывало, зубришь, корпишь над каждой строчкой – и хоть бы хрен по деревне и два по селу. А эти вирши вкладывались в сознание без каких бы то ни было усилий. И в этом какая-то серьезная тайна. «Отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил оголению Ольгу. Отдайся, Ольга! Озолочу! Ольга отдалась отцу Онуфрию. Он оделил Ольгу огромным огурцом». И так далее. И все слова этой ошеломительной саги начинаются только на букву «О». Кто-то был весьма изобретательным и неленивым.

Сколько было пошлых переделок русской классики, или кропания похабщины «под нее». Была и действительно добротная, хоть и нецензурная лирика того же Баркова. Но авторства никто не знал, да это никого и не интересовало. Главным оставалось содержание. И чем скабрезней, тем значительней и весомей воспринималось произведение.

Несмотря на все это мы, в массе своей, были очень застенчивы и целомудренны.

* * *

Первая моя осознанная любовь обрушилась на меня в первом классе. Начало новой жизни оказалось новым и в чувствах. Ирочка Васильева… Она чем-то напоминала кукольную Мальвину. Большие глаза, теперь не помню какого цвета, носик-пуговка, пухлые губы. Банты, вплетенные в ее косы, белый ученический отутюженный фартук… Она, как и все мы, переобувалась в школе. Туфельки были под цвет бантов: то синие, то розовые. Я не сводил с нее глаз, ничего не слышал из того, что говорила наша учительница начальных классов, совсем пожилая, с лицом как печеное яблоко, но удивительно живая, шустрая. Ирочка так красиво тянула ручку, слегка растопырив свои розовые пальчики! Нас классом повели на просмотр фильма, который я, разумеется, не помню, так как нас с Ирочкой, совершенно случайно, посадили рядом. Она положила на подлокотники кресла ручки, и весь сеанс я решался, можно ли дотронуться до них? И что подумает она, и что будет? Сеанс закончился. Я не притронулся.

Моя жизнь потихоньку превратилась в страдания. Я думал об Ирочке постоянно, представлял ее рядом, пока не засыпал с улыбкой счастья на лице. Мне хотелось быть совершенным и в ее, и в собственных глазах. Я отглаживал с вечера школьную форму, начищал до сияния ботиночки, даже ранец протирал до блеска ваткой, слегка смоченной в растительном масле. Мы стали ближе друг к другу, я уже совершенно спокойно провожал ее до дома, нес ее портфель (ранец она не носила). Утром выбегал из дома пораньше, чтобы снова вместе идти в школу и смотреть на ее красные от мороза щечки, веселые сверкающие глаза.

Кончилась моя любовь трагично и мгновенно. Мы шли из школы, и вдруг возле ее дома появился шустрый мальчик, может быть, класса на два старше нас. Значит, он учился где-то в четвертом или пятом. Он весело подбежал к Ирочке и, не обратив на меня никакого внимания, словно я был легкое морозное облачко, что-то ей стал шепотом говорить. Она смотрела на него, вся искрясь, затем они прыснули от смеха, и, о ужас, чмокнув ее в щеку, этот негодяй поскакал дальше по своим делам. Я стоял оцепенев. Портфель как-то сам собой выпал из рук и плюхнулся в замерзшую лужу. Я отколол каблуком довольно увесистую плоскую льдышку, взял этот осколок искрящегося зимнего зеркала и со всего маха влепил в розовое личико Ирочки.

На следующий день в классе ее не было. Мне было приказано прийти в школу с родителями. Мы шли с мамой, быстро и молча. Ей надо было успеть на работу. В огромном подслеповатом коридоре (директор школы экономила электричество), на длинном деревянном диване-скамье сидела молодая девушка. Рядом сидела наша классная руководительница. Мы подошли, и дальше я ничего не помню. Я словно оглох, онемел, лишился возможности шевелиться. Я смотрел. Эта девушка была мамой Ирки Васильевой. Я был поражен молнией, которую выпустил Амур. Я влюбился! Эта молодая женщина была тем, что может убить, сразу и наповал, сейчас и навсегда.

Я долго-долго мечтал увидеть ее – вот так, как тогда, рядом с собой, столь близко, когда слышно дыхание, когда видна каждая ресничка, ощутим легкий манящий запах божественного тела. Я прибегал уже в темноте во двор их дома и вглядывался в окна, в щемящем желании увидеть ее. Я ждал в каком-то легком изнеможении, что вот сейчас из двери подъезда выйдет она – та, которая может одним только прикосновением остановить навсегда мое маленькое, но любящее сердце…

* * *

Я не полюбил Москву сразу же по приезде, ощутив какое-то смятение и одиночество. Из знакомых в этом гигантском городе мне встретились только памятники Ленину, все же остальное ко мне было совершенно безучастно. Моя периферийная жизнь была выдвижным ящиком нашего комода, где все лежало на своем месте, покоилось тихо, слегка попахивая нафталином. Кстати, почему-то первым местом, которое посетил я в стране Москва, было Новодевичье кладбище. Туда пускали запросто в часы, отданные для посещения. Что удивительно, народу почти не было. Царившая тишина, монументальность надгробий и скульптур поражали. На нашем кладбище ничего подобного не было и быть не могло. Оказалось, что тут знакомых мне много больше, – и я с ними здоровался, как здоровались мои родители, посещая на Радоницу усопшую родню. «Здравствуйте, Антон Палыч», – произносил я у строгой и красивой могилы Чехова. Оказавшись у сиявшей огромной головы Хрущева, я, почему-то не поздоровавшись, произнес, глядя в его медные глаза: «Так тебе и надо»! Стерев ноги до колен, устав за целый день обхода священных захоронений, я от изнеможения присел на прохладную мраморную плиту и вдруг, сам себе или высшим силам, обязательно присутствующим на любом кладбище, внятно сказал: «Хочу быть похоронен здесь. Обязательно здесь». Глядя перед собой, я понял, что пришел на могилу Надежды Аллилуевой, как и было выгравировано на каменной скульптуре. Я попрощался с несчастной женой товарища Сталина и, уставший, но довольный, как тогда писали, двинулся в коммунальную квартиру, где мне сдала койку ее странная хозяйка.

Москва! Столица! Город-герой! Порт пяти морей! И все же – коммунальные квартиры. Я уже не говорю о Ленинграде. Но там я еще не был, открытия ожидали меня впереди.

Итак, я познакомился, хоть и шапочно, с одним из очень известных коллекционеров. Его бешеная карьера собирателя, ценителя, а в дальнейшем и знатока началась именно в годы расселения советского народа из бараков и вполне приличных, крепких собственных домов, которые, конечно же, давно были национализированы, но по старой памяти еще именовались так.

Новостройки хрущевской дружины росли как подорванные. Готовые блоки лепили, как лепят куличи дети в песочнице. Метраж этих хрущеб, как справедливо окрестил их осчастливленный народ, был лимитирован до сантиметра. Кухня – три квадратных метра, так называемая «зала», что звучит смешно и скорбно со всех точек зрения, – пятнадцать квадратов, и либо это все, либо еще спаленка девять квадратных метров, а то и меньше. Итого двадцать восемь, тридцать два на счастливую семью из четырех, пяти, шести человек. Высота потолков из лимита не выпадала – два метра сорок сантиметров. И потому в этом «царском» жилье прошлому в лице старинной мебели, как то диванам кроватям, разнообразнейшим буфетам, поставцам, резным горкам, прилавкам и прочему, прочему, прочему не было места; не было и шанса дожить свой великий мебельный век. А сколько выброшено было уникальных ларцов, кованых сундуков, огромных кресел с выдвижными подлокотниками и приступкой для ног! Так называемые вольтеровские кресла. А увесистые канделябры, подсвечники, большие напольные торшеры с чудесными абажурами? А сколько выброшенных граммофонов с трубами, блестящими своим музыкальным золотом, патефонов… Разумеется, что-то разбирали, и, возможно, среди жителей моего города тоже были ценители или знатоки. Но мне в это верится с трудом, и доказательством тому – горы оставленного добра, сделанного мастерами-краснодеревщиками с любовью, подлинным мастерством и, конечно же, на века, как и все, что делали при его величестве. Очень много посуды бросали новоселы. Среди фарфоровых залежей можно было найти Кузнецова, изделия завода его Императорского Величества. Наверное, и Мейсен, и все, что понемногу в виде трофеев привезли солдаты, вернувшиеся домой после войны. По крайней мере, везли тряпье, забив в рюкзаки и вещмешки. Не зря ведь женщины, отродясь не видавшие такого изящества и красоты, какое-то время выходили, что называется, «в свет» в прелестных, нежнейших, полупрозрачных платьях или в шикарно отделанных рюшами и воланами дорогих нарядах с бантами, оказавшихся нижним ночным бельем.

Мы заходили в дома, бараки, покинутые хозяевами и подлежащие слому для освобождения площадей под новостройки, находили в комодах брошенные и оставленные на их вечном месте вещи, кучу царских денег. Их у меня был целый сундучок, который мне невероятно приглянулся, а главное, отец позволил притащить его в дом с условием, что я вымою его с порошком «Новость», просушу – и только тогда. Я хранил «катеньки», удивительно сработанные двадцатипятирублевки с изображением Екатерины Великой. Петровские бумажные деньги, метры «керенок», которые следовало отрывать во времена их хождения. Если бы я имел в то время мозги и знания, мне следовало бы тащить домой все. Если бы мой отец обладал культурой, он не позволил бы исчезнуть бесследно в огне костров, под ударами топоров, даже малой части тех действительно уникальных вещей, что составляли нашу культуру. Можно было сколотить сарай и держать там эти сокровища. Но папин сарай был забит «чистым говном», так говорила мама. И впрямь: чемоданы со сносившейся обувью, старые вещи, пальто, плащи, примусы, которыми уже лет десять никто не пользовался. Обрезки фанеры, банки с гвоздями, шурупами и, в довершение ко всему, несколько клеток, где он в нечеловеческих условиях держал кролей. Изредка каким-то диким способом он забивал их: проткнув кролику нос шилом, подвешивал вниз головой, пока тот не истечет кровью. Мясо таким образом очищается, становится бескровным и белым – таково было его мнение. Откуда в людях такой садизм, а главное, как можно на этот подвиг решиться, не пойму никогда. Барахло, совершенная помойка, была для него важней, значимей и дороже всего того, что было брошено дикой жертвой того расселения. Многие считают это переселение эпохой, значительной по времени и своевременной. Я так не думаю.

Мы, переехав из коммунального дома, не выиграли ровным счетом ничего. Квартира была на четвертом этаже, с железной печью, занимавшей треть и без того крошечной кухни. Также заготовка дров, угля, который надо было таскать по лестнице. Потом, когда печи заменили газовыми плитами с баллоном, таскали уже неподъемные баллоны. Но тепла, которое давала дополнительно к еле тепленьким, как остывающий труп, батареям центрального отопления, мы лишились вместе с выброшенной печью. А газовая плита, ясное дело, не теплообогреватель, и потому в квартире зимой температура выше восьми, десяти градусов не поднималась. Примерзали насквозь углы, и лед мы даже не убирали, он нарастал снова. Мы ходили в теплом белье и валенках, перед тем как лечь в койку. Мама клала под одеяло горячую грелку. А летом плоская крыша, залитая гудроном, нагревалась до того, что гудрон вниз буквально стекал, дом накалялся. И если температура была тридцать пять, сорок, а на солнце все пятьдесят, то в этой странной квартире спать было совершенно невозможно. Да мы и не спали, мы потели в каком-то полуобмороке, полубреду. А что вы хотите – хрущебы, плюс резко континентальный климат Алтая.

Эпоха переселения оставила по себе память в виде разномастных денежных купюр, россыпи медных монет, которые я обнаружил в какой-то красивой старинной металлической банке, может быть, из-под монпансье или других конфет, с красивыми, но обесцветившимися к тому моменту картинками. Там были большущие пятикопеечные, рублевые и много разных стертых медяков. Но главной красотой были иконы, которые хозяева оставили в их исконном месте. В правом от входа в комнату, красном углу. Многие были задернуты занавеской. Скорее всего, старшее поколение преставилось, а молодежь, насквозь атеистическая, ни толку ни проку в этих досках не знала, не чувствовала и, стало быть, брать в новую жизнь идеологический хлам не думала.

Разумеется, об истинной ценности никто не знал. Да и иконы, в основном, были, что называется, простенькими. Нанесенные на доску бумажные святые и угодники были вместе с киотом черны от свечной копоти, под разбитыми, старыми тонюсенькими стеклами. Однако я принес домой образ Богородицы, икону с Николаем и очень красивый лик Спаса Нерукотворного. Моим счастливым занятием, когда я оставался один, было очищение этих святых изображений от всякой скверны, нанесенной временем. И какое это было почти чудо, когда, осторожно проводя ваткой, смоченной в растительном масле, а затем еще и еще, я видел проступающий Лик – яркий, ясный, словно он проступал ко мне из самой вечности!

Повесить или поставить икону мне было запрещено распоряжением моего идиота-отца, которого я к тому времени вполне осознанно ненавидел. Я даже много раз предлагал маме уйти от него, жить спокойно, счастливо, в любви. Но она была воспитана словно в Домострое. Стала женой – оставайся ею, что бы там ни было. В моих глазах она, иногда битая, а чаще всего – обруганная, и всегда несправедливо, теряла всякое уважение. «Так ей и надо!» – думал я и дал ей кличку, которой иногда, в сердцах, ее называл. Корова.

* * *

Отношения в семье были плохими всегда, сколько себя помню. Но плохими они были со всем отцовским семейством – полная противоположность отношениям мамы и ее братьев и сестер. Отец ненавидел собственную мать; впрочем, ее не любили ни его сестры, ни оба брата. Какая-то переломанная с детских лет жизнь всего их рода, разумеется, не могла не оставить отпечатка на всем дальнейшем их существовании. У отца, помимо брата Сашки, был еще один брат, Толик. Он был самым младшим, но все равно лишним ртом для бабушки. Само собой, она никак детьми не занималась, а только отдавала приказания – этому сделать то-то и то-то, этой – другой круг обязанностей; ну и разнос за несделанное, недоделанное или сделанное плохо. Она, как и мой отец, никогда не бывала довольна собственными детьми. Мачехи иной раз ласковей бывают, чем бабушка относилась к своим. Тем не менее они ее принимали, помогали, особенно после ужасной и страшной истории с Анатолием.

Он в молодости, а было ему лет девятнадцать, конечно же, хотел как-то выделиться, отличиться. Влип в какую-то молодежную группу новомодных тогда хипарей. Отпустил волосы ниже плеч, ушил брюки, превратив в дудочки, и натягивал, намылив ноги. Ночи напролет где-то развлекался, куда-то все время уходил, исчезал, убегал. Клянчил у матери деньжат, хоть мелочи, влюбился в женщину старше его лет на десять… Стал курить, выпивать… Мать жаловалась моему отцу, требовала, чтобы он похлопотал и Толика посадили. Ночью отрезала ему часть шевелюры, но он вскинулся и в припадке стал разносить комнату, где они жили вдвоем. И ушел куда-то в ночь.

Отец приехал на следующий день и застал Толика, на его несчастье, дома. Бил он его страшно – сапогами, кулаками по голове, лицу. Делать он это умел и даже, кажется, любил. После этой воспитательной экзекуции, чуть отлежавшись от побоев, Толя ушел и больше уже никогда не появился дома. Через месяц-два отец по просьбе матери начал розыски. Кто-то говорил, что его видели на танцах в парке меланжевого комбината, кто-то встречал в шумной гопкомпании. Сообщили, что проживает у этой своей возлюбленной. Было начало мая, зацвела вовсю черемуха. Рос огромный куст и у бабушки в палисаднике под окнами. Запах в комнате стоял дурманом и не выветривался.

Бабушка пришла к нам утром и, сев на стул в коридоре, заныла: «Что-то случилось! Беда стряслась. Сегодня пробудилась, окошко отворила, а черемуха вся голая, а цвет весь на земле. Это к беде».

Толика, наверное, недели через три нашли две женщины, по каким-то своим делам бродившие в лесу и заметившие мысы узких черных туфель, торчавшие из муравейника. Следственная группа извлекла объеденное тело молодого по телосложению человека. Отец опознал брата по каким-то ему известным приметам и по шевелюре с выстриженным матерью клоком, который не успел отрасти. Больше на опознание из родных никто не приехал. Его вначале зарезали, патологоанатом насчитал двенадцать ножевых ударов, а потом закопали в муравейник. Вот и вся жизнь двадцатилетнего на тот момент парня, не знавшего ни материнской, ни братской, ни сестринской любви. Прокатившийся, как обод от велосипедного колеса, никому не нужный, лишний, выброшенный на обочину большой дороги, что называется жизнью.

Но ко мне, единственному из всей родни, из всех многочисленных внуков, бабушка по отцу относилась по-особенному. Считала меня самым красивым, с «вострым» умом, и всегда носила мне гостинцы. Кулечки, свернутые из газеты, где был обязательный набор: сухой или свежий пряник с глазировкой, несколько дешевых конфеток вроде «Кис-кис», десяток драже и дольки сушеных яблок, которые она сама в печке и томила. Могли быть и сушеная морковь и тыква. Мне лично сухофрукты нравились. Но дома мама рассказывала мне, как она, выйдя за отца, жила в доме у бабушки, которую звала «мама», и эти рассказы не прибавляли чувства любви к бабке.

Однако я быстро все забывал и жалел ее, тем более так любящую меня. И потому, когда она звала меня к себе погостить, а случалось это очень редко, я чаще всего не отнекивался.

Среди бабкиных соседей детей не было, там проживали люди ее возраста, в основном одинокие женщины, и только одна полноценная семья – муж и жена. Но бабушка говорила, что они сошлись на почве пьянства и теперь спиваются вдвоем, и почти не выходят из своих комнатушек. У бабки было личное свойство, которое больше я ни у кого не встречал: называть всех как-то уничижительно. Она никогда не говорила «врач», «учитель», «милиционер». «Врачишка», «учительнишка», «милиционеришка». Вот и про соседа она сказала: «Он был на заводе инженеришкой, да слетел за пьянку, а теперь и не знаю, на че они пьют…» Еще одна соседка была «парикмахеришка». «Мужа схоронила уже лет десять как. Просит меня записочки подать. Сама в храм-то не ходит».

А храм был прямо рядышком с домом, и я обожал стоять на службах: и время пролетало незаметно, и невероятно приятно, и как-то сладостно – и от густого смолистого настоя ладана, и от таинственного мерцания горящих восковых свечей, и от покоя, внимательно разглядывавших меня ликов с золотыми нимбами и их удивительно написанных глаз, как будто подмигивавших мне, и от песнопений церковного хора. Все источало покой и особое умиротворение, как будто обнимавшее, укрывавшее собой, и делалось внутри тепло и трепетно. Иногда почему-то хотелось даже заплакать.

Бабушка тоже ходила в церковь, но всю службу не осиливала и, подав нищим на выходе копеечку, шла обратно. Она молилась, знала много молитв, даже заговаривала мне разболевшийся зуб. Не вспомню теперь, удачно или нет. Но отношения с Богом были у нее какие-то соседские. «Сидит там, а куды глядит-то? Вон чего деется, а ему хоть бы хны! Да его хоть запросись, толку не будет. Он тама как оглох», – ругала она то ли Создателя, то ли Спасителя. Но, скрепя сердце и сменив гнев на милость, молилась и наущала верить и чтить Господа. А Матерь Божию никогда не поминала худым словом. Та и для бабки была чиста, непорочна и несла нам, грешным, добро и надежду на спасение.

* * *

В очередной приезд к бабушке ко мне пришла третья по счету, но самая осознанная по глубине любовь. В отличие от бабкиного двора, в домах напротив ребятни было – хоть полк собирай. Но если отсеять всю сопливую мелочь, разную шелупонь, тех, кто вызывал физическую брезгливость, а именно неухоженных, немытых, в бородавках, покрывавших руки, гундосых, с недолеченными синуситами и просто вонючих, видимо, потому что подссывали в штаны, на круг выходило всего ничего. Но я увидел ее! Она раскачивалась на качелях, подлетая до самого верхнего предела, доставая толстенную ветку, к которой были привязаны веревки. Когда она, опустившись, как ангел, взмывала, стоя на маленькой доске, подол ее платья, раскрывшись, словно цветок, обнажал трусики, но она не обращала на это никакого внимания. Окружившая дерево ватага пацанов радостно и озорно ожидала очередного взлета и полного обзора оголившегося тела. А оно было безупречно! Стройное, загорелое, крепкое, тонкое в кости. Каштановые переливающиеся волосы разлетались, и она так красиво откидывала их, что у меня, не сводящего с нее глаз, закружилась голова. Я не мог ни о чем думать и был совершенно смятен этим динамичным видом. Но точно знал, что буду стоять здесь до тех пор, пока будут летать эти качели, возносящие к небу и возвращающие мне мою Богиню. А когда полет закончится и она пожелает проследовать куда-нибудь, я буду идти за ней, не смея приблизиться, на расстоянии, и буду счастлив этим.

Из оцепенения собственных мечтаний меня вывели прибежавшие из соседнего двора девчонки. Они подбежали к качелям, перебивая друг друга, крича: «Мариша! Мариша! Пошли срочно!» Качели остановились, и, подойдя вплотную, подружки стали нашептывать в оба уха какую-то, видимо, очень важную информацию и с серьезными лицами удалились за калитку, исчезнув в зелени соседского двора.

Мариша. Ее звали Мариша. Какое удивительное имя! Оно словно обнимало меня. Мариша. Сладкое, с особенными нотками послевкусия, после того как его произнесешь. Мне хотелось узнать о ней все, узнать ее. Но спрашивать было некого, я был шапочно знаком с населением соседских дворов. И потому исподволь, насколько был способен, как бы издалека, делая вид, что мне это вообще неинтересно, я поинтересовался у бабушки, которая, разумеется, знала всех и вся в районе, не то что на соседней улице. Оказалось, что Машка (а бабуля иначе ее не называла) старше меня на шесть лет, чего я, конечно же, не мог ни почувствовать, ни увидеть. Что родителишки у нее сидят. И отчишка, и матерешка, а она живет с бабкой, которая глухая, – а эта малолетняя курва уже водит парней и пьет с ними.

«Ничего, ее уже постановили на учет в милицию. Даст Бог, посадят! – сказала бабка и, посмотрев на меня довольно пристально, закончила: – Ты на ту сторону не ходи, там народишко поганый. А с ей даже и не вздумай якшаться. Она тебе не ровня ни по возрасту, ни по чему. Все, кто с ей якшается, все на учете в детской комнате состоят, под присмотром. И все загремят в тюрягу, вот увидишь!»

Ночью мне привиделся сон. Гигантские качели, увитые цветами, как в индийском кино. Мариша стоит на качельной доске, тоже вся увешанная гирляндами. Я, почему-то высокий, стройный и с черными усами, подхожу к качелям и начинаю их раскачивать. Мариша подлетает все выше и выше, и чем сильнее я отталкиваю от себя качели, тем дальше и выше взлетает Мариша. И платье ее, превратившись в цветочный бутон, вдруг облетает от порыва ветра, лепестки рассыпаются, разгоняемые ее обнажившимся, прекрасным, загорелым, смуглым телом. Девчонки вдруг высыпали из калитки и, крича: «Мариша, беги!», кинулись врассыпную. За ними строем шли милиционеры в галифе, фуражках и с пистолетами в руках. Какой-то уродливый пацан в грязной синей майке, на которой почему-то висела медаль «За отвагу на пожаре», поправил перебинтованное отитное ухо, потом, как Иуда на картинке, подло подбежал трусцой к милиционеру и, показав грязным пальцем на качели, прокричал: «Вот она!» Милиция окружила качели, но я так сильно толкнул их, так далеко от себя, что взлетевшая выше дерева Мариша вдруг оторвалась от качелей и полетела. Расправив руки, как птица расправляет крылья. Гирлянды цветов срывались с ее талии, шеи, головы. Она была совершенно обнаженной и свободной. Милиционеры, задрав головы, с которых падали фуражки, разинув рты, стояли, как и вся детвора, вокруг и держали черные пистолеты в руках. Я тоже смотрел в небо, но нестерпимо-яркий свет резал и щекотал глаза… Я проснулся. Солнышко из открытого окна будило меня своими горячими лучами. А глаза почему-то были мокрыми.

Бабуля отправила меня домой. Я с огромной неохотой собрался и отбыл, получив пять копеек на автобусный билет. Однако заручился обещанием, что через неделю или при первой возможности баба приедет за мной и привезет погостить. И тогда я наберусь смелости и познакомлюсь с Маришей. Мало ли что о ней говорят! Люди есть люди, и зачастую верить им не стоит.

Бабушка приехала дней через десять. Возилась с внуками у дочери Нины, которую забрали в больницу. Они сидели на кухне с мамой и обсуждали какие-то житейские дела. Я вошел на бабиной фразе:

– А Господь-то, он все видит! Ты же ее видел, знаешь? – обратилась она ко мне.

– Кого – ее? – спросил я.

– Через дорогу в доме жила Машка. Я тебе об ей сказывала! – И, обернувшись к маме, продолжила: – Вот тебе и судьба! Пятнадцать лет, а уже беспутная. Шалава. Да еще родителишки отсиживаются. Привела двоих, бабка-то как пробка, ни черта не слышит, за занавеской спит. А эти, как обычно, налакались водки, и эта шалава полезла на качелю. Пьяная. Ну а эти ее раскачали. Ну она и улетела. И насмерть. Покачалась! Эти с перепугу сбежали. А ее утром обнаружили. Дак, говорят, она всю ночь изломанная ползала, скреблася. А так-то, не сбеги они, может, и спасли бы, если б карету вызвали.

Я ушел в комнату, но сидеть было одному как-то невыносимо, и я вышел на балкон. Дул ветерок, цветы радовались солнцу в балконных ящиках. Я долго-долго смотрел вниз, представляя, как Мариша раскрыла свои красивые руки и полетела. Сначала далеко вперед, а потом, тяжело и очень быстро, – вниз. Наверное, она увита теперь гирляндами разных красивых цветов, как в индийском кино. Но этого кино я больше не увижу.

* * *

Детский желудок – это ненасытная утроба. Это комбинат, связанный напрямую с ростом, развитием и становлением маленького человеческого организма. Там все очень четко организовано и рассчитано, и надо только слушаться распоряжений, поступающих с комбината, и все будет правильно в жизни и гармонично.

Мне не хватало конфет, и комбинат чувствовал их острейший дефицит. Сладкого было, что называется, завались. И мед, и варенье, и повидло, и джемы… И будь я Карлсон, счастью не было бы предела. Но мне нужны были именно конфеты, лучше всего шоколадные. А какие тогда были конфеты, какая пастила, лимонные дольки, батончики!.. Я любил даже гематоген, потому что он был совершенно другой. Он, как и все тогда, был настоящим. Каждое поколение считает, что период их жизни был лучше. И я с этим совершенно согласен, потому что от поколения к поколению жизнь и все, что с ней связано, становится хуже и хуже. А уж питание в первую очередь.

Моя наблюдательность сыграла со мной не очень добрую шутку. Посещая церковь в те периоды, когда я гостил у бабы, я всегда обращал внимание на нищих, которым все подавали. Давали и деньги, и какие-то вещи: платочки, носки, даже ношеные пальто. Особенно много вещей несли после чьей-то смерти. Отдавая их, говорили: «Поминай раба Божьего или рабу…» И называли имя.

Что подвигло меня на это дело, я, видит Бог, теперь уже не помню. Может быть, мое творческое начало, может быть, желание почувствовать что-то особенное, легкая нажива. Хотя деньги в то время для меня никакой роли не играли. Но тем не менее… Найдя в отцовском сарае какую-то старую матерчатую сумку с двумя дерматиновыми ручками, я сложил ее и завернул в столь же изношенный пиджак с отрезанными пуговицами и отпоротой подкладкой. Завернув все это в газету и перевязав веревочкой, я отбыл к бабуле и, благополучно приехав, сложил вещички в сараюшке.

Утром, сказавшись занятым и приглашенным играть в пристенок, я оставил бабулю, копавшуюся в огороде, и, взяв из сарая барахло, помчался к церкви. На задворках, в кустах у церковной ограды, я, сняв собственные сандалии и сложив вместе с рубашкой в драную сумку, надел на себя пиджак, который был, естественно, велик, закатал штаны, рукава – и поднялся на огромное каменное крыльцо нашей замечательной церкви. Местечко я себе определил возле какой-то слепой тетки. Усевшись, я положил перед собой сумку и раскрыл ее края с дерматиновыми ручками. Опустив голову, я начал слушать и перенимать богатый опыт тамошних нищих и попрошаек. Молитв я не знал, но ум был юный, острый, и минут через пять – десять я уже набрал в свой репертуар нищего сироты несколько убийственных заклинаний, сжимавших женские и материнские сердца.

– Люди милостивые, люди сердобольные! Не проходите мимо сироты круглого. Господь Вседержитель даст дающему, и Царствие Небесное отворится щедрому. Благослови Господь, да не оскудеет руце твоя! Благослови Господь за добро ваше!

Еще я тихо подвывал, когда шла служба и нищие, сидя по местам и услыхав знакомые слова, истово крестясь, вторили собравшимся в храме: «И ныне и присно и во веки веков! Аминь!» Ну и разное другое.

Первый рабочий день на ниве нищего стяжателя был неполным. Полной была сумка. То ли из-за моего вида, а из детей моего возраста на паперти я был один, не считая грудных, коих держали несколько нищенок-матерей, то ли оттого, насколько истово я крестился и сидя бил поклоны, – но подаяний мне хватило бы дней на десять. Переодевшись там же, я вдоль кустов, с полнехонькой сумкой, поперся к бабке, моля Бога, чтобы дойти до сарая и не попасться ей на глаза. Молитвы дошли до адресата. Я спрятал сумку, взяв только деньги и десяток драгоценных шоколадных конфет и три свежих, пахнувших покоем маковых калача. Вечером изумленная бабуля, отхлебывая чаек из блюдца, все никак не могла нарадоваться на обилие вечернего стола. Это добро я «честно выиграл» у ребятни в пристенок.

– Вот какой ты молодец! – улыбаясь, хвалила бабуля и разворачивала уже вторую шоколадную конфету.

Следующим утром, вскочив, я доложил, что сегодня игра будет большая, придут еще ребята с соседней улицы, и нам предстоит турнир-реванш, улица на улицу, а выигравшего ждет большой приз. Бабуля велела выпить стакан молока, чтобы не на голодный желудок, и благословила. С этим благословением я через сарайку помчался на свою религиозную смену. Народишко из страждущих был почти тот же. И я сел возле вчерашней слепенькой тетки. Заутреня кончилась, и, пошире раззявив сумку для искренних пожертвований, я, увидав поваливший из храмовых дверей народ, заблажил:

– Да святится имя Твое! Да приидет Царствие Твое… – И уже себе под нос разную абракадабру из слов, вырванных и запомнившихся еще со вчерашней «трудовой смены».

Денег не кинули, да и не подал никто. И со съестным что-то не очень заладилось. Народишко разошелся, а в моей суме было ноль целых хрен десятых в виде кое-каких конфет, нескольких пряников и баночки из-под майонеза «Провансаль», наполненной, видимо, каким-то вареньем. Меня это повергло в некоторое недоумение. То есть жизнь побирушек не столь уж благополучная! День на день, что называется, не приходится. «Нынче густо, а завтра пусто», – вспоминал я известную пословицу. Я не знал, что вчера был праздник какого-то святого, о существовании которого не помнила даже бабуля, ибо непременно сказала бы и помолилась, приступая к завтраку и вечернему чаепитию, ну и, разумеется, отходя ко сну. А нынче был обычный будний день. Вот и народу было, значит, меньше, и служба короче.

Мне надоело таращиться на солнце, и я вошел внутрь храма и притулился на скамье, что стояла вдоль стены. Служительницы гасили свечи и собирали огарки в коробки. Терли лампады, протирали тряпочками стекла зацелованных особо чтимых икон. Жизнь тихая и несуетная кипела под огромным храмовым куполом, с которого, раскинув руки, как будто и он соскочил с качелей и полетел, смотрел строгий, но самый справедливый наш Господь Бог. Создатель. А тот, кто будет нас спасать, – Христос Спаситель. Был назначен судить пониже и тоже строго приглядывать за паствой, мало ли чего?

«Народ, он ушлый, вороватый, – предупреждала бабуля. – Он из храма все вынесет. Безбожный народ, хоть и крестится».

Мысли путались. Борода и усы Саваофа начал развевать сильный ветер. Красивые одежды, тяжелыми складками спадавшие с рук и плеч, колыхались и переливались золотом и синевой на солнце. Спаситель начал возноситься и проплыл вверх, мимо своего названого отца. И тот вдруг каким-то неприятным голосом проскрипел: «А ты-то чего? Слышь, ты-то чего?» Оказывается, я приспал, сладко разомлев в тишине и прохладе храма. Старушенция, теребившая меня, потребовала выйти вон, потому как надо было мыть полы. Я еще раз глянул на купол и, удостоверившись, что все на своих местах, пошел на рабочее место. Но сидеть уже не хотелось. Я ерзал, все чесалось, костюм без подкладки щекотал и кололся, слепенькая храпела, противно раззявив рот, волосы прилипли к мокрому от пота и зноя лбу, и я решил идти домой, как вдруг чья-то рука, легшая мне на голову, меня остановила. Прямо передо мной опустилась женщина возраста примерно моей мамы. Она гладила меня по голове и вдруг сказала:

– Боялась тебя не увидеть. Вчера тебя увидала, когда со службы выходила. Господи… Неужели ты сирота, или есть кто?

У меня в горле как-то все ссохлось и язык то ли прилип к небу, то ли отнялся, и я только хлопал глазами. Тетка, все время что-то причитая, достала большой сверток и положила мне в сумку.

– Детонька, миленький, храни тебя Господь! Носи, они новенькие. Я сама их катала! – Она еще раз поцеловала мою голову, и вдруг я увидел, какие у нее большие руки. Она положила мне в ладошку пять рублей и, поцеловав, ушла быстро, сбежав с высокой храмовой лестницы.

В сарайке я распаковал сверток. Там лежали валенки белого цвета. Эта тетка была пимокатом. Пимы тогда все больше катали вручную на пимокатной фабрике. Вот потому такие большие и добрые руки!

Бабульке сказал, что наша улица продула и игра не заладилась с самого начала. И она рассудила примерно так же, как и я, сидя на лестнице, когда народишко схлынул, не оставив после себя ничего существенного.

– День на день не приходится, авось завтра счастье будет на вашей стороне, – успокоила она, откушав вчерашнего пряника и съев два батончика. Я все-таки захватил из вчерашнего рога изобилия кое-что.

Однако завтрашний день уже не рисовался мне таким радужным, каким я его видел еще вчера, когда ложился спать с одной только мыслью: «Скорей бы настало завтра! Скорей бы на паперть!»

Утро было хмурым, набежали тучки, и я несколько проспал. Но тем не менее я быстро выпил свое молоко с пряником и отправился, чмокнув бабулю, которая что-то перекладывала или искала в большущем сундуке с коваными накладками, где по углам она хранила похоронные принадлежности – всякие новые полушалки, кофты, юбки, домашние тапочки, платья исключительно черных цветов, молитвослов и бог знает сколько разного… Как будто хоронить ее будут как минимум раз десять, не меньше.

Переоблачившись и взбежав по лестнице, я обнаружил свое место занятым, да и слепой тоже не было. На ее и моем месте сидела какая-то семья. Старуха, баба здоровых лет и трое малышей лет трех-четырех. Все они были женского пола и одеты так, как одеваются цыгане, которых я очень любил, но ужасно боялся из-за рассказов, что они, дескать, таскают нашего брата, ребятишек, и обращают в свою веру, как будто у цыган какая-то особая, исключительно цыганская вера. Бабка тревожно повествовала, что пацанов учат воровать, попрошайничать. А девочек – гадать и дурить всякого, каким-то безбожным способом, наводя сглаз, порчу и одурманивая заклинаниями голову. Так что любой отдает им деньги и разные ценности, а потом с горя, когда придет в себя и опомнится, может и руки на себя наложить.

Вся эта семейка была в драных юбках, торчащих одна из-под другой, в цветастых кофтах, платках. В общем, симпатичный и веселый коллаж на фоне серого каменного пола, краснокирпичной кладки стен храма и безумно-серых нищих, сидевших рядом. Места не было, и я спустился ступенькой ниже. Умостился с краю лестницы. Оказалось, это и выгодней. Поднимавшиеся подавали мне первому. И на выходе, повернувшись для крестного знамения, видели меня и не дать копеечку или яблочко тоже не могли. Настроение мое заметно улучшилось. Человеческая жадность не знает предела, и поступающие и прибывающие блага, пусть в том виде, в котором предусмотрены многовековой традицией дачи нищим, все равно вызывают желание, характеризуемое одним только словом: «Еще!»

– Много ли насобирал, сиротина? – услышал я в эту минуту знакомый до омерзения бабкин голос. – Ах ты, засранец, позорник! Ты что удумал, негодник?!

Она сгребла меня за шиворот и поволокла вниз по ступеням. Я тащил за собой сумку и сползающие штаны.

Дома был долгий разговор, состоящий из одних недоуменных вопросов навроде: «Тебе что, жрать не дают, у тебя чего-то нету? Зачем тебе деньги? Я тебе на автобус, на трамвай, на мороженку завсегда дам! Отец с матерью одевают, на завтраки в школу дают. На торты каждую неделю два рубля с полтиной получаешь! Ты что меня позоришь?! Отца с матерью?! Соседка прибежала, кричит: “Анна, это чего у тебя внук-то на паперти подаяния просит?” Я со стыда сгорела… Сама приехала на голую кочку с пятью ртами, а ни разу ни у кого ничего не взяла. А уж попрошайничать при храме, нищенкой притворяться…»

Слушать ее было скучно. Старая, чего с нее взять. Что она вообще может понять в тех совершенно новых ощущениях, в той легкой тревоге, которую испытываешь, переступая через запрет? А какое наслаждение почувствовать себя не собой, в другом обличии, в иной роли! Ведь мне подавали не просто так, как подают подношения истуканам. Я пел, молился, клал поклоны, делал жалостливый взгляд, тоненький голосок. Я вписался в этот новый мир, пусть и жалкий, и недостойный для большинства. Но я стал там «своим», меня не шугали, не раскрыли.

Я долго смотрел на бабулю, и она смолкла. Набрав полную грудь одним глубоким вздохом, я каким-то не своим голосом произнес: «Если разболтаешь отцу, бабуля, предам анафеме!» Откуда это выползло из меня, не знаю. Но бабка вытаращила глазенки, а потом утерла концом платка губы и тихо заключила: «Ох, етить твою мать… Гляньте-ка, воцерквился!»

* * *

Я довольно рано понял, что суть моя заложена там, в генах моих дедов, прадедов. Я не урбанист. Город, хоть и дает массу преимуществ в виде цивилизации и всего сопутствующего, но и лишает самого главного – полного проникновения в самого себя, самосозерцания, растворения тебя в мире, а мира в тебе. Не случайно святые старцы, живя в скиту, молясь, «ковыряясь в своем пупу», знали обо всех процессах, предчувствовали катаклизмы и мировые трагедии и беды.

Деревня была моим храмом, моей кельей. И, конечно же, там все дышало добром.

Жизнь в деревне была большим неделимым счастьем. Возможности, коими изобиловало пространство, буквально сводили с ума. Я мог, никому не докладываясь, улизнуть от своих двоюродных братьев и сестер, от всей деревенской детворы, и, уйдя в поле, лечь на траву и смотреть в небо. Какое это было фантастическое зрелище! На бесконечном бескрайнем голубом небесном полотне белилами облаков, сиявших от солнца, рисовалось, проявляясь, и тут же исчезало бесчисленное количество картин. Каждая плывущая белоснежная масса лепила, прорисовывала удивительно знакомые лица, фигуры. Сотни разномастных зверей, меняющих облик, оскал, положение тела от готовности к прыжку до исполненного негой покоя. Сфинксы, уродливые, искаженные гримасой профили полулюдей-полушаржей. То злобно оскалившихся, то вдруг расплывающихся в белоснежной глупой улыбке. Огромные горы со снежными вершинами выплывали на сияющем небесном полотне и тут же, гонимые ветром, превращались в крокодилов с разинутой пастью, готовой проглотить бегущее впереди и желающее спастись беспомощное облачко. Но вот уже и оно превращается в смешное, уныло оплывающее лицо древнего старика с отвислой нижней губой, которая вот-вот оторвется и превратится во что-то еще. Облака заключали в себе весь видимый мир, знакомый и малознакомый. Я только никогда не видел цветов в небесно-облачной мастерской. Ни розы, ни ромашки, ни пиона. Ничего! Облака не умеют рисовать цветы.

Зато этих самых цветов было вполне предостаточно вокруг, можно было даже не вставать. И их запах щекотал нос. Картинная галерея деревенского мира. Разве можно сравнить ее с мертвым холодом музейных залов, по которым снуют тысячи очумевших, желающих увидеть сокровища эпох, о которых они, в основной своей массе, ничего не знают. А я, лежа на теплой, нежной, как мамка, ласковой земле мог объять весь мир. Увидеть и величественные горы, и исполинские изваяния, и африканских животных, и сказочных персонажей, и невиданных монстров, и небывалых существ. А главное, я был допущен к великой небесной мастерской ваяния и живописи, надо было только отпустить свою фантазию. Отпустить – и стать соавтором великого чуда.

Мы, городские, называли стариков «бабушка», «дедушка». В деревне бабушку называли «мама стара». И это очень точно. Родители детей своих видели малым-малехонько. Все с зари и до темна работали. Кто в поле, кто на заготовках, кто на ферме. А старики, занимаясь домашним хозяйством, были еще и родителями разномастной, разновозрастной ребячьей стаи. Конечно, старшие дети приглядывали за мелюзгой, гоняли из речки, допуская лишь на мелководье, не оставляли в лесу, не давали забредать куда ни попадя. Но в основном старались не брать с собой, а оставлять во дворе под надзором «мамы старой». А деда так и звали «дедушка», «деда». «Папа старый» не называли. Ну, это и понятно. Воспитание, заботы о ребятишках лежали на женских плечах. Женщина – Мать. Этим все сказано. И если «мама стара» пожалеет, приголубит, подует на ссадину, ушиб и скажет: «У кошки заболи, у собачки заболи, а у внучека моего не боли. До свадьбы заживет», то дед только махнет рукой – эка невидаль!

Деревенская жизнь – это как другая планета. Другая совершенно во всем окружающем тебя мире. В мире чистом, почти нетронутом, не нарушаемом бесконечной чередой идущей в разные стороны толпы; в особой, почти звенящей тишине, в которой слышны предсказания кукушки в дальнем лесу, жужжание шмелей, мух, треск цикад, пение разноголосых птиц; во вздохе разогревшегося на солнышке ветерка. В тех умопомрачительных, действительно лишающих сознания запахах, где переплетены тысячи источающих благовония растений. От крепкого разогретого настоя сосновой и еловой смолы, березовой листвы, легкой горечи полыни, ромашкового настоя, самого разнотравья, в которое вплетены, как в венок, все растущие и цветущие былинки, лютики, весь набор, которому нет числа и названия, кроме одного – Божий мир. И все это составляет какой-то удивительный покой, которого я больше нигде не встречал.

Бог, если он есть, живет в деревне. Он там повсюду, везде, во всем. Там же обитают все его помощники. Домовые, лешие, ведьмаки, русалки, водяные – истинные хозяева лесов, болот, рек и озер. Конечно же, почти все их видели, особенно домовых. Рассказывали о леших, которые могли завести черт знает в какие дебри или заставить заплутать, что называется, в трех соснах, а все потому, что, войдя в лес, не попросили у него разрешения на сбор грибов или ягод, а он самоуправства не любит. Или не уважили домового, не угостили, потому он и побил чашки, напакостил в сенях, посбрасывал со стены висевшие ватники и дедов тулуп, а бабушкино вязание запрятал так, что она два дня искала – и безрезультатно… Пока не взмолилась: «Домовой, домовой! Поиграл и отдай!» И, что удивительно, вскоре нашла свое утерянное рукоделие, да еще на самом видном месте, на лавке подле печки, прикрытое полотенцем. Вот тебе и на!

Я тоже хотел кого-нибудь из них увидеть. Особенно русалок, хотя они и уводили видевших их за собой, в речную и озерную глубь. Но любопытство одерживало верх. И однажды, проснувшись чуть свет, я тихо выскользнул из дома и сбежал с высокого косогора к реке, к зарослям ивняка, и тихо-тихо прокрадывался к озябшей за ночь речке, от которой поднимался густой туман, превращая все вокруг в сказочное царство, сотканное из очертаний и видений. Я вглядывался в переплетения толстых ветвей в надежде увидеть сидящую русалку, прислушивался ко всякому шороху, и вдруг – отчетливый всплеск воды, потом еще один, и еще… «Она! Она!» – стучало сердце. Я, затаив дыхание, подполз к самому краю воды… Дед вынул весло и сложил в лодку, перешагнул через борт, потянул ее к берегу и стал вязать к вбитому колышку. Он уже наловил рыбы нам на обед. «Деда, я тебе помогать!» – соврал я, и он, ничуть не удивившись, подал мне ведро с рыбой, которое я с трудом перенес и поставил на песок. Дед достал смотанную небольшую сеть, водрузил на плечо, взял ведро с уловом, а мне доверил весло, и мы молча зашагали домой. Я еще пару раз оглядывался, в неистребимой надежде увидеть русалку, что будет махать мне из ветвей на прощание, но весло ужасно мешало, и я успокоил свою надежду. «Обязательно увижу. Только в другой раз надо проснуться еще раньше, а может быть, и вовсе не ложиться спать», – строил я свой план и плелся за дедом по крутому берегу.

* * *

Раз в месяц в деревню приезжало «сельпо» на колесах. Полуторка с крытым верхом, на бортах которой было написано «Хлеб». Останавливалась она всегда в одном и том же месте, у первой избы в самом начале улицы. Так что баба Люба, жившая там, была самой первой покупательницей. Шофер степенно открывал обе двери, обитые жестью, ставил ящик, и дородная продавщица Лидия Андреевна, которую по давнему знакомству все звали Лида, влезала внутрь своих владений, надевала халат темно-синего цвета, застиранный, но проглаженный, устанавливала на столике весы, рядом клала большие деревянные счеты, и торговля начиналась.

Ассортимент разъездной лавки был однообразен, как и жизнь самой Лидии Андреевны. Разумеется, самое ходовое – соль, мыло, спички. Сахар привозили не каждый раз, но зато отпускали всегда лимитированно, ввиду его дефицитности, особенно в сезон осенних заготовок. Всегда и всем необходимая мука тоже отпускалась по пять килограммов на семью. Хлеб – буханка на человека. Андреевна давно знала, сколько ртов в каждом доме, и отоваривала без лишних вопросов. Были и рыбные консервы – килька и бычки в томате, которые шли неохотно и плохо. Уж чего-чего, а рыбы – и вяленой, и соленой, и свежей – в каждой избе было полно. В краю озер и рек без рыбы – это чудно́. Из того, что называется «к чаю», наличествовали сушки с маком и два сорта конфет: «ирис» – большие плитки коричневой, разрезанной на ровные квадратики, густой, сладкой и слегка тянучей массы, и разноцветные «драже». Привозила Лидия Андреевна и ароматное подсолнечное масло, которое она разливала из больших алюминиевых фляг через воронку по банкам и бидонам покупательниц. С каждой из стоящих в очереди Лида обменивалась житейской информацией. Что, дескать, новенького? Как здоровьице? Живы ли старики? И если у кого-то кто-то преставился, то на минуту переставала отпускать товар и, сокрушенно покачав головой, напутствовала: «Земля пухом!» Разобрав ассортимент, народ расходился по домам, по своим делам, справившись, однако, ждать ли «сельпо» в следующий раз. И, получив утвердительное: «Господи, куда я от вас денусь!», все прощались вполне довольные.

Взяв конфет и сушек, закрыв двери своей лавки, и Лида, и шофер шли, по сложившейся традиции, в избу к бабе Любе. Маленько передохнуть и сходить на двор перед обратной дорогой. Ну и, конечно, попить чаю.

«Керосинка», навещавшая нашу деревню, была не менее важным объектом поклонения всех ее обитателей. Но приезжала она по неизвестным причинам крайне редко, хотя нужда в керосине была просто огромна. Примусы и керогазы, стоявшие уже в каждом доме, в сенях любой избы, были чистым спасением. Иначе нужно топить печь. Ладно зимой, когда без нее никак. Она и обогрев, и жарка, и варка. Ладно летом, когда небольшие уличные печки топились быстро и легко. Но межсезонье… Осень, весна… Да и для облегчения трудов, когда не надо колоть дрова, разжигать, и прочее, и прочее. Чиркнул спичку, и горит керосин в керогазе. Вари не хочу. Жарь, туши. Но главное – керосиновые лампы! В Мыльникове электричества отродясь не было, и вся жизнь, связанная с освещением, держалась на керосиновых лампах. Зима, поздняя осень и ранняя весна, когда дни короткие, а вечера темнущие и длинные, сжирали весь запас керосина. Потому все ждали приезда «керосинки», как манны небесной.

«Керосинка» была похожа, как две капли воды, на «сельпо». Та же крытая и обитая железом полуторка, только на бортах краской написано ее содержимое. И продавцом был сам шофер Виктор, какого-то неопределенного возраста мужик с обвислыми усами. Издали можно было подумать, что он продает растительное масло. Такие же фляги, только черного цвета, та же лейка и кружка-черпак на длинной ручке, тоже почти черная. За керосином ходили уже мужики. Они катили перед собой тачки, на которых стояли бидоны, фляги, бутыли, обернутые в тряпки и обвязанные бечевкой. Лимита на керосин не было. Виктор знал, сколько примерно потребляет население Мыльникова горючки, и ему примерное количество и выдавалось там, где шло распределение продукта для поддержания скудной крестьянской жизни. Народ был необыкновенно доволен в этот день, который, словно праздник, сваливался на каждую семью. «Ну слава Богу, запаслись!» – твердили, как мантру, все от мала до велика и улыбались.

Виктор, распродав керосин и закрыв заднюю дверь полуторки, разворачивался и ехал к крайнему дому бабы Любы. Он, в отличие от «сельпо», останавливал свою лавку строго посередине улицы, чтобы было всем одинаково до него добираться, а главное, возвращаться с наполненными баклажками.

Это для нас хозяйка крайней избы была «тетка Любка» или «баба Люба», для деревни же она была просто «эта» или «Любка». Ее не любили. За что, нам не докладывали, да и всем было на это дело плевать с высокой горы. Ее пятистенок то ли начинал улицу, то ли заканчивал. Если идти со станции, тогда, разумеется, начинал, был под номером один, но ежели идти на станцию, то замыкал улицу и был последним. Разумеется, это никакой роли не играло. Все говорили: «Любкина изба. Там, за Любкиной избой». И всем все понятно.

А еще этот дом назывался «монастырь». У тетки Любы было семь детей. И все девки. И все погодки. То есть семь лет она рожала этот свой «женский монастырь». Говорили, что все ее дочери от разных мужиков, потому-то ни одна и не похожа на свою сестру. А это для деревенского патриархального уклада было в высшей степени отвратительно. Так это или нет, кто может знать? Но наша бабушка никогда ничего худого о тете Любе не говорила, и если девчонки прибегали к нам во двор, то встречала их с радостью, просто и искренне. На вопрос: «Как там мама?», девчонки односложно рапортовали: «на огороде» или «кашеварит».

Она вроде была замужем, и этот дом в Мыльникове был домом мужа, но то ли он попал под поезд, будучи нетрезвым (он работал обходчиком), то ли умер от пневмонии, толком никто не помнил. А домыслами жить проще, хотя и совершенно несправедливо для каждой из сторон. Работала она на станции, а кем, на какой должности, опять же никому не известно. Ежедневно, кроме воскресенья, она ходила на работу за семь верст, а уже ночью возвращалась обратно. Девчонки, которых она рожала, играли не в куклы. Они играли в своих сестренок: учились их пеленать, прикармливать из соски, затем аккуратно кормить кашами, держать вертикально после еды, чтобы отрыгнули воздух, стирать тряпки, в которые их пеленали. Мать обучила своих первенцев, а дальше подрастающие няньки учили и контролировали друг друга. И что удивительно, ни одна из ее дочерей не умерла, что по тем временам и условиям жизни было, прямо скажем, великой редкостью.

Потом случилось горе. Она собралась, закончив работу, идти домой. Это был июль, со светлыми и длинными днями. Рядом был магазин, надо было только пройти коротким путем через сломанный на днях амбар. Она получила аванс и хотела порадовать девчонок чем-нибудь сладеньким. Хотелось, потому что они не были избалованы. Потому что были обделены и вниманием, и лаской, и нежностью. Они и на самом деле жили, как монашки в их подслеповатой келье, в бесконечных недетских заботах, в ежедневном и еженощном бдении, присмотре, заботе друг о дружке. Она любила их как могла. Жалела в душе и мучилась тем, как и за что вот так складывается ее и их судьба. Но слез не было, да и о чем плакать, когда, слава Богу, все здоровы и живы. Ну а судьба – она у каждого своя, и нарисована, и распределена загодя. Великий грех жаловаться на нее.

Так она рассуждала, пока ее до крика не пропорола насквозь нестерпимая, острая боль. В траве лежала доска, и вбитый ржавый гвоздь проткнул ее ногу вместе с подошвой танкетки и вышел насквозь, и торчал сантиметров на пять. Она попыталась снять ногу с гвоздя, выдернуть ее, но боль была невыносимой, и она снова заорала белугой. На ее счастье, какой-то мужик вышел из магазина, но в ее голове все поплыло и дальнейшее выпало из памяти. Очнулась она уже на пороге магазина. Боль как будто расползлась по всему телу. Продавщица спрашивала, как он, а и Люба, слабо улыбаясь, кивала… «Надо врача, чтобы посмотрел, – заключила продавщица. – Ты тут отдохни посиди. Я магазин щас закрою, уже полдевятого, а я до восьми. А потом заскочу на станцию. Скажу, чтобы врача поискали». В бреду, в каком-то тумане Люба еще посидела на крыльце и, почувствовав послабление, тихо встала и, наступая на пятку раненой ноги, поковыляла домой. Мысль, что билась в ней, была о том, что девчонкам она так и не купила гостинцев. Семь верст пути дались ей поистине тяжко, словно это был путь на Голгофу. А может быть, так и было. У каждого своя скорбная дорога и личный крестный путь. Он никогда не бывает легким.

Ногу она мазала, прикладывала подорожник, пока лежала и отлеживалась. Узнав о несчастье от дочерей, многие деревенские бабы, позабыв о прежней нелюбви, приходили с советами, помогали. Но нога чернела, опухоль не спадала, и в очередной приезд «керосинки» усатый Виктор посадил Любу рядом в кабину и увез в город, в какую-то поликлинику. Оттуда ее перевели, после осмотра, в центральную больницу. Домой она вернулась через две с лишним недели. С культей вместо ноги. Жизнь прежняя кончилась. Дали инвалидность, пенсию, и вот теперь Люба могла всю свою любовь подарить своим девчонкам. Только, видно, за все эти годы душа ссохлась для любви. Или к нежности не была приспособлена. Все осталось на своих местах, просто она теперь была с девочками неотрывно.

Зато росли и взрослели дочери. Реже сидели дома, а все больше убегали. Помогать помогали во всем, грех жаловаться. И воды натаскают, полные бочки зальют для полива, и в сенях ведра для питья всегда полнехонькие, и по огромному огороду в работе не откажут… Но все равно рвались на волю, на свободу, как птицы из гнезда. Она понимала все и никогда никому не высказывала ни упрека, не претензии. Каждый вечер, когда красное, горячее солнце заваливалось за заборы последних домов на длинной деревенской улице, тетя Люба выходила на крыльцо своей избы и громко звала: «Ольгя! Танькя! Верькя! Райкя! Надькя! Зойкя! Машкя! Идите ужинать!» И, повернувшись, ковыляла на своем ортопедическом черном ботинке обратно в избу. Посидев за столом в одиночестве и осознав, что их монашеская вечерня нынче не состоится, она шла на свою койку, спрятанную за ситцевой занавеской, раздевалась и тихо засыпала. Молиться перед сном, как и вообще молиться, она не умела. Никаких икон в доме не было. Да может быть, и не надо. В самом главном Бог их всех хранил без лишних просьб.

* * *

Разъехавшиеся по разным районам, мы хоть и редко, но все же виделись, встречались, интересовались судьбами друг друга. Жизнь все и всех расставила по своим местам. Либо оставляла все в неизменном виде, с пониманием, что это и есть единственно правильное место того или иного персонажа.

Покидая наш коммунальный приют, Раиса Вывиховна, бросив и прилюдно осмеяв домкома вместе с Таисией, готовясь к новой и счастливой жизни, даже представить себе не могла, какую головокружительную карьеру приготовила ей хитроумная судьба. Ей, полуобразованной, окончившей семилетку, не отличающейся ни особой красотой, ни особым шармом! Но зачастую так и бывает, что на гребень успеха выносит совершенную посредственность, оказавшуюся всего лишь в нужное время в нужном месте.

Ее ухажер, хоть и был лысоватый и довольно желчный субъект, однако довольно молод, чуть за сорок, и невероятно деятелен, умен, ловок, амбициозен и совершенно циничен. Он просчитывал, как большой шахматист, все ходы наперед и владел игрой в совершенстве. Он занял должность, о которой мечтали десятки чиновников: начальник трестов столовых и ресторанов края. Можно только приблизительно предположить, сколько разного товара, дефицита и возможностей подмял под себя этот неприятно улыбающийся Сайдар Саярович Киреев. Но это по паспорту. В миру – Сергей Сергеевич.

В жизни это был совершенный скромняга. Двушка, которую он получил совсем недавно, обстановкой не поражала, скорее наоборот – кровать, шифоньер с тумбочкой в спальне. Диван, два кресла отечественного производства и старый книжный застекленный шкаф с десятком книг о торговле, ресторанном деле, промышленном производстве чего-то. Была хорошая радиола и набор пластинок. Обыкновенная кухня с плитой, холодильник «Бирюса», стол, три стула и три навесных шкафчика. Дома он бывал редко – что называется, переночевать. Все время и жизнь были отданы работе, которую он, вырвав зубами, отдав и честь, и совесть, любил, боготворил и ценил пуще всего на свете.

Выяснив параллельно все обстоятельства образования и жизни своей Раечки, Сергей Сергеич организовал ей липовый аттестат об окончании десятилетки, а затем и диплом экономического факультета какого-то Усольского института. На все ее изумленные замечания о том, что она в этом деле «ни ухом ни рылом», Сергей Сергеевич, улыбаясь, отчего становилось даже как-то страшновато, говорил: «А я у тебя на что?» И потом вручил книгу «Бухгалтерское дело» и велел учить, зубрить и запомнить всю терминологию этого ценного во всех отношениях издания. Что влюбленная Раиса, сидя в квартире одна-одинешенька, и исполнила. Наука, однако, шла плохо. Тем не менее по прошествии месяца Раиса была оформлена на должность бухгалтера треста. А через квартал, как раз в канун Нового года, любимый Сергей Сергеевич, ее Сережа, сделал ей сумасшедший подарок. Он принес в квартиру вместе с елкой копию приказа о назначении Раисы Викторовны Утехиной главным бухгалтером треста столовых и ресторанов края, с неимоверным по тем временам окладом в триста рублей и всеми вытекающими полномочиями. Она задохнулась от счастья.

Новогодние праздники они провели в загородном пансионате, в кругу высокого городского начальства, директоров заводов, фабричного руководства и прочей знати, среди которых были даже два заслуженных артиста драматического театра, якобы с женами, а может, и действительно с ними. Было богато, весело, красиво. Шампанское, серпантин, мохнатая ель в центре большущего зала, и она, Золушка, в новом подаренном Сереженькой шифоновом платье, с длинным шифоновым же шарфом… Музыка, вальсирующие пары, и она со своим Богом. Счастье! Счастье! И ничего кроме.

Сразу после праздников она сидела в своем кабинете. Подписывала документы о распределении продуктов питания, товаров разной необходимости по столовым, городским и школьным местам общепита, по заводским и фабричным точкам питания.

Отдельной статьей всегда шли рестораны. Туда доставлялись наиболее ценные и дефицитные продукты. Все они значились отдельными накладными. Икра, балыки свежие, копченые осетры. Дорогие сырокопченые колбасы, ветчина. Гигантский ассортимент товаров, о которых она даже и не слыхивала. Какие-нибудь анчоусы, камчатские крабы, оливки с косточками и без, куропатки и тетерева. Три ее молчаливые бухгалтера-помощницы заходили с огромными папками, и она подписывала эту чертову кипу документов, страшно уставая и тупея от этого однообразия. Водитель вез ее домой уже без всяких признаков жизни. И только приняв ванну с пахучей солью, она кое-как начинала что-то понимать и даже хотеть что-нибудь вкусненькое слопать. Благо в холодильнике деликатесов было вдоволь.

Сергей Сергеевич домой частенько не приезжал. Она знала, с его слов, что он мотается по району, и ни в чем даже не сомневалась. Пару раз она, правда, напоминала уму о том, что живут они хоть и вместе, но отношения так и не оформлены. Но и тут умный Сергей Сергеевич пояснил, что это дело времени, а свадьбу он хочет закатить королевскую, где-нибудь в Сочи, Ялте. Одним словом, главное, чтобы были море, чайки и роскошный закат огромного солнца, прячущегося в бесконечной морской пучине. И они, оставшиеся после торжеств бракосочетания вдвоем на огромной террасе дорогой, лучшей гостиницы города. Тихая музыка, услужливые официанты, море цветов вокруг стола, свечи, летний морской бриз и долгая счастливая ночь верной и нежной любви. А медовый месяц они обязательно проведут в Болгарии, на курорте «Златы Пясцы».

Сергей Сергеевич давно и крепко спал. Рая, боясь пошевелиться и потревожить своего принца, уставясь в потолок, все представляла море, которого никогда не видала, бесконечные букеты белых и пурпурных роз, садящееся в море солнце, и даже чувствовала во рту вкус шампанского. Вот с музыкой дальше марша Мендельсона не шло, и она засыпала. Хоть и под марш. Но совершенно охваченная, словно морским неведомым бредом, каким-то невероятным потрясением от сказанного и обещанного Сергей Сергеевичем.

Арестовали ее прямо в кабинете. ОБХСС уже давно начал проверку, но никто об этом не знал, даже сам Сайдар Саярович. И никто из его покровителей, благодетелей, которым он был обязан своей должностью и отрабатывал по полной, сверх меры. Ни один даже не намекнул, не стуканул. Видимо, возникла кандидатура, которую курировали высшие силы. Но и Киреева не пальцем делали, и он был не лыком шит. Его шахматная игра предусмотрела этот непростой вариант. И он был к нему абсолютно готов. Вся бухгалтерская отчетность, а главное, все подписи, росписи лежали на главбухе. Она была, сама того не подозревая, материально ответственным лицом, со всеми юридическими последствиями. Всплыло и отягощающее обстоятельство. Подделка документов об образовании. Суммы от растрат, списаний, приписок, утилизации товаров и прочих махинаций были огромными.

Раиса сидела в следственном изоляторе, абсолютно лишенная возможности хоть что-то понять. Все, что ей инкриминировали, что предъявляли в качестве доказательств, она воспринимала каким-то странным, дурным сном. У нее был один вопрос: «Где Сергей Сергеевич?» А гражданин Киреев, продумавший эту шахматную партию, еще три года назад втайне приобрел дом в деревне за семьдесят километров от города, куда свозил деньги, золотые изделия, бриллиантовые кольца, серьги. Кое-что из дорогих вещей покупал через своего приятеля и поверенного в антикварном магазине. В укромном месте, под половицами бани, был зарыт большой старинный сейф, куда он и складывал сокровища и деньги. В основном золото – бумаге он верил. Раису он вычислил и безукоризненно провел мероприятия по ее внедрению.

Разбирательства, следствие шли довольно долго. Главной фигуранткой была признана гражданка Р. В. Утехина. На день суда она во всем созналась. И в махинациях с продуктами, и в создании банды, занимавшейся под ее общим руководством перепродажей дефицита в сетевые магазины по заниженной цене, и прочее, прочее… Ей было уже все равно. Она сошла с ума. Ее освидетельствовали, и вместо десяти лет строгого режима с полной конфискацией (только чего?) она поселилась на железной койке в палате душевнобольных городской психиатрической больницы. Вела она себя тихо, вежливо. Просила только отдельный кабинет и трех бухгалтеров-помощников. Целыми днями она ставила свою подпись карандашом на любой попадавшей под руку бумаге. Попадались все больше газеты.

* * *

Домком со своей так до конца и не простившей его супружницей, въехав в квартиру на первом этаже, проявили необходимые для этого навыки и стали домкомом и замдомкома. Выделенная для хозяйственных нужд соседняя комната тихо перекочевала в их негласную собственность, где предприимчивый домком ставил брагу в молочной фляге, а потом гнал самогонку и, превратив ее в подобие коньяка путем растворения конфет «Кофейные», употреблял помаленечку, что называется, за милую душу.

Таисия превратилась, от бесконечного поедания всего, что ее окружало, в особенности мучного и сладкого, в мясной окорок огромного размера. Она уже ничего не готовила, кроме чая, да изредка отваривала картошку, которую слегка обмывала и никогда не чистила. Домком ел в основном бутерброды да яйца, зажаренные на свином сале. Таисия ненавидела запах, идущий от сковородки со шкварками, орала, и домком готовил себе деликатес в подсобке. Он туда поставил кресло, железную кровать, ввиду того что спать с женой стало невозможно, по понятным причинам.

Таисия жила телевизором. Его страстями, новостями. Ее праздниками были «Голубые огоньки», тематические концерты, приуроченные к великим событиям. Она жила жизнью и ритмом Родины: парадами, похоронами, чествованием героев, деятелей искусства, науки, открытиями и достижениями в сельском хозяйстве. Событиями, происходящими на международной арене, процессами, идущими в братских союзных республиках. При этом, если бы ее оторвали от телевизора на несколько минут и спросили о том, что она только что увидела, она не ответила бы. Ее мозг не работал, работали только зрение, слух и желудочно-кишечный тракт. И только когда на экране появлялись мужчина и женщина (и неважно, были это дикторы программы «Время» или ведущие передачи «Песня года»), у нее включался дар Кассандры. Вспыхивали глазенки, и, ткнув в экран жирным коротким пальцем, Таисия, как приговор, произносила: «Во! Он ее хочит!» Через минуту палец вновь взмывал, и безапелляционно Таська выстреливала: «Во! Она его хочит!» И пока в телевизоре появлялись мужчина или женщина, ясновидящая, делая вид, что бодрствует, даже не обернувшись, бросала домкому через плечо: «Не перди!» И снова припечатывала несчастных: «Он ее хочит! Она его хочит!»

* * *

Как все-таки странно, а порой и страшно складывается «Кубик Рубика» нашей жизни! Пытаемся сломать обстоятельства, силимся перекроить карту личной маленькой жизни, внести коррективы в ход событий. То истово молим и упрашиваем всех святых, то разочарованно отрекаемся, цепляем и навешиваем амулеты, едем в места силы, паломниками тащимся по святым угодьям, бросаемся из одной крайности в другую. А судьба, как тяжелый локомотив, медленно продвигается, не глядя по сторонам. У нее известный ей маршрут и только ей известное расписание конечного назначения. А все наши ухищрения – не более чем игры по пути следования. Может быть, и развлекающие, но ничего не решающие, в конечном итоге.

Классом старше учился Олег Луков. Парень удивительно живой, шустрый. Мы сошлись с ним в группе продленного дня, куда он ходил недолго, всего неделю, пока родители уезжали по делам, связанным с их работой. Они были ученые. У Олега была добрая и соответствующая его фамилии и энергии кличка Чиполлино. Ничего особенного ни о наших отношениях, ни о нем самом я не скажу. Речь о другом.

У него был старший брат. Он родился восемью годами раньше. Странности начали проявляться в мальчугане лет с трех. Он был, что называется, «тормоз». Ему давали игрушку, и, взяв ее в руку, он замирал, не предпринимая даже попытки поиграть, рассмотреть. Так было во всем. Получив ложку, он не начинал есть, зачерпывая суп или кашу, он крепко ее держал, и только. Разумеется, это было мукой для всей семьи, и чем дальше он рос, тем тягостнее было существование. Конечно, его осматривали, каким-то образом лечили, хотя психиатрия и ныне наука более чем загадочная, темная и, по-моему, насквозь авантюрная. А главное – закрытая. Его стали просто опасаться, все чаще боялись оставить одного. Он открывал воду в ванной и уже не закрывал кран, глядя безучастно на льющиеся через край потоки. Ремонт у затопленных неоднократно соседей, разумеется, проводился за счет его родителей.

То же самое было с газовой плитой. Слава богу, не взорвался дом, когда, включив газ, Юра (кажется, так его звали) так и не зажег конфорку, а вошедшая мать едва не задохнулась от набравшегося в кухне пропана. В конечном счете его сдали на попечение государства и прописали в центральной психиатрической клинике.

Мать, боявшаяся рожать еще одного ребенка, все-таки успокоилась, и на свет появился жизнерадостный и нормальный во всех отношениях Чиполлино. А Юра, совершенно безразличный к миру своего обитания, так и продолжал существовать «тормозом» под наблюдением медперсонала, в котором он, по большому счету, не нуждался.

Его основным занятием был медленный обход внутренней территории, обнесенной высоченным, плотно сколоченным деревянным забором, выкрашенным густой зеленой масляной краской. Юра, как сторож, ходил вдоль этих досок, пока не слышал гонг, зовущий всех на обед. После послеобеденного сна он вновь выходил на свой пост и продолжал «дежурство» до вечернего чая. И так день за днем, год за годом. Навещавших его родителей Юра не узнавал и, сидя напротив, смотрел мертвыми глазами куда-то сквозь них. Мать, изводившая себя слезами, ходить на свидания перестала. Она ходила исповедоваться в храм, и отец Алексий прощал ей все вольные и невольные грехи. Но главным счастьем и утешением был Олег.

Высокий забор психиатрички омывали дожди, сушило солнце и ветры, вымораживали морозы. Но житель психбольничного коммунального хозяйства Юра был на своем посту. Однажды рассохшийся сучок вывалился из толстой заборной доски, образовав приличную дырку. И Юра остановился. Теперь он никуда больше не ходил. Он, припав к отверстию, дни напролет глядел сквозь него на тот мир, что жил там, вдали, спрятанный за зеленым забором.

Заметив странные изменения в поведении больного, молодые студенты мединститута, подрабатывавшие санитарами, подошли к месту его стояния и, обнаружив дыру, метко пошутили: «Окно в Европу». И оставили Юру познавать зазаборный мир. Перспектива открывавшегося сквозь дырочку была такой же, каким сквозь «дырочку» видится все. Какие-то очертания чего-то там вдали. То ли дома, то ли иные строения, едва видимые сквозь деревья, ветви. Но Юра, словно приклеенный, неотрывно смотрел туда, вглядывался, с перерывом на обед и ужин.

Иногда санитары уводили его почти насильно. Сколько бы длилось это его бесконечное бдение, неизвестно, но однажды кто-то, проходя вдоль забора, увидел эту самую дыру, расположенную исключительно удобно. Не ниже и не выше, а аккуратно на уровне глаз стоящего человека. Любопытный посмотрел в отверстие. Глаз внутри увидел глаз снаружи. Белок, зрачок, в котором отразился зрачок другого, неизвестного человека. Молниеносно Юра выдернул из земли неизвестно когда заготовленную стальную спицу и воткнул точно и почти целиком в «окно» своей Европы. Крика не последовало, или Юра его не слышал. Он уже тихо шел к корпусу психушки. Он улыбался. Он улыбался впервые в жизни! Он лег на кровать в палате и через день умер. Он выполнил свою тайную миссию, о которой, конечно же, знал. Он исполнил высшее предназначение, и больше на этой земле ему оставаться было незачем. Он улыбался.

Миссия! Какое гигантское понятие, какая особая задача. Она у каждого своя, ее масштабы порой поражают. Но может быть, основная трагедия любой миссии именно в масштабе? Какая разница между Наполеоном и этим Юрием? Наполеоновские армады войск не принесли миру ровным счетом ничего, кроме крови, смерти, насилия, разграбления и просвещенного варварства. Слава Богу, есть справедливость. И амбиции, и самовлюбленность уже сумасшедшего от вседозволенности Бонапарта напоролись на могущественного русского Царя Мороза, превратившего великую армию нелепого корсиканца в горы заледеневших трупов. Жаль, что сам Император не воспользовался имперским подарком нашего батюшки Мороза, замерзнув и этим разделив судьбу своих солдат где-нибудь в ледяной воде Березины. Но императоры руководят подданными. Совершить имперский поступок по отношению к себе – на это ни у кого из них не хватает духа.

* * *

Сказать, что я сложившийся, законченный мизантроп, будет неправдой. Хотя людей, по большому счету, я не люблю.

Да и за что нас любить? Самые первые мои осознанные впечатления о людях пропитаны злобой, ожесточенностью, криками, руганью, завистью, двуличием, затаенной обидой на весь свет. И это я говорю о самых близких людях, о моей родне, которая жила сообразно тому времени, в ареале непростой, тяжелой во всех отношениях жизни.

Я родился через десять лет после окончания войны, но жизнь все еще была словно военная отрыжка. Оттого и отношения людей друг к другу выстраивались сообразно скудному, серому выживанию из последних силенок. Очевидность всякой данности того времени была, как божий день, наглядна.

Все друг о друге были осведомлены, все было известно. Помню рассказы о тех, кому война была «мать родна». На этих людей пальцем показывали… «Вон она идет, сука мразная». А эта «сука» работала на молокозаводе и воровала масло, положив на дно бидона и сверху залив молоком, которое положено было ей по закону. Но тем, кто покупал это масло, вороватость той женщины казалось нормой. «Ну что делать? Все выживали как могли». Вот и разбери, кто прав, кто нет.

Все суды и пересуды идут из сферы личного интереса, личной заинтересованности, удобства, в конце концов. И потому с малых лет я точно знал, что человек не может быть судьей другого, ибо он такой же в своем устройстве, и только условия и обстоятельства обеспечивают временное отличие, хотя внутреннее убранство то же самое. «Сбрось Аписа с позлащенного престола, и он окажется обыкновенным волом». Вот, собственно, и вся правда и о земных богах, и о всяком смертном, к коим напрямую относятся и земные боги.

То, что Господь сделал мессией человека, большая ошибка Создателя. Мы не верим друг другу. Слишком долгим был путь сосуществования людей и народов друг с другом в самых разных обстоятельствах. И доминантой были и остаются личная выгода и поиск лучшего места под солнцем, самого лакомого куска для себя, и теплого местечка, и много чего еще. Мы и боль ближнего понимаем и сочувствуем только оттого, что примеряем ее на себя. Дети, не испытавшие болевого шока, не в состоянии сострадать. Им и боль чужая, и даже сама смерть кажутся игрушкой, забавой. И только приобретая опыт, взрослея, они могут обрести сострадание.

Хотя… Я никогда не был наивен. Просто скучно было все и вся принимать на веру, бессознательно относиться к событиям, явлениям, разным человеческим проявлениям. Мой круг знакомых, тем более друзей, был очень избирателен и крайне узок. Во-первых, я болезненно влюблялся. И дарить такое чувство черт-те кому я позволить себе не мог. И далее, я требовал полной взаимности. То, что именуют «неразделенка», было неприемлемо никогда и ни за что. Я запрещал себе подобные одноактные спектакли. И потому, когда мой одноклассник повесился по «неразделенке», глупости, я даже не сожалел о его судьбе, которая казалась обреченной в своей бездумности. Тем более для мужчины, хоть и семиклассника, но все же.

Дураки для меня – самые, пожалуй, последние в человеческой иерархии существа. Самая неуважаемая каста. В Японии это были менялы. Для меня – дураки. Я и сказочных наших Иванов, Емель не любил. Я сострадал Серой Шейке. Плакал по жертве обстоятельств. Я сочувствую и доныне. А чего жалеть дурака, которому все блага достались «от нечего делать»?..

Мир, однако, переполнен такими полноценными идиотами-дураками, которые оказались в нужное время в нужном месте и загребли «лярды» и власть. Ходят слухи, что они все несчастны… Но что есть счастье и каким сантиметром и объемом его измерить, никто не знает. Не знаю этого и я. Хотя, говоря о себе, совершенно уверенно заявляю: слава Богу, я прожил до сего дня очень счастливую жизнь. И счастлив был и в любви, и в дружбе, и в том деле, которому служу, и в личном мире, и в собственных талантах.

Счастлив.

Рассказы

Чужая история личной жизни

Эту историю мне, что называется, подарили, и хотя я не видел героев этой недавней жизни, но они сделались для меня более чем реальными и живыми. И их трагическая обреченность странным образом сроднила меня с каждым из них. По крайней мере, захотелось пристально и беспристрастно вглядеться в судьбу и лицо этой тайны, имя которой – любовь.

Весь его багаж состоял из чемодана и сложенного и затянутого бечевкой старого персидского ковра, что подарила ему мать вместе с длинной повестью обо всем их древнем роде, растерявшемся на бескрайней круглой земле.

Жизнь и его крепко прикладывала к острым своим краям, и в свои тридцать четыре года он смотрел на нее своими темными, раскосыми, миндальными глазами в упор и с нескрываемым, упрямым вызовом. Он явно бросался в глаза всей своей редкой породой. Высокий, черноволосый, скуластый, смуглолицый, он вобрал в себя и смешал кровь матери-кореянки и залетного европейского красавца, выдав миру отточенное сочетание особой красоты, мимо которой нельзя было пройти, не удивившись мастерству матери-природы.

Нет, он не приехал завоевывать Москву. Она была для него понятна и буднична. Это была его перевалочная база между страшным, безумным прошлым и идеально продуманным и счастливым, без всяких сомнений, будущим.

Он вошел в подъезд дома и лифтом въехал в свой шестой этаж. Роскошная квартира, которую он купил, встретила его полнейшей своей наготой. Он с улыбкой заметил, что жадность хозяев, дошедшая до абсурда, лишила нового владельца даже лампочек и телефона. Он раскатал ковер и, открыв чемодан, извлек из уложенных рубашек, брюк и прочих тряпок большую тарелку и, осмотрев стены, повесил ее на забытый хозяевами гвоздь. Это была вторая и последняя фамильная реликвия. Изумительная китайская фарфоровая тарелка. Мастерство и изысканность работы, тончайшие линии росписи, краски, золото – все это так остро и ярко горело на пустоте стены, словно в ней отворилась круглая ниша в удивительный, нереальный, загадочный мир.

Вечер сгущался, а Ким (будем называть его так) все лежал на своем ковре и глядел в окна, в раскаленную перламутровую июньскую бледность. Он улыбался своим мыслям, покою, неге и внутренней радости, которая порой просыпается в нас, переполняя неестественной легкостью и необъяснимой новизной всех ощущений.

Вдруг он отчетливо услышал, как в дверной замок тихо вложили ключ и кто-то стал поворачивать его, – и прежде, чем второй оборот был сделан и дверь отворили, Ким легко и бесшумно взлетел с ковра и затаился в проеме прихожей. Вначале в полутьме коридора он ничего не мог разглядеть, слыша только топтанье, шуршанье и возню. Затем отдельные слова объяснили ему, что молодой человек ругается, не найдя выключателя. Пришелец втащил два чемодана, узел и еще что-то, и прошел в гостиную, крепко хлопнув с досады входной дверью.

Он стоял в растерянности посредине ковра, оглядываясь по сторонам, когда Ким решил объявить свое существование.

Вопрос «Вы кто?» так перепугал пришельца, что Ким хотел спросить, не наделал ли тот себе в штаны с испугу, но в ответ получил тот же вопрос от справившегося с собой незнакомца.

– А вы кто? – пролепетал он.

– Я хозяин квартиры. Я купил ее, – тихо ответил Ким.

– А мне ее сдала на полгода хозяйка. Я деньги отдал, вот! – Он полез в карман и вынул сложенную бумагу. – Вот договор.

Ким взял бумагу и пошел к окну. Он уже понял всю комбинацию, прокрученную бывшими хозяевами. Две фигуры в полутемной комнате долго думали о чем-то сугубо личном, и тишина плавала по квартире, как ангел-хранитель.

– Ладно, – выдохнул Ким. – Уже поздно, мне очень рано вставать. Тебе идти, судя по всему, некуда. Так что тут ковер – единственное спальное место. Будем спать, а завтра разберемся. Света нет, лампочки хозяева все выкрутили. Спокойной ночи. – Он лег на край ковра, подложив под голову руки. Сосед завозился в темноте коридора, и через пару минут Ким почувствовал, как ему суют подушку и одеяло.

– Спокойной ночи, – услышал он.

Ким проснулся, как и хотел, в половине пятого. Внутренние часы работали точно уже многие годы, став составной частью его легкого и выверенного механизма. За спиной размеренно дышал вчерашний гость. Ким приподнялся на локте и впервые рассмотрел квартиранта. Его удивила полная противоположность спящего юнца себе самому. На вид тому было не больше восемнадцати. Вьющиеся волосы были почти льняного цвета, он был слегка курнос и совершенно по-детски, трогательно беззащитен. Ким поймал себя на том, что улыбается, глядя на спящего, и тут же легко выпрыгнул из-под одеяла, что было отдано ему неизвестным, который сам был укрыт одной простыней, обрисовывавшей его стройную фигуру.

Ким привел себя в порядок и в шесть уже вышел из дома, предварительно оставив записку безмятежно спящему, где извещал, что вернется около двух дня и просит ждать.

Дел оказалось значительно больше, и домой он приехал после пяти вечера. Открыв дверь, он уловил запахи чего-то жареного, а на кухне шла какая-то кулинарная деятельность. Навстречу вышел красивый, голубоглазый, ослепительный парень и, протянув руку, назвал свое имя:

– Дима.

Ким поставил пакеты с едой на пол и, ответно пожав руку, глядя на белозубое, раскрасневшееся лицо, тоже улыбнулся и представился:

– Ким.

Они сидели на ковре, пили вино и говорили. То есть говорил Дима, а Ким слушал и все острее чувствовал в собеседнике полную противоположность себе, так поразившую его утром, когда он рассматривал спящего. Он знал о нем уже почти все: и то, что он один у матери, и то, что приехал поступать в Москву и провалился, но решил во что бы то ни стало остаться в столице, устроиться на работу, учиться заочно и работать. Что деньги, отданные за квартиру – последние, и идти некуда. Дима хмелел на глазах и был похож на оживший манекен – гладкий, чистый, будто нарисованный, и весь распахнутый для общения, дружбы, чувств, несовременный в своей искренности и простодушии. Ким улыбался ему, кивая, и длинные черные волосы, падая на лоб, скрывали внимательные, непроницаемые восточные глаза, проникающе испытывавшие Диму.

Он привык не доверять, а может быть, родился с поразительным недоверием ко всем, и всегда и в каждом видел другую, скрытую изнаночную сторону. Он жил с этим осознанием, как с редкою вещью, что носят при себе. И потому легко сходился с людьми и так же легко расходился, не чувствуя ни сожаления, ни горечи потери. Его независимость и внешняя красота притягивали к нему всех. Он умел быть доступным, но с детства не терпел ни панибратства, ни обязательств по отношению к кому-либо. Никто никогда не слышал из его красивых матовых резных уст слова осуждения, обвинения, насмешки над кем бы то ни было. Да и вообще, умение молчать и редкая немногословность создавали вокруг него ореол таинственности и легкого страха, замешенного на всем его образе жизни, внешней стороне и скрытости всех личных проявлений. Ему нравилось быть отдельным, но он никогда не делал ничего специально для обнаружения собственной исключительности. Он был самим собой от Бога, от природы, смешавшихся в нем кровей и ген, культур и времен, и унаследовал редчайшее сочетание красоты и ума.

Его необыкновенной проницательностью пользовались все близко его знавшие. Он предсказал будущее всем приятелям своего детства и юности и оказался настолько прав, что поверг в ужас поразительной правдой и точностью. И это было не слепое совпадение, а холодное рассудочное знание характеров и соотношения времени и реалий жизни каждого, с кем он был дружен и знаком. Это, однако, не уберегло его самого от некоторых поступков, которые, в конечном счете, определили ему срок в местах не столь отдаленных, от которых в России принято не зарекаться. Надо сказать, он понимал, что дело, приносящее ему хорошие деньги, в конечном счете натолкнется на государственный риф, а то время не дозволяло разгуляться частному предпринимательству… Короче, все это, вместе с завистью и предательством сотоварищей, привело к ночному обыску и суду. Но и тут его ум и хладнокровие сослужили дело доброе, и он получил срок как соучастник, избежав роли и участи главного обвиняемого по делу о хищении в особо крупных…

Иногда он отчетливо видел ту лагерную жизнь в своих недлинных снах. Переклички стылыми ночами, когда мордатый, обожравшийся сала под водочку, укутанный в тулупчик замлага капитан Онищенко читал им, уже не чувствующим отмороженных ног, рук и всего сухого и хилого тела, лекции об их навозной жизни: «Вы хуже колорадского жука, вредители поля жизни нашей Родины. Вот кто каждый из вас! Ваша поганая птичья жизнь и принцип: “где пожрал – там насрал”. Вдумайтесь в смысл, куда я вас клоню, и делайте зазубрины в память. И кто сделает выводы, может стать еще и человеком».

Дима убирал с ковра посуду и тихо относил в пустую кухню, составляя в мойку, а потом, оставшуюся, на пол. На очередное его появление Ким тихо сообщил:

– Завтра поедем за мебелью.

И Дима понял, что его оставляют пожить здесь, хотя спросить или попросить об этом все собирался, но, видя, что Ким занят своими мыслями, так за вечер и не решился.

Ким лег на краю ковра и, уставившись в темноту ночного окна, подумал, что ему совсем не мешает этот тихий, добрый парень, умеющий быть внимательным, ненавязчивым, незаметным.

Самое страшное, что вынес он воспоминанием о лагере, – это общага: бараки, забитые народом, строй, бани – холодные и грязные от грязных тел, запахи пота, вонь сортиров… В остальном он не терял времени зря и сошелся с людьми, которые дали ему и связи, и возможности. Он много читал, наблюдал людскую природу и понял в конце концов, что лагерь, обнесенный колючкой, – это тот же самый мир, со всеми его проявлениями, только миниатюрный. Люди ничего нового придумать не в состоянии, и пространства, занимаемые ими, будут всегда похожи одно на другое в своих законах, желаниях и проявлениях. Но грела его и успокаивала только одна идея, хотя она со временем стала почти реальностью. Он твердо, без сомнения знал, что так именно и будет, и все, что он ни делает, страдая, преступая закон, все это подчинено одной сверхмечте – быть свободным и независимым ни морально, ни материально, ни от государства, ни от людей. Оставалось уже немного. И московский этап жизни стал плацдармом для последнего рывка. Это одно делало его счастливым. Он уже был никому ничего не должен и, расплатившись за весь набор связей, оставшись снова один на один с жизнью и своей будущей независимостью, очертив круг оставшихся дел, спокойно ими занимался.

Он не заметил, как уснул, и обнаружил, что ночь прошла, проснувшись от лучей солнца, бивших в лицо. Он вчера не заказал время подъема, и его внутренний будильник дал проспать любимый солнечный восход. Это, видимо, от полного спокойствия, которое постепенно входило в его нынешнюю жизнь.

Он повернулся и увидел лицо Димы, сладко улыбавшегося своим немудреным снам. Этот парнишка явно ему был приятен и симпатичен. «Ну что ж, пусть живет. В этом что-то есть. Неплохо, когда в доме еще что-то живое. Держат собак, кошек. А тут славный парень, красивый, добрый», – подумал он, вылез из-под одеяла и занялся в соседней комнате дыхательной гимнастикой.

Он уловил на себе взгляд и, не обернувшись, жестом пригласил Диму сесть напротив. Тот легко опустился рядом и начал повторять упражнения, изредка объясняемые Кимом. С этого дня ритуал гимнастики стал постоянным.

Весь день они занимались дизайном квартиры. Ким уже точно знал, что ему надо для меблировки, и когда грузчики распаковали и вынесли весь упаковочный хлам, то оставалось только собрать кровать, шкафы-купе, и Ким давал указания, где и что должно стоять.

Вечер был особенным. Дом уже зажил своей жизнью, и интерьеры комнат оказались практически в полном убранстве. Стиль был современным и достаточно дорогим. Итальянские мастера известны своей отточенностью и высоким вкусом. Но это был и вкус Кима. Дима был слегка подавлен произошедшей переменой, и его начинали мучить вопросы, связанные с их дальнейшим существованием. Он остро начал ощущать свою нищету, и роль нахлебника его унижала. Ким все это увидел почти мгновенно и, разливая вино в хрусталь бокалов, купленных по случаю новоселья, мягко попросил:

– Малыш! Ты здесь дома. Занимайся своими делами и спокойно живи. Ладно? С новосельем.

Они чокнулись, и со звоном хрусталя улыбка Димы слилась воедино. Он был спокоен и счастлив.

Странно, но эти три дня совершили чудной переворот. Дима был уверен, что этому знакомству уже десятки лет, что они знают друг друга целую вечность и можно, ни о чем не говоря, быть уверенным: тебя понимают. Его убивали мягкое спокойствие Кима, совершенная уверенность каждого взгляда, и мудрость его молчания, и внешняя красивая избранность, и тайна.

– Я всегда мечтал иметь рядом настоящего друга, – выпив глоток, решился заговорить Дима. – Мы жили с матерью вдвоем, отец иногда заходил в гости, но всегда пьяный, и орал на мать, что она его лучшие годы сгубила. Или лез к ней прямо при мне и заставлял трахаться с ним. Но ты знаешь, я к нему не чувствую ни ненависти, ничего. Просто жалко. Они не жили и не знают ничего о жизни. Они мне всегда казались животными. Все примитивно и как-то грязно. Она все ему прощала, все унижения, издевательства. Он работал в парке, на аттракционах. Билеты проверял и пропускал на карусели. А меня не пускал без билета, говорил: «Иди к своей благодетельнице, пусть деньги на билет выдаст». – Дима белозубо улыбнулся. – Я уже никогда потом в парк не ходил, а если отец являлся домой, я тут же уходил куда-нибудь. А вообще, сколько вот знаю ребят и девчонок, по-моему, все живут одинаково. С большей или меньшей разницей, но как-то… примитивно и… – Он задумался, подыскивая нужное слово, – и словно их принудили: без чувств, через силу, как-то механически. Извини, тебе неинтересно. Ну и правильно. Чего интересного в такой жизни?

– Много интересного, – вдруг сказал внимательно слушавший Ким, – все интересно, Дима. Почему у таких людей родился вот такой ты? Почему не повторил их убогости, а сбежал к другой жизни? Судьба – интересная вещь, загадочная. Вариться в той каше, наверное, страшно, а со стороны наблюдать очень любопытно. – Он налил вина и посмотрел на искрящийся вишневый отлив бокала. – Люди – не ангелы, земля – не райская обитель. Жизнь очень коротка, и каждый, сравнивая себя с тем, что дано искушением – деньги, слава, популярность, власть, – стремится урвать для себя блага любой ценой. Успеть насладиться, получить все с лихвой, вопреки всему и всем. Каждый считает себя избранником. Я! Вот мерило и вершина! Не ищи справедливости и земной правды. Их просто не бывает среди людей и на этом свете. Если ты будешь умирать где-нибудь в лесу, один на один с природой, ты ведь не будешь сердит на ель или березу, что они не помогли тебе. Притом что они существа живые, в них течет сок, они растут, стареют, умирают. Ты в курсе их бездуховности, и не будешь даже думать о помощи. Так и среди многих людей. Есть иной человеческий материал – те, кто готов к милосердию и участию. Счастье, когда ты обретаешь равных себе. Но никто не знает, когда начнется отсчет разочарованию, ненависти, хотя еще мгновение назад пылала любовь. Но все неслучайно, от самого рождения и до последней секунды.

– Когда я ехал в Москву, я точно знал, что со мной должно случиться что-то совершенно необыкновенное, – сказал Дима, слушавший Кима так, словно сам хотел все это сказать. – И я пришел в эту квартиру и увидел тебя. И знаешь, я сразу понял, что это ты, кого я мечтал встретить. Правда, поверь мне, я ждал тебя. Я даже видел тебя во сне много раз, только не запомнил лица, а теперь понимаю, почему в этом была тайна. Потому что ты весь, с одной стороны, открыт, а с другой – полнейший секрет. Я ведь ничего о тебе не знаю.

– А ничего особенного и нет, – улыбаясь, ответил Ким. – По крайней мере, ничего, что надо скрывать или прятать. Все в приличных рамках. – Он подумал и добавил: – Я не исключение в том смысле, что считаю себя более достойным более хорошей жизни, чем та, которую мне подсовывают. А там посмотрим. – Он поднял бокал, хитро прищурился и предложил: – Давай, чтобы не сожалеть о том, что судьбе было угодно подарить нас друг другу. За знакомство!

Они выпили.

– А я завтра выхожу на работу, – счастливо сообщил Дима.

– Что это за труд? – спросил Ким, отвалившись на подушку дивана.

– В ресторан. Дежурство в ночь, и можно еще подработать – там моечная машина. Работа через день. С двенадцати ночи до восьми утра. Питание бесплатное, и приличные деньги.

Ким покачал головой одобрительно и спросил:

– А как с учебой?

– Занятия с осени, так что будет очень удобно. Отработал с уборкой, и можно еще заниматься, а потом отдохнул, и, считай, свободен. Ну и еще есть одна идея, только надо все узнать поподробнее.

– Поработай, – согласился Ким.

Время стремительно, особенно в порыве азарта молодости, увлечения своим делом. И Ким, и Дима были закручены вихрем новых идей, знакомств, и их традиционные ужины начинались за полночь, да и то через день, иногда через два, когда Дима бежал в ресторан на работу, которой был действительно доволен. Утром он притаскивал всякие деликатесы, и они шли на очередной ужин, к неудовольствию Кима, который подозревал, что эти остатки достаются Диме со столов посетителей. Но этот вопрос вскоре был снят из-за обиды всерьез разгневанного ресторанного сторожа.

В один из вечеров, когда Дима готовился к ужину, Ким запоздал, и около полуночи в квартире оказалась симпатичная молодая женщина лет тридцати, которую Ким представил своей компаньонкой в деле и товарищем по работе. Она легко и естественно представилась, протянув руку:

– Оля. – И тут же вызвалась помогать сервировать стол.

Она была умела и притягательна – и своим обликом, и необыкновенно простым обращением.

Они сидели при свечах и пили коньяк. Ким был несколько серьезней обычного, но понять его отношения к Ольге было невозможно. Он научил их закусывать коньяк лимоном с сахаром и молотым кофе, как это делал русский император Александр III. Ольге очень понравилось, а Дима, лизнув сахар с кофе, решил не экспериментировать и держаться подальше от царских выходок.

Дима внимательно следил за реакциями Оли, и ему показалось, что она влюблена в Кима, но вскоре, больше и больше хмелея, он выключился из состояния исследования и болтал с ней обо всем.

Танцевали. И Ольга, пользуясь тем, что единственная, сама по очереди меняла партнеров. Но Ким танцевал мало и только хитро посматривал на танцующих. Было удивительно свободно и легко. Ольга обнимала Диму и смотрела в его огромные глаза, слегка запрокинув голову в темном облаке роскошных волос. Она чуть прикусила нижнюю губу и вдруг, нежно и жарко, прикоснулась губами к горящему Диминому рту. Он был озадачен и, поискав глазами, нашел Кима, который сделал вид, что пропустил поцелуй Ольги, наливая в рюмки ароматный коньяк. Но Ольга уже отпустила Диму и, взяв из рук Кима рюмку, сказала:

– За тепло вашего дома и за его уют! – Она выпила до дна и спросила: – Мне, наверное, уже пора ехать?

Но в вопросе было желание, чтобы ее оставили, удержали.

Возникло напряженное молчание. Все ждали друг от друга каких-то слов, действий. И Ким как-то двусмысленно произнес, отдавая право решения Ольге:

– В общем, еще не так поздно, смотрите, как удобнее.

– Давайте закажем такси, – попросила Ольга. – Пока приедет, еще неизвестно, сколько времени пройдет.

– Телефон в спальне, – сказал Ким, и они двинулись туда.

Дима принес справочник, и они втроем влезли на кровать, отыскивая номер. Набрали три раза, но было все время занято. Дима поглядывал на свободно раскинувшуюся Ольгу, на Кима, и видел только хитрую улыбку его и насмешливый взгляд. Ольга, лежа между ними, легко усмехнулась и взяла сперва руку Димы, а затем Кима, и приложила к своим щекам. Ким склонился над ней, и она впилась губами в его губы, со стоном, закрыв глаза, – но не отпуская Диминой ладони. Дима, уже мало что понимая, начал тыкаться губами ей в волосы, ухо, шею, но Ким подпустил его к Ольгиным губам, и головы их сомкнулись, а потом и губы… Они целовали ее одновременно. Она держала их головы руками, запустив пальцы в волосы и прижимая к себе с сильной нежностью. Дима почувствовал руку Кима, его тонкие длинные пальцы рядом со своей рукой, искавшей горячего лона. Трусики были влажными, нежный живот вздрагивал под их пальцами, ноги безостановочно сдвигались и раздвигались, и Дима почувствовал, что Ким подталкивает его быть первым. Он мгновенно расстегнул брюки и оказался сверху. Ким помог стянуть штаны до конца.

Она превратилась в сплошное желание, и все ее изгибающееся тело искало наслаждения. Ее уже ничто не могло остановить, и жадность и ненасытность ее были безрассудны и беспредельны. Она хотела всего сразу – откровенно, распахнуто. Откуда-то из гостиной летела музыка, в дверном проеме трепетал свет свечей. А здесь, в полумраке, три обнаженных тела составляли композиции роденовских скульптур в совершенной движущейся гармонии.

Они еще долго лежали в изнеможении, глубоко вдыхая запахи своих тел. Затем Ольга встала и, поцеловав каждого, ушла в ванную. Затем вдвоем совершить омовение вверглись и мужчины. Они впервые увидели друг друга в полной наготе и оценивали исподволь свои «достоинства». Оля уже оделась и договаривала адрес по телефону. Они еще выпили и затем проводили ее к такси. Все улыбались, отводили глаза и были счастливы.

– Спасибо, – сказала Оля и захлопнула дверь.

– Ты специально ее привез для этого? – спросил Дима.

– Нет, – ответил Ким, – для меня это тоже неожиданно. Я ее знаю несколько дней. Мне рекомендовали ее для работы, она хороший юрист. Тебе разве было плохо?

– Давай выпьем, – предложил Дима. Ему было явно не до сна.

Они взяли бутылку, рюмки и влезли на измятую кровать, еще хранившую запах ее духов и их тел.

– Мы сегодня с тобой серьезно породнились, – с усмешкой съязвил Ким.

– А я не жалею, – улыбнулся Дима.

Они сдвинули рюмки, глядя друг на друга, и тихо соединили свои лбы, неотрывно смотря прямо в глаза.

– Я пьяный. – Дима повалился на подушки.

Ким разделся и лег под одеяло.

– Хочешь, спи здесь, – разрешил он.

Дима повернулся к нему, и их лица снова оказались рядом. Дыхание гладило их своей теплотой. Они лежали, закрыв глаза, и когда Ким дотронулся до Диминой руки, то почувствовал, как сильно та дрожит. Он погладил пальцами волосы, лоб, и Дима прижался губами к его руке и тоже обнял Кима за плечи. Их носы ткнулись друг в друга, дыхание участилось, и они оба как-то по-детски, неловко вначале попробовали поцелуй, словно на вкус, и тут же глубоко и сильно соединились надолго.

Их ночь была долгой и яркой, как всполох молний. Она оказалась неожиданной для каждого и в то же время исподволь подготовленной. Подготовленной одиночеством и жаждой обретения родного и близкого, единственного существа, подготовленной ожиданием необыкновенного в судьбе, их встречей, их избранностью и просто пришедшей к ним любовью. Любовью друг к другу, о которой они не говорили, боялись думать, но уже давно носили зародышем нежности в себе с самого первого дня их странной встречи.

Дима проснулся первым, и чудовищный стыд окатил его приступом вины, позора и легкой тошноты. Он не мог повернуть голову, чтобы увидеть лицо Кима. Выскользнул из кровати неслышно и, тихо моясь в ванной, куда стащил свои вещи, боялся взглянуть на свое отражение в зеркалах.

Он ушел из дома и, шагая по улице, чувствовал на себе взгляды прохожих, знающих, как ему казалось, обо всем случившемся. Они улыбались ему в лицо, и он горел стыдом отчаяния и все ниже и ниже опускал голову.

Ким слышал, как в ванной шумела вода, как хлопнула дверь. Он смотрел в потолок и не смог встать и вернуть Диму. Все должно было быть именно так. И если им суждено было расстаться, то унижать себя объяснениями или, еще хуже, извинениями было не просто глупо и нелепо, но и бесполезно. Он встал и, откинув одеяло, собрал простыни и вынес в ванную.

Дима исчез из жизни так же внезапно и просто, как и появился в тот странный душный вечер. В доме о нем ничто не напоминало, словно его вовсе не существовало, и только странная для Кима пустота и остро, впервые накатившее одиночество мучили его. Особенно вечерами, когда, возвратившись домой, он долго стоял в прихожей, глядя на пустую гостиную, на чистый пустой стол. Слушая тишину этой одинокой квартиры, он впервые уловил в себе страшный вопрос, показавшийся ему столь убийственным, словно его задал сам Господь из разверстых небес: «Для кого вся эта суета жизни, для чего все твои желания, муки, годы лагеря, унижения? Зачем твои ум и воля, твои деньги и будущая идиллия, если ты один?»

Нет, он не испытывал страха, хотя так явственно и остро, в одно мгновение ощутил весь объем своей жизни и ее бессмысленность. Возникли полное отупение и потеря ориентиров. Он так полагался на судьбу, на свою дорогу, на свое азиатское чутье и легкую силу, бьющуюся в нем все эти годы. Что случилось в нем? Что так внезапно повергло его мукой и опрокинуло все его представления о мире, его собственности и избранности? Неужели этот мальчик, которому он позволил прорасти вглубь себя и пустить корни, которые оказались цепкими и нежными, вырвать которые он не в силах?

Ким лег на ковер и сжался, как щенок, подобрав под себя руки и ноги. Так случалось в детстве, когда матери не было дома, и он, чтобы скорее прошло время, засыпал на ковре и просыпался от прикосновения сухой родной ладони, гладившей его густые черные волосы. Мать пела какую-то смешную песенку и щекотала пальцами его ухо и щеку. Слова были ему незнакомы, и она щелкала языком и будила его.

Он проснулся от этих звуков, оказавшихся телефонным переливом. Он взял трубку и, слушая взволнованный голос Димы, закрыл глаза, еще не веря, что его сон и их разлука уже кончились. Дима спросил, свободен ли он, и пригласил в «его» ресторан ровно в два часа ночи.

Может быть, впервые в жизни Ким так готовился к встрече. Ему были странны самому и волнение, и торопливость, и выбор одежды. Ему хотелось быть красивым, элегантным, свежим, изысканным, словно речь шла о президентском рауте, где должна решиться судьба войны и мира двух великих народов.

Он был точен, как, впрочем, и всегда, и, оказавшись у дверей ресторана, увидел Диму, который, судя по всему, готовился к их встрече с такой же ответственностью и трепетом. Он был необыкновенно элегантен и изысканно-строг одновременно. Он протянул руку и тихо сказал:

– Здравствуй, Ким. – И тут же жестом пригласил пройти, затворив двери.

Они шли почти темным, едва освещенным залом, где-то играла приглушенная музыка, белели скатерти на столах. Ни единой души не было вокруг. В банкетном зале, куда они вошли, был накрыт большой стол и изысканно сервирован. Горели свечи, вполнакала переливалась огромная люстра над столом, музыка более звучно наполняла пространство. Дима подвел Кима к креслу и усадил напротив себя. Они сидели и смотрели друг на друга, и долго не решались заговорить. И, словно услышав в молчаливой неловкости вопрос Кима, Дима просто и спокойно произнес:

– А я не знаю, что тебе сказать, Ким. Я только все эти дни думал о нас, о тебе, и понимал, что я дурак и что ничто не имеет значения, кроме тебя. Просто все, что связано с тобой, – это впервые в моей жизни. И мне стало по-настоящему страшно, что мы не увидимся или станем врагами, чужими. Я хотел рассказать одну историю тебе. Я никому ее не говорил, но ты поверишь, что это чистая правда. Мне было уже восемь лет. И я знал, что отец спит еще и с нашей соседкой, когда мать дежурит ночью. Она была медсестрой. Я сказал однажды матери об этом – и был скандал, и драка. Отец разбил маме голову блюдцем. После этого отец и ушел от нас. И вот однажды я ночевал один, был сильный дождь, за окнами кто-то кричал, и я никак не мог понять, что происходит: то стук в окно, то крики. А подойти к окну – страшно. Но что-то толкает меня, и я сквозь ужас иду и открываю занавеску… Ты не представляешь, что я увидел. Клянусь тебе. Соседка стучалась в окно, стоя на блюдце, которым отец ударил по голове мать. Она просила, чтобы я пустил ее в дом. Я стоял как столб, а она летала за окном и просилась… Я не пустил. Не пустил ее. И она погрозила мне и отчетливо прокричала: «Ну погоди, выродок!» Меня трясло со страху, и я залез на кровать матери и зарылся в одеяло, прижавшись к коврику на стене. Там стояли олени у озера, нарисованные на этом коврике. И вдруг я оказался на краю этого озерка, олени бросились врассыпную, а меня кто-то спихнул, больно толкнув в грудь, в воду. Было глубоко, холодно, я начал тонуть… Я не умел плавать, я захлебывался и уже почти потерял сознание, но мать, прибежавшая с работы, вытащила меня из кровати. Все было мокрым насквозь, под койкой – огромная лужа. Потом мать сказала, что услышала, как я зову ее, и бросилась с работы… Слава Богу, больница была через три дома. А так неизвестно, что бы было. Я теперь воды боюсь больше всего на свете. Я даже на море ехать не могу – боюсь.

– Когда ты ушел, я понял, что ты честен. И это меня окончательно в тебя влюбило. Я сожалел, что оказался для тебя двуличным. Если бы ты остался, то мы могли бы объясниться. И все встало бы на свои места. Я не умею прощать предательство. Это возвеличенная ложь. Возведенная в разряд вершителя чужой судьбы. Никто не властен решать жизнь такого же смертного, каким является любой из нас. Больше всего боюсь оказаться в ситуации, когда от меня будет зависеть чужая жизнь. И потому запретил себе любить, быть любимым. Не хочу семьи, детей. Один поэт написал мое земное кредо, можно прочту?

Дима молча кивнул, потрясенный тем, что говорил Ким и что было положено в основу его юного, но крепко сложившегося мировоззрения.

– Как хорошо, что некого винить, – начал Ким. —

Как хорошо, что ты ни с кем не связан.

Как хорошо, что до смерти любить

Тебя никто на свете не обязан.

Как хорошо, на родину спеша,

Поймать себя в словах неоткровенных

И вдруг понять, как медленно душа

Заботится о новых переменах.

Дима вскочил и, обогнув стол, встал перед Кимом. И когда тот вдруг тоже встал, обнял его и, вцепившись объятием в его плечи, задыхаясь и целуя его, шептал:

– Я люблю тебя, Кимка! Если бы ты знал, как я тебя люблю! Я не знаю, что происходит со мной. Я люблю тебя. Любимый. Любимый. Любимый.

Каждый из нас, входя в мир, несет в себе беду не столько для себя, ибо все мы смертны, сколько для всего, что есть будущее. Свобода – это осознание ужаса и страха потерять все, что нас окружает, и безмерное желание торжества жизни.

Крыса

Уже несколько дней он лежал не вставая. Ему не хотелось ни пить, ни есть, и поэтому даже в естественных отправлениях нужды уже не было. Он, словно буддийский монах, очистился весь внутри перед тем, как уйти в нирвану, к божественному покою, и теперь остались только последние приготовления, когда сознание отделяется от духа и только фиксирует последние картины жизни, уже ни анализируя, ни откликаясь на них.

Они смотрели друг другу в глаза и понимали все без слов и движений, потому что все уже было сказано. Прожито, и ничего не осталось больше, что стоило бы его внимания в этой жизни. Поэтому, наверное, она и заканчивалась. Ему не было ни больно, ни горько, ни обидно. Он не ощущал ни страха, ни отчаяния в последние месяцы жизни. Все и внутри, и снаружи переродилось, превратившись в роговицу, в корку, как у животных или деревьев. Он и жил последнее время как божья тварь, как животное или дерево. И вот его время пошло на убыль, замедляя свой ход, и он теперь держится за мгновения, чуя, как медленнее движется в нем остывающая кровь, как реже отсчитывает последние такты усталое сердце и вдох отделяет от вздоха долгая пауза тишины, в которой уже слышны голоса вечности.

Они смотрели друг другу в глаза и безмолвно навеки прощались. Видел ли их в эти мгновения Бог? Стало ли страшно ему за образ свой и подобие свое, воплощенное в человеке? Может быть. Потому что все вокруг вдруг затихло, как будто природа задумалась о самых простых и вечных вопросах, на которые не бывает ответа. Что есть жизнь? Зачем человек? Зачем вся эта суета? Где и в чем смысл бытия и страданий? Что будет потом, после? И в этой тишине вдруг что-то вселенски глубоко вздохнуло, и бесшумный, внезапный легкий дождь упал на землю.

Упал он и на его лицо, даже не вздрогнувшее ни одной жилкой, потому что лицо его, иссохшее, словно корка, покрытая сеткой трещинок-морщин, было как земля, сродни ей, когда она заброшена и забыта. Глаза наполнились влагой, заблестели, и она, переполнив их, покатилась слезой, последней слезой перед вечной разлукой. Он еще чувствовал это и последним проблеском сознания улыбнулся чистому омовению. Когда-то давно он услышал поверье о том, что, если человек умирает и начинает идти дождь, – значит, о нем тоскует и плачет природа. Значит, его любит Бог.

Любил ли его Бог?

Он никогда не задавал себе такого вопроса. Да и вообще не думал о вечном, величественном, вселенском. Жизнь складывалась из самых обыкновенных житейских будней, где заботы, хлопоты и все время и силы уходили сперва на получение образования, потом на зарабатывание денег, чтобы были кусок хлеба, одежда, крыша над головой. И чтобы все это было не хуже, чем у людей. Обыкновенная жизнь, как у всех. Сравнивать было, в общем-то, не с чем, и он был вполне в своей тарелке, среди своего круга. Он был как все, и все были как он. Вполне счастливое время. Женился не то чтобы по любви – это было тоже понятие для него слишком емкое, требующее особых усилий для осмысления. Но по взаимному увлечению, взаимной симпатии и согласию обеих сторон. Встали в очередь на квартиру. Откладывали деньги на сберкнижку, имея мечту постепенно скопить на машину. Родился первый ребенок, но не прожил и года. Горе переживали тяжело, мучительно, как и весь период тяжелой беременности, трудных родов и последующих десяти месяцев страшной болезни маленького существа, больниц, бессонных ночей и рокового дня, когда его не стало.

Потом начались всякие женские проблемы у жены – обследования, клиники. Она стала меняться день ото дня – становилась раздражительной, нетерпимой, озлобленной. Семья разрушалась на глазах – собрать или сохранить отношения было уже невозможно. Деньги уходили на лекарства, на цветы и подарки врачам, задабривание нянечек, да и зарплата его была смехотворной.

Он не знал этого слова – «депрессия». Но загнанность, несправедливость по отношению к себе, к своей жизни чувствовал физически. Его настигал столбняк, и он мог часами, уставясь в никуда, в полном оцепенении, простоять или просидеть там, где его захватывало это состояние. Друзьями он не обзавелся, а сослуживцы относились по-разному к его нескладной личной жизни. От откровенных насмешек за его бабью суть до недоумения: «Подумаешь, жена болеет. Больше возможности крутануться на стороне».

Тот май выдался теплым, а середина – просто жаркой. Он выпросил неделю на то, чтобы ухаживать за женой. Но после двух скандалов уехал к приятелю на дачу, это было случайное приглашение, и там, в кругу веселых, крепких, умеющих отдыхать и развлекаться, совершенно свободных во всех отношениях молодых людей, почувствовал и воздух свободы, и вкус к жизни и удовольствиям, забыв обо всем на свете.

Свойство всего хорошего быстро заканчиваться он почувствовал особенно остро в электричке по дороге домой. Возвращаться в эту комнату, к запаху лекарств, которыми провоняла их полуторная кровать, к стонам в ночи ворочающейся супруги, к ее слезам, всхлипываниям, бесконечному недовольству, спринцеваниям, тампонам… К соседям, едва скрывающим ненависть к их совместному проживанию, к их ссорам, крикам, скандалам, почти ежедневно происходящим за стеной, к грязной ванне, которую за год ни разу не вымыла соседская чета и в которой вечно лежат их грязные волосы, прилипшие к стенкам и дну облупившейся эмали… Хотелось выть от ненависти к этой скотской жизни…

Его вызывали в местком, туда звонила жена, но он так и не вернулся больше к несложившейся личной жизни.

Он тогда переехал на время к матери, но та пилила его за развод, за слабохарактерность, за выпивание, которое он позволял себе вечером в одиночестве, прикрыв дверь маленькой кухни, и когда он снял комнату – это было как тихое счастье. По крайней мере, его мир принадлежал ему, и делить свои радости или собственный разлад было не с кем. Никто не сожалел и не сокрушался по поводу его, в общем-то, никчемной жизни, никто не пилил его за то, что он так ничего и не добился, никто не сравнивал его с кем бы то ни было. Он мог спокойно выпить без скандалов и попреков, убрать за собой или побросать все и неделями не замечать грязного белья, раскиданных вещей. Он «катился по наклонной плоскости» – как говорила когда-то его учительница по математике, имея в виду не только его, но и жизнь всех, кто считался в классе и школе лоботрясом и слабоуспевающим.

Жизнь для него всегда была тем, что он видел вокруг, – ни лучше, ни хуже. Он не идеализировал ни себя, ни людей, окружавших его. Все воспринималось им как данность, где у каждого свое место, своя роль, и глупо прыгать выше головы. Что толку от борьбы за справедливость? Кроме жертв, она ничего не дала, и мир каким был, таким несправедливым и остался.

Он любил читать историческую литературу. Но и по собственной жизни знал, что миром правят совсем другие законы. Вот и его отец сполна хлебнул от этих законов, пока искал правду и справедливость. Он мальчишкой пошел на фронт, попал в плен, в концлагерь. Оттуда его распределили в семью к немцам, где он был батраком до окончания войны. Немцы относились к нему хорошо, но его выслали на Родину и этапировали как предателя и врага народа в лагерь, где он восемь лет находился на народнохозяйственных работах. Вернуться домой ему разрешили после амнистии. Он был больным человеком, получал гроши по инвалидности. Умер рано и очень жалел, что не остался в Германии. Где жил бы по-человечески, или хоть так, как в войну. «Лучше быть батраком у хозяев на чужбине, чем рабом на своей Родине», – так сказал он перед смертью.

Мать как-то быстро состарилась от переживаний, превратилась в старуху, которой он помогает, выделяя из собственного хилого жалованья, ужимаясь в бюджете и не позволяя себе никаких излишеств. Какая уж к черту машина!

Года два он жил с одной женщиной старше его, но энергией и желаниями дававшей фору, как говорится, и молодым. Вот у кого жизненных сил было сверх всякой меры! Она всю жизнь была в торговле. Год отсидела за хищения, обманывала, обманывали ее, но она не унывала ни при каких обстоятельствах. Он не понимал, зачем ей нужен, при этом почти точно знал, что у нее есть любовник. К тому же она могла быть с любым, кто согласен на взаимность, смотрела на так называемые измены как на гарнир к основному блюду и искренне удивлялась людям, ревнующим друг друга, считала их больными. Дама она была яркая. Яркая во всем, начиная с того, как одевалась и красилась, до умения сочно и выразительно отматерить любого и везде. Она любила застолье, праздник, шумную компанию. Ежедневно приходила с работы подшофе, а выходные проводила в кругу своих приятелей, подруг, то созывая их к себе, то уходя с ночевкой к ним. У нее и дочь была совершенная ее копия: полнотелая, полногрудая, яркая внешне женщина, уже трижды побывавшая замужем и наконец нашедшая свое счастье в Югославии, куда уехала к любовнику, ставшему ей мужем, и жила она там хорошо. Купила свой ресторанчик, родила сразу двух парней, которых ее муж просто обожал и таскал с собой повсюду. Они часто бывали у них, и тогда дом превращался в табор.

Он был чужим в этой разгуляевской семье. Два этих года ежедневных пьянок, загулов, странного союза-сожительства совсем опустошили его. Свобода, в которой он существовал, его тяготила. Он хотел совсем иных отношений. Пусть не любви, но хотя бы обязанностей друг перед другом. Когда не надо мучиться от того, что твою женщину тут же за общим столом хватают за грудь, целуют в губы, говоря полную похабель. Или, наоборот, она, еще сегодня спавшая с тобой в одной постели, выпивая на очередном застолье, тут же при тебе говорит с хохотом о том, как бы славно было ей переспать с новым грузчиком – молоденьким мальчиком, который только что пришел из армии…

Закончилось все неожиданно. Умерла мама, и после похорон он въехал в их двухкомнатную квартирку и страшно запил с оглушительной тоски, одиночества и собственной ненужности. Он остался совершенно один. Первые недели он почти ежедневно ходил на кладбище, сидел там у свежего холмика. Тут покоился в крошечной оградке весь их род. Родители отца, сам отец, а теперь еще и мама. Он впервые подумал о том, что когда-то тут похоронят и его самого. И в этой кладбищенской отдельной жизни он спросил себя о жизни своей собственной, единожды ему данной. Наверное, лучшие годы уже далеко позади. Потому что там были молодость, зрелость, мечты, желания. Пусть маленькие, как он сам, но его личные, ему присущие. Как все скоропостижно прошло, пролетело! Ничего не случилось в этой его серенькой будничности. Иногда, читая в газетах о ком-то, кто совершил преступление, особый поступок, он чувствовал, как бешено стучит его сердце, словно это произошло с ним, словно он и есть участник события. От осознания того, что кто-то может сутки продержаться в ледяном море, победив страх и ужас, или вытаскивать из-под обломков тела́ полуживых людей, или взорвать машину с каким-нибудь бизнесменом, или, хуже того, расстрелять его хладнокровно, за деньги, выполняя чей-то страшный заказ, ему становилось физически плохо. Страшно. Если эта мысль посещала его ночью, то страх колотил его тело и он, не зная, как успокоить себя, несколько раз даже выскакивал на лестничную клетку, чтобы постучать в двери соседей от ужаса и безысходности. Еще помогала водка, и он уже не мог без нее справляться с прострацией своего ночного бытия.

Сокращение сотрудников, под которое он, естественно, попал, раздавило его окончательно. Бесполезность его жизни была теперь очевидна. Он был лишним в этой стране, в этом городе, чего уж говорить о мире. Он был не нужен и незнаком даже в своем доме, где прожила столько лет его семья, где он играл во дворе много-много лет назад. Жильцы сменились. Центр был в моде, и цены на жилье в престижных домах выгнали бо́льшую часть старожилов в другие районы. Многие, желая быстро заработать, продавали квартиры, покупая дешевое жилье на высылках, а на ощутимую разницу доживали свой век. Многие просто сдавали квартиры на длительный срок, а жили кто где. Кто у родственников, кто у детей, кто на дачах – главное было захватить клиента побогаче, не упустить случай. Жизнь дорожала день ото дня, все менялось с очередным идиотством в стране. Вот народ и использовал всякую возможность, чтобы любым способом остаться на плаву, как-то заработать, в ущерб, порою, здравому смыслу. Жилищный бум – так называлось тогда это светопреставление.

Он пытался устроиться по специальности, но время шло, и он перебивался случайными заработками. В бюро по трудоустройству обнадеживали, но очереди выброшенных становились все длиннее. Первое унижение он испытал, собирая бутылки. Выпить было не на что, а безысходность была страшнее смерти, и только выпивая, он успокаивался, находил оправдание себе, жизни, судьбе. Это хоть как-то согревало, оттаивало его душу, и он даже тешил себя надеждой, что все не так плохо, бывало и хуже.

Первое время было нестерпимо стыдно. Люди обращали на него внимание, и ему казалось, что все знают его, знакомы с ним. Ему слышались укоры, насмешки, издевательские реплики, и он старался уйти подальше от людских глаз, но скоро привык к этому виду заработка.

Люди в действительности существа ничтожные. И то, что человек привыкает ко всему, есть не что иное, как одно из проявлений этого ничтожества. Он иногда, думая об истории, пытался ставить себя на место тех, кто в годы репрессий ждал, когда за ними придут. Ему было странно, что половина страны держала узелок с сухарями и чистым бельем на случай ареста. Но дальше общих размышлений он не поднимался. Было дико и страшно от осознания беспомощности и бесправности миллионов. Чего уж говорить об одном затравленном обстоятельствами человеке.

Рассуждать легко и просто. Когда петля захлестывает твою жизнь и, как ни крутись, а выхода не находится, все равно рано или поздно становишься таким же, как все, частью большинства, привыкая к условиям, цепляясь за жизнь. И он все больше и больше свыкался с тем, что надо, пользуясь случаем, продать квартиру и нормально жить, исходя из сложившихся условий. А там со временем изменится ситуация, будет работа, деньги… Да и к чему ему двухкомнатная? Только уборка полдня занимает. Мебелишка старая вся, сыпется. И у дивана-кровати, и у кресел внутренности – одна труха. Что делать, все свой век имеет. А если продать квартиру, то и старье не жалко выбросить, и будет на что купить все, что ему необходимо. А нужно-то всего ничего в его холостяцком быту.

И когда в очередной раз в ящике для писем и газет оказалась бумажка с предложением о покупке квартиры в его доме, он позвонил. Приехавший молодой человек был крайне учтив, любезен, предупредителен. Все расходы брала на себя фирма. На полученный аванс он купил себе пальто, теплую обувь. Гардероб уже обносился и не обновлялся давным-давно, и он чувствовал себя в новых вещах как-то особенно уютно. Он решил купить комнату в коммуналке. Тем более что привык к такой жизни – во-первых, в квартире все-таки не один, мало ли что, во-вторых, коммунальные квартиры расселяют, и со временем он получит свою, собственную. А главное, из оговоренной суммы на покупку комнаты уходило меньше половины, а остаток был для него просто громадной суммой, и он уже представлял, как сбудется его вселенская мечта и он купит машину. Не новую, да новая и ни к чему. Пока научится водить, не ровен час, и побьет ее, помнет, поцарапает.

С документами оказалось хлопот выше крыши. После смерти матери он так и не приватизировал квартиру, а без этого продать ее было совершенно невозможно. И теперь надо было целыми днями сидеть по очередям, собирать справки из разных мест. Всюду столпотворение, крики, скандалы, неразбериха… Через несколько дней он потерял к этому процессу всякий интерес и готов был распроститься с молодым человеком, идеей продажи, мечтой о машине, и если бы не аванс, то слег бы на нервной почве. Но, несмотря на расслабляющую бутылочку, которую он выпивал всякий раз после возвращения домой, утром он с ужасом предвкушал поход в очередную инстанцию. Слава богу, все взял на себя этот самый молодой человек из фирмы, и надо было только расписываться в бесконечных бумагах и на заключительном этапе сделки съездить к нотариусу и окончательно составить договор купли-продажи. Все остальное было страшным сном, оказавшимся совершенно реальной, будничной действительностью. Он остался и без квартиры, и без денег. По договору квартира перешла в собственность некоей фирмы, и ее купила семья из четырех человек; деньги за продажу шли в оценке на день совершения сделки в рублях, а договорные расписки исчезли вместе с молодым человеком, что вел дело. Его же собственная расписка в получении некоей суммы, что была ему отдана в виде аванса, оказалась именно той, что значилась за продажу квартиры по государственной стоимости его жилья. И выходило, что юридически он получил сполна за проданную квартиру и претензий к покупателю не имеет.

Он ходил по улице целый день, чтобы просто не сойти с ума от ужаса, охватившего его, и отчаяния от такой несправедливости, обмана и безысходности. Люди оглядывались, расступались перед ним – такое странное впечатление производил он на прохожих, но он не видел вокруг ничего, не замечал ни того, что несет пальто в руках, невзирая на промозглый ветер, ни того, что вслух разговаривает с самим собой, спрашивая себя: «За что? Как же так?» Он выглядел для всех сумасшедшим. Он в это время и был сумасшедшим, и незримая рука водила его по бесконечному, огромному городу, который стал сегодня неизвестным, пустынным и незнакомым.

Он пришел в себя уже ночью, когда в окнах домов горели огни, и он ходил мимо этих окон и домов в незнакомом районе, вглядываясь в них, словно выискивая свое место, свой уголок в этом мире, и навзрыд, как ребенок, плакал.

Ночь он провел в каком-то подъезде, прислонившись к батарее, и то приходил в сознание, то проваливался в полубред сна, и ему виделись ужасы… Его куда-то тащили, били в грудь, как в дверь, с криками: «Выходи!» Звуки оживающего дома разбудили его окончательно. Он раньше никогда не прислушивался к пробуждению многоквартирного мира. Где-то начинали звучать трубы водопроводов, слышалась музыка, разговоры. Смывные бачки закручивали водовороты, и потоки воды гудели, срываясь с верхних этажей. Стали хлопать двери, заработал лифт, и он с первыми пассажирами ехал в автобусе до метро, а там скоро добрался до своего дома.

Грудь болела нестерпимо. Вот почему в нее всю ночь стучались. Он простыл. Бронхи с детства были слабым его местом. Вчера без пальто он застудился, и теперь его лихорадило, поднималась температура, и он, напившись горячего чая, влез под одеяло и провалился в горячий, липкий, удушливый сон. Очнулся под вечер мокрый, как мышь, сменил трусы с рубахой, нашел какие-то таблетки, съел их и опять пил чай, но кашель был сухой, рвущий грудь изнутри. Он поставил кастрюлю с кипятком, насыпал туда соды и, накрывшись одеялом, дышал паром, пока не одурел от духоты. Захворал он серьезно. Температура держалась высокая, он совсем обессилел и еле-еле вставал, чтобы дойти до туалета, и только пил горячую воду прямо из-под крана, а кипятить чай не было ни силы, ни охоты. Ему было так плохо, что мысль о смерти даже словно подбодрила его. А может быть, действительно где-то живут людские души, живут свободно, независимо от обстоятельств, быта, условий, времени? Там не надо рвать жилы в поисках лучшего места, подличать, унижаться, сводить концы с концами. Там не надо быть начальником, чтобы иметь возможность распоряжаться чужими судьбами и жизнями. Там можно просто, ничем никому не мешая, быть. И этого довольно. Просто быть. В природе, в кругу тебе понятных и близких обыкновенных людей. Не вершителей судеб, не героев, не избранников, а тех, кто любит рассвет, слышит пение птиц, улыбается детям, ест картошку, испеченную в костре, ходит за грибами в лес и знает в нем потайные места, кто молит Бога не за себя, а за всех, кто не совершил и в мыслях того, что не велено творить людям, – зла. Зла, за которое никто не отвечает на земле. Зла, в котором, как в дерьме, копошатся черви человеческих пороков и плодятся, превращая жизнь в ад.

И снова он никак не мог понять, почему одни имеют право унижать, обманывать, уничтожать других? Что за ненависть, что за высокомерие должно лежать в основе таких отношений к людям? Ведь все смертны, все одинаково чувствуют боль, и так легко представить себя на месте страдающего, униженного человека. Неужели обманувшие его будут легко, счастливо жить тут вместе со своими детьми, зная о том, что совершили?

Сознание его билось, теряя нить связи, все кружилось, он что-то несвязанно бормотал, судорожно облизывая сухие, воспаленные губы. И вдруг совершенно отчетливо почувствовал, что кто-то тронул его лоб. Но это была не смерть. Хотя тогда она была бы кстати. Да только время, когда каждый должен уйти в небытие, определенно строго и хранится втайне. Он потом помнил об этой своей болезни только потому, что его пришла спасать мама. Это ее руку, теплую и мягкую, ощутил он на огненном лбу. Это она сидела у его изголовья и тихо говорила: «Все пройдет, и все будет хорошо. Вон, посмотри туда, видишь, какой яркий свет? Такой яркий, а смотреть на него легко, и глазам не больно, а радостно. Чувствуешь, душа ликует и замирает? А если тебе это доступно – видеть и чувствовать, – значит, ты праведный человек. Это ты видел начало Бога. Все пройдет, и все будет хорошо». И все гладила его по голове. И он не умер.

Ему надо было дожить свою жизнь до конца. До конца испить свою чашу, горькую и несправедливую. Словно он должен был заплатить своими страданиями за чьи-то грехи. Но чьи? Он не знал этого и оставшееся время все вспоминал и припоминал события и людей, все анализировал и сверял поступки, их и свои, с участью, определенной ему свыше.

После выселения из своего дома все надломилось в нем, и безучастность овладела им так, будто надели на него жесткую униформу. Поселился он на чердаке дома, в котором несколько раз ночевал. Приходил туда поздно, чтоб не видели, по железной лесенке, и в темноте полз к своей лежанке за вентиляционной трубой. Он притащил туда остатки своего имущества, выброшенные новыми хозяевами. Он тогда в последний раз поднялся на свой этаж и попрощался с тем миром, в котором жили его родители, он сам, – и который так глупо потерял навсегда. Он стоял перед дверью долго, пока оттуда не стали выходить рабочие в загвазданных краской спецовках и выносить оторванные плинтуса, дверные коробки, мусор в полиэтиленовых мешках. Там шел ремонт. Евроремонт.

Сказки для взрослых, впадающих в детство

Сказка – быль

Жил был на свете Иван-дурак.

Как-то нашел он книжку, а там история сказочная. Прочел он ее по слогам и поверил. Поверил и собрался в дорогу – счастье свое искать. Взял у матери клубок, вышел во поле, клубок бросил, но тот сразу в траве запутался. Стал тогда стрелу пускать. Но она дальше своей длины не летит – лук с тетивой разгону ей не дают.

Плюнул он на это дело и сам собой в путь тронулся. Вышел на озеро лесное, а там кваканье стоит – лягушки икру взбивают. Время-то было подходящее – май на июнь поглядывал. Сел на бережке. Ждет, когда к нему одна из зеленых по-человечески обратится. Ждал, ждал, а обращения нету. Тогда выловил Иван одну, пожирнее, нос утер и поцелуем одарил. Лягушка глаза вытаращила и прыг в воду. Видно, не та, что в сказке описанная, попалась.

И стал Иван по очереди отлавливать одну за другой. Отловит – поцелует, отловит – поцелует. Толку никакого. Кроме кваканья никаких признаний, никаких превращений – лягушки лягушками, дурак дураком.

Расстроился Иван. И, видно, с расстройства пошел целовать всех, кто ни попадется. Ежа, ужа… Мухомору кланялся, щуку ловил, да только время потерял. По перепутьям бегал. И направо ходил, и налево, и прямо… Нету толку. Никакого! А о счастье и речи нет. Ни Василисы не обрел, ни богатства маломальского.

Воротился Иван домой. Изодрал сказку в клочья. Стал описывать свои похождения, опытом делиться: и этого нет, и это вранье – сказки одни. Вступил в Союз писателей, стал издаваться. Гонорары сказочные за бестселлеры получает. Жизнь и быт наладил – мед-пиво пьет, на голландке сидит, в ус не дует. И кругом все завидуют – вот ведь, дурак дураком, а как свезло, как в сказке!

Сестрица Анисьюшка, братец Маркелушка и их злая судьбинушка

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были сиротки от рождения, по метрикам, сестрица Анисьюшка и ее несмышленый старший братец Маркелушка. Анисьюшка была в тятеньку – белокура, коренаста, а Маркелушка в покойницу матушку – робок и лицом неказист. Но жили душа в душу, как никто другой, потому что никого другого в округе не было. Время коротали незатейливо. Сидят, бывало, на бережочке у тихого омута: Анисьюшка бисером шьет портрет покойного тятеньки, а Маркелушка на дудочке гудит. И так-то им умильно да радостно! И в пляс могут кинуться от полноты душевной, да ненадолго, а там опять за работу.

Вот как-то раз сидели так они за рукоделием: Анисьюшка веночек терновый плела, а Маркелушка семечки тыквенные лузгал, чтоб глист не досаждал, – и завидели они на опушке коня вороного и красавца вьюношу. Вьюноша был так ладен да крепок, словно конь молодой. А конь его был резов да пригож, будто бравый парень. Запылал лик у Анисьюшки, щеки-яблочки зарделись, очи потупила. Годы-то ее молодые уже соком вовсю налились, сама стесняется, а сил не глядеть на добра молодца нету. Так и застыла, столбом словно. А Маркелушка ротик свой раззявил и руки грабельками развел – так его сразили алый плащ молодца да меч складенец. А вьюноша тем временем хотел ловко спрыгнуть с коня, да в плаще подзастрял, и меч был не по росту. Вот он вместе с мечом и плащом, аки мешок кумачовый, наземь рухнул.

Бросилась на помощь сестрица Анисьюшка, да оступилась, и от волнения и неловкости укололась о венец терновый и заплакала горючею слезою. А Маркелушка, пока решался, кому помочь первому и какой с того прок ему от этого будет, много времени потерял. Вьюноша сам поднялся да отряхнулся, а Анисьюшка утешилась и сопли утерла.

Все утряслось само собой, и вот стоят они друг напротив друга, и любуются друг другом, и наглядеться силушки нет никакой. Маркелушка ходит петухом да на меч дивуется, а Анисьюшка, ног не чуя, плывет павою рядом с молодцем, и душа поет, и сердце заходится.

Бежит Анисьюшка, травой-муравушкой ноги белые омывает, а за нею удал-молодец. И смеются они, зубы крепкие да белые солнцу кажут. Смеются, радуются. В березах прячутся да ручки друг другу тянут, хороводятся. А братцу Маркелушке не по себе. Скука лютая. Сестра с молодцем – а ему каково? И яблочко грыз, да бросил, и на суку болтался, да наскучило. И в воду плевал далеко, да утомился. А молодые в леске аукаются – счастье свое кличут.

Стал Маркелушка подглядывать, и первый их поцелуй спугнул – шишку кинул и не промахнулся. И второй поцелуй спугнул – больно камнем по темени въехал молодцу. Да Анисьюшка дело уладила – успокоила братца, леденец дала.

Только уселся Маркелушка гостинец грызть, а наш удалой молодец не сдержался и овладел Аксиньюшкой. Да и то, как не овладеть, коли застряла ее тятенькина фигурка между двух березок, когда она от мил дружка бегала, пряталась. Разметались косы русые, расплелись ленты алые, грудь вздыбилась, рученьки стволы обхватили. А гордый вьюноша ноги ее статные на плечи свои крепкие положил, и плащ его алый по ветру аки огонь бьется. Приметно на белом березовом фоне.

И остолбенел братец Маркелушка. Почуял в их позе неладное. Схватил прутик ивовый и ну стегать молодца по бюсту его нижнему, оголенному. Разогнал и на сей раз молодых. Но оскорбление вьюноше нанес прутиком немалое. Затаил злобу добрый молодец. Да и как не затаить, дело-то молодое не доделано.

Удумал он дело лютое, дело страшное. Улестил Маркелушку и дал ему меч-складенец поиграти. Обрадовался Маркелушка и ну скакать верхом на палке да складенцом махать. Много дров нарубил. Утомился, взопрел, побежал к пруду пот с себя смыть. Встал у воды, на отражение свое любуется. Тут его добрый молодец и спихнул в омут. Кануло тело и ушло на дно холодное с тяжелым мечом-складенцом. А вьюноша побежал к Анисьюшке и дело свое продолжил, а через некоторое время и кончил.

Бегает Анисьюшка, кричит братца Маркелушку. Вдруг из воды пузыри выплыли, и услышала Анисьюшка со дна илистого голос братца. Сказал ей Маркелушка, как все было. Заплакала Анисьюшка, да горю помочь некому. Сиротками они по метрикам значились.

Занялась заря-заряница. Ан едет добрый друг! Бегом бежит к Анисьюшке да за белы ручки тянет к рощице, к березкам заветным. А Анисьюшка и сказала ему правду страшную. Подвела его к омуту, и всплыли пузыри, и слышны стали стоны Маркелушки. Тут вьюноша пхнул Анисьюшку, и утопла в омуте русокосая девушка.

Много лет прошло с тех страшных дней. А и теперь нет-нет да и пойдут пузыри со дна омута. Булькают, словно сказать чего намереваются. И газом болотным попахивает. А еще сказывают, будто ездит кто-то на древней кляче, в плаще обветшалом, изодранном, да и сам-то чуть живой, старехонький. Кого-то выискивает, вынюхивает. Потому-то никто никогда в то урочище одичалое не ходит, не едет, особенно парни и девки. Опасаются. А места там красивые, девственные.

Сказка про любовь несказанную

В некотором царстве, в некотором государстве жила была девушка.

И лет ей уже немало, а все девушка. Звали ее Разъёба Полоротая.

За что ни возьмется – одна беда кругом. Пойдет воды зачерпнуть – ведро упустит, поставит хлеб в печку – все сгорит, только зола останется. Возьмется белье полоскать, так оно по реке уплывет, хорошо, если кто чего поймает. Не дай бог чай подать удумает – не останется ни одной целой чашки или блюдца! Все обронит, перевернет, да и осколки толком собрать не сможет – руки порежет, пальцы исцарапает, исколет.

К серьезным делам ее и вовсе не допускали. Скажем, баню истопить или лучину нащипать да в избе разжечь… Это боже упаси – и избу спалит, и от бани одни головешки останутся. Ее уж, в последнее-то время, вообще ни к чему не подпускали, урону боялись. И то сказать, сколько напакостила за свою жизнь Разъёбушка, одни родители только и знали.

Вот и сидела она одна у окна, от всяких дел отстраненная. Одно только и разрешили ей – крючком вязать. Но она и тут каждый день чудила. То все нитки спутала, клубки размотала. То волосы от своей косы вместе с ниткой в узор вплела – отрезать пришлось, то палец крючком проткнула – полдня орала.

Кормили ее с ложки, аккуратно, мало ли что. Дак и тут без беды не обошлось. Дал ей какой-то злыдень яблочко. Она его хвать – и подавилась. Глаза выкатила, руки растопырила, рот раззявила: ни туда и ни сюда. Хорошо, тятя рядом оказался. Подошел сзади, да что силы было как хрястнет по спинище! Пол-яблока и вылетело – да попало матушке в глаз. Она как раз к дочке подбежала, хлопотала перед ртом ее раззявленным. Разъёбушка-то продышалась, а матушка едва глаза не лишилась. Неделю с примочками ходила, пол-лица завязано, одним глазом только глядела, как бы чего доченька не отчебучила.

А уж сколько сил и средств потратили, чтобы Разъёбу замуж кому-нибудь впарить!..

Это история отдельная. До чего только не доходило. Даже одного калику перехожего приводили. Он слепой был. Когда она кисель ему за пазуху вылила – это мелочь, когда зуб подносом выбила – он ишшо кое-как улыбался, но когда она его в спальню отвела опрометью – он в ночи путь к свободе отыскал. Ушел, и доныне его нигде не видали и об нем не слыхали.

Так бы, видно, и мыкать горе бедным отцу и матери со своей Разъёбушкой. Да прошел слух, что живет за рекой, за лесом, за горой высокой один парень по имени Уёбище Несказанное. Отцу имя сразу понравилось. Матушка и этак и так прикинула, и тоже согласилась. Что-то в нем есть. Стали думать, как сосвататься, смотрины учинить да все дело сорганизовать, обтяпать.

Долго думать времени нету, мало ли чего девушка отчебучит, и так каждый день все в напряжении живут, на каждый шорох вздрагивают. Скорехонько собрались и отправили тятеньку за леса, за речку, за высокую гору. А маменька с Разъёбой остались ждать-дожидаться да на чудо надеяться.

Перед отъездом строго-настрого тятенька Разъёбе наказывал с места не трогаться, разве что по большой нужде, а супруге своей велел отвары сонные варить да доченьку ими беспрестанно поить. Вот матушка и старается.

Сидит Разъёба квашней, губищи пораскатала, макраму свою уронила, слюня текет на сарафан, капает, – спит Разъёбушка, посапывает.

Долго, нет ли, время прошло, – полезла матушка в подполье. Гляди не гляди за дщерью, а жрать-то охота! Буженинки достала да солений домашних. Набрала в корзину и стала было по лесенке вверх карабкаться… И ведь надо горю случиться в самое это времечко – заела Разъёбу нужда. Она, полоротая, в своем сонном состоянии шарахалась по избе, да в погреб всей тушей и ахнула. Мамашу сразу зашибла. Та, бедная, всю тяжесть на себя приняла, да еще с корзинищей, полной банок, на голове вверх к свету-то лезла.

Но и Разъёба навернулась знатно. От ушибов, со страху, да в сонном обмороке, по нужде она тут же не раз сходила. А как об лестницу башкой треснулась, так и вовсе чувств лишилась. Долго так валялась. Однако в погребе-то холодно. Вот зябкость ее и проняла – стала она копошиться, в темноте выход шарить.

А на ту пору тятенька воротился и суженного с собой привез. Он, бедолага, тоже натерпелся, пока с Уёбищем знакомился. И то сказать, кого только бабья дыра не рожала, но такого несусветного, извиняюсь за каламбур, свет не видывал. Если и можно себе представить Уёбище в своем совершенном виде – так вот это оно и было. Ни прибавить, ни убавить.

Так вот. Вошли они в светелку – нету никого. В горнице – нету. Тятя и кричит:

– Ау! Разъёбушка! Я тебе друга милого привез! Где ты?

Услыхала в погребе тятеньку Разъёба и орет:

– Тута я, тута!

Сама по ступеням лезет, соскальзывает.

Удивился отец, что девка в погребе, да сам парня вперед пропускает: подай, дескать, руку своей половине будущей.

Подошел Уёбище к погребу, руку косматую тянет, рыло конопатое щерит, гнилые зубы скалит – помогать собрался. А тут и харя Разъёбы показалась из погреба, вся в синяках, щека отечная, губища опухла, как авокада, волосья свалялись, все в капусте квашеной, в помидорах давленых… Глянул на это все Уёбище Несказанное, да как заорет вепрем раненым, а тут и Разъёба его оглядела, последний свой крик издала и внутрь рухнула.

Сказывают, что отец приказал дом по бревнам раскатать и сложить на новом месте. А из погреба склеп домашний соорудили. Говорят, раз в году оттуда крики страшные доносятся. Это, наверное, когда молодые друг на дружку глядят. Но раз в год-то – это нестрашно.

Сказка про Бабушку-Ягу

В одном краю угрюмом, далеко-далеко в чаще лесной жила Баба-яга. Долго жила, много чего знала, видала. Много чего слыхала. Жила по старинке, в избе своей на куриной лапе. Летала в ступе по своим делам бабьим к соседям – Кощею да Соловью-разбойнику. То у одного погостит, то у другого. Все веселей. Одной-то в избушке скучно куковать. А тут поговоришь, вспомнишь былое, и как-то незаметно время пройдет. А времени было – некуда девать.

Кощей, когда в хорошем настроении, рассказчик был волшебный. И память была хорошая. Бывало, такое вспомнит да расскажет, что хоть стой, хоть падай. Он был постарше Яги, но выглядел хорошо. Бодро. Молодцом даже. Ел, правда, мало.

А Соловей наоборот – ел невпроворот. Не в коня, как говорится, корм. Одна морда широкая, а тело скукоженное. На свист, видно, вся сила уходила. Да и молодой еще был, если сравнивать. Грыжей он страдал, бедный. Ведь натуга-то какая – свистеть эдак. Бывало, так свистанет, нечисть, что в лесу у Бабы-яги все вороны оглохнут и дня три ни черта не смыслят. Сидят, как куры дурные, клювом щелкают. А это ведь за сколь верст Соловей живет! Иной раз, при встречном ветре, Яга к нему в ступе целый день болтается. Аж до тошноты доходит. Да еще метлой помаши! Долетит, бывало, чуть живая, еле теплая, попеняет, конечно, свистуну по-стариковски, но потом смягчится и гостинцы ему отдаст. Как же тогда хорошо Разбойник посвистывает! С коленцами, трели выводит, щелкает, переливы выдает – заслушаешься. Словно соловей майский. Молодец! Талант.

Особо тоскливо Яге бывало зимой. Летать нельзя – холодища, метели, пурга. Костяная нога покою не дает. Ноет к непогоде. А непогода, почитай, через день. В печь подсадить некому, а самой несподручно. Вот раньше, бывало, какой-нибудь Иван забредет… То одно дело, то другой случай, а все как-то повеселее. И Ягу на лопате в печь подсадит – она кости отогреет. Теперь не то. Скукотища несусветная.

Жила бы так Баба-яга еще невесть сколько, но откуда ни возьмись пришла в ее сказочные леса беда небывалая. Понаехали люди пришлые, нехристи поганые. Лес стали валить, пилить, изничтожать. Рубят да пилят все без разбору. Зверь бежит, птица летит. Вороны оглохлые и те сообразили, что спасаться приспело. Так шуганулись, что со страху всю поляну земляничную обгадили. Ни одной ягодки – только вороний помет. Покружили тучей и исчезли.

Призадумалась Яга. Закручинилась. В кои-то веки слезу первую обронила. Жалко мест буреломных стало. Она ведь тут каждое деревце знала-помнила. Все при ней произросло-выросло. Многое состарилось, умерло, еще больше народилось. А чего же теперь? А ироды рубят да валят, и нету в них ни души, ни жалости. «И что же это за люди такие?» – думает Яга. Прокрадется поближе, подглядывает. Вроде обличье человечье, а русским духом от них не пахнет. Дрянью одной. Басурмане, не иначе. Совсем разбила Бабу тоска. Ведь это же ее Родина! Края любимые! Где теперь ей жить, как с горем своим свыкнуться? Куда старому инвалиду податься? Слетала к Кощею, к Соловью заглянула. Все ей сочувствие выказывают, к себе зовут. Только нет ей в чужих краях ни покоя, ни радости. Все чужое, все не свое. Видно, пришел ее сказке конец. Вместе с лесом ее сказочным дремучим. Конечно, можно было бы по-стариковски перебиваться. То у Кощея пожить, то у Соловья погостевать. Но она ведь тоже к вольности привыкла, к свободе. А на чужом гнезде свои яйца только кукушка отложит.

Кощей предлагал мор на них напустить, а Соловей хотел освистать их всех до единого. Но это ведь на словах только. А до дела когда дойдет, так кажный про свое только и думает. Об себе заботится.

Попрощалась с ними Баба-яга, во второй раз в жизни всплакнула – мало ли какая жизня выйдет? Может быть, уж и не свидятся больше. И полетела во свояси свои разоренные.

Сидит в избушке, горюет. Вдруг глядит – идет через бурелом-валежник паренек. И прямиком на ее полянку с избой. Подошел, оглядел ее, вокруг обошел. Сам головой кучерявой качает. По обличью складный, щеки розовые. До того смахивает на Ивана, что когда-то, давным-давно, к ней случайно забрел, когда искал кого-то! Увидал ее парень в окошке и обходительно так поздоровался. Поклонился да и спрашивает:

– Как же это вы тут проживаете? Видно, без мужчины домишко ваш? Весь скособоченный, ветхий. Того и гляди крыша обвалится, стена обрушится. Крылечка – и того нет. Как же вы тут, бедная, век свой коротаете?

И в третий раз Яга прослезилась от доброты такой невиданной. Совсем нервенная система надорвалась. А парень розовощекий опять речь ведет.

– Я, – говорит, – тут сотоварищи лес заготовляю. Скоро мы и до вашего места дойдем. Вы бы в деревню съехали, что ли. Вам там веселей будет. А то даже смотреть страшно, как вы тут обитаетесь.

Тут его Яга в свою очередь спрашивает:

– Как же я, кучерявая твоя голова, уйду отсюда? Это же вся сказка нарушится.

– Какая сказка? – удивился парень. – На кой она нужна, сказка такая? И что это за сказка, когда кругом чаща да твоя развалюха? А мы вот все посрубаем, улицу широкую проложим, теремов понастроим – и заживем по-царски. Вот это сказка!

«Ах ты, сбитень мордатый! – думает Яга. – Ладно, сказка так сказка».

– Зайди, – говорит, – в избушку. Помоги мне напоследок попариться. Услужи старому человеку. А я тебя за это угощу кое-чем.

Пока парень к ней карабкался, Яга достала отвару мухоморного да настою болотного. Сели они рядком да и выпили.

Румянец враз сошел со щечек молодецких. Глазки закатились, ножки подкосились. В неделю она со всеми лесорубами совладала. Молва поползла про те места гиблые. Вороны и те прослышали и на прежние гнезда вернулись.

Вороны-то возвернулись, а люди нет! Так все и бросили. А Кощей и Соловей Ягу до того зауважали, что прилетали избушку поправить, по хозяйству помочь. А после работы, когда отвару мухоморного да настою болотного бутыль выпили и маленько разомлели, Баба-яга рассказывала, как с лесорубами управлялась. Они хохотали до слез. Смешная ведь история. Гордятся теперь Бабой-ягой. Сказочную свою жизнь отстояла. Прямо народный герой. Молодец!

Последняя любовь

Жили-были дед да бабка. Старые, а все еще жили. Раза по два – по три в неделю. Да еще с разными вывертами. Дед был до этого дела изобретателен. В молодости поколесил по свету, всякого поднабрался. Вот и чудил. Баба его иной раз от затеи дедовой пятнами алыми покроется, поперхнется, но отказать не смеет. И самой любопытно, и супруга обидеть грех, да и задорно как-то жилось, чудно́.

Все в округе уж не то что друг с дружкой жить, а и поминать то об этом не смели. А может быть, позабыли вовсе. А у наших деда с бабой иную ночь-полночь аж до самых петухов лампа в избе коптит, разные скрипы, ахи да вздохи слышатся. Иной раз отчитает баба своего неугомонного за особенную диковинку, но только для острастки, для виду, а сама травки ему заваривала втихаря, для мужицкой силы. Подаст ему травяного настоя вместо чая, попьет его дед с медком липовым… Посидит, посидит, да хвать бабку за юбку, и потащит на полати. Бабка отбивается, но меру знает, чтобы и дед раззадорился, и самой охоту ощутить. Да и средства всегда под рукой для разных затей дедовых баба заготовляла. И маслице прованское, и сметанка в крыночке, и сальце топленое – все в дело шло. Иной раз так дед умаслит свою зазнобу, что хоть на булку намазывай.

Долго ли жили они так, или еще дольше, только стала бабка деду наскучивать. Приелась. И то сказать – сколько из картошки чего ни изобретай, а все одно опостылеет. Жарь, вари, пеки, сырую ешь, а захочется к ней чего-нибудь этакого: солененького, кисленького, с хренком да с перчиком. Тем более в таком хитром деле. Одним словом, одолела деда с бабкой хвороба любовная, только за разные концы их тянет.

Чует бабка – дело тухнет. А понять, что к чему, не может. И так вертится, и этак заголяется, а дед, как старик немощный, – сидит и пялится в окошко. Пропала страсть. А бабе наоборот – страсть как охота, приохотилась к мужниным любовным разносолам.

Время зиме приспело. Снега замели, землю укутали. Народу радость. Вот со скуки и дед наш пошел на двор. Насмотрелся на молодежь и себе снежную бабу слепил. Походил вокруг, повздыхал и сломал лепнину свою. Стал опять все снова наново из снега устраивать. Долго корпел, прихлопывал, оглаживал, щепочкой ковырял. И вышла тогда снежная девушка. Хороша, нечего и говорить. Дед довольным каплуном вокруг ходит, ус крутит – радуется. Старуху зазвал – хвалится. Баба ему поддакивает, талант его отмечает. Вынесла старые занавески, платочек ситцевый – снегови́чку укутала, приодела. Дед оглядел ее и аж прослезился.

Зимний день быстрый. Вроде недавно петухи заутреню сыграли, а солнце уж на левый бок легло, того и гляди петухи «отбой» орать начнут. Пора ужинать да перины взбивать. Повечеряли наши дед с бабой, улеглись, о своем вразнобой повздыхали. Баба никак сон не обретет – и так повернется, и этак устроится. А дед вид делает, что спит, – тихий храп симулирует.

Наконец баба засопела, убаюкалась. Разомлела на перине, с гороховой каши шипунов подпускает, блаженствует. Отворотился дед от супруги, к окошку повернулся и обмер… Матерь Божия! Язви тя в душу! Оконце осветила луна, и в нем торчит его снеговая девушка. Платочек ситцевый, глазки ясные. Улыбается и деда пальчиком ледяным подзывает.

Юркнул старик из-под перины в сенцы, оттуда во двор и, как в чем мать родила, в одних кальсонах, что еще из военного похода молодым будучи привез, к снеговичке своей в объятия кинулся. Стан ее молодой, что сам слепил, мнет, тискает, груди в костлявых руках сжимает, в губы бороденкой тычется, целуется – и зубы ее холодные чует, аж кровь в жилах стынет. Такая-то молодая красота в его стариковских жилистых руках находится! Податливая, чистая, искрящаяся нежной нетронутой белизной, обжигающей свежестью, доступная, небесная и желанная. Ах, какая это была ночь! Какая ночь! Снеговичка в стариковских объятиях истекала талой водой, будто весна вернулась. И старик уже ни рук, ни ног не чуял, ни предутреннего морозца, ни начавшегося снежного бурана.

Баба проснулась от петушиной побудки, как-то особенно хорошо выспалась она за эту ночь.

Деда нашли во дворе, едва рассвело. Он лежал на снежной горке, подмяв под себя старые оконные занавески, припорошенный сверху чистым снежком. Он был в одних приспущенных портках и с ситцевым платочком в застывшей руке. Местные до сих пор не советуют в ночную стужу, да еще ночью, выходить по нужде во двор. Замерзнуть же можно. Да ведь это смотря какая нужда.

Но это старики так толкуют. Слушать их не надо, что с них взять. Они о любви-то уж ничего и не помнят.

Сказка про ум

В некотором государстве, в стольном граде жил Иван. Почти царевич. Чего у него только не было! Почти все! Богатств класть некуда. Куда ни глянь – сокровища. Добро всякое разное. А деньжищ! Считать не пересчитать. Со счету собьешься или с ума сойдешь. К слову об уме. Вот его-то, ума то есть, у Ивана и не было. Все есть, а ума нет. Его за глаза все так и звали – Иван-дурак.

Вот как-то дурак, Иван то есть, и думает: «Как же так? Чудно́е дело. Я ведь живу почти царевичем. Ну и что я, неужели себе ума не куплю? Разузнать надо только, сколь оно стоит, и купить дерьма этого. Эка невидаль – ум! За денежку все купить можно. Дворец купил, карет разных заморских купил, яхонту как мусора в ларцах золоченых наскладывал – тоже ведь купленное все! Людей, и тех покупал для разных нужд, а уж ума-то купить! Ума много для этого не надо! Для этого главное узнать, где его продают, и сторговаться. И всех делов!» С этим и поехал.

Приехал на базар. Ходит по рядам, товар рассматривает. Все ему свое добро предлагают, кто чем торгует, но он ничего не берет, ходит, ум выискивает. Нету ума! А спросить стесняется. Мало ли, как торговый люд к вопросу такому отнесется. Еще, чего доброго, ославят, на смех подымут, пальцем тыкать станут. Срамота одна. И тут как раз, в самых дешевеньких рядах, где барахлом торгуют, увидал он старикашку. Плюгавенький такой, плешивый, но глазенки остренькие, лукавые. Глядит старичок на Ивана, улыбочку в усишки прячет. Почесал бороденку пальцем узловатым и этим же пальцем Ивана подманил. Подошел к нему Иван, а дедок его прямо и спрашивает:

– Ну, Иван, чего пришел? Видать, умишка-то нету – вот и блукаешь вдоль рядов, а покупки не делаешь.

Изумился Иван, аж рот раскрыл. Но, чтоб зря рот не держать открытым, спрашивает:

– А почем ты, дед, знаешь, что я ум покупать пришел? Кто тебе сказал, что у меня ума нету?

– Никто не сказал, – говорит старик, – я сам все знаю и вижу. Насквозь вижу. Имей в виду. То-то! Так значит, пришел на базар умом разжиться? – продолжал дед. – А чего же, голова твоя пустая, не в мясную лавку? Там ум говяжий продается. И цена подходящая.

– Дак зачем мне говяжий? Мозги говяжьи мне в сухарях запекают. Я люблю их в таком виде. Мне надо человечьи купить. Знаешь, где такой товар продается?

Почесал дед затылок и говорит:

– Ладно, помогу тебе. Только объясни, на кой черт они тебе сдались? Сколько народишка без мозгов обходится – и ничего. Почитай, чуть не каждый второй – дурак. Живут, и хоть бы что! У нас, вон, что ни царь, то дурак, не то что народишко шелудивый. Может, и тебе не надо ума? Подумай.

– Нет, – говорит Иван, – пусть будет. Все у меня есть, а ума нету. Обидно даже. Такая ерунда, а у меня ее нет. Надо отовариться. Никаких денег не пожалею. Куплю, пусть будет. А главное, все люди узнают, что Иван-то – не дурак. Ум у него, хоть и покупной, а имеется.

Подумал, подумал дед и говорит:

– Знаешь, Иван, ум, как сказывают, дело наживное. Это верно. Только мало ли чего? Жил ты вон уж сколько времени без ума и только нынче спохватился. А вдруг тебе с ним обременительно покажется? Он ведь штука заковыристая. Так что мы сперва с тобой мену сделаем. Я гляжу, ты парень крепкий, складный. Опять же, молодой, сильный. Вот мы с тобой и обменяемся: я тебе свой ум на время отдам, а ты мне силу да молодость. Поживем, поглядим, как чего. По рукам?

Ударили они по рукам, оба довольнехонькие. Старик и говорит:

– Слушай-ка, Иван. Тебе ведь в твоем дворце-тереме сила-то вовсе не нужна. У тебя там слуги, холопы, жена-молодуха. А у меня в избе да на подворье моих да старухиных силенок совсем не хватает. Обмен мы сделали, так что я у тебя в тереме буду думать, мыслить, а ты на моей теллитории силушкой молодецкой распорядись.

Сказано – сделано.

Лежит старик в Ванькиных хоромах, услуги ему оказывают почти как царевичу. Кофей в постелю пуховую несут, икру красную на черную намазывают да бутельброды с поклоном подают. В пенной лохани моют, ногти пилкой пилят и диколонами его обрызгивают. Одна благоухания вокруг. Так Иван-дурак повелел. Вот все и стараются. Иванова зазноба в одном тоненьком сарафанчишке пред дедом изгаляется, бороденку ему щекотит и нежные речи на ухо нашептывает. Рай! Чистый рай в земной юдоли. А то наш дед как цыкнет на всех: «Тихо! Мозг работать начал!» – так все ниже травы, тише воды. Обеспокоить боятся. Так что, пока дед похрапывает, посапывает – его ни-ни. Не шелохнут, не ворохнут, пока мыслить не окончит. А там сразу или обед, или полдник. И опять удовольства и яства. Яства и удовольства.

Ну а Иван, как силу на ум обменял, сразу в дедово хозяйство заступил. Там думать некогда. Только силу проявляй. Двор от разного коровьего и свинячьего навозу убери, тут же время порося кормить, коровенке сена дать, лошаденку напоить, запрячь да в поле ехать боронить надо. Едва дух переведешь, время приспело травки свежей накосить для живности. А там хватай лопату да перекапывай огород. Надо того-сего посадить и себе на прокорм, и для продажи. Свеколка, капустка, морковка, картошечка да лучок. Избенку поправить следует. Крыльцо покосилось, кровля съехала, ставенка оторвалась. Вода кончилась – надо натаскать ведрами. Дровишек наколоть, печку растопить. А там опять скотинку корми, коровку дои, навоз собери. Он, бедолага, без привычки с ног сбился, едва в хату зашел, без рук без ног рухнул. А тут дедова старуха шепчет:

– Милай ты мой! У меня старик в эту пору любовь спрашивал. Самое время! Исполняй долг свой мужицкой, красавец писаный!

Какой долг? У него и рука-то не поднимается, и пальцы не шевелятся.

На другое утро, еще не рассвело, Иван во дворец свой стучится, благим матом орет. Отворили ему, впустили. Он, шатаясь, рухнул перед дедом и со слезьми просит:

– Отдай обратно мои молодые силы! Они мне главней ума нужны. Ну его, ум-то этот, к хренам собачьим! Иди к себе и там думай. А я здесь дураком хочу оставаться. Говорят ведь люди: «Сила есть – ума не надо». Так я теперь и сам вижу, что это очень даже правильно.

С тех пор по местам своим, как раньше, живут. Но иногда нет-нет да пойдет Иван на базар. Не за умом, конечно, а так, с дедом повидаться. Скучает, что ли? Как ни крути, а ума-то ведь нет. Дурак, одним словом.

Сказка о хворой девушке

Жили-были муж с женой. Была у них дочка. Пока была мала, они горя не знали. А как выросла, тут все и началось. Они уж, бедные, сами не рады, что ее завели, но не убьешь ведь дитя родное. Правда, отец иной раз в сердцах и подумывал ее чем-нибудь оглоушить, или подальше куда завезти да бросить. Но как отойдет и поостынет, сам себя укорит за мысли такие. А вся беда ихняя от того, что девке время приспело замуж идти. И так ее, сердешную, охота эта окаянная изнутри раззадоривает, что она и в ночи места себе не находит, и светлым днем сама не своя. Чесотка словно какая.

Она к своим годам не то что созрела, как фрукта на грядке, но даже перезрела. Соком подтекать начала. Черт бы, конечно, с ней, раз такое дело. Выдай ее замуж куда подальше, и дело с концом. Однако имелась здесь одна заплетыка – «красота» ее небывалая. И в кого она такая? Мамашу ее, конечно, не с картинки срисовывали, но все же не чудище. Отец не принц, ясное дело. Но тоже без страха глядеть можно. А ихная чадо… И ведь что чудно! В детские годы изъяны-то ее не очень заметны были. Ну косила на левый глазок – дак и что за невидаль, многие косят. Что худа как палка была и, как ни кормили, все не в коня корм – так это, скорей всего, от глистов. Глисты у многих проживаются. Что ходить в три года начала и говорить кое-как в восемь – так это оттого, что некогда было родителям с ней заниматься. Хозяйство-то у них большое, они там с утра до ночи. А бабушка, что девоньку караулила, глухонемая была.

Да что прошлое-то поминать? Созрела, выросла. Глистов вытравили чесночным настоем. От худобы и следа не осталось. Ее теперь так разнесло, что сиськи на нос лезут, когда глубоко вздохнет. А чтоб один сарафан ей пошить – так три отреза купить надобно. Такая вот беда. Не находятся на нее женихи, и все тут. Хоть сам на ней женись. А тыква наша перезрелая места себе не находит – так замуж невтерпеж. Ей уже и свет не мил, и жизнь в нагрузку. Да еще подруженьки ее бывшие, будь они прокляты, своими мужьями да ухажерами похваляются. Все ей нашептывают, у кого чего длиньше да толще. Кто кого крепче хватает да горячей тискает. Кто как целует да ласкает. А наша девка слушает – да только вздрагивает. И то ее в жар киданет, что она пунцовыми пятнами зальется, то в озноб бросит. Зубья стучат, да трясучка по телу. Она, бедолага, после тех рассказов ночь напролет ревмя ревет, по постелям мечется, в голос кричит. То, как в бреду, рубаху на себе рвет, подолы юбок заголяет. То хохотать затеется, то чуть не воет. Стоны издает нехорошие, ногами сучит, губы в кровь кусает. Прямо спасу нет, как ее бесовщина любовная изводит!

Запрещали ей было к товаркам ходить, так она космы на себе рвать начала да орать что есть мочи слова срамные. На нее и плюнули. Мать от жизни такой страдальческой да от переживаний за дитятку свою исхудала вся, будто у ней самой глисты завелись, еле теплая ходит. А отец к бутылке стал прикладываться, тоже не от хорошей жизни.

Приводили ей бабушку. Она знахаркой известной была. Многих от всякой хвори излечивала. Пришла старушка, снадобий в узелке с собой принесла. Травок разных, жабу сушеную да земельку могильную. Усадила болезную страдалицу в темной комнате, на голову ей тряпицу черную накинула, свечку зажгла, да с приговорами-наговорами вокруг девки ходить начала. Из склянок брызгает, травку жгет. Долго так корячилась. А когда тряпку с головы сдернула, чтобы удостовериться, ушла ли хвороба из девы нашей порченой, та старуху за руку схватила, к грудям своим круглым прижала да и говорит:

– Ты мне лучше расскажи, когда ты девственности лишилась, да поподробней обсказывай, как все это сделалось.

Еле-еле старуха от нее отцепилась. Выскочила и ну бежать, ног не чуя. Все склянки свои позабывала. Наверное, ночь-то ее первая о-го-го какая была. С чего бы тогда так мчаться?

Другой раз посоветовали соседи, чтобы ей привели батюшку из соседнего прихода. Молитовка – она чудеса творит. Сговорились родители с попом, рассказали о горе, что на дщерь ихную свалилось. Тот набрал молельных книг, ладану побольше, чтоб девку окуривать. Елею, винца монастырского, чтоб болезную причастить. Ну и отправился дело благое вершить, как попам полагается.

Встретили его хорошо. Накормили. А, откушав скоромного, попросил батюшка оставить его с девкой наедине. Вышли родители, сели на завалинке ждать. Только уселись, а тут из дома бледный старец выскакивает, крестится да по сторонам плюет.

– Одной молитвой, – говорит, – тут не обойтись. Глыбоко демон засел. Непростое дело, запущенное. Здеся сила нужна молодецкая, чтоб демона ухватить. А я по возрасту своему на это не гожуся.

Мать в слезы, отец за голову схватился:

– Что же делать-то? Пропадет девка!

Почесал лысину поп, да и говорит:

– А подошлю-ка я, пожалуй, к ней звонаря нашего. Он хоть и придурковатый, зато здоровья на троих. И две молитвы знает. А уж я подскажу ему, как надо действовать. Нечего ему на колокольне ворон пугать. Пусть лучше хворобе вашей окаянной подсобит. Демона изгонит.

На другой день чуть свет явился звонарь. Болезная наша только на него глянула, и тут же на пол с лавки сползла, ноженьки подкосились. Здоровенный чертяга, нечего и говорить. Такой начнет беса гонять – мало не покажется. Его к столу зовут отобедать, а он мимо.

– Еда обождет. Мне, – говорит, – батюшка наказал спермоначала дело свое исполнить. Так что я, пока не позабыл, что да как, леченье начну. Невтерпеж самому – так помочь охота.

Девку в комнату завел и велел родителям дверь снаружи держать. И что б там ни случилось, внутрь не входить – иначе все попортят.

Они так и сделали.

Что там началось! Это уму непостижимо. Отец с матерью на дверь налегли, а там аж половицы трещат да все ходуном ходит. Звуки такие доносятся, что и не описать. Страх голимый. То вой, то чистый рев. То визги больная издает, то охает, то стонет. То плачет, то в хохот кинется.

Сколько эта бойня с бесом длилася – сказать не берусь. Только вдруг стихло все. А вскорости и звонарь наш из двери показался. Башка всклокоченная, сам весь как из бани – красный, мокрый, дышит тяжко. Подрясник мятый, драный, чем-то изгвазданный. И только одно слово прохрипел:

– Пить!

Дали ему квасу, так он всю лохань осушил. Опосля рот утер и говорит:

– Одним разом тут не обойтиться. Хвороба запущенная. Ну да Бог терпел, и мы потерпим. Пускай она пока отлежится, а завтра я опять приду.

И с тех пор стал ходить-захаживать да лечить-излечивать. Родители только дверь держат да квас подают. А за дверью каждый день беса гоняют. И что вы думаете? Хоть и долго лечил, мучился, а отступила хвороба. Поправилась наша девка, исцелилась. Помог ей звонарь. И теперь помогает. Раза два-три в неделю приходит, не забывает. Но это так, для профилактики только.

Сказка про щуку

Жил-был на свете парень. Жил как все. Обыкновенно. Вместе со своей матерью.

Вот как-то просит его мать-старуха принести ей щуку. Говорит:

– Что-то захотела я рыбки фаршированной. Может быть, в последний раз ее покушать придется.

А до этого мамаша его два года хворала. И чего с ней приключилось, никто не знает. Может быть, просто от старости, а может быть, сглаз какой. Неведомо. Сын и говорит ей:

– Может, какой другой рыбки хочешь?

– Нет, – упорствует она. – Хочу щуку!

Пошел сын на базар. И ведь как не повезло – нету нужного товару! Это вот завсегда так. Словно назло кто делает. Когда не надо, так всего полно, а как приспичит, хоть тресни, а самого простого не раздобыть. Так и тут. Он уж все ряды обошел по два раза – нету щуки. Всякая разная рыба есть. Даже жабу одна старушка предлагала. Он – сын заботливый, купил двух карпов. Но так, на всякий случай. А чего мать просила – нету.

Расстроился страшно. Не дай бог помрет мамаша, так щучки и не отведав. Каково ему будет жить после этого?

Бредет он понурый, глядь, а на задворках базара телега и пьяненький мужичишка. Товар продал и уже корзины на телегу нагрузил. А из одной корзины, когда он ее перевернул, щука вывалилась. Парень аж поперхнулся от радости. Дал мужику денежку, а тот и брать не хочет. Говорит:

– Бери даром. Она уж, поди, протухлая. Долго тебя дожидалася.

Схватил ее парень, да сломя голову домой, матушку обрадовать. Добрый был парень. Ласковый.

Прибег, щуку в ведро с водой, сам радуется. Думает: сейчас почищу ее, выпотрошу, кожу сниму – и матушке отдам.

Вдруг рыбина хвостом шлеп по воде! Нырнула, выплыла и, глазом сверкнув, говорит:

– Спасибо тебе, добрый человек, что спас меня! Я тебе за это тоже добром отплачу. Выполню твои три желания.

Парень аж сел от удивления.

– Что же делать-то? – говорит. – Мамаша у меня хворая, просила фаршированной щучки перед смертью. Как теперь быть?

– Думай, – говорит щука. – Я только желания исполнить могу. Осчастливить. А уж чего кто хочет, дело не мое. – И бултых в воду. Подышать.

Думал, думал парень. Губами шевелил, ногти грыз, в затылке чесал. Кто же задарма счастье обрести откажется? А тут прямо из ведра такое предложение. Вот парень умом и растерялся. Столько всего надо – прорву целую! Жили они бедненько. Сидел он час или больше, пока материн голос не услыхал. Кинулся в дом и ну спрашивать:

– Чего ты, мать, пуще всего хочешь?

– Выздороветь, конечно!

– А сама не сможешь? – спрашивает сын.

– Дак уж два года толку нету.

– Ну а потом чего?

– Деньжат бы побольше. Когда денег полно, тогда и жизнь веселая. Делай что душа просит.

– А потом?

– Щуки фаршированной поисть охота, – говорит она.

Ударил себя парень по лбу и бегом к щуке. Постучался в ведерко вежливо. Показала голову щука, парень ей и говорит:

– Значит так. Первое желание мое такое – пусть мать здоровой сделается. Второе – мне золота, чтобы на всю жизнь хватило и еще осталось. А еще мать щуку фаршированную просит, но это я щас возьму лодку и сам сплаваю, выловлю. А после третье желание тебе скажу.

Парень кинулся к берегу. Мать в окошко глазеет, понять не может. Сын ее с ведром побеседовал, а потом опрометью куда-то кинулся. Вышла она тихонько во двор, к ведру подошла. Глядь, там щука. Да хорошая, увесистая. А парень уже лодку отвязывает, веслом гребет к заводи. Чует мамаша, что силы в ней прибавляются. Ноги крепче стоят, в руках кровь заходила, спина выпрямилась. Под ложечкой сосет – есть хочется. Это щука из ведра ей здоровье вернула, как первое сыновье пожелание. А парень глядит и глазам не верит – у него в лодке на лавке деньги пачками сами собой складываются, а под лавкой золотишко россыпью копится, сверкает. Он грести бросил, злато горстью сыплет и от счастья плачет слезами натуральными. Это щука его второе желанье исполняет. На всю жизнь ему денег откладывает.

Почуяв силу в теле, решила старуха делом заняться, чтоб время зря не терять. Скорехонько сбегала за ножиком, выхватила щуку за хвост, да хрясть ее башкой об ведро. И пока та всех чувств лишилась, окрепшая старуха ее быстренько освежевала, жабры вырезала, чешую очистила, шкурку с тушки содрала. Мясо порубила, фарш сготовила, кожу нафаршировала, да поставила в печь тушить. А сама сына ждет, избу прибирает, песни поет, радуется.

А у парня уж полна лодочка злата да денег. А он, ошалевший, все их гладит да плачет. Так и канул где-то на глубине. А мать щуки поела и опять ждет сынка. И до сих пор ждет. А все потому, что у каждого счастье свое. И всяк его по-своему понимает. Взбрело вот хворобе старой щуки фаршированной поесть – и гляди что вышло.

На всякий случай дам вам рецепт старинного блюда. Мало ли чего? Сгодится когда-нибудь.

Щука фаршированная сказочная

Подготовить рыбу, как описано выше. То есть оглушить об ведро, очистить от чешуи, обмыть. Голову отрезать, кожу снять чулком, срезав плавник и хвост…

Сказка про отзывчивого солдата

Жили на свете муж и жена. Давно жили, а ничего путного не нажили. Ни хозяйством маломальским не обзавелись, ни дитем человеческим. Скотины и той не было.

Что по хозяйству у них ничего не водилось – тут дело ясное. Руки у них не из того места росли. А головы – только для того, чтоб шапку да платок носить. Но вот почему деток нету – это прямо ума не приложу! Дело-то самое что ни на есть распростецкое. Всякому доступное. Ни ума не надо для этого, ни ученья. Народ и безголовый, и безрукий с этим легко справляется. У слепых и у тех дети имеются. О глухих и немых разных и говорить не приходится. Плодятся молчком, как тараканы. У горбатых дети бывают, у колченогих. Иные от падучей страдают – бьются, бедные, лихоманятся. А потом глядишь – мать честная! И у этих приплод появился.

Плодится народишко с Божьей помощью, множится. Устали не знает. А у наших и в этой безделице прореха. Ни удовольства, ни приплода.

Понятное дело, есть в жизни вещи тонкие, занятия трудные, мудреные. Вот, к примеру, занадобится тебе досточку ровнехонько обтесать да обстругать. Тут надобно уменье, сноровка. А то можно и занозу посадить, и палец топором оттяпать, ежели ты безрукий да безмозглый. Ну а когда ребеночка себе начнешь, как говорится, «строгать» – чем занозишься? И палец никоим образом не повредишь, потому как не обо что – там все краешки ровные, гладкие, мягкие да склизкие. Ни зазубринки тебе, ни занозинки. Или, скажем, собрался ты сходить клюквы насобирать – там, конечно, есть опасенье, что в болоте застрянешь, в трясине увязнешь, в топь провалишься. А тут-то что?

Дите делать – не по болоту блукать. Хоть и хлипко, а не увязнешь. Хоть и мокро, а не простынешь. И не провалишься, и ряска не засосет. Там, в тех местах, самая страшная глыбь на пол-локотка, не больше. При всем желании не захлебнешься.

Но у наших супружников и тут ничего не получалось. Срам один, да и только! Молодые еще, бестолковые. Над ними все уж смеялись, от мала до велика. В кого ни плюнь, все многодетные. У одних – трое, у других – пятеро. И по шесть человек есть. Умудряются двойню разом, а то и тройню приносить. А у наших и двор гол, и дом пуст. И что ни семечко, то пустое. Шелуха одна. Но они к жизни такой привыкли. На насмешки не откликались. Так день за днем и проходил.

Только вот однажды шел мимо ихнего селенья солдат. Сам собою стройный, бравый, в голифах зеленых, с ранцем на плече. И негде ему было ночлег обрести, все дома народом полнехоньки. Вот ему на избу супружников наших и указали. Приняли его мужик с бабой, место для сна отвели. А так как у солдата и харчи с собой были, то они за ужином и разговорились о житье-бытье. Хозяева солдату на бездетность и бесхозность свою жалятся, да на то, как все над ними надсмехаются-потешаются. Солдат ус крутит, слушает, поддакивает.

– Злой, – говорит, – народ кругом. Нет бы помочь людям словом и делом, да где уж там! Все своим личным заняты, для себя только и стараются. А помощь-то, уж прямо скажем, плевая.

Поели они, спать засобирались. Солдат и говорит мужику:

– Ты, браток, иди-ка на мое место ложись. А я этой ночью на твоем ночевать буду. Полежу да погляжу, чем помочь можно. Нельзя вас в таком положении бросать. Хоть и во вред себе, а уж так и быть. Услужу людям.

Обрадовался мужик и пошел в чулан спать.

Прошла ночь. Свет вернулся. Врать не буду, не видал, что и как, – какое было солдатское обученье. Только бабенку нашу с утра как будто подменили. Раньше всех соскочила, румяная, улыбчивая, веселая. По хозяйству кинулась, опару поставила, блинов напекла. Раньше и к празднику с ней такого не случалось. Дом метет, пол скребет – чистоту наводит. Занавески стирает, сама напевает. Муж глядит и узнать ее не может, только диву дается.

День, в такой-то радости, мигом пролетел. Опять к ночи подоспело. Поели они, повечеряли. А баба солдату уж подушку взбивает да сама к коечке его подталкивает. А солдатик-то наш доел кашу, ус облизал и говорит:

– Нынче буду мужа твоего учить, девонька. Нынче его очередь. Ему ведь тоже помочь надо.

Расстроилась баба, да делать нечего. Дело-то такое, обоюдное. Так что эту ночь она в чулане провела. И опять не скажу, чему солдат в этот раз мужика учил, что ему показывал. Мне об том неведомо. Темная ноченька тайну укрыла. Только пришла теперь очередь бабе изумляться. Глядит она на мужа своего и только глазами хлопает. А тот, посвистывая, двор прибирает, дровишки расщепляет, самовар раздувает и чаем свежим солдата угощает.

Так теперь они по очередности и проходят обученье. Ден с десять менялись местами мужик с бабой. Только пришел срок солдатику в обратный путь отправляться, на службе объявляться.

Баба слезы льет горючие. Мужик понурый сидит, еле слышно всхлипывает. Однако делать нечего, проводили своего постояльца и, даже не поемши, с расстройства спать собрались. Баба снопом повалилась, к стенке отворотилась, а мужик подле ее ворочался-ворочался, вздыхал-вздыхал – и в чулан ушел. Теперь всякую ночь лежат они без сна, да все ждут друг от дружки чего-то. Ждут, наверное, когда начнет солдатское ученье действовать. Только оно чего-то все никак не действует. Тоска одна, да долгие глупые ночи. А иной раз соседи видят, как на закате стоит баба у плетня, вдаль смотрит да украдкой слезу концом платочка смахивает. А другой раз мужик ее у ворот остановится и тоскливо так постоит, повздыхает, покачает головой. Некому их, бедных, поучить. И помочь некому. Злые люди вокруг, для себя только и стараются. А нехорошо это, неправильно.

Сказка о пророчестве

В некотором царстве, в некотором государстве у знатных мужа с женой родилась девочка. Они ее долго ждали, и по случаю рождения устроили большие смотрины. Народу понаехало – тьма тьмущая. Все с пожеланиями и подношениями. Многие от чистого сердца пришли, а многие – чтобы отметиться и выслужиться лишний раз. Это хотя и противно, однако неистребимо и повсеместно. Пусть и льстивые речи их, но все же приятные и отцу, и матери.

Вот лживые слова со всех сторон и льются. Только вдруг из толчеи этой вышла странная дама и, подойдя к колыбельке, заявляет:

– По исполнении срока дочь ваша, оттого что в своих родителей пошла, такая же безрукая и безмозглая, уколет палец веретеном и умрет.

Ахнули все. Родители дара речи лишились. Ужас всех охватил от такой смелости и страшности пророчества. Но тут подошла другая дама, хоть внешне и не красавица, но много лучше первой, и тихо так говорит:

– Нет, не умрет, а впадет в длительный сон!

А надо сказать, что в том государстве последнее слово всегда считалось решающим. У родителей аж от сердца отлегло. Все-таки уснет. Сон ведь не смерть. Сколько народу так вот и живут, как во сне. Ходят, чего-то делают, даже на больших должностях и в высоких званиях находятся… А сами, как мухи осенние, – чуть теплые, еле живые, сонные.

Только они передохнули, а тут еще одна странная дамочка.

– Уснуть уснет, – говорит, – но так в коме и пролежит до самой смерти!

Все опять разом задохнулись от откровенной неслыханности. И что людям не живется, кто их за язык с ихней правдой поганой тянет?! Ну знаешь ты эту правду, так и помалкивай! Тем более при таких знатных родителях ее высказывать. Как будто им одним видно, что и родители идиоты, и дети ихние еще дурней и гаже. Ну да ладно.

Пока мамаше духами шанельными виски терли, чтоб она не грохнулась об паркет наборный, из-за колонны появилась новая пророчица и бодро так заявляет:

– Да, в коме полежит. И до этого дойдет. Однако при хорошем уходе, в отдельной палате, молодой врачеватель поднимет девушку от сна долгого.

Стон облегчения вырвался из родительских уст.

– Все сделаем, – говорит отец. – Прямо сейчас и начнем. Даю распоряжение о постройке отдельной палаты!

А тут опять та, первая, странная дама выступила.

– Ага! Распоряжайся! – говорит, отцу в глаза глядя. – Строй палату отдельную. Только будет мое слово последнее. И никакой врачеватель, ни молодой, ни плешивый, ей не помощник. Загнется как миленькая и из комы не выйдет!

– Выйдет! – подняла палец к резному потолку с позолоченной лепниной та, кто подобрее. – Выйдет! И будет это после дождичка в четверг, двадцать седьмого мая, как сейчас вижу, и слово мое последнее!

– А на-ка, выкуси, твое! – захихикала третья дама и кукиш всем показала. – Двадцать седьмого числа, мая месяца, будет сорок дней помина по безвременно усопшей! Кома с летальным исходом. А молодой врачеватель поскользнется, вынося утку из-под спящей, треснется башкой об косяк и скончается. Мое слово верное!

– За парня не скажу ничего, но девка ваша к жизни все-таки вернется, – обратилась к отцу и матери последняя дама. – Вернется, говорю вам. Конечно, с потерями в функциях мозга от длительной и глубокой комы. Но узнавать вас будет и даже улыбнется. А плохо ли, когда дите улыбается?

Тут опять первая заорала:

– Мое слово последнее! Не бывать по-вашему! Кома и трехдневный траур. Так что вместо отдельной палаты давай, папаша, распоряжение об персональном склепе!

– А я говорю вам, что спящая еще вас всех переживет! – вступила странная дама номер два.

А там третья, четвертая – и опять по кругу, перебивая друг друга, последним словом клянутся.

Спор и пророчества до сих пор идут. Девочка уже выросла и живехонька. Двадцатилетие отметила. Конечно, многое из пророчеств сбылось. Узнает она всех, без конца всем улыбается, и провалы в голове серьезные, но на это никто внимания не обращает, особенно мужское сословие. Она корону носит и называется Мисс Некоторого Царства, Некоторого Государства. Все королевичи, принцы и прочее отродье ее руки домогаются и ею восхищаются. И никому никакого дела нет, что она окромя пудреницы ничего в ручках не держала. А уж о том, что такое «веретено», ей от самого рождения неведомо. Так что пророчества пророчествами, а дурам в нашем царстве (как, впрочем, и дуракам) живется во все времена очень даже распрекрасно.

Январская сказочка

Была глубокая ночь или очень раннее утро. Шутихи и совсем не шутихи смолкли. Зарево от фейерверков, бенгальских огней и прочих народных забав отгорело, отполыхало и погасло, и лишь кое-где нет-нет да и саданет взрыв – это какой-нибудь загулявший скоморох потешет себя петардой. Но все смолкнет, и опять воцарится счастливая тишина.

Дворовый парнишка Колька, с легкой проплешиной на темени, взятый в барский дом за кротость, тихонечко влез под лестницу, достал из штанов свечной огарочек, огрызок синего карандаша и клок бумаги. Примостившись в самом углу на кукорки, он задумался. В темноте где-то тихонько скребло и шуршало. Наверное, мышь грызла спрятанный кулек с семечками, да еще вьюга подвывала в газовой трубе.

Колька чиркнул спичкой, зажег фитиль и, послюнив карандашик, начал:

«Дорогая моя покойница бабушка Агриппина Пантелеевна! Пишу тебе я, Колька. Во первых строках прими мои поздравления с Рождеством и Новым годом. И всего тебе там хорошего. Потому что если и там хорошего нету, то уж и не знаю даже тогда и что! Хозяин мой, у коего я обретаюсь, жирует и всякое себе позволяет, и хоть бы хрен по деревне. Все ему в удовольствие и на радость. А уж как он куражится над нами, над дворовыми людишками, – то особенный сказ. Я в прошлом письме описывал все его беззакония королеве-матушке англицкой, покойнице. Но ответа еще не получал, хоша отсылал на казенный адрес, “до востребования”.

Жизня моя обыкновенно начинается еще до петухов. Варю барину кофей али чай, по евойному пожеланию. Апосля по дому мету, чистю все и мою. Стирка тоже на мне, так как бабу для этих нужд он из экономии не держит – скупой, спасу нету. А нынче, испивши чаю, начал он орать что есть мочи, ни с того ни с сего. А с чего орал, я так и не понял. А Собака наш дворовый, песик добродушный, от греха подальше спасаясь, лапками калитку открыл ключом и убег в поле, так что я его, бедолагу, еле-еле сыскал и воротил на евойное место. Лица на нем на бедном не было. Мы с ним дружка дружку жалеем. Потому как и я часто в поле бегаю от криков и понапраслины на свой счет. А тогда уж он, Собака, меня отыскивает и назад возвращает. А доктор, что приводили к Собаке, когда он застрадал ушами, открыл нам глаза. У него, говорит, нервная болезнь по психической части. У хозяина нашего. А у Собаки – уши.

Это как у меня в малолетстве, помнишь? Вы тогда меня в холодную воду кунали, обучали закаливанию, а уши вытереть от воды позабыли. Вот я и оглох. А после долго сопли шли. А когда ты сборами травными меня попоила, я и отмучился ушами, но пошли глисты, и ты сильно сокрушалась, что извела на них полкуска хозяйственного мыла. Ты плакала и приговаривала: “Матушка Дева святая! Этакое добро, да натурально в жопу! Горе-то како! Скоко бы я перестирала?!” Так-то ты причитала. Однако же спасибо тебе, покойница бабушка Агриппина Пантелеевна, великое – глистов как рукой сняло. Правда только кишки сохнут и надобно сильно тужиться, когда раз в три дня хожу за баньку в лебеду. Так что, ежели бы не твоя народная мудрость, заел бы меня глист на корню. А так, хочь и мучаюсь, а все же как-никак живу и даже радости кое-какие незначительные от этой жизни имею.

Осень, под Покров это еще было. Случилось барину с извозчиком за экипаж рассчитываться. А тут будто знаком каким добрым ветер так дунул, что у барина две рублевочки из рук вырвало и по ковылю понесло. И все! Барин в крик: “Ищи! – орет. – Собаку зови! Пускай он нюхает!” Мы понюхали и ну искать. А я и нашел. Только один рублевичек сунул под камушек, хоть и стыдно было, а другой донес. Барин все орал, что второе рублик я утаил, как словно бы видел. Даже меня пошарил там и сям, на предмет укрывательства. Устыдился я да побег обратно рыскать, а место потайное и позабыл где. Так камушек в ковылях и не сыскал. Теперь весну жду. Снег сойдет, все обнажится – вот я и найду заветный камушек. А уж там… С рубликом мне все нипочем. И вам свечечку упокойную поставлю. А уж не найду, то не взыщите».

Колька спохватился, что-то хрустнуло над головой. Он прислушался, с полминуты сидя с открытым ртом, но успокоился. Видно, старая лестница вздохнула о своей судьбе. Он утер нос и, послюнив карандашик, продолжил:

«А жизня моя в царских покоях несладкая. С петухами и встаю, и укладываюсь. А уж когда барин захворает, то ночь-полночь вскакиваю, тревожусь. А так как он хворает через день, то вот сама и посуди, покойница бабушка, какой такой есть мой отдых! А барин чудной, ей-богу. Третьего дни вышел по нужде на двор и, исправившись, стал орать: “Ох и бекеша у меня! Всем бекеша бекеша! Славная бекеша, чудо одно. Не чета Иван Никифоровичу!” Орет этак, а мороз был с ветром. Его и продуло. Теперь вот отпаиваю да натираю от кашля в грудях. Ну не дурак ли, господи прости?! Чего орал? Соседи еще с осени съехали на квартиры, в столице зимуют. Да и бекеши у него отродяся нету. Дурак. Он ведь, барин-то, человек вдовый. Фельшер, что уши лечил, сказывал секретно, будто бы извел он, изверг, всех своих девок и жен на всякие разные нужды непристойные. Вот теперь и вдовствует, сыч мордастый. Но все же я к нему снисхождение имею и жалость. Какой-никакой, а человек все же. Он и цветы страсть как любит, когда ему их подарит кто… Да и всякому подарочку рад, как дите какое глупое.

Он и вообще много чего любит. Через эту любовь и хвори имеет. Уж как он, покойница бабушка, вино пить любит. А закусывать!.. А после горячее, непременно. И чтоб непременно разносолы всяческие. И десерт – это, конечно, само собой. А после опять вино, и закусывает. А как нальет шары да кисет табаку искурит, ну орать… И орет все равно из-за чего, хоть ни с чего. И посуду перебить ему – милое дело. Сведу его в опочиваленку, а после убираюсь, мою, мету, чтобы к утреннему кофею все чин чинарем выглядело.

Да еще Собаке наварить да накормить, да котику ласку уделить и любовь. Посидим с животными на крыльце, повздыхаем и снова заново жить принимаемся. Так-то! И так хочется тихого покоя. Да где он, покой? Покой нам только снится.

Вот и под заговенье снится мне покой. Будто летю я на ковре-самолете, а подо мною поля да леса, реки и горы. И садюсь я на берег синего моря. А предо мной остров Буян. Зелен весь. Красота! И вот иду я белым песком, тепло, ласково. Округ такая лепота, что и сказать тебе не умею. Как у тебя в раю, если ты, конечно, там, в чем я даже и не сумлеваюсь. Деревья везде, а на них ягоды диковинные. И всякую рви да кушай. И никто тебе по харе за это самовольство не даст. Всякая живность тебе рада – и птички, и стрекозки-бабочки. Мыши и те в их краях летают. Аки ангелы какие, только что черные. И семечки не воруют. И вот подхожу к белокаменным чертогам. Окна огромадные, отворенные. А в них занавесы из парчи да шелку атласного. И музыка играет, как на ярманке в праздник. И так-то хорошо, что душа поет, аки Лель, внутрях. И вдруг, мать честная, явился на крыльце барин и орет: “А-а-а! Живоглот ты этакий! Чего стоймя стоишь, одна маета от тебя, ирода! Быстро глину месить, щикатурить дворец, да плитку класть резную, да камень тесать, да полы мести, да ковры трясти!” Плюнул я в сердцах и не стал сон дальше досматривать. Пускай он сам там трудится да на крик исходит. Так и просидел ноченьку, на звезды глядючи. Одна мне все подмигивала. Думал, может, это ты, покойница бабушка, мне привет шлешь? А пригляделся – все перемигиваются. Между собой играют, или дразнятся».

Поулыбавшись чему-то, Колька поправил оплывший огарок и приписал:

«У всякого, бабушка покойница, своя судьба. У тебя своя и у барина моего своя. И у меня. Вот оставил я его там, а он ведь ничегошеньки делать не умеет. Руки у него невесть для чего приделаны. Он и орет-то от беспомочного состояния. Все у него валится, все рушится, все течет, все падает. Иной раз и рубаху наизнанку наденет и ходит так, шиворот-навыворот. А бывает, пукнет – обгадится. Не горе ли горькое? Вот и мыкаюсь с ним. Судьба такая. А я и не ропщу. Я и еще бы тебе написал, да щас огарок догорит. Да и бумага на исходе. А другой огарочек мыши сожрали. Наши мыши, здешние. Да и убираться мне пора, кофей варить, обеды готовить. У барина нынче гулянье большое – кошечка вон гостей намывает. А как снеги сойдут, я рублик свой отыщу. Вот тогда и сам погуляю. А нынче дел невпроворот. Дай Бог сил, дай сил. Да терпения! Остаюсь засим Колька, человек дворовый. С приветом! Дня десятого перед Крещением».

Он аккуратно сложил бумажку и, приподняв половичок, сунул ее под половицу под пол. Там таких бумажек уже было много. Огарок подмигнул своим оранжевым глазком и потух. Было тихо, тепло и уютно.

Дворовый Колька летел на ковре-самолете. Под ним синели реки, зеленели леса, расстилались поля, стояли высокие горы. Он вышел на берег моря возле острова Буяна и пошел вдоль невиданных деревьев. Он рвал и ел диковинные ягоды. Пели птицы, солнышко ласково грело ему темечко. Дорога привела к белокаменным чертогам. В отворенных огромных окнах теплый ветерок шевелил парчовые и шелковые шторы, слышалась музыка… Его ждали.

Былина-историна

Ну что ж, люди добрые, миряне православные. Расскажу вам историю давнюю, про жизнь трудную. Близко ли, далеко ли стояла деревня лапотная. Названье ей было – Заяйцево, почему так – никто не знал. Может, зайцы когда водились да вывелись, а может, яйца народ высиживал, – о том неведомо. Только на всю деревню в ту пору был всего один зайчишка, да и тот жил в уголке Полудурова – чудака местного. Да ишо у одного хуторянина, сказывают, яйца были что у того Штрауса. Но он с ним знакомства не водил, думал, все так и надо. Про деревню молва такая в народе шла, говорили: «За двумя Заяйцевыми погонишься, ни одного за яйца не поймаешь!» Так-то. Но не об этом речь веду.

Жил в одной избе парень. Звали его Илья, по родителю Мудовец. Илья Мудовец, одним словом. Сидел он, бедный. Долгонько сидел. Сперва дали ему пять лет. Потом десять. В третью ходку пошел на пятнадцать. Итого – тридцать лет. Шутка ли? Там он, не сходя с места, опустил какого-то Соловья. Кличка така, из разбойников. Не совсем, а полуопустил. Дали за это три. В обчем, по совокупности – тридцать лет и три года. Но за хорошее поведение, за смирный ндрав, да по амнистиям, что думские дьяки к праздникам давали, вышел Илья раньше сроку и прямичком домой дунул. Уж больно по бабе своей стосковался, между ног кол так и дымит, удержу нету. Бежит, ног не чует, только версты столбовые мелькают.

Добег! В избу вошел и обмер. Видно, баба его измену ему нашла. Кругом потреты с чужим лицом висят, штаны да вещи чужие лежат, носки по углам чужие стоят. Все чужо. Заплакал Илья Мудовец, слеза горючая потекла. Куды идти, че делать – не знат. А тут сосед. Добра душа Никитич. Его за доброту сызмальства все так и звали – Добрынюшка. Утер он слезу Илюше, к себе завел – вина подал, картохи с солью. Горе выслушал. Выпили, заели. Ишшо налили. Потолковали. Илья про изменщицу да хахаля ее все пытает да плачет. И решил позвать Никитич батюшку из недостроенного прихода. Совет чтоб дал. Он умный, грамоту знат. Псалмы поет – никто не поймет. Мудер поп. И род весь – одни попы. И прадед, и дед, и батюшка. Одно слово – Попович. Алешка в миру. А в сане – Алексий. И побег Добрыня Алешу Поповича звать. А Илья сидит, вино пьет да думу думает. И нашло на него воспоминанье, словно дымом окутало…

Был он ишшо вьюноша да шел лесом-просеком. Искал чего-то и вышел на пруд. А дело было зимой. Глядь, а на бережке сидит кто-то. Подошел поближе, посмотрел и обмер – девка-краса, чудо-коса, море-глаза.

– Кто ты?

– Аленушка! Тятя Алусей звал.

– А чего тут?

– Да вот братцу годовщина. Помянуть пришла.

И поведала горе свое. Как стал ее братец козлом. Как просила его не пить чего попало. Да где там. Пристрастился и лакал чего ни попадя. Окозлился и утонул в вине. Озеро-то не простое, а омут хмельной. Вот оно што.

Взял он ее и так залюбил, что едва жизни не лишил. Кое-как водой отлили.

Да недолгое их щастье вышло. Стал набеги делать на ихные края злой басурман из соседней степи. Увидал как-то из лесу Аленушку и возжелал ее. Она хворост собирала. Хотел овладеть, да она вовремя сбегла.

А басурман был не так себе – а сам Хам Хуйдияр. Нахальник, охальник и насильник. Скольких христианских дев испортил, и не только христианских, один шайтан знает. Ну и удумал украсть он Алусю. Пошла она на двор по нужде, а Хуйдияр уж ждал ее. В копешке сена скрывался. Ухватил за косу русу и в лес по снегу прет. Выскочил в чем мать родила Илья – в пимах на босу ногу да в рубахе. Нагнал Хуйдияра да одним махом башку отбил. Отбил да на забор воткнул. Страх! В кандалах его в Сибирь гнали, бедного. Так-то вот за любовь поплатился…

Стук раздался. Вошел Добрыня, а следом Алеша Попович с кадилом. Окурил избу, стол осенил и стакан опорожнил. Штрафной. Сели думать, чего делать. Пока думали – ведро выпили. И не зря. Удумал мудрый Попович. Надо обратно Аленушку Илюше возвратить. И то верно. А как? А так! Мать твою! Приворожить зельем приворотным. И все! Есть одна бабка-повитуха в соседней деревне, она всех сводит. За что возьмется – все стрясется, случится, свершится. Колдунья, одно слово.

Пошли к ней. Обсказали, как и что. Она стала варить, жарить, парить, травы мочить. Дала поллитру, велела, чтоб выпила девка заблудшая. А как отдать бутыль Алусе? Удумал и тут Попович. Скоро пойдет на омут Алуся, брата-козла помянуть, – Попович тут как тут с молебном, вот и впарит поллитровочку.

Так и случилося. Опорожнила Аля бутыль, и… Матерь Божья! На Поповича полезла. Юбку задирает, целоваться норовит – приворожилася. Попович перекрестился, да и благословил грешницу.

Так и пошло. Пристрастилась Аленушка к приворотному снадобью. Без зелья приворотного и не подходи. Всех сраной метлой в шею гонит. А достанешь бутылочку, она тебя с поклоном в дом, да за стол, да по стаканчику. И так улюлюкается, что кто ни зайди – отказу нету. Всем рада-радешенька. Теперь все так и говорят: «Ну что, пузырь берем и к Улюлюкиной?» Очереди стоят.

Хотел было ее убить Илья Мудовец, да сидеть сызнова уж больно неохота. Теперь бутылочку у сводни купит – и в очередь общую. С мужичками покалякает, хлопнут по стаканчику. А уж после любовной утехи и жить веселей. Вот так-то. Такая историна! Чистая былина.

Сказка про царевну-лягушку

У одного Царя было три сына. Славные ребята. Тройней родились, тройней воспитывались. Троим и время пришло жен себе искать. Отец ничего умней не придумал, как дать им стрелы да лук – выстрелить в три разные стороны. Где, дескать, упадет стрела, там и жена будущая.

Все вроде демократично, справедливо. Они отца слушались. Сделали как велено. Побежали в направлении полета, каждый за своей стрелой. Ну и одному досталась невесть кто, второму – невесть что, а у третьего брата упала стрела и вовсе в ряску болотную. И все было бы ничего, если бы не одно злополучное «но». Так как возле стрелы он ничего, кроме лягушки, не обнаружил, то и понес ее для ознакомления к отцу, чтобы решить деликатный вопрос о женитьбе.

Но надо заметить, дело все происходило во французской земле, где есть некоторые предпочтения. Одним словом, он лягушку принес, представил двору и по повелению царя-отца… лягушку приготовили к свадьбе и подали со всеми соответствующими церемониями в кляре и сухарях, с чесночным соусом, трюфелями и бутылкой бургундского. Оно, конечно, судьбу парню сгубили, но традиции превыше всего. На то она и Франция.

Теперь и в разных других странах эту моду переняли на лягушачьи тушки. То ли таким образом от женитьбы бегут, то ли вкус тонкий, французский в себе развивают.

Сказка про рыбака

Плыл по морю рыбак в своей лодке. Невод бросал, садки рыбацкие расставлял, рыбу добывал, песни напевал. Его и звали так – Садков. То ли фамилия, то ли погонялово. Но не об этом речь.

Вдруг из самого моря фонтан поднялся водяной. Всего его замочил и лодку водой залил. А из забурлившей волны, из самой глыби ее, морское чудище появилось. Но только не убоялся рыбак Садков, весла не бросил, а отряхнулся от воды, постоял да и спрашивает:

– Ты кто же это есть такое?

Поглядело чудище морское на Садкова своим глазом круглым и отвечает:

– Я – чудо-юдо рыба-кит!

– Чего? – переспросил Садков. – Чудо?

– Юдо, – подсказало чудище.

– Юдо? Из евреев, что ли? – уточнил Садков. – Надо же как, даже и тут вы водитесь! – изумился он.

Округлила рыба-кит глаза, да как хлопнет по воде хвостищем – обиделась, видно, – а после фонтан к небу брызнула и в глубину нырнула, только ее и видели. А уж такую волну подняла, что едва лодку Садкова не перевернула и его самого не утопила. Все снасти на дно ушли, сам кое-как выплыл. Но жалеть его нечего – сам виноват. Надо ведь башкой своей думать, прежде чем о национальных вопросах расспрашивать. Вопрос-то ведь деликатный.

Коврик

Коврик был страшно обидчив. На своих новых хозяев он обиделся сразу же после того, как они пренебрежительно потрепали его по густой, упругой щетинке и бросили в багажник автомобиля. Он обиделся еще больше, когда его швырнули на пол возле какой-то полуоблупившейся входной двери. Подумаешь! Ну и что, что у нее позолоченная ручка! Что с того, что в нее вмонтирован глазок?! Ручка все равно медная, а глазок подслеповат, и сквозь него видны лишь контуры. А коврик – юн и свеж. Он весь благоухает, благодаря новомодному ворсу. Что из того, что этот ворс отечественного производства? Изнаночная сторона сделана из прорезиновой ткани импортной, иностранной выделки. Это кое-что значит! Это не абы что!

Он чуть было не потерял самообладание, когда впервые в жизни о его новомодную щетину вытерли ноги. Он даже не понял, что произошло. Какие-то ботинки, какая-то пыль, что-то неприятное, скользкое и омерзительное. Он обиделся. Но вскоре это повторилось. Обида росла, но и унижения росли. Об него вытирали ноги охотно и часто. Ему казалось, что его унижали с радостью. Он негодовал, но всем было совершенно наплевать.

Щетина примялась, замусорилась, потеряла былой блеск. Он обиделся невероятно, когда его подняли и несколько раз ударили о забор, потом встряхнули и снова бросили на прежнее место. Он весь съеживался от обиды на всех, на каждого, кто вытирал ноги и, даже не взглянув на него, входил в облупившуюся дверь. Ему было приятно лишь то, что никто не обращал внимания и на нее – ни на ее позолоченную ручку, ни на вмонтированный глазок. Особенно обидным было время, когда он лежал в совершенной водяной хляби, а входящие несли несусветную грязь на своих подошвах. Он буквально переполнялся обидой, но наступавшие даже не замечали его, лежащий в грязной жиже.

Однажды чьи-то руки взяли его и вышвырнули под забор. Он упал, и в высокой траве его уже никто не видел. Впрочем, и смотреть было не на что. Щетина вся вылезла, импортная подкладка порвалась, истрепалась. Он был похож скорее на мокрую половую тряпку. Он был сломлен от унижения и обиды.

Его и впрямь ужасно жаль. Он прожил свою нелепую жизнь, но так и не понял, в чем его призвание.

Чудеса любви

Страшное проклятие наложила злая колдунья на юную прекрасную девушку. За ее доброе, отзывчивое сердце и справедливость колдунья превратила ее в девушку-свинью, с толстым свинячьим носом-пятачком и жирными ушами. Но в проклятии было и послабление: если ее, в облике свиньи, полюбит красивый, статный, смелый юноша и, невзирая ни на что, поцелует, то любовь свершит истинное чудо! Колдовские злые чары рухнут, и девушка-свинья превратится в царевну-лягушку, зеленую и пучеглазую.

Исповедь счастливой жертвы рекламы

Он был среднестатистический мужчина. Среднее образование, среднего телосложения, средних способностей – одним словом, как большинство. В толпе не отличишь, в темноте перепутаешь. И жил как все: пил, курил, на сторону ходил, привирал, приспосабливался, с женой поругивался. Словом, ничего экстраординального. А так как и в годы вошел средние, то это как-то его начало огорчать. Лысина наметилась, животик отвис, то там то сям заныло, заболело. То изжога, то печеночка, то почки, то сердчишко. Простаточка сильно увеличилась, а эрекция уменьшилась. И тоже сильно.

Соли в костях, сахарок в моче, камешки в желчном, песочек в почках. И фамилия не Михельсон, и даже самые незначительные изменения в погоде чувствует, хоть Гидрометцентр возглавляй. Выпьет – плохо, не пьет – еще хуже. Покурит – одышка, не курит – давление подскакивает. Страдает. То поджелудочная от острой пищи, то диарея с каши. Жена смотрит с презрением и без сожаления. Он на нее – с ненавистью и полным равнодушием. Спать стали раздельно.

Лежал как-то он с бронхитом, кашлем мучился, а тут по ТВ реклама. Раньше-то он ее сразу выключал – хрень-то эту смотреть, время драгоценное тратить. А здесь все равно времени девать некуда – бюллетень дали. Книжку не почитаешь – зрение сильно упало, да и не привык он к книгочтениям. Ну так вот… Рекламируют, значит, «фитокомпклекс» по восстановлению физических и умственных сил. Последние как бы без надобности, а физические хорошо бы восстановить. Он жену попросил, та, за отдельное вознаграждение, сходила и купила. Стал он принимать, как в рецепте значилось.

А тут новое рекламное объявление. Уже по радио услыхал. Рекламируют чудо-пластырь от никотиновой зависимости. Срочно купил. Сам ходил и наклеил везде, где советовали, и даже с другой стороны. Наклеил. И ведь что интересно. Начали восстанавливаться силы, и стал хотеть не хотеть курить!

Теперь уж он только рекламу смотрит и слушает, а все остальные передачи выключает. Купил по рекламной акции набор по мягкой очистке всего организма. Изумился количеству шлаков. Хотел и жену изумить, но она на период чисток съехала к маме. Очистился – чисто младенец. Кроме соски (в смысле, клизмы) ничего в доме не осталось.

А тут как раз натолкнулся на рекламу по кодированию от пьянства. Пить бросил, да так, что даже на стеклотару смотреть не может. Пьет только кефир из полиэтиленовой мягкой упаковки. Купил прибор, по рекламной акции со скидкой, – зрение улучшил. Теперь даже в темноте, если прищурится, то очень многое различить может. Помог милиционерам автоугонщиков изобличить. Ему, в качестве поощрения, средство от выпадения волос вручили. И грамоту. Так через две недели после втирания стали волосы кучерявиться! Причем, что характерно, везде. И там даже, где не втирал.

А тут новая радость! Рекламируют восстановление потенции от полной до частичной импотенции. Это он сразу же поехал и приобрел. А так как он оказался первым и единственным, кто приобрел этот чудо «Йо-хо-хуэм-Б», ему как подарок приложение продали со скидкой в 53 %, координатор слуха. Надо видеть это чудо! Беруши с лекарственным наполнителем. Он их сразу вставил и не слышал напутственных речей, побежал домой бороться с импотенцией. По дороге увидал магазин, а там рекламная акция. Увеличение мужского органа и усиление эрекции с коррекцией по собственной инициации. Купил. Стал принимать – сам себя в зеркале не узнает, как все у него по мужской части разрослось, раскучерявилось.

Соседка рассказала, будто чудо творит химический состав крови, что рекламируют по раздельному питанию с микродобавками в макродозировках от «ВНИИИ-ООО+», а если вводить в рацион два дня голодания и частичное сыроедение, так это сразу десять – пятнадцать лет долой, а то и больше. Не думая помчался, приобрел, начал. Летать стал… во сне. Но это же признак роста! И точно, начало расти все: волосы, ногти, достоинство, в смысле, собственное человеческое достоинство. Уважение к себе. Еще бы – чист как агнец, слышит, видит, не пьет, не курит, не ест, по бабам ни-ни. Кучерявый, веселый, два раза в день с потенцией справляется собственными руками. Мышцы эластичные, стан гибкий – ни отложений, ни осложнений. Все точно по рекламным обещаниям.

Он уж и по второму кругу пошел, так как наука не стоит на месте, развивается, усовершенствуя чудо изобретения. Так он пропил курс разрекламированных новейших таблеток из вытяжки африканской мухи по общему укреплению всех членов, генетическому исправлению и усилению на нанотехнологическом уровне. Силы столько! Девать некуда. С женой на развод подал – смешно молодому парню жить со старухой! В интернет вошел, а там реклама свеженькая. «Иммуномодулятор и пролонгатор двойного радиуса действия без побочных эффектов», патент № 094, одобрено и рекомендовано Министерством обороны. Первому купившему – рассрочка, скидка, бонус, путевка на Святой Источник к местам паломничества, с бесплатным проездом в обе стороны на маршрутном такси.

Пальто уже на бегу застегивал, только бы первым успеть! Темно еще было, раным-ранехонько. И как не углядел… В колодец городской канализации, как лом, провалился. Только шапку ветром снесло. Она тут же, у открытого люка, упала. Сломал все, что восстановил, укрепил, увеличил, пролонгировал, омолодил. В последний раз окончательно прочистился. И предстал. А все потому, что от несчастных случаев ни препаратов, ни их рекламы – нет. Одна только надежда – на Бога.

Но я где-то прочитал: «На Бога надейся, да сам не плошай!» То же ведь хорошая реклама!

Старая сказка

Только и слышишь кругом: «Ах, как быстро летит время! Где моя веселая молодость? Как незаметно прошла жизнь!» Слышишь, но не веришь. «Это не про меня, – думаешь ты. – Это не со мной». И только когда твоего плеча коснется холодная рука старости и ты вздрогнешь, тут-то и скажешь себе: «Как быстро прошла жизнь! Как незаметно пролетели годы! Вот и меня посетила старость. Не забыла обо мне, не прошла мимо».

Так думал старый больной Буратино. Он проживал теперь в сырой и холодной каморке своего папы Карло. Его изводил праправнук Шушеры, такой же злобный и нахальный крысеныш. Внутри Буратино завелся жук-точильщик и нещадно пилил и грыз беднягу ночи напролет, не давая ему заснуть. Да и какой там сон? Скрипели и руки, и ноги, спина рассохлась окончательно, вывалилась сердцевина и при ходьбе сыпалась труха. Поэтому он старался меньше двигаться.

Правда, три дня назад, когда стало совсем невмоготу, он побрел к старому пруду в надежде встретить Дуремара и попросить его поставить на спину пиявки. Но оказалось, что пруд почти весь высох, а старая жаба поведала ему печальную историю о том, что Дуремар на старости лет повредился рассудком, бегал с сачком вокруг пруда и орал, что отловит Тортиллу и сдаст в харчевню «Три пескаря», где из нее сварят деликатесный суп, а ему за это дадут несколько золотых. Дуремар забыл, что бедная Тортилла почила ровно год назад, а сам он говорил речь на панихиде.

Буратино печально побрел домой и упал возле театра Карабаса Барабаса. Правда, театра давно не было. После смерти основателя труппа распалась. Мальвина хотела организовать антрепризу, но Пьеро выступил за раздел имущества. Начались дрязги, и театр развалился. Они еще какое-то время ездили на гастроли по Стране Дураков, но интереса у публики к ним уже не было, и жизнь театра затухла.

Буратино упал и сильно вывихнул ногу и руку. Какой-то мальчик с «Азбукой» помог ему встать и доковылять до каморки. Буратино развернул старый холст с нарисованным на нем очагом и чуть-чуть отогрелся, вспоминая то время, когда они жили вдвоем с папой Карло. Ах, какая это была счастливая жизнь! Как прекрасно все начиналось в Стране Чудес! Как наивно верили они в то всеобщее счастье, в общую радость! Добрый мечтатель Карло. Милые друзья артисты. Где они все? Кто вспомнит о них? Они рассыпались от времени, а побитое молью чучело пуделя Артемона пылится в прихожей старого театра, из которого устроили ломбард. Кто бы мог подумать, что все кончится так печально? Лиса Алиса и Кот Базилио обвели их всех вокруг пальца. Они устроили «Поле чудес», где царит обман и настоящая грабиловка. Но жадных и глупых так много на свете, так много желающих, отдав пять золотых, получить миллион, что грязное дело Алисы и Базилио процветает и очереди дураков не видно конца.

Хорошо еще, что Буратино удалось сохранить золотой ключик, так что, когда пришла пора хоронить папу Карло, он заложил его в ломбард и купил все необходимое. Старый башмачник приковылял проводить своего верного друга. Сверчок сыграл на скрипочке очень грустную мелодию, и Буратино остался на свете совсем один. Нет, не один… С ним вместе старый холст и нарисованный на нем очаг, в котором он когда-то давным-давно проткнул своим длинным носом дырку. Вместе с ним его память, в которой сохранилась счастливая и разная жизнь. И в этой жизни все его друзья, все его радости и надежды, время, в котором он еще и знать не знал, и думать не думал, что настанет день, когда его тронет за плечо своей холодной рукой пришедшая старость. Она придет и заберет все, оставив только эти воспоминания, превратив его самого в старое сухое полено.

Все правильно. Все очень закономерно.

Сценарий для поздней осени

Киноповесть

По привычке, еще вне определенного сознания, на уровне рефлекса, выработанного за последние десять лет каждодневного своего злоупотребления, которое он именовал выдуманным словом «залупотребление», Андрей Николаевич Соловьев шарил дрожащей пятерней по подоконнику, где должна была быть пол-литровая банка с водой. У человека, живущего в строгом режиме, свои неукоснительные порядки, нарушение которых чревато и самонаказуемо.

Вода в банке – первый вспомогающий реабилитационный шаг, точнее, жест, который несет облегчение обгоревшим внутренностям и, остужая иссохшие губы, чистым ручейком пробивается сквозь спазмы к мозгу и дает слабое, но все-таки реальное ощущение того, что ты еще жив и не за горами утро, а значит, страхи не будут сводить крючковатыми судорогами твое сухое и холодное тело.

Он приложился сухими губами к краям банки и, слегка постукивая зубами о стекло, вбулькал в себя несколько глотков – и тут же лег. Все эти годы – с вечера, в любом состоянии – он наливал воду в банку и ставил на утро, спасая себя от внутреннего суховея и, порой, от невозможности физического передвижения.

В шкафу слегка задребезжало стекло, и на улице загромыхал трамвай. Значит, уже пять часов утра. Потому что если бы он проспал первый трамвай, а это бывает, то в шесть уже светлеет в окне, а Дукин, сосед по коммуналке, первым всегда идет в туалет и всегда, когда проходит мимо двери, начинает тихо петь любимое: «Нет, не тебя так нежно я люблю». Он в какой-то степени интеллигентный человек, естественные звуки в клозете смущают его, и он пытается скрыть их вокалом. У него две смешные комнатки, но жена его все равно оставила.

Андрей Николаевич вспомнил встречу с его теперь уже бывшей женой, оказавшуюся для четы Дукиных прощанием. Дукина пригласила к себе.

– Андрюша, зайди, – сказала она, постояв в дверном проеме и с минуту молча взирая на комнату Соловьева. – Все же прожили пять лет как семья. Почти.

На столике в их гостиной комнатке стояла бутылка водки, лежал новенький красный паспорт. Дукин сидел на диване и с лицом человека, дегустирующего конский навоз, смотрел на водку и паспорт одновременно. Его изумлению не было предела.

– Садись, – велела Дукина и поставила три разные рюмки, положила на тарелку крупные коральки докторской колбасы и печенье. Потом села сама и объяснила ситуацию, взяв в руки паспорт и ткнув пальцем в статью «семейное положение». – Хватит! – сказала она и разлила водку. – Может, жить осталось с гулькин нос, а жить все равно охота. Так что ничего мне, Мишенька, от тебя больше не надо. Подавись! Теперь моя фамилия знаешь какая? Жемчужина! Андрей, я тебе адрес оставлю, только этому тихушнику не давай, а приедешь к нам – познакомлю с новым мужем. Он цыган. Черноглазый, кучерявый. Не чета тебе, обмылок плешивый. Возьму псевдоним еще и буду Ляля Жемчужная.

– Ты говорила, он молдаван, – тихо заметил Дукин.

Дукина закатила глаза.

– А кто такие молдаване? – изумилась она. – Ну кто? Цыганская кровь! Цыгане, а ты дурак. И все. – Она налила по полной. – Летом поедем к его родне и в табор уйдем. «Цыгане шумную гурьбой по Бессарабии кочуют, в шатрах изодранных ночуют»… а с милым рай и в шалаше. А ты тут сиди в скворечнике своем, глухарь лысый. Нет, это все не мое, выпьем! Мне свобода нужна, простор. У меня душа-то цыганская.

Она вдруг полезла в собранные и сложенные кучей вещи и, крикнув: «Андрей, налей-ка пока по рюмахе!», стала рыться в тряпье. Вытащив скатерть с кистями, она укрылась ею и, взяв рюмку и выпив, разбила ее вдребезги, пошла с цыганским выходом и дурным голосом запела: «Раздану-данай, раздану-данай». Тряся плечами и проплывая мимо, заехала по физиономии Дукину и, наскочив на него, заорала:

– Жизнь за тебя ухлопала, лысый валенок, куда годы мои подевал? Куда подевал целую жизнь? Говори, колено лысое, зачем жили? Все мимо прошло, вспомнить нечего! Андрей, иди к себе! – бросила Дукина через плечо. – Я напоследок поговорю с этим тихим омутом. Убивать не буду. У меня новая жизнь впереди.

И вышедший в коридор Андрей услышал очередные вопросы Ляли Жемчужной: «На черта мы прожили вместе? Ни дитенка, ни котенка. Что ты сделал-то в жизни, чего добился, упырь безмозглый? Я-то дура! Надо было уйти сто лет назад. Все жалела, а ради чего?»

Опять задребезжало стеклышко. Андрей медленно начал вставать, как бы опасаясь, что одна из частей его тела отвалится. Посидел немного, свесив ноги, и, отбулькав еще несколько глотков, встал. Окно, как старый телевизор КВН, тускло синело перед ним и показывало серое кино о конце осени. Крыши, корявые деревья, трамвайные провода.

– Продолжение следует, а я так рассчитывал на эту ночь, – пошутил он вслух, так как разговор с самим собой был естественной частью его жизненного уклада.

Он долго разглядывал лицо в зеркале ванной комнаты, трогал его рукой, оттягивая отекшие веки. А потом долго стоял под струями душа, долго скоблил лицо старой бритвой. Когда вернулся из ванной, солнышко вяло поигрывало с водой в банке, бросая слабенькие отблески на потолок. Вернувшись, он допил воду и обшарил глазами свою горницу.

Открытый книжный шкаф напомнил о трамвае, звякнув битым стеклом в дверце. Жалобно взглянули с переплетов несколько русских гениев поэзии и прозы, в который раз ставшие заложниками русского похмелья. Вернувшись, он допил воду и сел на смятую тахту. В окно постучали.

– Входи, входи! Я тоже сегодня поздно проснулся, – сказал, не оборачиваясь, Андрей. – То ли водка из говна, то ли перебрали вчера? – спросил он.

В проеме окошка показался большой черный ворон. Глаз его поблескивал, и поблескивало что-то в клюве. Андрей подошел и принял подношение. Это была золотая цепочка. Он разглядел ее и укоризненно отчитал приятеля:

– Вся страна ворует, и ты туда же? Где упер-то? Грешно красть. Будешь тырить – расстанемся. Ей-богу! Ну заходи!

Ворон взлетел и сел на полку с книгами, но неудачно, и посыпался вместе со всем содержимым, свалил на пол. Андрей плюнул, но не стал ругаться, сказал только:

– Все-таки водка, видно, дрянь – тяжелое похмелье. Координации никакой. – И, присев, начал собирать с пола упавшие журналы и книги.

Андрей Николаевич вынул несколько книг, переложил какие-то бумаги, часть из которых рассыпались по полу. Он начал собирать их и нашел трепаную записную книжонку. Послышалось: «Нет, не тебя так нежно я люблю», – Дукин шествовал в сортир. Андрей Николаевич листал книжку, глуповато улыбался, словно читая любимые и знакомые строчки.

– Сколько ваш Белый стоит? – Молодой человек был серьезен и явно знал, о чем спрашивал.

– Он в отличном состоянии, хорошее издание, – начал было Соловьев.

– Сколько хотите? – перебил покупатель.

– Какой только дряни не предлагают! Весь хлам тащат, – сказали какие-то люди в толпе продвигавшихся среди толкучки.

Андрей Николаевич сидел дома. Вечер за окнами показывало старое КВН-окно. Бутылочка, честно заработанная Андреем Белым, стояла чуть початая на табуретке перед тахтой, а слегка порозовевший хозяин держал телефон на коленях и, открывая на нужной ему букве трепаную книжонку-записнушку, найденную утром, вертел диск и, сильно волнуясь, словно спохватившись, вдруг неестественным томным голосом говорил кому-то на той стороне связующей нити телефона:

– Алло, это квартира Истратовой? Алена! Это Андрей. Не узнаешь по голосу? Соловьев. Здравствуй. Давно. Уезжал. По-всякому. Хотел бы, да. Ну, что по телефону-то?.. Хорошо, хорошо! Давай. Не слышу… Как?.. Я запишу адрес. А во сколько?

В дверь просунулась голова Дукина.

– Ты кому весь вечер названиваешь, а? Андрюша, зайти могу? – осведомился он и тут же просунулся, стараясь не открывать дверь целиком. Вид у него был таинственный. – Я отвлекаю?

Андрей дописал адрес и положил трубку. На его молчаливый вопрошающий взгляд Дукин зашептал таинственные слова, из которых Андрей вначале ничего не понял, но вскоре стал улавливать смысл. А через минуту припомнил, что Дукин ему рассказывал о своей новой любви. И вот теперь она пришла к нему домой.

– Я думал, что после Иры… еще не остыла к ней… так сказать… Но ты сейчас сам поймешь. Я рассказывал о тебе. Понравься ей, все-таки нам вместе жить. Она замечательная женщина, в соку. Неплохо, даже хорошо зарабатывает. Я был у нее дома – порядок, чисто. Двое детей. Но они взрослые и будут жить отдельно, а она со мной. Мы тебя приглашаем. Просто так заходи, запросто. Она там наготовила дома сама, теперь все сервирует. Ну, ты переоденься, и чин чинарем, так сказать, выпьем, познакомимся. Ну давай! Ждем, так сказать.

Он вышел. Андрей посидел с минутку. За стеной зазвучала музыка, за окном громыхала железнодорожная жизнь. Он перелистнул книжечку и, улыбнувшись имени и телефону, записанному в ней, стал вертеть диск. Трубку подняли, и, волнуясь, Андрей извинился:

– Простите, моя фамилия Соловьев. Я хотел бы узнать, могу я поговорить с Саниным Женей? Алло? Это квартира Саниных? Моя фамилия Соловьев. Мы были… Меня зовут Андрей, мы дружили… Здравствуйте, Оленька. Я помню, вы были девочкой… Как?.. Когда?..

Там, на другом конце жизни, что-то говорила дочка его умершего друга, с которым он не виделся несколько последних лет… Он сидел, и слезы лились и страшно обжигали его сердце. Он вдруг почувствовал, как страшно измучено оно. Впервые за последние безумные, страшные годы, выброшенные в никуда, он не хотел и не мог прислушиваться к себе. Какое уж там сердце! Ему стало плохо. Он налил водки и выпил. Подождал. Лучше не становилось, а спазмы схватили его за грудь, и он налил еще, потом еще.

Стены комнаты словно ожили: они стали полнеть, надуваться, давить. Вещи становились огромными и невероятно тяжелыми. Он вскочил и пошел вон из этого ожившего вещественного отупения. За дверью Дукина орала дурацкая нелепая песня, и Соловьев, схватив плащ, выскочил на лестницу и в беспамятстве оказался на улице.

Он шел вдоль железнодорожных путей, и мрак вечера лизал его липким языком осеннего промозглого дождичка. Яркий свет резанул по глазам острием лезвия. Он прижался к дереву. Он стоял на сцене. Занавес раскрывался, и софиты ослепляли его. Овации, шквал аплодисментов нарастали, словно надвигаясь на него – ближе, ближе. Он прижал руку к сердцу, чтобы поклониться тем, кто так любит и верит его искусству. Локомотив промчался мимо, пронося цистерны, и стихающие вагоны унесли за собой мираж, оставив Соловьева в темноте и пустоте ночи.

Дукин ждал его в дверях. Он был слегка пьян, но Андрею было все равно.

– Мы ждали тебя. Я хотел как лучше. Ира обиделась, ушла. Ее Ирочка зовут. Я не говорил, думал представить лично. Что с тобой?

Он подхватил Андрея и повел в свою комнату. Стол был убран, но коньяк, рюмки и чистая тарелка с прибором стояли, приготовленные для него и нетронутые.

– Ждали до последнего, – подтвердил Дукин. – Но уже поздно, сам знаешь. Теперь как одной женщине в потемках? Опасно. Я проводил до автобуса. Ей час с лишним еще добираться. Андрюша, она замечательная. Я так рад. На что ты обиделся? Ты не думай, никакие дети тут появляться не будут. Ну если изредка, в гости. Они самостоятельно живут. У старшей дочери своя квартира, она замужем. А сын в институте на последнем курсе. У него девушка есть. Они будут в ее квартире жить.

Он налил в рюмочки и побежал на кухню. Андрей выпил свой коньяк и налил еще. Дукин принес салат, колбасу на блюдце и холодец.

– У меня друг умер, самый… Мы с ним учились вместе и работали. Потом разбросала жизнь. Завтра в церковь пойду, свечу поставлю. И так сто лет не был.

Дукин сел на край тахты.

– Ох ты, Господи, мы не знали ведь, Андрюша. Извини. Видишь как… у нас радость, пришли тебя позвать, разлить, так сказать, совместно. А тут такое дело. Когда похороны? – Он взял рюмочку. – Что же, помянем его.

– Два года назад. Два года назад похоронили его, – объяснил Соловьев Дукину его недоумение. – Помянем. Царство тебе Небесное, Женечка! Прости меня, дорогой мой.

И слезы снова налились в глаза, и сдавило сердце. Но он улыбнулся вдруг и, выпив, стал хихикать. Дукин, совсем озадаченный, налил по полной и предложил съесть холодец, который сделала Ира лично.

– Золотые руки, готовит изумительно. Я принесу сациви из окорочков, с орехами.

– Не надо, – попросил Андрей, – посиди.

Хотя Дукин еще и не встал.

– Так ты тоже не знал, что он помер? – догадался он.

– С дочкой говорил, она мне и сказала. Вспоминал меня перед смертью. Хотел, говорит, очень повидаться. Выпьем.

Они выпили.

– И еще нальем, – предложил Андрей.

Дукин разлил, и бутылка опустела.

– Я сегодня нашел записную и, дай, думаю, объявлюсь народу. Жене позвонил, первой. Там еще многим, ты не знаешь. Все хотят видеть.

Он заметно опьянел, и его разморило в теплоте комнаты.

– Вот, – продлил он мысль, – и Женечке позвонил, а вышло, что с опозданьицем. Ох, ох… – Он выпил и, что-то опять вспомнив, снова начал улыбаться, хихикать. – Ох он был хохмач! Красивый, замечательный. Я его очень любил. – Он взял пустую бутылку и хотел налить, но… – Пойдем ко мне, у меня водка осталась, я тебе о нем расскажу.

– Я не могу, не буду, – отрезал Дукин. – Завтра с Ириной едем в гости к ее сестре. Извини, Андрюша, только с ней начинаем. Ага?

– Конечно, – согласился Андрей и пошел в свою половину.

Он налил в банку воды, поставил на подоконник и, сев на кровать, выпил остаток водки прямо из бутылки. Закрыв рукой глаза, стал тихо смеяться.

Утро завсегдашним звяканьем битого стекла в книжном шкафу оповестило о своем приходе. Андрей лежал в одежде и спал. За дверью прошаркали дукинские тапочки, но их хозяин шел в клозет молча. Его жизнь резко переменилась, и он сам решил начать ее заново, бросив прошлое во всех его проявлениях, как мешок с мусором в мусоропровод. Вчерашнее обильное возлияние и домашняя пища сделали свое дело, и из-за закрытых дверей туалета донеслось подтверждение, что Дукин обдристался. Но песни так и не последовало. Дукин был тверд характером. Далее, смыв отходы ужина, он двинулся в ванную.

Андрей нащупал банку и хотел поднести к губам не вставая, но банка завалилась в дрожащей руке и опрокинулась на лицо, подушку. Андрей неподвижно полежал еще с минуту и, глубоко вздохнув, утерся краем мокрого одеяла, потом поднялся и поглядел в окно.

– Да-а, – выдохнул он и после паузы добавил: – Да, еще и осень. Серьезный набор.

Из ванной вышел Дукин – бодрый, свежевыбритый.

– Здравствуй, Андрюша, как сам? – осведомился он без видимого интереса, что задело Андрея.

– Наш коридор напоминает мне долину печали, – сказал он, уходя от дукинского вопроса.

– Почему? – насторожился сосед.

– Насрал кто-то, – ответил Андрей и вошел в ванную.

Дукин приоткрыл дверь в сортир и, сходив на кухню, принес клок газеты и спички, сжег это в утробе туалетной комнатки.

Андрей разделся и бросил вещи в таз, оставив только брюки и свитерок. Замочил и стал стирать майку, трусы, рубаху. В дверь постучали, показался Дукин:

– Андрюша, извини, меня дня два-три не будет. Мы едем к Ирочкиной сестре, там и пробудем. Она за городом живет. Так что имей в виду. Ну, будь! – И, потоптавшись, добавил: – Скоро машину привезем от Ирины. Сын импортную будет брать. А у него хорошая наша. Так что покончим с ручной стиркой. Ну ладно.

Хлопнула дверь.

Андрей наутюжил брюки, рубаху. Брился, лежал в ванне.

Улица была еще малолюдна. Утро разгоралось, обещая тепло и солнечно устроить осенний денек. Но осень, как гидрометцентр, непредсказуема и врет самой себе, удивляясь непостоянству, с которым уже все давно смирились.

Андрей вписался в хоровод города и потерялся среди идущих, едущих, стоящих. Он услышал звон и, пройдя сотню шагов, оказался перед храмом.

Храм он и есть храм.

Можно усомниться в чем угодно. Иногда думаешь, глядя на здание: да неужели тут театр? Не может быть! Да, говорят, в подвале играют. И очень неплохо. Кто бы мог подумать! Андрей сам играл в таком. Подвал как подвал. Хорош был бы для хранения винных бочек. А там творили искусство. Или смотришь на здание и не веришь, что в такой красоте архитектурного излишества скопились отбросы общества и правят бал в целой великой державе.

Мысли эти Андрей отогнал и снова ощутил, что для верующего человека истина начинается с безоглядной веры в то, что есть сам храм, церквушка, часовенка. Без сомнений и вопросов вроде: «Неужели тут люди молятся Богу?»

Народу было много: входили и выходили, крестились, подавали нищим, которые были вполне прилично одеты, как отметил про себя Андрей. Раньше были другие. Нищие какие-то.

В храме было душно, людно. Батюшки видно не было, но голос слышался, хотя и не очень хорошо. Вступал дребезжащий хорок старушечьего хрипловато срывающегося фальцета. «Господу помолимся», – приказно прозвучало слово отслужившего заутреню отца Ивана, и старухи запричитали троекратное «помолимся». Все взялись креститься, и Андрей, растерявшись, начал креститься прямо со свечкой в руке, которую только что купил у входных дверей; сконфузился еще больше и оглянулся украдкой по сторонам, не видит ли кто-нибудь его дурацкого состояния. Взгляд его скользнул по молящимся и застыл. «Не может быть!» – решил он про себя и, собравшись с духом, продвинулся ближе к богомолке в темном платке и долгой черной юбке из-под черного же полупальто.

Он стоял уже рядом и искоса глядел на истово молящуюся женщину. Она глянула едва и замерла, и снова уже открыто на него посмотрела.

– Здравствуй, Надя, – сказал он тихо и перекрестился. Она положила крест и низко поклонилась.

– Здравствуй, – ответила она тихо.

– Зашел свечку за упокой Жени поставить, – объяснил он кратко.

– Не время разговору, – сухо ответила Надежда. – Хочешь, дождись конца службы. Я исповедуюсь, и поговорим.

Он с оторопелой улыбкой поклонился ей в знак согласия и так и отстоял почти до конца, но задохся и вышел на крыльцо церкви. Накрапывало, и он, протянув ладонь, ощутил мельчайшую бусинку дождя.

Входивший молодой и шикарно одетый парень, подававший нищим деньги, положил пятидесятитысячную бумажку и в его руку и, перекрестившись слева направо, вошел в церковную дверь. Из оцепенения Андрея вывел больно толкнувший своей палкой нищий. Вплотную подойдя к Андрею, он затхлым ртом почти в губы выдохнул:

– Вали, тварь, отсюда, не то перебью хребет! – И еще раз незаметно ткнул Андрея палкой в ногу.

Андрей быстро сбежал с крыльца и, хромая, отошел на приличное расстояние, соображая на ходу, что его приняли за соискателя «рабочего места». И стыд, и жуть смешались в нем. Разве это храм? – подумалось ему, и он заулыбался, вспомнив дурацкие мыслишки о целостности и непогрешимости для верующего образа церкви. Нет, это не храм, это торжище, театр.

В толпе выходящих показалась монашеского облика Надя. Он помахал ей и пошел навстречу.

– Ну здравствуй. Нет, целоваться с мужчинами мне нельзя. Приняла обет. Ты чего? У каждого своя стезя и своя планида. Я давно воцерковилась. Отошла от мирской суетности. Грешное и недостойное замаливаю. Поставил свечу заупокойную? Что сам-то? Мир тесен, да не где-нибудь свел, а во храме господнем.

– То-то же. Не случайно, а богоугодно.

– Кому ставил свечку?

– Женька умер. А ты и не знала? – Он смотрел на нее, не веря себе.

– Кого не знала? Покойного? Или когда умер? – холодно спросила она.

– Санин Женечка! Как кто? И когда умер не знала? Вы совсем не виделись уже и не общались никак?

Она перекрестилась, тихо молвив:

– Успокой душу раба твоего… Я общаюсь с Богом да с отцом Иваном.

– Что ты мелешь? Как не стыдно? Вы прожили вместе три с лишним года! Ты же любила его. Ну, пусть не сложилась большая жизнь, семейная. Ну и что? Мало ли чего у кого не случилось! Но нельзя же так вычеркивать всех из памяти. Ты ведь верующая…

– Ну вот что, – вдруг холодно и мертво проговорила она Надя, – иди своим путем. Бог тебе судья. Каждый заплатит за содеянное рано или поздно, но сполна предоставит отчет за грехи и добродетели. А твой дружок заплатил, когда ему подошло время. О своей душе подумай. Нимба над головой твоей не видно, а перегаром попахивает. Бог с тобой. Иди.

– Грешки замаливаешь? – вдруг зло бросил ей Андрей. – Любовь не грех, дура ты малоумная! А монашество твое изнутри лживо: в ненависти живешь, а Богом прикрываешься!

Она резко повернулась и с улыбкой тихо прошелестела:

– Бог и тебя накажет, помяни мое слово. За все получишь.

И, повернувшись, гордо и неторопливо двинулась прочь. Проходя мимо ворот, истово перекрестилась и земно поклонилась Богоматери, воздевшей руки над церковным входом.

Андрей ждал на остановке. Ветер таскал по асфальту сухие листья, они безвольно шарахались в лужи, поднимались и опускались, и комкались, как разноцветные пергаментные обертки от конфет. Люди выходили из трамваев, входили, толкались. Уезжали и приезжали. Вдруг он понял, что Алена не придет. Капельки маленького дождя царапнули его по щекам, и он, в последний раз оглядевшись по сторонам, уже без какой-либо надежды, а так, для очистки совести, полез в подошедший трамвай и, слившись с толпой, исчез в его утробе.

Алена стояла долго, и слезы или дождевые капли ползли по напудренным щекам.

Андрей сидел напротив глазастой девочки лет пяти. Та ела мороженное, а отец говорил ей:

– Ешь потихоньку. Ангину схватишь – я тебя убью.

Она аккуратно исполняла приказание и слизывала своим розовым язычком шоколадную облатку с эскимо.

Он стоял перед домом бывшей жены. Все было так знакомо, словно он ушел отсюда только вчера. Разве что деревья за эти десять лет поокрепли и как-то состарилось все вокруг: и сам дом, и двери подъездов. Он поднял взгляд на окна квартиры: кухонное, спальня сына, балконная дверь. И вдруг стекло дрогнуло, дверь раскрылась и Галя, выйдя на балкон, стала что-то брать снизу. Андрей машинально дернулся, испугавшись, будто подсматривал за кем-то, но пришел в себя и громко позвал:

– Галя!

Наверху грохнулось что-то стеклянное. Галя завозилась и поднялась. Она стояла очень прямо и некоторое время смотрела вниз.

– Ну чего стоишь-то? – спросила она. – Я банку из-за тебя разбила.

Они сидели друг против друга. Маленькая комната – гостиная с диваном-кроватью, двумя креслами, пианино. Столик был накрыт: тарелки, бутылка вина, водка. Галя смотрела на Андрея, он ежился, улыбался и ничего не мог сделать с руками – они слегка дрожали.

– Я рада тебя видеть, Андрюша.

– Я тоже, – отозвался Андрей. – А где Алексей? Он ничего, не против?

– Ой, господи. Ему уже давно на все наплевать. Мужикова пошел проведать. Друг его. Фамилия такая. Одна фамилия такая, а от мужика – ноль целых хрен десятых. Сидит на шее у какой-то бабы, жену выгнал. Пьет. С поджелудочной железой что-то. Ты же сказал, к двенадцати подойдешь. А я еще не успела приготовить. Пошла за огурцами. Ты крикнул, и банка развалилась, крышка соскочила. Не стала в этом году консервировать, так солили, в банки. Я знала, что вы разъехались, – звонила тебе. Я Алексея тогда выгнала, а с Юркой начались проблемы: возраст, школу бросал, связывался с кем-то, пить начал, гулять. Девок отсюда гоняла. Есть в кого. Ты-то остепенился или как? Думала, может быть, приедешь, хоть отлупишь его, поговоришь. Может, он отца бы послушался. А потом как-то он вдруг за ум взялся, что ли, или повзрослел. И девчонка попалась замечательная. Любит его, он любит. Уехали к ее родным в Крым. Свой дом у них. Вот уже два года живут. Я не была еще: все некогда. Они звонят. Он был против, что я с Алексеем опять сошлась. Не уважает меня. Работаю. Это вот сегодня тебе повезло. А вообще-то по выходным дням – дежурство. Пойдем на кухню, буду готовить, а ты рассказывай.

Она встала, протянула руки, и он осторожно подал свои ладони и сжал ей пальцы. Она внимательно и долго глядела на него, словно отыскивала на лице что-то знакомое и утерянное, и вдруг дунула ему прямо в лицо. Он испугался от неожиданности, вздрогнул, выпустил ее руки, и она, улыбнувшись его испугу, детской беззащитности, прошла в тесную кухню. Он встал в дверном проходе, прижавшись к косяку, и глядел, как Галя ловко шурует сковородкой, кастрюлей, ссыпает нашинкованную капусту, жарит котлеты, режет лук. Слезы текли по ее щекам, она утирала их передником.

– Ты когда в последний раз-то у нас был? – спросила она между прочим. И вдруг, схватив разделочную доску, разнесла ее в щепки о край стола. Она отвернулась к окну и долго стояла, уткнув лицо в занавеску. Андрей не знал, как быть, что говорить, и вообще хотелось исчезнуть, сгореть, испариться.

– Чего ты пришел? – спросила, словно саму себя, Галя. – Десять лет псу под хвост. Где-то жил. Где-то был. Все просрал: и семью, и сына, и работу. Какой ты раньше был… Мне завидовали. Я такая счастливая была. Тебя все обожали: умница, талант, красивый. А кто ты теперь? Кому ты нужен? Юрка все ждал тебя. Спрашивал: «Где папа?» Алешку до сих пор отцом не называет. Ни разу. Ладно я, но ты так сына хотел, и что он получил от тебя? Ты знаешь, как я все эти годы изматывалась, когда он на руках, мать больная, Алексей запивал, скандалы, драки? Маму схоронила… Ни одна собака не помогла. Все на своем горбу тянула. Ой, котлеты горят!

Она обернулась и принялась переворачивать дымящиеся мясные поджарки.

Хлопнула входная дверь. Галя быстро ополоснула лицо под краном и, промокну́в, снова завозилась у плиты.

– О, супружеская пара! – заныл, протискиваясь в проход, Алексей. – Здорово, Андрюха! Давай лапу! Какими ветрами?

Он был уже под градусом, и оттого чрезмерно громогласен.

– Привет тебе, Галюнь, от Мужика. Можно его уже обмывать. Отжился. Цирроз печени, и степень последняя, забыл какая. И эти уже, метастазы везде. Желтый, жрать ничего не может. При мне раза два рвало. Вот, Андрюха, наша медицина. Бляди в белых халатах. Год лечили от поджелудочной железы. А до этого гастрит установили. Ну ты понимаешь?

Галина, пронося тарелки с закуской, бросила на ходу:

– Черт с ним, туда и дорога. Нечего дерьмо жалеть. Андрей, иди садись.

Алексей проводил ее тяжелым взглядом и процедил вслед:

– Подыхать и тебе придется, и неизвестно как. Так хоть к чужой беде имей снисхождение. Заходи, Андрей, гостем будешь! – радушно обратился он к застрявшему в проеме Андрею.

Они сели за стол в большой комнате. Галя все суетилась, а Алексей начал наливать и выпивать. Андрей пропускал и звал Галю, объявив, что уже полно всего, но она решила пожарить мясо взамен сгоревших котлет.

– Какая наша жизнь? – спрашивал Алексей, выпив. – Я же знаю, что ей даром не нужен. Так, кое для каких делишек по праздникам. Она хочет счастья, – налег он на «она», – а я, что ли, не хочу? Я не виноват, что вы разосрались. Меня это не касается. Хотел быть вашему Юрке отцом. Ну что ты – не дала. И что ни сделаю, все не так, что ни скажу – все неправильно. И такой, и сякой. Сколько меня можно мордовать? Я же мужик. Нормальный. У меня должна быть баба, чтобы любила, уважала меня. Ты – мегера и сука сухая! – заорал он в кухню. – Ты и сына выжила своим характером! Он же бросил ее, – обратился снова к Андрею уже пьяненький Алексей. – Бросил мать и уехал с какой-то бабой на семнадцать лет старше, со старухой. Хрен знает куда, к каким-то, якобы, ее родственникам. И ни слуху ни духу. А ты всем врешь, что они в Сочи или где-то на море в собственном доме. Трепло. Мне ведь Юрка, когда уезжал, сказал, как он тебя презирает. И не за то, что я такой-сякой, а за то, как ты его ставила в угол на соль за двойки… на коленочки ребенка своего, на соль… Тварь!

Галина выскочила из кухни, не по-женски сильным ударом сбила мужа и, схватив его за шиворот и за волосы, вырвала из кресла. Хрипя:

– Я – тварь? Я – тварь? Ты здесь никто! – поволокла в коридор. – Вон, ублюдина, из дома! Вон, бесплодный урод! Навеки вон отсюда, тварюга! – Тащила и избивала его.

Все случилось столь внезапно, что Андрей остался сидеть с рюмочкой в руке и в полном беспамятстве. Он не мог сообразить, что ему делать.

После грохота в прихожей и хлопнувшей, словно выстрел, двери тишина показалась оглушительной.

Андрей с рюмкой вышел в коридор, нащупал выключатель и включил свет. Галя сидела у закрытой двери, из носа шла кровь, но Галя ничего не замечала, тупо глядела перед собой. Андрей присел рядом, протянул рюмку. Она выпила и сказала:

– Он правильно говорит. Любила тебя. Вот в жизни ничего и не получилось.

Он шел по улице. Проблеснуло полуденное солнышко. Среди летящих машин, городского однообразия скучного пейзажа, серости недобрых лиц, легкого марева смога прорывалось неясное, ощущаемое только чем-то внутри себя, томящее и дразнящее предчувствие зимы.

День загорался и закипал бурной городской жизнью. Народонаселение спешно заботилось о выходных развлечениях, и оттого сновало туда-сюда, делая свой небогатый выбор.

Андрей выискал в цветочной лавке самые дешевые хризантемы и, разменяв заработанные пятьдесят тысяч, с удовольствием нес осенний букет.

– Ой, господи ты боже! – улыбаясь и сложив на груди руки, пропела встретившая его Саша. – Да ты не свататься ли по новой забрел? Входи, входи! – Она поцеловала его и прижала к себе. – Ой, как приятно цветочки получать! Ты бы почаще приходил, Андрюш, хоть разок в месяц, а-то… Убиралась вчера до полуночи. Пришла с работы, и, если бы не ты, ни черта делать не стала бы. Цветы поставлю.

Она побежала в комнату: такая же шустрая, худенькая, топотунья. Он прошел и получил от нее приказ: «Садись в кресло!»

И тут же появившись с водой, в которой блаженствовал букет, она села рядом и, не выпуская цветы, спросила:

– Ну как ты, Андрюшенька? Рассказывай. Я так обрадовалась, что ты придешь, не представляешь! Надоело все до ужаса. И все осточертели. На фирме полный бардак. Наш поувольнял всех секретарш, я одна осталась. Тяну за всех, как лошадь. Платить стали меньше. Девчонки молодые забили на него, он орет, ну и турнул их. А им-то что? Найдут себе место. А я куда? Да и привыкла, уже сколько лет-то? Все дела знаю, и финансовые, незаменимый работник. А ты что делаешь? Давай аперитиву, я ужин приготовила.

Она достала красное вино и фужеры. Андрей налил, и они чокнулись.

– Спасибо, что не забываешь, – торжественно произнесла она, поцеловала его в губы и выпила. – Сладко, – хохотнула игриво, и серьезно продолжила: – Ты похудел с последнего раза. Ты не болеешь, ничего?

Андрей пожал плечами.

– Вот так, суечусь как белка в колесе. Одна, одна. Отец совсем плохенький стал, да еще этим летом на участке надорвался – ему же нельзя тяжелое таскать, а он, дурачок, прет все на себе. Грыжа вылезла. Мужика надо. Домик заваливается дачный. По хозяйству помощь во как нужна! – Она резанула по горлу. – А мужиков нету! Беда прямо. Хуже баб стали. Ни черта не могут. Ленивые, жадные. Только бы пожрать и выпить. Ну что это такое? Наливай, чего сидишь-то? – обиделась Саша и подняла бокал. – Давай за тебя. Какой же ты был, Андрюшенька, когда мы познакомились! Теперь уже таких нет. Я правду говорю. Ты меня, конечно, не очень любил, уже был нарасхват. То гастроли, то концерты. Но я так тебя любила, что пусть хоть раз в год тебя видеть, и хватит. За тебя, родной мой! – Опять поцеловав его, она выпила и сразу захохотала. – А ты помнишь, Женька-то чего вытворил на свадьбе? Дурачок. Все шампанское подогрел да наболтал, да много бутылок было. Фейерверк! Сволочь, и еще предложил, чтобы одновременно открыли. А здорово было, правда, Андрейка? Ой, меня забирает, – закачалась она. – Хорошее вино?

Он кивнул благодарно и согласительно.

– Слушай, а Бергер-то, а? Кто бы мог подумать! Вот тебе и Вова. В какие люди вылез. Надо же, как жизнь-то нас расставляет. По-хорошему-то его судить надо, бандита. Способностей – так себе. Как все. Тебе бы с ним встретиться. Он бы, может, помог тебе с деньгами и… А то что же ты свой талант совсем забросил? Ну как это так?! Андрюшенька, я часто смотрю твой спектакль, где ты играл, и по телевизору его крутят, и фильмы твои. Я все кассеты переписала. Так что имею видеотеку. Видак себе купила… Как Галя, Юра? Не видитесь? Жалко, конечно. Сын все-таки. Конечно, ты рано разошелся, не воспитывал. Ой, Господи. Как все спутано в жизни, перепутано. Наливай-ка, наливай.

Он налил вина и, поднеся бокал к ее носу, предложил:

– За тебя. Ты сама знаешь! – и выпил.

Саша заулыбалась, закачала головой и, пригубив, подтвердила:

– Знаю, конечно. Поставлю любимую свою.

И, вспорхнув, включила магнитофон, и потекло похабное и безвкусное: «Вот они какие, чары колдовские». Саша вытащила Андрея из кресла и ввергла в свой танец, обнимая его и целуя. Они оказались у дивана, и Саша стала снимать с него рубаху, целуя и говоря ему:

– Милый мой, любимый, хороший. Ты один у меня, тебя люблю, любимый ты мой, родной. Андрюшенька, мальчик мой!

Все было неожиданно, ее резкие переходы и раньше заставали его врасплох. Но тогда он был молод и мобилен, а теперь… время других утех. Да еще эта ненавистная безобразная какофония, от которой его затошнило в тот роковой вечер сердечного приступа, когда он стоял у двери Дукина.

Она тискала его, шепча нежности в ухо, а он оглядывался по сторонам, ища возможные зацепки, чтобы остановить ее любовный взрыв, но как-то тактично, мягко, не поранив ее самолюбия и страсти к нему. Не найдясь, он тихо попросил:

– Сашенька, давай музыку выключим, а то… отвлекает.

Он не нашел подходящего слова, и когда она вскочила в спущенных с одной ноги колготках, в сваливающейся юбке, растерзанной не им, а ею же самой в приступе желания, и с готовностью вырвала шнур, то в оглушительной тишине он понял, что сделал неверный шаг и продолжение следует.

Она сняла с него брюки и натянула плед. Потом снова встала и, задыхаясь, попросила разложить диван-кровать.

– Нам так тесно, неудобно тебе будет, – скороговоркой шептала она.

Кое-как вдвоем диван разложили, и она снова увлекла его, целуя и распаляясь. Он боролся со стыдом, с импотенцией и с Сашей. Вначале молча, пытаясь возбудить себя, потом – хоть как-то угодить ей. Но отчаяние и злость заполнили его, он резко сел и выдохнул:

– Не могу.

Она полежала, успокоила дыхание. Поднялась и погладила его.

– Давай выпьем вина? – спросила она просто, будто-то ничего не было.

Андрей уже надел брюки, рубаху, а теперь натягивал носки.

– Я пойду, – сказал он, – извини. Я приду… буду чаще, если можно.

Саша остановила его в прихожей. Повернув его лицо к себе, поглядела прямо в глаза и тихонько попросила:

– Не пей, Андрейка. Не потому, что… Не из-за этого. Это ерунда. Подумаешь, ну не смог. Не пей, ты ведь очень хороший. Надо еще пожить. – И, поцеловав его, открыла дверь.

Он шел по аллейке среди остатков желтеющих на деревьях листочков и вороха листвы вдоль тротуара. А Саша стояла на балконе и, глотая слезы, тихо скулила: «Хороший мой, хороший мой».

Он сидел на поваленном дереве, а осень жила вокруг, спохватившись последнему теплу и поблескивавшему солнцу. Она собирала природу и готовила, обрывая последние листья, обагряя их и складывая в вороха, стелилась дымком от костра, что жгли невдалеке ребятишки. Бездонно высила синеву прозрачного неба, растаскивая и снова натягивая облака на купол прозрачного свода, по которому, искрясь, проплывали торжественные струны паутины.

– Андрей, Андрюшенька!

Он повернулся на крик и увидел, как Саша – молоденькая, длинноногая – бежит к нему и бросается на него, они валятся на желтизну раскрывающихся одуванчиков и целуются, а вокруг миллионы цветущих головок среди жаркого покоя и всеобщего тихого ликования.

– Тихо лежи, – говорит он, – буду тебя отбеливать.

Он срывает цветочек и молоком смазывает Сашины веснушки. Она спокойно лежит и верит ему.

– А когда они исчезнут? – спрашивает она.

– Скоро, скоро. Только надо каждую весну щеки смазать отдельным цветочком. Сок обесцветит их, и ты будешь, как все вокруг, бледная поганка, до следующей весны, а весной…

Она вскакивает, валит его на цветы.

– Так ты меня обманул, ты все выдумал! Ну ладно. Лежи. Теперь я буду тебя мазать, чтобы весь был в веснушках, как я!

Он тихо лежит и блаженствует от ее прикосновений, зажмурив глаза.

– Андрей, Андрюша!

Он открывает глаза. Женщина завет мальчугана, и тот, бросив товарищей своих, бежит от костра. Взявшись за руки, они уходят.

Офис фирмы «Союз» был отделан мрамором, европейский стиль, палас лежал прямо на улице. Андрей вошел внутрь и оказался лицом к лицу с крепкими молодцами в черных костюмах. Вежливое приветствие и вопросы: «Куда? К кому? По какому делу?» Он ответил, что договорился о встрече с Владимиром Александровичем Бергером и что время оговорено.

– Минуту, пожалуйста, – попросил один из секьюрити и спросил фамилию и имя отчество.

– Соловьев Андрей Николаевич, – произнес Андрей.

Человек тут же связался с кем-то и сразу же предложил пройти вместе с ним. Лифт поднял их на этаж, и Андрея препроводили в уютную комнату с ковром, ярким светом, кожаными диванами, креслами, телевизором, картинами и очень красивой девушкой, которая встретила его, будто он был ее любимым, и причем самым любимым.

– Добрый день, Андрей Николаевич. Очень приятно. Кофе, чай, крепкое, или угодно вино?

Андрей растерялся.

– Присаживайтесь. – Она подвела его, взяв за руку своей нежной, теплой ручкой, к дивану.

– Спасибо, – ответил он отказом.

Она опередила его вопрос.

– Андрей Николаевич! Владимир Александрович очень извинялся, что не может принять вас: у него неотложные внеплановые встречи в правительстве, а завтра он улетает на несколько месяцев. Он передал вам письмо и просил устно сказать, что он вас помнит и просит извинить за обстоятельства.

– Ну конечно. Понятно. Да ничего… Жаль, конечно, – мямлил Андрей.

– Вот, пожалуйста. – Секретарь протянула конверт.

– Спасибо, – поблагодарил Андрей и попрощался.

Его проводили, и тем же путем он оказался на улице. Хотелось прочесть, и он, поискав глазами укромное место, определился во дворе на скамеечке. Письмо было написано от руки. И было крайне кратким:

«Андрей, буду рад встрече. Извини, но дела, и отложить их не в моих силах. Объяснит секретарь о времени моего возвращения. Но если что-то крайнее, то 30-го из Шереметьево-2, рейс 1274 Стокгольм в 22:40. Будь в 22:00.

Володя»

Андрей еще раз перечитал бумагу, вложил в конверт и задумался. Рядом сел старик. Он гулял с собакой, которая подбежала к нему, и он приказал:

– Гуляй, Милка, гуляй! А я посижу.

Та понятливо бросилась к клумбе.

Старик, заметив интерес к его дворняге, подсел чуть ближе и открыл истину:

– Совершенный человек! Все понимает. Два года у меня. Я на заводе на проходной дежурил. Подрабатывал. И приметил ее однажды. Еду на службу, смотрю – и она к остановке подбежала, легла, троллейбус ждет. Подошел троллейбус, она в дверь шнырь, легла и едет. Ровно три остановки. И выходит. И к проходной. Что-то там поискала, побегала, и ко второй проходной. У нового корпуса. Ага. После возвращается – и к переходу, и к метро. И в метро шнырь, и что вы думаете? Едет в метро одну остановку, и на Кольцевую. Я специально следил. Но трудно: народу много. Куда она ездила? Бог ее знает. Прикормил и взял. Не нарадуюсь. Оскотинилась жизнь. Сколько бездомных собак, кошек. Выброшенных. У меня еще одна собачка в доме. Не гуляет. Боится, что опять ее бросят. Шел как-то в булочную, а она встала передо мной на задние лапочки и плачет. Ну не люди ли? Люди, конечно, только беззащитные. Извините. Всех благ.

Он поднялся и побрел, а его «родной умный человек» бросился следом и, подпрыгивая и виляя пушистым хвостом, вился рядом, всем видом являя счастье общения и совместной жизни.

Андрей достал записную книжку и открыл ее на букву Д. Дачников Леонид. Адрес: улица, дом, квартира, этаж.

Он стоял в телефонной будке и разговаривал, что-то записывая в книжку.

Двухкомнатная квартирка. Обставлена со вкусом, без излишеств. Хорошая мебель, пианино, музыкальный центр, ТВ. Множество фотографий в рамках. Много цветов. Хозяин суетился, ему помогал молодой парень, а на кухне, почти в сплошном пару, кудесничал еще один молодой человек.

Михаил объяснил преамбулу:

– Вдруг звонит. Мы не виделись ну… лет восемь-девять. Целая жизнь прошла. Мы дружили еще с института. Я на свадьбе был у него шафером, потом сына крестил. Вместе жили почти, пока я ногу не сломал. Он каждый день с Галькой приезжал. Очень красивый. Потом столько помогал. И вдруг исчез. Я со своими бедами. Потом слух пошел, что он разругался, стал пить, его выгнали, короче, счеты свели. Он где-то в областном театре работал, тоже пил, ушел от семьи. До отъезда еще, кажется. Потом опять женился… Мантышница, у тебя уже баня на кухне! Раздевайся, парить будем! – сказал он в кухню.

– Веник завари, – отозвался из кухни повар.

Ребята раздвинули стол, и он в минуту превратился в чудо кулинарного эстетства. Комнату наполнила теплая цветовая гамма, и музыка дополнила колорит своим спокойным, томным тембром. Зажгли с десяток свечей.

Звонок прозвучал еле слышным колокольным звяканьем, и Михаил бросился открывать дверь.

Друзья, обнявшись, стояли в коридоре и, отняв друг от друга лица и вглядевшись в них, опять обнимались. Миша провел Андрея и представил.

– Гриша, – протянул руку тот, кто был на кухне.

– Саша, – представился самый юный.

И ребята оставили Андрея и Мишу наедине.

– Чего-то я так дернулся, – сказал Михаил, – хоть валерьянку пей. Давай лучше по рюмашке. Ты не представляешь, я так волновался, ну не знаю, с чем сравнить, ей-богу. Андрейка, – запел он и снова обнял друга, и глаза заблестели, и он уже откровенно утер нос и глаза, ибо два этих сообщающихся сосуда были наполнены влагой.

Выпили.

– Господи, как хорошо, что ты жив, здоров и объявился! – серьезно сказал Миша. – Сука старый. Для чего за собой не ухаживаешь? Один живешь? Растерял баб-то своих, некому даже на тебя пожаловаться. А мы исключительно по твоему случаю банкет разводим. Я рассказывал о тебе. Гриша фильм с тобой видел, я показывал… Андрюха! – Он налил, стукнул фужером о фужер и повторил: – Андрюха! Мы стали серьезными, старыми, никому не нужными дядьками. Ты тогда по телефону сказал, что работаешь в… Это правда?

– Да, а что? – вопросом на вопрос ответил он. – Нормальная работа. Дали комнату, прописали. Это стыдно или… зазорно?

Михаил смотрел в лицо Андрея и не знал, что сказать, и не скрывал, не прятал своего незнания. Андрей перехватил инициативу и снял неловкость:

– Говоришь, банкет разводили, а к столу никого не зовешь. Ребята там чего-то прячутся, а мы тут вдвоем без закуски попиваем.

Михаил подхватил непринужденный тон:

– Мы договорились, чтобы вдвоем побыть, без лишних глаз. Я ведь не знал, как ты, изменился, ну и т. д. и т. п. Ребята! – крикнул он в кухню. – Гость желает видеть весь комплект. Готов к употреблению и общению.

Гриша вышел первым и вынес жареных кур на блюде.

– Мы там не бездельничаем, – сказал он. – Нога печется, будет позже.

– У нас ассортимент, – горделиво заметил Михаил. – Готовит замечательно.

– А я? – появился Саша с вопросом.

– А ты замечательно ешь, – бросил ему Михаил. – Садитесь, – велел он.

Все расселись и вперились в Мишу. Он, улыбаясь, оглядел всех и сказал:

– Странно. Я ночь не спал, все представлял нашу встречу, как мы будем говорить с тобой, что. Нервничал, готовился. А вот ты сидишь, и все как-то просто, обыкновенно, и даже, черт его знает, досадно за эту простоту.

– А хорошо, – вставил Саша. – Наоборот, без соплей, спокойно, нормально. – И обратился к Андрею: – Врет, конечно, что не спал. Я толкал, чтобы не храпел.

– Ну что ты врешь? – вспыхнул наиграно Миша. – Это ты дрыхнул. Ты пришел во сколько, в первом часу? Завалился и готов. Я храпел… Ну ладно, Андрейка! За тебя. За твое второе пришествие в мою жизнь.

Миша вышел из-за стола и поцеловал Андрея. Выпили. И Миша тут же спросил:

– А ты с кем-нибудь-то видишься? Как Юрка, Галя? Я давно, конечно, созванивался с ней, после развода вашего. О тебе узнавал. Она меня отбрила, и я больше звонить не стал. Потом замуж она вышла, да?

– Не знаю, – ответил Андрей и тут же спросил: – Миша, а кто играет? – И подошел к пианино.

– Да все кому не лень, – бросил Саша.

– Почти никто, – дополнил Миша. – Осталось от прежней хозяйки. Она одинокая была, мы с ней обменялись на мою однокомнатную. Оставила мне его, и вот часы напольные. Но там пусто. Один циферблат. Я в них оборудовал бар. Смотри.

Он открыл дверцу, и на полочках, вместо гирь и маятника, Андрей увидел бутылки с разнообразными напитками.

– А ты разве играешь? – спросил Михаил, глядя, как Андрей, подставив стул, сел и снял крышку.

И вдруг на его вопрос инструмент ожил под пальцами Андрея, и зазвучал органный тембр глубинной, больной, измученной души. Все оцепенели, вслушиваясь, и с каждым тактом все больше и сильней поражаясь гармонии звуков, их ясной строгой простоте и невероятной силе одновременно. Три человека чувствовали одно, и каждый вздох вдувал в глубину души и всей плоти тоску, сдобренную щемящей надеждой, боль неясного вселенского страдания, и благость, и притаившиеся жгучие слезы любви, благодарности и детского необъяснимого счастья.

Музыка еще не покинула комнату, но тишина уже просила пощады за смерть звуков. Все сидели молча, доживая каждый свою историю, сказанную великой и вечной музыкой.

Андрей закрыл инструмент и повернулся лицом к столу.

– Меня учил играть один великий человек, его звали дядя Веня. Он был алкаш, тридцать пять лет сидел в лагере за… – Андрей задумался и подытожил: – За жизнь. Начинал как блестящий пианист, потом… жизнь, – с улыбкой повторил он опять. – Он уже умирал, и играл Баха – Зилоти. Я просто перекопировал его игру. Я больше ничего играть не умею.

Он подошел к столу, налил всем и себе и выпил.

– Если бы ему еще пожить, то мой репертуар мог бы быть солидней.

– Я знаю, – выпалил Михаил, – мы о тебе фильм снимем! Гринь, – окликнул он Гришу, – надо поговорить в художественном вещании с твоими. Все! – закипел он. – Грандиозно. Можно цикл придумать, скажем, назвать «Судьбы». Да?

Гриша кивал и поддакивал.

– Выпьем, – предложил Михаил.

Все наливали и выпивали уже самостоятельно.

– Ой, – заорал Саша. – Нога-то!

Все бросились в кухню. Дымок слегка выбивался из духового шкафа.

– Герострат ты кулинарный, вот ты кто! – осенило Михаила, но вынутая нога была только чуть прижженной снизу, и срезанная корка обновила их дружбу.

– Даже лучше прожарилась, – резюмировал Саша. – Свинину надо как следует запекать, а то солитер попадет.

– Цепень свиной, дурило! – поправил Гриша. – Солитер в тебе с рождения сидит! Жрет как на убой, а худенький, как Бриджит Бордо, – пожаловался он Андрею.

– Мальчишки, надо выпить, – обнимал всех Миша, увлекая к столу. – За нас давайте. Я счастливый человек. У меня есть вы.

Он целовался с ребятами, потом обнимал и целовал Андрея. Саша включил магнитофон. Тихая нежная музыка вновь наполнила и укутала гостиную. Закурили. Андрей тоже взял сигарету. Все заметно нагрузились, и никотин сразу определил степень.

– Нет, я не могу не сказать! – вдруг ни с того ни с сего взорвался Михаил. – Я имею право. Ну как же это так? – навесил он вопрос. – Андрюша! Как же это ты… – протянул он руку и для пущей выразительности задрал палец вверх. – Ты – и сантехник в МРЭО каком-то идиотском? Ты… – Он не находил слов. – Ты ведь был надеждой! Рядом-то некого было поставить. Мне обидно за тебя, за нас. Обидно! – протянул он. – Понимаешь? Ты посмотри, кто в звезды-то вылез! Кто они? Бездари! Никто твоего ногтя не стоил. Приживалы! Высиживали свои яйца, и вылупились твари. Искусства-то нет. Вакханалия всюду и везде. А тебя Бог отметил. Во всем. И ты закопал своего Бога – талант свой. Гордыня, правдоискательство сраное, никому не нужное. Ты своим действием открыл путь серости, бездарности. Ты им свое место уступил. Вот что ты натворил! Художник. Ты понимаешь? Ты ведь не урод, не инвалид, как я. Со мной беда случилась. Я до сих пор ночами вижу, как я танцую. Ну ладно, тут беда, и все, хромой танцовщик – это… А ты сам себя заживо зарыл! Ты помнишь, как мы мечтали всех их «сделать», как верили в звезду, в себя, в таланты свои? Я раком становился, лишь бы приняли, дали хоть в состав, но доказать, что я, и все. А ты сколько дерьма отхлебал, пока о тебе заговорили? Ты родился быть артистом, а кем стал?

Андрей в упор посмотрел на Мишу.

– А ты? – спросил он тихо. – Ты родился мужчиной, а… – Он замялся, подыскивая слово, – а женщин не любишь, не живешь с ними.

Михаил поднял на него свои красивые глаза и печально произнес:

– Кто тебе сказал, что я не люблю женщин? Люблю. Но не сплю с ними, ты прав, и не живу. Зато ты жил и спал, и даже сына сделал. А кого ты осчастливил этим? Где они?

Он налил и сел. Закрыл рукой лицо. Потом резко выпил водки и обнял Андрея.

– Не сердись, – попросил он. – Я очень… Мне так хреново, если бы ты знал… Чем я занимаюсь, как я живу, Андрюша?! Почему так несправедлив Бог ко мне, к тебе?

– Это судьба, – тихо сказал Андрей. – Это наша судьба.

Он опять налил и выпили. Михаил полез к магнитофону, и с Сашей они нашли кассету и поставили. Это было «Болеро» Равеля. Михаил, уже набравшись, танцевал руками по столу, изредка наливая и выпивая.

– За балет! – говорил он и вновь отдавался музыке.

Следующей на кассете была музыка из «Спартака». Миша снял брюки. Оставшись в плавках, скинул рубашку и начал танцевать Спартака, Красса и женские партии. Он самозабвенно делал пируэты. Его заносило, он натыкался на диван, на шкаф. Места было мало, явно не для прыжков, и он упал, но снова, не замечая никого, представляя себя на сцене в свете юпитеров, крутил пируэты и падал. Танец его был уродливым, странным и обидным. Пожилой взрослый мужчина, в белых спальных трусах, носился по комнате в пьяном полуобмороке, изображая весь русский балет.

Андрей встал и, жестом показав, что идет в туалет, бочком, чтобы не спугнуть «Спартака», вышел в прихожую. Он оделся и тихо вышел.

Сумерки уже превратились в ночь, и заметно похолодало. Дул резкий злобный ветер, не желавший считаться с человеческой печалью, горем, чувством досады и стыда. Он гнал листья, мел их перед собой, срывая остатки с мокрых чернеющих веток.

Андрей вошел в квартиру, и она напугала его своим бесприютством, тишиной, безжизненностью. Дукина не было, и впервые за несколько лет застенного его существования и теперешнего отсутствия Андрей ощутил острое одиночество. Он вошел к себе, включил свет и осмотрел жилище. Он постучал в дверь и спросил себя вслух, комментируя стук:

– Тук-тук-тук! Кто тут живет?

Он снял пальто, бросил на кровать. И, обратившись к пальто, спросил:

– Это ты, хозяин? Опять пьяный? – И, подняв рукав и опустив его, констатировал: – В стельку. Мертвецки пьян, хозяин.

Он огляделся вокруг и спросил:

– И что же твоя жизнь? Пьянчужка!

Он достал записную книжку, открыл шкаф, вынул папки, альбом, долго рылся, повторяя: «Твоя жизнь, твоя жизнь». Вынутые фотографии, среди которых была его свадебная с Галиной, двойная с Сашей, Женя, Миша. Он расставил их на столе, на стуле, на подоконнике.

– Ну, что смотрите? – усмехнулся он. – Я недостоин вас. Ну куда мне! Я жил плохо. Так, как считал нужным. А с вами не считался. Да. Да! – повторил он. – А кто жил, считаясь со мной? Ты, Галя? Нет. Хотела придуманной любви, книжного счастья, а жизнь тебя замазала в обыкновенном говне, из которого она вся состоит. И если были у нас минуты человеческого нормального тепла, ласки, ты этого не замечала. Ты тоже сама по себе. Почему я тебе не помогал? Потому что разлюбил. Потому что никто и никогда не помогал мне. – Он вычеркнул Галино имя в книжке. – И сегодня я убедился в этом окончательно. Никто не состоялся. И вообще, кто вам обещал, что вы будете счастливы? Я не обещал. Жизнь как помойка. От нее тошнит. Но можно привыкнуть. Реальная жизнь страшна, противна. Правда, Женька? Играть в театре лучше, чем жить в людском хороводе. Кровь невзаправдашняя, смерть понарошку, любовь беспроблемная. И за все, что бы ты ни совершил: убийство, изнасилование, грабеж или хорошее дело, – в конце аплодисменты. Люди в театре добрее, проще, чище. А потом оденутся в фойе, выйдут на улицу и сразу же превратятся в обычное свое уродливое житейское быдло. Но я разочаровался и в театре. Его превратили в придаток жизни. Его убили. Там главными стали деньги, жополизы, приживалы. Но не талант. Я сбежал от него. И ты, Женя, сбежал, навсегда. Ты, Миша, ничего не понял в жизни. Ты счастлив. Ты сломался и не увидел грязи своего балета. Мечтай себе, танцуй дома, когда никто не видит. Мы не состоялись все! Конечно, приятно найти того, кто хуже, чем ты. И свою неполноценность слить на него. Ты, дескать, закопал талант! Ты просрал себя, жизнь! Я вас понимаю. Вам хуже, чем мне. Мы все одинаковы, мы – никто, ничто.

И он вычеркивал имена из своей записной книжки, сбрасывал на пол фотографии. Ему стало трудно дышать. И страх начал, как в прошлый приступ, давить на него посредством увеличивающихся вещей: тяжестью предметов, громоздкостью растущих стен, потолка; и он, схватив пальто, выскочил на улицу и почти бегом, глубоко дыша, с остановками направился к вокзалу, к людям, чтобы в толпе, в куче человеческого мяса, среди шума, запахов пота, духов, еды, вещей забыть об одиночестве, страхе и безысходности.

Вокзал гудел, и не было слышно ни времени года, ни времени суток. Сплошная мешанина, в которой уместилось все и вся, – микространа и микромир под общей крышей на кафельной сцене.

Андрей бродил среди ожидающих своего часа людей, лежащих на газетах, матрасиках, сидящих на скамьях, спящих, болтающих, жующих какую-то еду аппетитно и деловито, и сердце его приняло ритм общего ожидания и притихло, – по крайней мере, Андрей уже не слышал его среди общего гомона и бурления вокзального быта. Он направился к буфету и, постояв в очереди, купил водку и сосиску с соусом. Водки был стакан, и, взяв свой рацион, он встал у стоечки.

– Брат! – сказал кто-то за спиной.

Андрей обернулся. Приятный широколицый и светловолосый парень обратился к нему:

– Не сочти за труд, пригляди за чемоданом, я пойду сына погляжу. Куда-то сбег.

– Конечно, конечно, не волнуйся. Я тут буду.

– Ага, – согласился парень.

Андрей не стал пить и есть, а собрался было караулить большой чемодан, но парень появился через минуту с мальчишкой лет десяти, которого вел за руку и выговаривал ему:

– А ну кто тебя уведет или сам потеряешься? Говорил, не ходи никуда и ни с кем! Ты что, хочешь, чтобы меня инфаркт разбил?

Мальчуган был черненький, хорошенький, с гитарой за спиной.

– Нет, не хочу, – сказал он отчетливо.

– Поезд опаздывает на десять часов. Он устал, вот и развлекает себя, бегает. Мамка нас дома ждет, а нам еще куковать тут. Да, сына? – спросил он. – К бабушке ездили проведать. У меня отпуск, а супруга приболела. Постой с дядей, я куплю поесть нам – надо поужинать. Меня Юрий звать. А это Колька, – указал он на сына и протянул свою крепкую красивую руку.

Андрей пожал ее и представился.

– Куда едешь, Андрей? – спросил Юра.

– Я здесь живу, зашел перекусить. Дома готовить не хочется, да и скучно одному, – проговорился он.

Юра на это обрадовался.

– Ты возражать не будешь, если я бутылек куплю? Сейчас. Время-то быстрей пойдет. А то мне тоже тут одному-то сидеть хреновато. Колюньку где-нибудь спать уложу, поест вот только. А мы побазарим. Не возражаешь?

– Да нет, хорошо, – обрадованно согласился Андрей. – Только поровну по деньгам.

– Нет, ну ты чего обижаешь? – расстроился Юра. – Ты наш гость считай. Мы тут на вокзале как дома. Так что угощаю я с Колькой.

– Погоди, – оживился Андрей. – Мы ко мне пойдем. Тут рядышком: остановка на трамвае. Можно пешком. Чего пацана мучить?

– Не, не, не! – зачастил Юра. – Нет, мы не пойдем. Это, брат, лишние хлопоты с нами. Оно тебе незачем. Мы тут, на чемодане.

– Коль, – обратился к мальчику Андрей, прервав Юру на полуслове, – пошли ночевать ко мне. Бери отца, и вперед.

Он взял ребенка за руку.

– Да? – спросил озадаченный отец. – Неловко, Андрей. Мы – чужие люди, – начал было Юрий, но Андрей плюнул, и все сомнения были устранены.

– Стойте тут, – велел Юра и кинулся к киоску.

Они весело шли вдоль путей. Андрей нес пакет, Юра – свой чемодан, а сын тащил гитару, которая была почти с него ростом.

Дом ожил. Шли веселые приготовления. Колька помогал, ставил тарелки. Решено было сидеть на кухне, а Кольку после ужина положить спать на раскладушке. Юра – на полу на матраце. А Андрея трогать нельзя, и так он сделал больше, чем возможно, как сказал Юрий. Стало быть, спит на своем законном.

Они сели, и первый тост был за знакомство. Между «первой» и «второй» наливал и балагурил Юра.

– Давай, за тебя, Андрей. Ты мне сразу понравился. Я тебе адрес оставлю, приедешь к нам. Мы тебя встретим как родного. Пельменей налепим настоящих! Пирог жена испечет с грибами. Ох, она такие пироги печет! Давай!

Они выпили и закусили сосисками, которые купил Юра вместе со шпротами, хлебом и бутылкой сладкой воды.

– А ты откуда? – поинтересовался Андрей.

– Мы, браток, из Сибири. Эх, если бы ты к нам махнул, Андрюха! Я бы показал тебе наши места. Ты не был за Уралом никогда?

– Нет, в тех краях не довелось побывать, – вздохнул Андрей.

Юра налил по полной.

– Мы простые люди, браток, – сказал он. – Что чувствуем, то и скажем. Ты золотой мужик, Андрей. Вот что! Ты кушай, сынок, и иди отдыхай, – посоветовал он Кольке. Тот хмыкнул и полез из-за стола.

– Помочь тебе? – спросил Андрей.

– Не надо, он у меня самостоятельный, – отрезал отец, и мальчик вышел из кухни.

– Давай, Андрюша, за нашу дружбу. Видишь, как бывает? Полчаса видимся, а я к тебе прикипел, будто ты брат мне или знаю тебя давным-давно. Спасибо тебе, что пригласил. Теперь люди друг друга сторонятся, как пауки в банке цапаются. Жизнь-то – дальше некуда. – Он съел сосиску. – За дружбу!

– Ты мне нравишься. Я люблю открытых людей.

– А ты один живешь? – спросил вдруг Юра.

– Нет, соседи в тех комнатах. Только уехали на выходные, – пояснил Андрей.

– А-а, – протянул Юра. Налил в рюмки и опять спросил: – Как вы тут живете? Народу полно. Все бегут, спешат. Вот у нас, Андрюха, в Сибири – покой, тишина. Тайга. Люди все открытые, широкие. Я тебе оставлю адрес, и, если ты не приедешь, обижусь навсегда. Давай, за нас!

Они выпили.

– Извини, я в сортир. – Гость поднялся.

Андрей достал из холодильника Дукина оставшийся холодец, сациви и выпил рюмочку, налив следом еще и закусив кусочком хлеба. Ему было хорошо и легко. Показался Юра и, обняв Андрея, поднял тост.

– Пусть все будет хорошо в твоей жизни, – велел он.

Андрей выпил.

– А где ты трудишься? – спросил Юра.

– Да здесь, в РЭУ. Комнату дали от работы. Ты знаешь, а я раньше был артистом. В театре играл, в кино снимался.

– Да ты что?! – изумился Юра. – Правда, что ли? А что же бросил?

– Надоело, – честно признался Андрей. – Стыдно стало за всех и за себя. Я когда мечтал пацаном о театре, кино, думал, что там все святые и великие люди. А оказалось, что обычные серые мыши. Хапуги, халтурщики все эти лицедеи. Есть, конечно, настоящие талантливые артисты, но их так мало. Был друг у меня, Санин Женя. Он был из таких. Умер два года назад. Сердце не выдержало.

– За него! – спохватился Юра. Налил и сказал: – Царствие Небесное!

Андрей выпил, и Юра обнял его и тихо прошептал:

– Терять друзей… Нет хуже ничего, брат. Видишь, как не зря мы с тобой встретились, будем дружить. Только ты приезжай. Бросай к лешему всю эту цивилизацию! И заживем знаешь как! О! Пойду посмотрю парня. Как он там, спит? – решил Юра и вышел из кухни, успокоив Андрея: – А ты сиди, не беспокойся, я сам.

Андрей опьянел, и голова клонилась, и было тепло и чисто, и ясно на душе от человеческого участия, внезапно явившегося семейства, спящего мальчугана и его простодушного отца.

– Как хорошо, что есть хорошие люди, – подумал вслух Андрей, выпил рюмочку и, облокотившись на руку, закемарил.

– Ты устал, братишка? – разбудил его Юра. – Кемаришь? А я хотел еще поговорить с тобой да выпить по рюмашке.

– Нет, не сплю, – воспрянул Андрей. – Как Коля? – спросил он.

– Спит вовсю, пузыри пускает, – сообщил Юра и налил по полной. – За наших родных, близких, дорогих!

Они чокнулись и выпили. Юра доел сосиски, съел кусок холодца и долил водку в рюмку Андрея.

– За тебя, брат! – Чокнулся он о рюмку Андрея. – Пей, и я тебя провожу, и поспим. У тебя бумага есть? Я адрес свой напишу. Завтра некогда будет. Может быть, заторопимся, мало ли что.

Андрей уже осовел и плохо передвигался, только улыбался. Он, махнув рукой, сказал, улыбаясь:

– Там.

Юра довел его до кровати, Андрей дал записную книжку:

– Тут пиши, – и лег.

Юра взял книжонку, полистал ее и стал писать адрес.

Андрей лежал с закрытыми глазами, и перед ним проплывали нарисованные облака. Опускался занавес. Свет погас и снова зажегся. Занавес пошел. Он стоял на сцене, а в зале сидели зрители: Галина с Юркой, Надя со свечой в руке, Алексей, Дукин с двумя дамами, которые плакали, на стесняясь своих слез, Миша с Сашей и Гришей, Юра с сыном, который держал гитару меж коленочек. И другие лица с вниманием следили за его игрой. В кулисах стояли друзья по театру, Женька Санин. Андрей играл умирающего Сократа, пил яд и, обернувшись в зал, протягивал им руку, будто ища помощи; слезами наполнились глаза, и он рухнул. Все вскочили и зааплодировали. Плакали многие, кто-то полез на сцену, к нему, стал его обнимать, тискать. Он задыхался от их объятий и проснулся.

Было довольно светло, тихо. Он приподнялся на локте и обнаружил, что комната пуста.

– Уехали сибиряки! – сказал он вслух. Пошарил рукой и взял пустую банку. – О, не налил, – констатировал Андрей. – Вот это накушался. Нонсенс!

Он начал вставать. Шкаф был раскрыт, книги и бумаги валялись на полу. Андрей собрал несколько книжек, поставил на полку, сгреб бумаги, фотографии, сложил внутрь шкафа.

– Сколько же времени сейчас? – спросил он сам себя. Часов на руке не оказалось, и он принялся их искать, но не нашел. Вышел на кухню. – Может быть, там оставил вчера?

И обмер: кухня была слегка перекопана. Открыты дверцы стенных шкафчиков. Он бросился в коридор, уже понимая, что «сибиряк с сыном» пошуровал в квартире и обокрал ее. Он толкнулся в дверь Дукина, но та оказалась запертой.

– Слава богу, – выдохнул Андрей.

Он вернулся к себе и внимательно огляделся. Записную книжку он нашел возле стула и стал листать, надеясь отыскать адрес, но, увы, свежей записи там, конечно, не было. Он улыбнулся и сел. Набрал номер телефона, и в трубке объявили: «Одиннадцать часов пятнадцать минут ноль секунд».

Он обнаружил, что пропал костюм, деньги, которых было всего ничего, но все же.

– Эх, дурак, дурак! – говорил он себе, обнаруживая пропажи.

Он опять кинулся в коридор. Дверь была закрыта. Он отворил ее, осмотрел замок и закрыл. Войдя в комнату, Андрей сел на кровать и долго и безразлично глядел на свое жилище. Он качал головой, вздыхал своим мыслям и иногда повторял:

– Сам виноват, сам виноват!

Он мылся под душем, гладил старые брюки, рубаху. Одевшись, обнаружил, что Юра, если это его настоящее имя (вряд ли) упер и пальто. Он плюнул в сердцах и сел тут же, на обувную полку, совсем убитый и раздавленный человеческой низостью.

Он шел по улице в плащике, ветер раздевал его, стараясь стащить и это жалкое платье, чтобы совсем добить всякую веру в добро и порядок. Холод был просто собачий.

Он шел к Оленьке, дочке своего единственного друга, настоящего и навсегда потерянного. Он помнил ее совсем пацанкой, смешной тихоней с огромными, озорными, как у отца, глазами. Андрей узнал ее немедленно, сразу.

– Оленька, – как-то по-отечески нежно сказал он ей ее же имя.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – ответила она и посторонилась. – Входите.

Он разделся и прошел в комнату.

– Попьем чаю? – спросила Ольга.

Андрей согласился, так как промерз до костей и теперь тихо оттаивал.

Пока она возилась на кухне, он оглядел ее жилище. Однокомнатная, более чем скромная квартирка. Чистая, опрятная, говорящая об одиночестве хозяйки.

– Ты одна? – спросил вошедшую Ольгу Андрей.

– Чай готов, – сказала та, не ответив, и показала рукой на кухню.

Он прошел следом и решил больше вопросов не задавать. Но Оля сама продолжила, отхлебнув из чашки.

– Еле вырвалась из замужества своего. Такой оказался, что не дай бог, – тихо и даже как-то светло сказала она. – Хорошо хоть ребенка не родила от этой дряни. – И добавила: – Не будем обо мне, ничего интересного. Как вы живете? – спросила она сморкающегося и отогревающегося Андрея.

– Никак, – просто и честно ответил он и поправился: – Как большинство, наверное.

– Плохо, – подытожила Оля. – Раз как все, значит плохо. Но такая уж у нас, у россиян, судьба. Я вот училась, думала стать хорошим врачом, а теперь поработала, поглядела на весь ужас и… – Она помолчала и добавила: – Просила о себе не говорить, а сама же затеяла. Никуда от наших бед не денешься.

– А мама не с тобой? – робко поинтересовался Андрей.

– Она еще до папиной смерти замуж вышла. Теперь живет одна. Ей купил квартиру какой-то ее любовник. А вообще ее судьба и жизнь мне неинтересны. Впрочем, как и ей моя. Папа в последнее время, когда она его бросила, пил ужасно. А за год до смерти вдруг изменился. Стал ездить на концерты, бросил пить. Мы ведь с ним жили вдвоем. Мать ему меня оставила. Короче, деньги зарабатывал. Себе ничего не покупал, ходил в старье, над ним даже смеяться стали. И я тоже. Ничего ведь не знала. И однажды приехала мать. Был вечер. Папа на спектакле. Она вошла в комнату, села вот на тот стул и ни с того ни с сего говорит: «Собирайся». Я спрашиваю: «Куда?» «А мне какое дело? Это квартира моя! Я развелась. Мне жить негде. А с вами тут задницами тереться я не намерена!» И стала выкидывать вещи из шкафа. Я плачу, кричу ей: «Мама! Как ты можешь?» А она глянула так на меня и говорит: «Я тебе не мама, дура недоношенная!» И тут, слава Богу, папа пришел. Я открыла дверь, он влетел и в первый раз за всю жизнь ударил ее по физиономии. А я, в истерике, ору: «Еще ей дай! Еще!» Ужас, в общем. А потом он ей говорит: «Я обещал выкупить, значит выкуплю. Не ходи сюда никогда. Через два месяца оформлю все юридически». Вот. Он, оказывается, договорился с ней, что купит квартиру и на меня перепишет. Так и сделал. Я не знаю – сколько, что. Только приехал однажды веселый, счастливый и схватил меня на руки. Целует, и в пакете бумаги. Оформил куплю-продажу на мое имя. «Все, родинка моя!» Это он меня так звал. – Оля глубоко и долго вздохнула, чтобы не разрыдаться. – Короче говоря, все сделал. Купил шампанское, коньяк, какие-то деликатесы и мне красивый костюмчик. И мы отмечали чуть не всю ночь. Он был в ударе: пел, танцевал со мной, хохотал. И запил… И все мне говорил: «Потерпи, родиночка моя, скоро брошу». И с гастролей его привезли. Народу много было. А о вас всегда, вспоминая, говорил: «Бросил меня Андрюшка, сын сукин».

Они долго молчали и отхлебывали свой громкий чай, чтобы скрыть удушливые спазмы от слез, дружно падавших в стаканы. Андрей не выдержал, вышел в комнату и, подойдя к одной из Жениных фотографий, долго и нежно глядел в улыбающиеся озорные глаза.

– Ладно, чего уж, – сказала за спиной Оля. – Не знаю, как я-то сама все пережила.

– Я в церковь вчера ходил, помянул его, – утерев ладонью лицо, сообщил Андрей. – Встретил Надю. Ты ее знала?

– Да, конечно, – ответила спокойно Оля. – Папка ничего от меня не скрывал. Да и чего там скрывать-то? Не везло ему на баб. Он был интеллигентный, нежный, несовременный. А баб надо бить и держать вот тут! – Она сжала кулак. – Странно такое от женщины слышать? Я насмотрелась на свободу: эмансипация, равенство в правах. Скоты! Разрушили семью, убили материнство, любовь. А теперь уже поздно локти кусать. Дело сделано. Если не родишься уродом, то воспитаешься. Ладно, чего уж, от нас ничего не зависит, – горько усмехнулась Ольга. – Давайте пообедаем. У меня щи есть, вкусные. Папка научил готовить.

Она поглядела на Андрея и поняла, что ему не до щей.

– Ну чай допьем, – предложила она, и Андрей согласился.

Андрей пил чай, глядел на Ольгу и вспоминал, как на этой самой кухне они после разлуки встретились с Женькой.

От осени не осталось и следа. В одно мгновение исчезла остаточная память о ней, и деревья стояли черными скелетами без единого листка. Ветер летел с севера и, устав в дороге, злобно лютовал с прохожими. Андрей не мог долго доказывать свою выносливость и то и дело забегал в магазины, чтобы чуть отогреться.

В подземном переходе он остановился послушать трогательного мужика, который, прикладывая ладонь к уху, хорошим, поставленным голосом пел русские песни и романсы: «Однозвучно звенит колокольчик, и дорога пылится слегка». Сумка перед ним была большая. И проходившие бросали в нее кто что мог из денег; слушателей не было, все куда-то спешили. Андрей тихо пошел дальше по переходу, вышел на другой стороне улицы и, дойдя до следующего перехода, спустился вниз. Тут бабы продавали овощи, зелень. Он прошел мимо и встал подальше у стены. Порылся в карманах и, не найдя ничего лучше, постелил на асфальт носовой платок. Стыд глодал его, но он закрыл глаза и тихо-тихо запел: «Однозвучно звенит колокольчик…» Люди шли, не видимые им, и он не знал, нравится ли им или нет его пение. Он представлял себя на сцене. Он пел: «На воздушном океане без руля и без ветрил тихо плавают в тумане хоры звездные светил». Концертный зал замер, внемля его голосу. Оркестр, мягко и виртуозно управляемый дирижером, выступал с полным пониманием, составляя гармонию звуков. Он чувствовал себя горным жителем, он был демоном, способным очаровывать и завораживать: «…к тебе я стану прилетать, гостить я буду до денницы, и на шелковые ресницы сны золотые навевать».

Он открыл глаза. Аплодировали несколько человек, стоя в переходе, и он закивал им неуклюже и все-таки с чувством гордости. На платке лежало несколько бумажек. Он положил их в карман плаща и, нащупав, достал коробочку, о которой в волнении прощания с Ольгой забыл. Он открыл ее и вынул часы. Ручные часы старого друга. Он завел их и, спросив время у прохожего, поставил стрелки и, послушав ход, надел на руку; скомкав платок, зашагал по переходу мимо торговок зеленью и овощами, весело им подмигнув. Ему было совсем не холодно.

Город опустел, и редкие прохожие, зябко и торопливо сутулясь, убегали от тусклости фонарей и промозглой стылости последнего выходного дня в уют и тепло своих квартир. Андрей ехал в полупустом вагоне метро, а после в автобусе, и появился в аэропорту в начале одиннадцатого. Он забегал по залу, но прочел на табло о регистрации и секторе и побежал к стойке.

Володю, Владимира Александровича, он увидел сразу. В окружении двух рослых телохранителей, шикарно одетый, с кейсом, он выделялся из толпы и был приметен сам по себе. Он о чем-то разговаривал с молодым человеком, который делал пометки в блокноте. Андрей стушевался и стоял, наблюдая. Но скоро молодой человек убрал блокнот и попрощался, приветливо улыбаясь и кланяясь. Андрей направился к Владимиру Александровичу. Оба телохранителя вычислили его сразу, и как-то настороженно и мягко напряглись их лица и тела. Владимир Александрович что-то сказал им и пошел навстречу Андрею, отдав кейс.

Андрей не знал, как вести себя после стольких лет и в свете того высокого положения, что занимает сейчас его давний друг, однокашник. Владимир Александрович, видимо, заметил и волнение, и нерешительность, и сам обнял Андрея и потискал в объятиях.

– Здравствуй, Андрей.

– Здравствуй, – с улыбкой и как-то горько поздоровался он.

– Я не думал, что ты сюда приедешь. Что-то случилось?

– Нет, нет, нет, – тут же, спохватившись, успокоил Андрей. – Спасибо, что… – Он запнулся, не зная, за что благодарить. За память ли, за встречу. – Я записку получил, – доложил он. – Сказала девушка, что ты надолго. Хотелось очень просто повидать.

Он все не знал, как обратиться. И догадавшись, Владимир Александрович просто и с улыбкой напомнил:

– На «ты». Мы с тобой на «ты».

Андрею полегчало, и он тоже наконец-то улыбнулся от всей души.

– Полчаса есть, – сказал Володя, глянув на часы. – Пойдем посидим в ресторане. – И двинулся вперед.

Молодые люди, легко оттесняя прохожих, неотступно сопровождали.

Метрдотель немедленно получил распоряжение, и столик в тихой нише в минуту засверкал фруктами и французским коньяком. Володя налил и искренно сказал:

– Я очень рад тебя видеть!

Они выпили.

– Я тоже рад за тебя. Вот видишь как… – сказал Андрей и, опять не найдясь, добавил: – Так получилось, даже не верится, я с тобой запросто.

– Не глупи, – улыбнулся Володя и спросил: – Ты не работаешь? Я имею в виду профессию.

– Время мое уже ушло, Володя, – ответил Андрей. – Раньше сильно тосковал, а теперь иногда только. А на самом деле, Володя, мы все артисты. Это правда, что мир – театр. У каждого своя роль.

– Ты своей доволен? – спросил Володя, глядя Андрею прямо в глаза.

– Такую мне дали, Володя, – ответил Андрей и, покрутив рюмку, добавил: – Может быть, не совсем доволен, но выбор невелик. А на лучшую таланта не хватило.

Они выпили замечательно бодрящей жидкости еще по глотку, и Володя снова внимательно и в упор поглядел на Андрея и серьезно, спокойно решил:

– Я вернусь, мы встретимся и найдем возможность сменить твое амплуа. Звони секретарю, она будет в курсе точного дня моего приезда. Пойдем потихоньку.

Он встал. Подойдя к таможенному контролю, Володя обнял Андрея и вдруг спросил:

– Андрюша, махнемся не глядя?

Андрей не понял, а Володя уже снимал свое роскошное пальто и тянул за рукав его, Андрея, старенькое рыбье укрытие – плащик. Андрей сопротивлялся, но довольный Володя практически сам стащил с него плащик и, втиснувшись в него, огляделся и спросил у телохранителей:

– По-моему, ничего?

Те серьезно закивали.

– Ребята тебя довезут, – закончил он.

Но Андрей категорически отверг эту идею.

– Нет, нет, нет! – наотрез отказался он. – Я сам, мне будет лучше, пожалуйста!

– Да бога ради, – согласился Володя и после двух-трех директив отпустил ребят, которые, пожелав всего наилучшего, оставили хозяина перед таможенником.

Володя обнял Андрея и, порывшись в кармане, достал записную книжку.

– Это твоя, забери.

Андрей тут же стал обшаривать карманы пальто и обнаружил деньги. Володя улыбнулся.

– Там этого даром не надо. Поезжай на такси. Обязательно. Все, до встречи. Поезжай. И звони мне в офис. Все решим. Понял? – И, махнув рукой, отвернулся, доставая паспорт на контроль.

«Такси до города, недорого!» – наперебой предлагали водители.

Молодой парень первым подскочил к Андрею:

– Пожалуйста, машину дешевле, чем такси. Поедем? А я думал, вы прилетели откуда-то, – говорил парень.

– Друга провожал, не виделись давно. А оказалось, что дружба не умирает.

– О, не против, если подхватим попутчика? Вон голосует, – спросил водитель.

– Конечно, – согласился Андрей, – надо взять.

Машина подрулила к обочине, и голосовавший открыл дверь, где сидел Андрей.

– Свои люди? – спросил он.

– Свои, свои, – отозвался водитель.

Андрей ничего не понял. Сзади его вытолкнули из машины, а голосовавший, схватив за лацканы пальто, ударил в живот и поволок на пустырь. Андрей хотел спросить, объяснить, попросить. Все мелькало в сознании. Его ударили по голове, стаскивая пальто, ощупывая. Он слышал, как спросил голосовавший о его вещах, что-то резкое бросил водитель.

– Мрази! – вдруг из последних и недюжинных сил вырвал из себя Андрей и воткнул свой кулак в мягкое и горячее. Хрустнули зубы, и завывшее существо начало бить уже страшно и бессознательно. Луна летела, как яркая лампа, раскачиваясь, и вдруг вспыхнули сто лун.

Он стоял в лучах огненных лун. Дым полз по земле, его слушали десятки столпившихся вокруг людей.

– Я хотел жить по совести. По любви. Я никому не сделал зла. Но я родился не там и невовремя. Тут правит Сатана. Все вечные законы оплеваны, над ними смеются, глумятся. И главенствует тот, кто презрел святые истины: кто убил, украл, кто доносил на ближнего своего, кто создал кумиров. Мы живем, проклиная свою жизнь. По привычке, по животной обреченной дикости. Мы уроды. Бог дал нам мир, а мы бредим войной. Бог дал нам жизнь, красоту, а мы губим все и превращаем в грязь, в дерьмо. И после этого гордыня дожирает нашу скользкую плоть. Человек – это звучит горько и страшно.

– Стоп, снято! – К нему бежит режиссер, обнимает его, хлопает по плечу.

– Умница! Отлично сыграл. Классный монолог. Второй дублик сделаем? Да? – спрашивает он, не ожидая ответа. – О хозяевах жизни – гневно! Больше горечи, боли. Понял? Приготовились! – скомандовал он.

– Я не буду, – тихо сказал Андрей.

– Как? – не понял режиссер. – Почему?

– Хватит, – просто ответил Андрей. – У жизни нет дубля.

– Папа! – прокричал кто-то.

Андрей огляделся. К нему бежал Юра и кричал, кричал. Он подскочил, и бросившийся навстречу сыну Андрей схватил его и, обняв, прижал к груди.

– Я искал тебя! – задыхаясь, шептал Юра. – Искал, но мать не пускала, говорила, что бросил нас, предал. Я не верил, правда, папа! Я тебя очень люблю. Я увезу тебя на море. Ты будешь жить с нами. Там тепло. Я буду о тебе заботиться, и ты будешь счастливым. Смотри, вон оно, – указал он. – Поднимите его! – попросил он.

И все, кто стоял массовкой, подбежали и стали поднимать Андрея на руках. И вдруг он увидел сверкающую воду, белый, горячий песок. И Женя тоже был рядом. Он подошел и взял Андрея за руку. Он держал его ладонь, улыбался и говорил:

– Ты хорошо сыграл свою роль, и хорошо, что мы вместе!

Ему было легко и тепло, и очень спокойно.

Милиционер держал руку лежащего Андрея. Шел легкий снег наступившего утра. Бригада осматривала место. Но кругом белое крошево засыпало за ночь всякие следы.

– Скорее всего, он замерз, – констатировал сотрудник.

– О, я книжку записную нашел, – крикнул молоденький сержант.

Андрей лежал среди белого бескрайнего пространства, и снежинки не таяли на его спокойном лице и убеляли сединой чуть шевелящиеся от стылого ветра волосы.

Надежда

Литературный сценарий

Сдав смену, она тряслась в троллейбусе и, тупо глядя в серый, пронизывающий городской пейзаж в окнах, уныло думала о том, что совсем не зря дано человеку имя. Вот и ей остается только надеяться. На чудо, на случай, на удачу. Черт знает, на что еще или на кого. Надежда, одним словом. Вот и тяни свой именной крест через всю отмеренную Богом жизнь. Бездушный голос объявил остановку, и она стала проталкиваться к выходу.

– Схо́дите, гражданин?

На ее вопрос обернувшийся детина оглядел ее рыбьим взглядом и через губу объяснил:

– Сходят с ума, гражданка.

– Выходите? – еще раз уточнила она, решив не сдаваться.

Он опять глянул на нее как-то брезгливо и изрек:

– А выходят замуж. Но тебе это как раз не грозит.

Дверь уже открылась, и детина, вместе со всей массой пассажиров, оказался на остановке, а она, сжав кулаки, хотела крикнуть ему и всем, что как раз и грозит, но на нее надавили сзади, так что она вылетела со ступенек, едва не упав.

Заскочив в продмаг и прихватив кефир и обезжиренный творог, Надежда уже почти бежала к дому. Быстренько приняв душ и переодевшись, она отхлебывала кефир и складывала в сумку тетрадь и учебник. А дальше, как в обратной киносъемке, – ехала в лифте, бежала к остановке, тряслась в человечьей густой массе автобуса и метро.

Ольга уже ждала ее и, по обыкновению, перекуривала. Махнув в знак приветствия рукой с окурком, она тут же начала мораль:

– Пятое занятие, и пятый раз ни ты, ни Лариска вовремя не приходите. Можно подумать, у вас одних работы, заботы, а я ни хрена не делаю! – Увидев несущуюся вдоль аллейки Ларису, она затушила окурок и, повернувшись на каблуках, пошла к двери, бросив на ходу: – Нет культуры, а точность – первый показатель культуры. Точность, говорят, вежливость королей.

– Что ты нудишь-то? – уже догнав подруг, еле дыша объяснялась Лариса. – Я в пробке стояла, и весь Калининский парализовало.

– Выезжать надо раньше. Я не на аэроплане летаю, а в том же самом транспорте, – тем же тоном заметила Ольга. – Ты с Надьки хоть пример бы брала. Она молчит. Виновата, так молчи. Дак тебе надо оправдываться. – Она остановилась. – Слушайте, нам надо группу поменять! – Девочки переглянулись, не понимая. – В нашей ни одного путного мужика нет, – объяснила Ольга. – Какие-то довески. Неликвид. Я это дело беру на себя.

Занятия по английскому шли не просто трудно, но как-то непроходимо трудно. Группа сложилась из людей, будто специально глухих к чужому выговору. Впрочем, педагогиню средних лет это волновало постольку-поскольку. Проще говоря – нисколько.

После занятий подруги сидели в вестибюле и вполголоса обсуждали успехи и проблематику дня. Ольга курила. Лара, взяв у нее сигарету, тяжело выдохнула:

– Ой, я, наверное, брошу эти курсы. У меня прямо что-то с головой. Тяжесть. Прострация. Я ничего не понимаю, запомнить не могу. Эта надавала опять черт знает сколько. А я первое занятие забыла. Села вчера повторять, и даже как «здравствуй» вспомнить не могу. Каша в башке.

– А ты как хотела? – изумилась Ольга. – Тут уже русские слова забываешь, родные. Живем-то где? Каждый день давление скачет, бури магнитные. Экология – говно голимое. Я вчера номер мобильного забыла. И паренек такой симпатичный попался. Обмениваемся любезностями, то-се… А у меня клинч. Ступор. Он не верит, а я – хоть плачь! Забыла собственный телефон. А тут такие предложения сложные тебе сразу дают. Она же объясняла – сразу ничего не запомнишь. Зато потом они будут всплывать в мозгу. А сейчас надо впитывать, и все. Ну поехали. Туши сигарету. Нас Катька ждет. Я опаздывать не люблю.

Подруги ввалились в репзал почти вовремя. За ширмой возле рояля переодевались еще две дамы. Катя была взволнованнее обычного. После легкого приветствия и ничего не значащего вопроса: «Ну, как успехи?» она тут же заговорщицей прошептала:

– Сегодня двое новеньких записались. Так что мужское начало в коллективе появилось.

Танцмейстер – аскетичная, если не сказать тощая, дама внушительного возраста – вошла с магнитофоном и, коротко поздоровавшись, приказала включить электроприбор в сеть. Следом появились два вполне крепких молодых мужчины, которых хореограф представила выстроившимся начинающим танцовщицам:

– Это наши новые кавалеры.

Была уже ночь, когда Надежда приползла домой. Ноги гудели, тело ломило от обрушившейся танцевальной акробатики. Она прошла в комнату и упала на диван. Повалившись на подушку, она еще несколько минут глядела в окно, сквозь стекла которого ей подмигивали далекие живые звезды. Разбудил ее резкий звон. Это звонил телефон. Свет горел в прихожей, Надежда была одета, а часы показывали час ночи.

– Я приехала! Прилетела! – кричала в трубку, видимо, подшофе Марина. – Девки у тебя, что ли?

– Откуда? – изумилась Надя, – Время-то уже час. Все спят. И я спала. С приездом. Все хорошо?

– Отлично. Великолепно! Димка встретил. Мы тут отмечаем возвращение. Приезжай. Бери машину, я оплачу! Я соскучилась.

– Ты с ума сошла, Мариша! – тихо подытожила Надя. – Мы еле теплые после занятий. Веселитесь там. Увидимся послезавтра. Я сегодня работаю. Сейчас разденусь и досыпать. Целую тебя, не сердись. Привет Диме. Отдыхайте. Я сплю. Пока.

Она положила трубку и отключила телефон. Уже снимая с себя джинсы и кофточку, в полусне бормотала:

– Я приехала, бери такси, лети. Она кайф ловит, а мне ноги в руки и давай беги. Ненормальные люди.

Она еще шевелила губами, но уже беззвучно, а через мгновение крепко спала.

Ей снилась искрометная жига. Она танцевала в каком-то роскошном зале. Два ее партнера, увиваясь вокруг, прищелкивали пальцами рук, грациозно наступая на нее, а она в сумасшедшем наряде, подобно театральной Кармен, отбивала каблучками ритм и уносилась в ритме бесподобного танца. А ее подруги жались у стен, и было видно, как они завидуют ее темпераментному таланту, ее легкому, уверенному профессионализму, словно она родилась там, в Ирландии, и унаследовала всю стихийную свободу своего непокорного и счастливого народа. Все неслось мимо, кружилось, вертелось, оставляя в сознании сполохи ярких цветов, калейдоскопом сменяющие друг друга.

– Надюша, ты как корова под седлом. Тебя сварили, что ли? Суши́, суши́… Я ни хрена не вижу. Еще суши, поворачивайся. Устала – иди в отпуск, отдохни. Давайте зажимы, и будем потихоньку подтягивать…

Операция шла своим чередом, халаты в масках толпились над столом, отлажено орудуя перчатками, перебрасываясь житейской трепотней, перемешанной с непонятным профессиональным жаргоном.

Надя сидела в кабинете операционных сестер, когда ее позвали к телефону. Звонила Ольга.

– Слушай, у меня идея. А чего мы, дуры, в бассейн-то не ходим? Сейчас есть такие классные. Я встретила своего приятеля, он мне сказал, что ходит два раза в неделю. Там морская вода, сказка! Но мы-то можем и подешевле найти. А представь, как это и для здоровья, и для тела, и для дела… Там как на пляже. Поняла? – закончила вопросом Ольга.

– А чего не понять-то? – вяло ответила Надежда и спросила в свою очередь: – Вместо чего будет бассейн? – И тут же отдернула от уха трубку. Там орали.

– Ты дура, вместо чего?! Не вместо, а в дополнение. Смешно! Как будто мне одной это надо! Ну давай дома сидеть, в телевизор пялиться и ждать, когда придет веселая старость и счастливая смерть.

– Да я против, что ли, Оля? Я только сегодня усталая, чуть теплая. Втык получила, а еще две операции сегодня, – оправдываясь, поведала Надя и услышала в ответ:

– Устала! А я не устала? Нам уставать нельзя! Поняла? Маринка приехала, кстати. Утром мне звонит, дура. Я еще сплю. Завтра девишник у нее. Она там навезла презентов, говорит. Все! Давай созвонимся. Мне некогда.

Послушав гудки, Надя положила трубку. Набрав полную грудь воздуха и выдохнув, она сказала всем сидящим в комнате:

– Нам уставать нельзя! Правильно?

Переглянувшись, медперсонал с ней согласился.

– Ну как отдохнула? Все повествуй, без утайки, – вопрошала Лариса.

– Как отдыхают люди? Изумительно! Если изъять из внимания соотечественников, то полный «парадайз». Вы же теперь у нас англичанки. Буду с вами спикать ин инглиш, – кокетничала Марина.

– Мы еще только пять занятий осилили. И наши мозги стоят колом. Ты пока не травмируй наши умы, – попросила Оля.

– Отлично. Рай, одним словом. Море, солнышко, ол инклюд. Значит, все включено. Давайте на стол накроем. Девишник по случаю возвращения. Гульнем сегодня. Я Димку отправила ночевать на дачу. Они там наверняка тоже загуляют. Две недели как один день пролетели. Я даже не соскучилась.

– А ты когда хоть по нему скучала-то? – съехидничала Оля.

– Не будем о больном. Сам виноват. Жену надо на руках носить, лелеять. А этот трудоголик…

– Вот гадина! – не дала ей договорить Ольга. – Живет как за пазухой, и все ей мало! Зажираешься, подружка.

– Давай, давай! А то мне некому морали читать. Я так истосковалась по нравоучениям на чужбине, что прямо хоть в море топись. Во! Вспомнила. Познакомилась с мужчиной. Наш, россиянин, но какой-то европейский. Достойный, интересный. Каждое утро он входил в море и часа полтора плавал. С морем здоровается, и меня научил. Входишь и говоришь: «Здравствуй, море!» А когда плывешь, надо говорить: «Море, море, возьми мои хвори. Подальше отнеси, да на берег выброси». И знаешь, действительно, так легко, хорошо, спокойно. И все из тебя выходит.

– Вот и я говорю. Все из тебя вышло. И даже благодарность к мужу. Он тебе такую жизнь организовал. Я бы ноги ему мыла и воду пила, – пообещала Ольга.

– Иди к черту! Благодарность. Это он должен быть мне благодарным. Он, кстати, и благодарен. Нашла святого. Молчи. Ноги можешь ему мыть. Он собирается домработницу нанимать. Если еще и воду пить от омовения ног будешь, он, пожалуй, приплачивать станет, за особенное извращение. Он любитель остренького.

– Ну а романец-то был? Ну расскажи, – попросила Лариса.

– Чего это романец? Я на мелочи не размениваюсь. И потом, там такие есть красавцы, что и в полный штиль шторм начинается. Баллов в пять-шесть. Все сносит – и крышу, и фундамент. Димка вроде соскучился, а я лежу, глаза закрыла и представляю, что на пляже… Силилась, силилась – и ни-че-го! Никакого удовлетворения. Все мои представления обосрал. Не умеет ни ласкать, ни дарить себя. Никакого сравнения. Те – как чума. Энергии – вулкан. Горячие, нежные. Руки какие-то, будто не две, а несколько. Шивы индуистические. Всюду тебя ощупывают, ласкают. Ой! Хочу не могу. Не могу хочу. Вот поэтому столько наших дамочек там и растворяются на отпускной срок. Никого не осуждаю. Ни-ко-го!

– Я тебя обожаю! Она не осуждает! Ты сама такая. От живого мужа, не обижайся только, ездишь блядовать по несколько раз в год к разным чужеземцам, – резюмировала Оля.

– О-о! Я поняла! – пропела Марина. – Зависть – низменное чувство, но понятное. Вы таскаетесь то на курсы английского, который нужен вам, как свинье орден, то на танцы, черт-те куда. А вопрос – зачем? А за тем же! За мужиком! Только тут мужчин нет! Сырье какое-то. Вторичное!

– Все! Кончайте! – приказала Лариса. – А то девишник получается какой-то… Как в ток-шоу «Давайте это обсудим».

– Это поразительно! – Ольга всплеснула руками-крыльями и, опершись ими о почти готовый стол, гневно изрекла: – Мы тут официантствуем, готовимся, а эта мля и здесь опаздывает!

Лариса вступилась за подругу сразу. За ней Марина и Надя.

– Она все объяснила. У нее класс дополнительный. Ну как она ребятню бросит? Кончай! Сама ее за принципиальность уважаешь. Она мать-героинница. Сорок три рыла в классе. А дети нынешние – это не мы, не наше поколение. И потом, чего ты торопишься? У нас завтра воскресенье, день юридической и практической свободы и покоя.

– Все-таки, девчонки, – улыбаясь и целуя всех по очереди, добродушествуя, почти запела Ольга, – какая мы дружная кавалерия!

– Чего это кавалерия? – вставила Марина.

– А кто же мы? Конечно, кавалерия. Лошади. Все на нас. Я утром овсянку залью кипятком, пока гриву расчешу, все остынет. Я кашку съем и ржу целый день, а все на мне ездят. Да еще подгоняют. И все так. А заскочила на рынок на наш… Еб… не сказать чтоб! Одни темнокожие представители всех бывших республик. Стоят, курят, деньги пачками считают. Подмигивают, намеки строят. И ни один не работает. Квартир понакупили, прописались, жрут в кабаках, гуляют, наших девок, как коз горных, дерут… И вся работа – купи-продай. Ничего сами не производят, не сажают, не ро́стят. Собрала бы лично в вагоны, и на родину, и чтоб ни одной рожи не было!

– И я согласна. Мужик обязан вкалывать, – согласилась Лариса.

– На Востоке мужики не работают, – проинформировала Марина. – У них другой менталитет.

– А у нас прямо изработались. С ног валятся, – тихо заметила Надежда, которая все это время украшала веточками зелени все, что было разложено в тарелках и блюдах, стоявших на столе.

Звонок в дверь прервал дискуссию.

– Наконец-то! – взвыла Оля. – Я уже жрать хочу и выпить!

Марина кинулась в холл. Катя улыбалась. В руках у нее был букетик белых гвоздик. Она вручила каждой из подруг по цветочку.

– Девочки, – начала она, – я так рада вас видеть! Завтра выходной… Слава Богу, у меня сил больше нет. Так хочется собрать всех мальчиков и девочек и отвезти на космодром. Посадить в ракету и отправить к далеким, неизведанным мирам. Пусть летят!

– Пусть летят они, летят. И нигде не встречают преград, – красиво допела Ольга.

– Seat down please. I am glad to see you? – на английском сказала хозяйка.

– Ва-у! – заорали девчонки тоже по-английски.

Все немедленно уселись и, хитро замолчав, поглядев друг на друга, разом хлопнули в ладоши и хором в унисон: «Девишник открыт!» На блюдце крутанули лимон, который носиком показал на Ларису.

– Отлично, – сказала Марина. – Новая тамада. А то прошлый раз Олюшка так частила, что я в такси уснула.

– Ты не рассказывала, – заметила Ольга. – И что таксист?

– Был очень вежлив. Ладно, черт с ним. Начинаем!

Тамада, откупорив бутылочку, разлила по первой.

– Ну, с возвращением, с благополучным обретением нами тебя в родной юдоли. Хорошо?

– Ничего. Идет, – подтвердили все и выпили. Легонько закусили огурчиком, занюхали салфеткой.

– Ну а теперь… За нас, за девочек, за бешеный успех!

Второй тост был встречен одобрением. Уже накладывали салат, рыбку.

– По третьей, и прервемся. У меня подарочки вам, красны девицы, – грациозно изрекла Марина.

– Пусть нас не сглазят, пусть с нас не слазят! – объявила тамада. – Чтобы было кому одевать, и чтоб было кому раздевать!

Теперь все стали чокаться, поднимая задницы, и, выпив, снова закусывали. Надя встала и пошла к музыкальному центру. Музыка поплыла по гостиной. Марина ушла в другую комнату, вернулась со свертками и пакетами. Все, затаив дыхание, ждали. Началась раздача ценностей. Катя получила шкатулку с ключиком и была безнадежно счастлива. Ольге досталась немыслимая юбка, вроде цыганского лоскутного одеяла. Лариске вручили монисто и шифоновый шарф, а Надежда отхватила в виде сувенира большую кружку и бисерную шапочку с бисерными же висюльками. Но когда Марина показала внутренность кружки, веселье и радость удвоились. Там на дне стоял человечек с большой длинной пипкой, так что когда надо было испить из этого сосуда, то губами ты обязательно касался детородного органа. Все, отликовав и отблагодарив, снова уселись на свои застольные места.

Тамада Лариса, наполнив рюмочки, серьезно начала очередной тост:

– Во все года, во все века четвертый тост за мужика! Хоть он и царь, хоть он и Бог, но он всегда у наших ног!

– Правильно! Пусть лучше меж наших ног будет, и почаще, – сострила Ольга.

– Да, все-таки как-то странно мы живем. Черт-те как, – начала новую тему закусившая Лариса. – У нас, я говорила уже вам, в лаборатории аналитики Авдеев, он психиатр, психолог, вообще умница. Одинокий, кстати. Ну не в этом дело. Так он изучает на крысах интеллектуальные и психологические свойства. И, казалось бы, – грызун, тварь, а психика, интеллект совершенно как у людей. Это так интересно! Он, например, проводил такой эксперимент. В клеточке раскладывал еду, сажал самочек, ставил вино. И запускал самцов. И что вы думаете? Одни только насыщались, становясь, скажем, гурманами. Других интересовал только секс – это ловеласы. А каких-то не оттащить от вина. Алкаши. Ничего не надо, сразу бегут к алкогольной клетке и пьют. И никакого другого кайфа им не надо. Ни еды, ни любви.

– Надо же! – изумилась Надежда.

– Конечно, надо, – подтвердила Ольга. – Я отчего развелась с Анатолием? Ему только ее, водочку, и надо было. В любую клеточку, где водочкой пахнет, пролезал и забегал. Крысеныш!

– Ну а еще какие опыты ставил? Расскажи, интересно, – попросила Катя.

– Например, есть крысы-исследователи, – почувствовав внимание, продолжила Лариса. – У него в лаборатории огромный стол. И там различные условия для жизни созданы. Так вот, есть особи, которым эта жизнь наскучила, надоела. И они начинают прогрызать сетку, пол, чтобы вылезти и обследовать пространство вне их огороженного мира.

– О! Это их крысиные космонавты, – догадалась Оля. – Мало им того, что здесь проблем полно, дак надо еще все вокруг облазить, облетать. Здесь все засрали! Нет, и на других планетах все изгадим! Но меня другой факт удивил, – Лариса стала серьезной. – В клетке закрыта крыса, а рядом клеточка с открытым входом. Свободный доступ. Лакомства. Обе клетки соединены электропроводом, так что если в свободную вбегает животное, то своим весом давит на контакт в полу и включает электрический ток, который ударяет крысу в закрытой клетке. Та визжит, но не умирает. Там сколько-то несмертельных вольт, но очень неприятных для нее. Короче, крысы на второй, третий раз, вбегая за лакомством, понимают, что они виновники мучений их соседки… И выбегают их клетки. И уже больше туда не входят, и их никакие угощения не прельщают. Но есть отдельные особи, которые от этого приема, поняв, что они виноваты, от чужого страдания получают кайф. Он их называет «садисты». Больше того, забирают из клетки еду, а садист все равно лезет в клетку и сидит. И кайфует от того, как орет и визжит в соседней клетке такое же, как и он, существо.

– Да-а! – протянула Катя. – У меня в классе двое таких крыс. Откровенно наслаждаются, когда кто-то страдает. И изобретают, что бы еще придумать, чтобы унизить, ударить, извести, уничтожить. Зато на занятия их каждый день папочкин личный водитель привозит и увозит. И тут как-то на днях спрашиваю одного из них по предмету… Ну и ставлю ему «единицу» – ничего не знает. Ни-че-го. Идиот и хам. Так он смотрит прямо мне в глаза и громко говорит: «Хочешь, чтобы тебя отсюда выкинули? Ты здесь никто и ничто!» И у меня слезы. Хуже, чем садисты.

– Слезы! – Ольга вспыхнула. – Вот и дура! Взяла за шкирдак, и пинком под сраку из класса, к папочке!

– Да он с меня ростом, – улыбнулась Катя. – А потом что? Он в классе уважаемый юноша. Девочки все влюблены, парни заискивают, там такие возможности у папы, что… Ой, о чем ты!

– Ну все, приехали… – Марина расстроено съела оливку и вздохнула. – Не умеем мы просто друг для друга пожить. Хоть вечер. Обязательно приплетем проблемы.

– Ну а как без них? – взорвалась Ольга. – Мы не на луже сидим. И не в Анталиях загораем, етит твою маму. Она задницу намочит в соленых морях, романов накрутит, и ей хоть бы хрен по деревне и два по селу. А тут люди как крысы, крысы как люди, а дети – хуже не придумаешь. Живем-то – как в этой лаборатории, мало того что в клетушках, дак еще друг над дружкой эксперименты проводим! Опыты садистические – чтоб побольней, чтоб пострашней. В кого мы превратились-то? Вот чего ты ездишь на отдых то в Грецию, то в Египет, то в Италию? Ехала бы на Каспий, на Волгу, на Черное море…

– Скажи еще в какой-нибудь Уренгой или Биробиджан, – дополнила Марина. – А на Черном море я была. И что? Как в помойке. Пляж в мазуте, море засрано, сервис как на базаре. Отравилась в ресторане, чуть не сдохла. Лариса, ты тамада или что? Довела нас своими крысами.

Лариса взяла бутылку и наполнила фужеры.

– Чтоб подсохнуть, но не сдохнуть. Похудеть, но всех хотеть. Чтобы были деньги, силы, секс и счастье до могилы!

– Это что это такое? – вскинула белесые брови Надя.

– Только что придумала, честное слово, – призналась Лариса.

– Экспромты от природного ума, – съязвила Марина.

– А мне нравится, – в знак единения закивала Ольга. – Приживется, если не забудем. Станет нашим новым тостом. Все интересней, чем «За Родину, за Сталина». Давайте, мои разнаираспрекраснейшие герлфренды!

Хихикая, подруги выпили.

– Ну что… – потирая руки, коварно начала Марина. – Хочу, в качестве отчета о проделанном отдыхе, показать вам некий компрометирующий материал! – Она пошла к телевизору, всунула кассету в плеер и, взяв пульт, села на диване. Все кинулись к ней. Оля села на ковре, поближе к экрану. – Киноархивная хроника событий! – объявила Марина и нажала кнопку пульта.

Лариса придвинула столик с напитками поближе к дивану, наливая девочкам, которые, обнявшись, сели рядышком, в их фужеры.

– Это я в аэропорту перед вылетом, начала комментировать Марина. – Вот этот дурак ко мне в баре начал клеиться. Едет на отдых с какой-то потаскухой, а все равно чего-то еще надо. Вот она. Мы с ней потом поболтали. Раскрутила его на поездку, козла. Он оплатил ей тур, а она его там динамила по-светски, молодец. Знает, что и как.

– Чего ж хорошего-то? – спросила хмелеющая Надя.

– Ты, Надь, смотри и это… поняла? – не глядя в ее сторону, продолжила Марина. – Это я забираю камеру, поэтому изображение скачет. Так, это уже прилет… Смотри, какой аэропорт. Общий план. Ну, это неинтересно. Вот, автобус. Едем в отель. Красота какая, да? Вот внизу море, сейчас панорама откроется. Вот!

– Обалдеть, – простонала Ольга, выпустив клубы дыма. – Насладимся, матроны, чужим счастьем!

– Вот он отель. О, это я споткнулась. Из автобуса выходила.

– Это тебе и чемоданы несут? – изумилась снова Ольга.

– Ну вот, а это уже я в номере. Это балкон мой, лоджия, точнее. А видок, да? Я уже соскучилась.

– Останови, выпьем, – встала Лариса. – Я прямо аж заволновалась. Все-таки везет тебе, Мариша. Видеть все, общаться, получать радость от жизни. А я один раз была в Польше. Ничего не видела – ездили за тряпьем. Автобус и баулы… Нет, была еще в Геленджике с родителями. Два раза.

– А давайте шампанского! – предложила Катя. – Будем думать, что мы в Маришкином отеле гуляем. А потом к морю пойдем. Как будто.

– Чего это как будто? – завелась Ольга. – Не как будто, а в натуре. Я щас все организую.

Хлопнула пробка, и уже искрилось шампанское, когда Марина начала повествование:

– Это наш пляж. А вот, вот этот мужчина, я говорила, здоровается с морем. Интересный, правда? Это я попросила, чтобы меня на горках поснимали. Класс, да? Надь, достань из холодильника еще шампанское.

Надежда, не отрывая взгляда от летящей с горы в воду Марины, пошла на кухню, наткнувшись на кресло. Хлопнула новая бутылка, и девчата, потягивая шампусик, увлеченно заголосили: «Сволочь ты! Мы тут по грязи шарахаемся, а она там царствует. Где, бабы, справедливость. Души Маришку!»

Все кинулись на хозяйку, и кто подушкой, кто поцелуем начали тискать и валить Марину. Общий визг, хохот, барахтанье заглушили музыку, фоном сопровождавшую телевизионный показ. А на экране было море, набегающие волны и искрящийся песок курортного рая.

Уже изрядно захмелевшие, подруги сидели на огромной кухне. Наливая себе в рюмочку, Лариса расслабленно мечтала:

– А как, девчонки, было бы здорово собраться всем и вместе махнуть куда-нибудь, недорого, этак недельки на две! Забыть обо всем на свете и загулять.

– Да хоть бы на неделю, – сократила полет мечты Катя.

– Сидеть у воды, – продолжила Лариса, – а тебе подносят разные соки, вино загорелые красавцы.

– Пошли, – вскочила Ольга, – меняем обстановку. Берите бокалы и за мной.

Все двинулись за ней. Просторная ванная комната наполнилась девчатами. Ольга включила воду, а Марина стала сыпать в широкую ванну соль. Стали устраиваться у воды. Принесли кресло, стулья.

– Соленая! – лизнув воду, радостно сообщила Катя. – Здравствуй, море!

Все захохотали. Лариса села на край и, опустив ноги, стала плескаться в бурлящей струе.

– Как я плавала, девки! Джаст э моумент, – спохватилась вдруг Марина и выбежала из ванной.

– Наливайте, чего сидим-то? Загорелых красавцев рядом нету! Самообслуживание, – съязвила Лариса.

В этот момент вошла Марина. Она была в одних трусиках, но в ластах и с маской на голове. Подруги зааплодировали, и под их овацию Марина вошла в ванну и погрузилась под воду.

– Ты уже наплавалась! Дай другим! – заорала Ольга. Она полезла в воду и, вытеснив Марину, стала нахлобучивать на себя маску и погружаться в пучину.

Надежда стояла на берегу. Море ласково играло возле ее босых ног. Солнце ослепляло и заставляло улыбаться и жмуриться. Два красивых, крепких, загорелых юноши стояли рядом с подносами, на которых были соки и вино, фрукты лежали уже очищенными. Ей навстречу прямо из воды выходил ослепительный молодой человек. Он улыбался и протягивал крепкую загорелую руку. Его зубы переливались жемчугом. Он говорил ей что-то по-английски, и она все понимала. Их руки соединились. Она вошла за ним в воду, и они поплыли. Бирюза воды поглотила ее, но она свободно дышала в синей пучине. Все глубже уходили они с ее незнакомцем в море, и все глубже дышала она, наслаждаясь прохладой и чистотой искрящейся воды.

Проснулась Надежда от собственных тяжелых, шумных вздохов. Полежав с открытыми глазами, она сказала сама себе: «Надо все-таки научиться плавать».

Надежда выползла из-под пледа. Рядом сопела Катя. Подойдя к окну, Надя поглядела за штору. Было раннее утро. Она тихонько вышла из спальни и прошла в ванную. На дне джакузи лежала маска, вокруг стояли бутылки, фужеры, валялись апельсиновые корки, платья и колготки ее подружек по-вчерашнему девишнику.

– Хорошо отдохнули, прямо как на курорте, – тихо вздохнув, вслух сказала Надя, собирая вещи.

Фужеры и бутылки составила на полку у зеркала. Умылась, причесала волосы. Подержалась за голову. Ее слегка подташнивало, и она, вылив остатки шампанского в бокал, отхлебнула. Подержав жидкость во рту и равнодушно сглотнув, оставшееся вылила прямо в ванну, а в фужер налила холодной воды из крана и с удовольствием выпила. Постояла у зеркала во всю стену и, вглядываясь в себя, так же тихо подытожила:

– Бедная ты, бедная…

Мужик-вахтер, дремавший в парадном, открыл дверь и она, кивнув ему, вышла на воздух. Красивый, пустой и тихий город принял ее. Она шла вдоль аллеи, переулком вышла к набережной. Облокотившись о парапет, долго вглядывалась в темную, холодную речную воду. Стало зябко, и, поежившись, она снова вслух сказала сама себе:

– Да уж, это тебе не море.

Она подошла к остановке. Сквозь стекло была видна одиноко сидящая на скамье фигура. Мужчина лет тридцати пяти тупо глядел перед собой, куря сигарету. Докурив, он достал следующую и долго щелкал зажигалкой, но она никак не зажигалась. Он бросил ее вслед окурку и так же тупо посмотрел на Надежду.

– Нет огня? – спросил он.

– Я не курю, – ответила Надя.

Мужчина поднял зажигалку, долго тряс ее и наконец прикурил.

– Посиди, – почти приказал он и после паузы, добавил. – Не бойся, присядь. А то мне как-то не очень.

Надя села. Поежившись, она, как-то глупо улыбнувшись, вдруг доложила:

– Хорошо, когда вот так никого нет. Совсем по-другому все выглядит. Как будто другой город.

– Все по-другому, – не глядя на нее, задумчиво повторил мужчина. – Теперь все по-другому. Я подозревал, но все не верил, не верил… – Он вдруг повернулся к ней и прямо в упор, глаза в глаза, спросил: – Ты когда-нибудь изменяла мужу?

– Нет! Вы что? – растерявшись, ответила Надя и, спохватившись, пояснила: – Я не замужем. И не была.

Мужик посмотрел на нее еще внимательней и осторожно погладил костяшки пальцев своей правой руки.

– Отшиб все пальцы. Опухли, – сообщил он.

– Вам женщина изменила? – спросила Надя. – Ваша жена?

Мужчина, не отреагировав, мял свою руку.

– Все равно, бить женщину, жену как-то… Что бы ни было. Даже если она не права.

– Я тебе сказал, что я ее бил? – глядя вполоборота, ответил он. – Чего тогда мелешь? Дверь открывал в состоянии соответствующем. Дверь металлическая.

– Мой автобус, – спохватилась Надя, вставая к подъезжающему автобусу.

– Да чет с ним. Посиди! – Мужчина, взяв ее за руку, усадил снова рядом. – Еще придет, их тут до черта. – Он еще о чем-то подумал и серьезно, как будто себе самому, вслух предложил: – А вообще правильно, чего тут сидеть. Мы пойдем сейчас куда-нибудь в бар и треснем по водочке, прогоним тоску.

– Нет-нет! – запротестовала Надя. – Ну что вы, я не пью. Мы вчера выпили ужас сколько! Подругу встречали. У меня и так голова кружится.

– Вот и остановим ее, – серьезно убедил мужчина. – Ты меня слушай, и все будет хорошо. Не бойся, все нормально. Люди должны ведь хоть в горе друг другу помогать. Я тебя не буду грузить, не думай. Просто побудь рядом, и спасибо. Мне сейчас надо переболеть, и все. Ты сказала, что не замужем?

– Нет, – еще раз подтвердила Надя.

– Ну и все! Чего тебе тогда домой торопиться? Какой смысл?

Надя согласилась с убедительностью довода и приготовилась идти.

– Ты присядь пока, – сказал ее новый знакомый. – Я сейчас соображу, где можно время убить. Сразу не включаюсь. Каша в башке.

Едва присев, она вскочила по приказу поднявшегося спутника.

– Все, пошли! – сказал он. – Дойдем пешочком, тут недалеко.

Кафе-бар, куда они забрели, ничем особым славен не был. Открывался рано, принимая тоскливые души. Наливала водочку, вино молодая девушка, рядом с которой сидел восточный господин и тоже «лечился», видимо, после бурного, судя по роже, вчерашнего времяпровождения.

– Сядем там, у окна, – приказал Надежде ее спутник и тут же спросил: – А вчера с подругами что пили?

– Все! – созналась Надя.

– Ну понятно, – сообразил он и прошел к барной стойке.

Надя села на стул и уставилась в окно. Ничего особенного там не было. Ее спутник поставил на стол тарелки с бутербродами и стаканчики с водкой. Надя поморщилась, но мужчина успокоительно покачал головой.

– Лучше всего. – Он поднял стаканчик и выпил.

Надежда чуть-чуть отхлебнула и, проглотив, отпила еще глоток, тут же закусив сыром. Рука сидящего напротив протянулась к ней.

– Алексей. Имя мое такое.

Поперхнувшись от неожиданного предложения знакомства, она тоже подала свою руку и, не прожевав, пожала его большую ладонь, а, проглотив и облизав губы, назвалась ответно:

– Надя. Надежда.

Он внимательно глядел ей в глаза, даже стало немного неловко.

– Ну и на что надеяться-то, Надежда? – спросил он совершенно просто. – Без надежды-то жить хреново.

Она не знала, что ответить, но он, кажется, и не ждал от нее ответа, потому что продолжил говорить сам:

– Я вот – обыкновенный. Не лучше, не хуже других. Упираюсь, чтоб заработать, стараюсь не подличать, чтобы самому не было, так сказать, гнусно. И что толку? Мы женились-то по любви. Серьезно. Я ухаживал, все такое. Так, ладно, – прервал он сам себя, – я обещал тебя не грузить. Давай, за знакомство!

И она с удовольствием выпила. Алексей взял стаканчики, встал и направился к стойке. А она смотрела ему вслед. Что-то теплое и очень простое, ясное исходило от этого человека. И горе его было таким же понятным и простым. И переживал он его просто и как-то достойно и чисто. Она склонила голову, словно любуясь им, и заулыбалась. Он, вернувшись к столику, посмотрел на нее.

– Чего ты улыбаешься? – спросил Алексей, ставя стаканчики.

– Не знаю. Хорошо, и все, – просто пояснила она.

– Тебе хорошо, – он покачал головой, неотрывно на нее глядя. – Тебе хорошо, мне плохо. Равновесие природы. Здорово. А почему ты не замужем? – неожиданно спросил он.

– Не берет никто, – с той же улыбкой и простотой ответила Надя.

– А ты что? – поинтересовался Алексей.

– А я-то что? Что от меня зависит? – спросила она. – Что же я, возьму и вам скажу, например: «Берите меня в жены»? Ну так же не бывает.

– Еще как бывает! – вздохнул Алексей. – В жизни все бывает. Даже больше, чем нужно. За надежду! – Он поднял стаканчик. – Она, говорят, умирает последней.

– Да, – подтвердила Надя и подняла свой. – Вот и меня назвали Надеждой. И я все надеюсь, надеюсь, и очень даже хорошо.

Алексей покачал головой то ли в знак согласия, то ли размышляя о чем-то своем.

– Давай, Надежда, пьем и уходим отсюда. Мне что-то здесь тоскливо и противно. И воняет какой-то дохлой кошкой. – Он приблизил губы и прошептал: – Это от официантки или барменши, кто она тут? Вперед! – Он проглотил водку, следом за ним Надя, и, взяв по бутерброду, они вышли на свежий воздух.

Они стояли напротив входа в кафе и одновременно вдыхали влажный, бодрящий воздух.

– Надо купить сигарет, – пошарив по карманам, сообщил Алексей и вошел обратно в дверь.

Надежда почувствовала какую-то необыкновенную легкость и даже крутанула фуэте, но неудачно. Сказывалась вчерашняя вечеринка. Алексей появился в дверях.

– Имею предложение пригласить тебя в… куда-нибудь прогуляться. Например, в парк, или можно куда ты сама скажешь. Сегодня выходной, ты свободна наверняка. В детстве стишок такой был, помню до сих пор: «Нынче праздник – воскресенье. Нам лепешек напекут. И помажут, и покажут, а покушать не дадут». Не знаешь?

– Нет, – ответила Надя и сострила: – Какое у вас было тяжелое детство, Алексей.

– Как раз детство у меня было легкое, – серьезно ответил он. – Ну так куда направим свои стопы?

Он стоял напротив и, глядя ей прямо в глаза, ждал. Надя помялась, поежилась и вопреки всему выдала:

– Мне завтра с утра на дежурство. А я после вчерашнего загула… Надо и себя в порядок привести, и стирка… Халаты с работы я дома стираю и глажу, ну и так надо… – Она не закончила.

– Все понятно. – Алексей взял ее под руку. – Бьет жизнь, правильно. Как вам метро, автобус? Я провожу, и только.

– Спасибо, – виновато поблагодарила Надя, и они двинулись по мокрому асфальту.

Их головы и лица были рядом, когда они ехали в автобусе. Кто-то, наверное, увидел их входящими в вагон метро. Так или иначе, они оказались возле подъезда ее дома.

– Ну вот и пришли. Я тут проживаю. Вон мои окошечки. Вон то, заклеенное, полоска белая. Вешала штору, палка упала. Это кухня, – постояв, добавила. – Однушка. Однокомнатная. Спасибо, что проводили, и вообще.

– Это тебе спасибо. Откликнулась на чужую личную беду. Я напишу о тебе в газету: «Есть женщины в русских селеньях, немного, но все еще есть». Он потряс ей руку. – Я не был в тягость? Ничего лишнего? – спросил он очень серьезно.

– Да что вы! – вспыхнула Надя. – Наоборот… То есть мне так было хорошо с вами, а у вас несчастье, а мне было… Спасибо. И проводили, и все…

– Ну отлично! – сказал Алексей и, повернувшись, пошел прочь, оставив Надежду с почти открытым ртом; в глазах ее застыли недоумение, боль, сожаление. Словно она хотела спросить: «И это все? Почему? Почему так быстро?»

Она бесцельно прошла на кухню, выпила кефир без всякого удовольствия, а просто так. Потом тупо собирала вещи для стирки. Простыню, наволочки, полотенца… Зазвонил телефон. Раздосадованная Маринка кричала ей, что она сволота, бросила их. Они перенервничали, не зная, где она. Звонили уже десять раз. И как она им испортила все утро. Надя соврала, что ей очень плохо и она лежит, и только что включила телефон. Там успокоились, еще несколько минут повспоминали, как было весело и классно, и сговорились на созвон после ее дежурства.

– Не забудь бланки для бассейна, – напомнила Ольга.

Надя свалилась на кровать и уставилась в потолок, машинально перебирая пальцами кисти пледа. Ею овладела тоска. Тоска и одиночество этой жалкой, крохотной квартирки. Она шарила глазами в подтверждение этого ничтожного мирка, окружавшего ее. Этот дурацкий сервант с глупыми чашками, дешевым хрусталем. Затрапезный стол с обшарпанными стульями, идиотский тюль на окнах. Она села на кровать и, глубоко подышав, чтобы успокоить сердце, вслух сказала: «Ой, господи, скорей бы завтра на работу!»

В дверь позвонили. Немного недоумевая, кто бы это мог быть, Надя вышла в прихожку. Глянула в глазок и привалилась к двери, уткнувшись лбом в самый косяк. Позвонили еще и еще. Она щелкнула замком и приоткрыла дверь. На площадке стоял Алексей. Он был так же серьезен и строг.

– Я подумал, что глупо будет снова с кем-то знакомиться, чтобы заново объяснять о случившемся со мной семейном инциденте. Я не пустой, нахлебником не буду. – Он показал на увесистый пакет. – Как надоем, скажите, и я растворюсь. Грузить вас не буду.

Надя, почти счастливая, распахнула дверь. Он вошел, а она спохватилась:

– Алексей, посидите пока на кухне. Я хоть вещи в машинку заброшу, а то валяются в комнате. Я не думала, что вы так вот… Как-то, как в рассказе каком-то.

Она забегала, засуетилась. Впихнула все вещи разом в стиралку, расчесалась, брызнув духами под мышки. Переодела кофточку, и когда вошла, увидела, что Алексей выставил на стол коньяк, яблоки, лимон, кусок ветчины.

– Садись, – сказал он.

Надя села. Посидели.

– Ой! – вскочила она. – Забыла, – и выбежала из кухни.

– Что это? – спросил Алексей, когда она через секунду появилась.

– Машинку включить забыла. Пусть стирает.

– Пусть, – согласился он. – А фужеры, рюмки есть в доме?

– Ой, конечно, – ответила она. – А может быть, пойдем в комнату, там просторней и побольше стол.

Он встал и прихватил с собой все, что смог унести. Надя поставила рюмки, фужеры. Достала сок.

– У меня ничего нет. Я в основном ем на работе, – призналась она. – А дома ничего есть одной и не хочется.

– А я думал, ты на диете. Теперь все голодают, модно, – сказал он.

– Худая? – усмехнулась она.

– Я могу в туалет сходить? – спросил он, не отвечая.

– Конечно, конечно. Там полотенце над ванной висит. Конечно.

Алексей встал и вышел, а она крикнула ему вслед:

– Там замок не закрывается, сломан!

Надорвав пакет, Надя разлила сок в фужеры и выпила целиком из своего, и тут же налила полный. Алексей стоял в проеме двери и зачесывал мокрыми пальцами волосы. Лицо тоже было влажным.

– Твоя квартира? – спросил он, оглядевшись.

– Нет, снимаю. Уже третий год. Хозяин у дочери живет. Почти вся зарплата сюда уходит. Это еще он мне дает скидку за постоянное проживания. А теперь однушки еще дороже стали. А в центре так вообще цены запредельные.

– Давай выпьем. Быт – это все мелочи, ерунда.

– Я, наверное, уже не буду, Алексей, – жалобно попросила Надя. – Завтра с утра и на сутки. Хорошо?

– Плохо, – отозвался Алексей. – Ты не должна мне отказывать. Ты моя живая Надежда. И я надеюсь и верю, что ты меня излечишь. Не зря ведь мне попалась ты, а не какая-нибудь Дуся или Александра. Двойственное имя – и мужское, и женское. У меня жену, бывшую теперь, Сашей зовут.

Он выпил. Надя пригубила. Он встал и подошел к окну. Постоял, посмотрел.

– Скучный вид. И жизнь наша скучная, – подвел он итог созерцанию. – Живем, чтобы жрать. Чтобы было что пожрать – работаем. Потом сходил в сортир, почитал газету и опять голодный. Надо зарабатывать идти на жратву.

– Ну, вы совсем расстроились, – подбодрила его Надя. – Не все ведь так примитивно. Мы с девчонками вот и на курсы английского языка ходим, и теперь танцами занимаемся. Сейчас справки сделаем – будем в бассейн ходить. Есть даже бассейны с морской водой.

– Здорово! – похвалил он. – А еще что?

– Девишники у нас, – призналась Надя. – Собираемся, кутим, веселимся.

– И весело? – переспросил Алексей и добавил: – Мужикам косточки перемываете?

– Почему? – удивилась Надя. – Зачем? Нет, конечно, бывает, что кого-то обсудим, но ничего не перемываем.

– А что, у тебя никого нет? – спросил он как будто впроброс, наливая коньяк, и, выпив, глянул на нее пристально.

– Как-то вы так спрашиваете, без обиняков. Мы почти незнакомы.

– Но я ведь вам прямо все сказал, без обиняков, хотя тоже впервые тебя вижу, – тут же парировал Алексей.

– Но вы мужчина… и потом, вы другой, свободный.

– Да, да! – подтвердил он и спросил: – Можно музыку включить? Магнитофон работает?

– Конечно!

Надя встала. Воткнув кассету, нажала клавишу. Музыка хоть и не была танцевальная, но Алексей взял Надю за руку и, слегка притянув к себе, начал переступать с ноги на ногу в такт мелодии, стараясь не натыкаться со своей партнершей на стулья и сервант. Надя боялась отстраниться, боялась прижаться, боялась смотреть ему в глаза. Лицо ее начало краснеть, кровь билась в висках. Стало ужасно тесно в груди, дыхание сбилось, руки предательски задрожали.

– Ой, надо кондиционер налить в белье! Смягчает, и запах… Сейчас, извините.

Она высвободилась и прошла в ванную. Глянув в зеркало, она увидела помидорного цвета свое отражение и, включив холодную воду, подставила лицо прямо под ледяную струю. Он развернул ее на себя, так что она не успела опомниться, и прижался к ее пылающему лицу своей головой, уткнувшись и обнимая крепко, тесно. Она говорила ему, но он прижимал свои щеки к ее губам, и выходило что-то:

– Алефа, Алефей… Ну зачем так фрафу?

Он не слушал или не слышал. Руки его были под платьем и уже достигли нужного места. Брюки его съехали на ботинки. Он легко поднял ее и усадил тут же на стиральную машину. Надя уже бросила всякое сопротивление, так как он был в ней, и острая боль тут же растворила ее в себе. Он был сильный и жесткий. Он входил глубоко, тесно и жадно. Даже, как будто зло. Но ей было так невероятно и сладко, что, закусив почти в кровь губу, она страстно впитывала его, глядела ему в лицо, широко распахнув глаза, словно ела его поедом своим ненасытным взором. Машина включила слив, а затем отжим. Центрифуга колотила лежавшую на ней Надежду, словно в нее впустили вольтову дугу. Их общий крик слился воедино, и еще несколько секунд, когда они оба обмякли, бездушная стиральная тумба потряхивала их и потом отключилась.

Алексей быстро повернулся к раковине и включил воду. Промокнув себя полотенцем, он поднял брюки и вышел из ванной. Надя подняла трусы, кинула в ванну, влезла следом и села на дно. Стащила с себя кофту и включила душ. Алексей налил коньяка и, подумав, выпил. Надя на цыпочках тихонько прошла, завернувшись в полотенце, к шкафу и, прикрывшись дверцей, надела чистую футболку и брюки. Алексей курил, отвернувшись к окну. Он затушил окурок в цветочный горшок и, выбросив его в форточку, сказал безучастно и бесцветно:

– Скучно. Одно и то же. Все одинаково. И все одинаковы.

– Зачем же тогда вы это делали? – повернулась к нему Надя. – От скуки? От нечего делать?

– Чтобы еще раз себе доказать, – он налил себе в рюмку еще и как-то зло процедил: – Доказать, что вы все одинаковые. И ты такая же сучка, как всякая баба. Чего ты там раскорячилась? Всем вам надо одного и того же.

Надя широко и удивленно посмотрела на Алексея. Она подошла к магнитофону и выключила музыку. Стало тихо. Подняла недопитую рюмочку и влила коньяк в рот. Алексей внимательно смотрел на нее. Потом быстро вышел в коридор и, взяв пальто, захлопнул за собой дверь.

Постояв некоторое время, Надя убрала со стола и пошла развешивать в ванной белье. Закончив с делами, она вышла в коридор, посмотрела в дверной глазок, словно надеялась… И, конечно, надеялась, что он возвратится. Но время шло, за окном темнело, и она бросилась на диван-кровать и зарылась с головой в подушки.

День закрутил Надежду вихрем дел, работы, обхода больных. Она не забыла взять бланки справок для себя и для подружек. Она совсем забыла, но ей напомнили, что у Сараева день рождения и в пять часов все собираются в ординаторской. И вправду, неделю назад они собрали деньги на его сорокалетие. Заведующий отделением. Он был хороший мужик, но плохой, в общем-то, врач, и поэтому карьерист. Однако коллектив давно сложился, и все уже свыклись и с характерами друг друга, и с их изъянами. Тем более Александр Сергеевич, или Саша, зла своим не сделал, даже наоборот, под его началом все жили тихо, дружно и без особых проблем. Молодая лаборантка Маша Левитина была в него влюблена, и пошел слух, что не без взаимности. Их застукали на диване в его кабинете в положении бутерброда, когда он дежурил ночью. Такая, видимо, страсть обуяла их, что он забыл закрыть на ключ дверь кабинета. Но этого никто не осудил. Александр Сергеевич холостяк. А Маша девочка очень даже хорошенькая и сексапильная. Ею даже шеф интересуется. А ему за шестьдесят! И семья с внуками. Вот это уже настораживает!

Надя пришла помочь накрывать на стол. Девчонки уже выпили водочки и винца, и потому хохот стоял, как на «Смехопанораме». Черт знает что болтают и как идиотки радуются. Надежде было как-то тоскливо и, в общем-то, сидеть и трындеть ни о чем тоже не хотелось. Но ее утянули в середину стола, когда народ собрался. Начались славословия, тосты, аплодисменты. Надя чуть-чуть выпила вина, но вокруг наседали.

– Мне дежурить, братцы, девчонки! – пыталась урезонить коллег Надя.

Но известное дело, как эти наши резоны доходят до гуляющих товарищей. Пришлось выпить фужер, второй. Кто-то травил анекдоты, кто-то уже обсуждал свои личные проблемы. Стол в пять минут превратился в живую винегретную массу, где каждый вроде и сам по себе, но в целом разномастная куча неслышащих, непонимающих, одуревших от суетливого празднования коллег и товарищей. Надя тоже кому-то кивала, делала вид, что кого-то слушает, улыбалась, хлопала в ладоши, демонстрируя свое единение с обществом и полное радостное присутствие на торжестве. Но вскоре полезла к выходу, задохнувшись от дыма, что испускали почти все присутствующие, от этого гвалта и ликования на пустом месте.

В кабинете старшей сестры было тихо, и только тетя Зоя, пожилая сестра-хозяйка и по совместительству уборщица, раскладывала конфеты, доставала из коробок торты и резала их на куски. Стоял электрический самовар, чашки на подносах.

– Тут чай будем пить. Сергеич так распорядился, – сказала она вошедшей Надежде. – А ты чего, Надюша? Чего невеселая? Хлопни водочки. Я вон выпила рюмашку. А… ты сегодня еще в ночь? – поняла она. – Давай тогда торту съешь. Мне вот этот глянулся. Я люблю, чтоб крему не было. А этот хороший, песочный. Давай я тебе наложу. Я тоже там сидеть не могу. Так они все гомонятся, орут. Какой-то день рожденья чокнутый. Мы, бывало, поздравимся, спомним, как чего было за эти годы. А пели как! Это обязательно. Каждый чего-нибудь от себя скажет. Танцевали обязательно. А тут – ни уму ни сердцу. И подарок подарили – черт-те что и сбоку бантик. Кто это такое придумал-то? Я бы на его месте обиделась. Какую-то туристическую палатку. Одурели.

– Ну любит он на рыбалку ездить, – сказала Надя.

– Не знаю, не знаю, – сокрушалась тетя Зоя. – Я бы обрадовалась, если бы мне хрустальную вазу дали.

Надя готовила лекарства, таблетки, ампулы, шприцы. Сверяла по книге записей, кому что, и вносила в журнал отчетности используемые медикаменты.

Обход прошел тихо. Она раздала таблетки, сделала уколы. Парню с ожогами сделала перевязку. Он взял ее за руку, благодаря, и задержал в своей ладони.

– Спите! Сон лечит, – сказала она.

– Не могу. Ноет. А потом, лежу и лежу, сплю и сплю, – уже силы нет. Я в жизни столько не лежал, сколько здесь.

– Как тебя угораздило всю ногу-то себе спалить? – поинтересовалась Надя.

– Угораздило, – подтвердил парень. – Слава богу, только ногу, а если бы и то, что между? – хитренько подмигнул он ей.

– Да это-то ладно, – утешила Надя. – А когда без ноги или без ног? Вот это жуть.

– Не-а! Мне лучше без ног, чем без секса, – убедительно изрек парень. – Зачем жить, когда не можешь любимым делом заниматься? Это не жизнь. Я без этого удовольствия и дня бы не прожил.

– Ну, вот уже неделю лежишь у нас, и ничего, – заметила Надя. – Придумываешь из себя невесть кого.

– Как это ничего? – спросил парень и крепче сжал ее руку. – Я ведь не сплю не потому, что больно, – зашептал он. – Я с болью договорюсь, а совсем по-другому.

Он потянул ее руку так, что она невольно приподнялась с табуретки, и прижал к своему месту. Через простыню она ощутила всю упругую, вздрагивающую, внушительную его плоть. Парень что-то зашептал ей в ухо и второй рукой обхватил за шею. Несколько раз чмокнул сухими губами куда-то в шею и в ухо и нежно, но сильно пригнув ее голову, подтолкнул к животу и ниже, уже стаскивая с себя простыню. Надя опомнилась. Освободившись от его вожделеющих рук и встав с табурета, она улыбнулась, накрыла его славное орудие простыней и спокойно заметила:

– Вам жена утром яблоки приносила, масло облепиховое, чтобы ноженька ваша заживала, слезы утирала, вас жалеючи, я сама видела. А вы так себя ведете, больной, что просто уму непостижимо. Я доложу главврачу завтра, и вас выкинут за нарушение постельного режима. Вам понятно? – Она посмотрела на него и улыбнулась.

И парень посмотрел на нее почти нежно.

– Но я постельный режим не нарушал, – мило объяснил он. – Я все про все если и предлагал, то в горизонтальном положении. И потом, это не жена была. – И уже как ребенок стал канючить: – Сестричка, а можно еще промедольчику, а то болит жутко? Опять не усну.

Ольга забежала, потому что оказалась рядом по своим делам. Она отхлебывала чай на тесной Надиной кухоньке и во все глаза слушала Надин рассказ о последних событиях ее жизни. На столе лежали печенье и Ольгины сигареты. Закурив, она переспросила:

– И коньяк оставил, и все, и ушел – ни слова ни полслова? Ни спасибо вам, ничегошеньки?

– Вот, как говорю, – заверила Надя. – Да вот! – Она открыла дверцу холодильника и достала бутылку коньяка. – Я не пила, а он рюмки три. Ну видишь, больше половины!

– Не бедный, значит, – заключила Ольга. – Коньячок дорогой. Ну, значит, и хрен с ним, с уродом. Давай погладим ему дорожку – пусть идет на… не будем ругаться, на все четыре стороны. Смотри, зажилила хороший напиток к чаю, – укорила она.

– О-о! Че говоришь-то? – покачала головой Надя. – Я забыла про него.

– Шутю, – улыбнулась Оля, доставая рюмочки и, уже разливая напиток, предложила: – Давай! – она подняла свою рюмку. – Навек забыть и дальше плыть по воле волн к любви и счастью! Новый тост, запомни! – Она выпила и посмаковала: – Хорошо! Сразу в жилочки потекло. Это все хорошо, плохо только то, что без дождевичка, – залетишь от этого страдальца или, не дай бог, чем другим наградит. А еще медработник.

– Да ничего не будет, – уверенно сказала Надя. – Я по лицу вижу человека.

– Ясновидящая ты моя, – изумленно посмотрела на нее Оля и вкрадчиво начала: – А трихомониаз и гонорея со СПИДом не из носа капают. По лицу она видит. Во забрало-то тебя! Вот тебе и Надька-тихоня! Ладно, обойдется, – уверенно закончила Оля и, поплевав через левое плечо, постучала по столу. – Это наше противозачаточное средство, – пояснила она. – Давай-ка, еще продезинфицируемся по рюмочке. Я бы не оставила. Значит, он не скряга. Щедрый человек. Вот смотри: и секс, говоришь, с ним сумасшедший, хотя ты в этом деле – как курица в алгебре. Но тебе понравилось. И не жмот, и денежки водятся… А с чего его тогда жена кинула? Это я задаю вопрос нам. Вот что нам, бабам, надо? А черт его знает! С другой стороны, я тебе скажу, что среди них нет того, ради кого и в огонь, и в шалаш, и на абордаж. Вот, пожалуйста! Он сидит, страдает. И что? А то! Тут же хвать первую встречную, в бар, то-се! И обделал свое нехитрое мужицкое дело. И фи-и-ть! – Ольга свистнула. – И не напишет, и не позвонит. И все они такие. Выродились мужики. Посмотри на нашу эстраду, на всех этих, прости Господи! Средний род, неопределенный пол. Уроды! Фаллоимитаторы ходячие. Вот и сидим, тетки-одиночки.

– Но без них ведь тоже не жизнь, – возразила Надя.

– Правильно Маринка нам сказала. Чего мы по этим танцам, да по бассейнам ходим? А другие по клубам, по дискотекам, по барам. Ищем своего, надеемся. Да не для себя! – рассердилась Ольга. – Мне они как до лампочки. Я для сына мужика ищу! Ему отец нужен! Ему тринадцать лет. Возраст такой, что караул! А дальше – больше. Что я ему дать могу? Конечно, могу, но отец, мужик, ему, пацану, даст совсем другое. Он к мужикам и тянется. Меня уже стесняется. Уже волосики растут. Смешной такой… Попросил купить ему бритву. Я ему говорю: «Дурило, что ты брить-то собрался?» Ну что ты? – она как-то обмякла, поникла. – А потом приходишь домой, а дом какой-то… – Ольга поискала сравнение. – Как будто обокрали. А знаешь, сколько во мне любви, нежности? А дать некому. Вот и гниет внутри ненужным хламом. Ой! Ну к черту тоску эту. И так… накатывает, хоть воем вой. Да еще погода такая, что… одни обострения. Ну и как не выпить? – Она еще налила. – За тебя, за нас. Все-таки есть женщины в русских селеньях. Иди и бери – не хочу.

– Вот именно, – подтвердила Надя. – Никто и не хочет.

– Хо́чат. В смысле, хотят. Но как-то не так… Примитивно, по́шло. Обыденно. А хочется любви, нежности, преданности. Верности хочется. Вот как мои дед с бабкой, мамкины родители, прожили. Всю жизнь вместе. Тихо, в любви. И умерли один за другим. Не смогли друг без друга. Но это такая редкость. Помяну их. – Она налила еще. – Царствие им Небесное! Они и там вместе. Все, допиваем, и я побежала. Надо сегодня Юрку отвести к зубному. Здоровый дурак, а трус. Потому что отца рядом нет. Все! Спасибо мне, что навестила подругу! – Она встала и чмокнула Надежду в щеку.

Просторный предбанник бассейна был наполнен народом. Раздевались, одевались. Входили, выходили. Надя, Лариса, Оля, достав свои бумажки, предъявляли их на контроле.

– Девчонки, погодите! – услышали они крик за спиной.

Марина спешила им навстречу. Чмокнув подружек, она что-то достала из сумочки и, сказав вахтеру:

– Мы вместе, они со мной, – протянула зеленую купюру и, улыбаясь, добавила: – Чище меня только ангелы, папаша.

Раздеваясь в кабиночках, Марина докладывала:

– Мы-то должны были сегодня ехать на прием в торговую палату, а у Дмитрия встреча по каким-то важным делам. Ему предложение делают – возглавить то ли филиал чего-то, то ли… Я забыла. Ну и все. Думаю, буду я сидеть, как птичка в клетке! Нет уж, хренушки. Да еще пришла домработница. Второй день что-то трет, пылесосит. Я Ольге позвонила, она мне и сказала, что у вас посещение.

– А чего ты справку у Надюхи не взяла? – поинтересовалась Лариса. – Вместе бы и ходили.

– Какие справки? – удивилась Марина. – У нас деньги в стране заменяют любые документы, не то что справки. – И, обратившись к Наде, спросила: – Ты чего, Надюня, какая-то дерганая?

– Я плавать-то не умею, – сказала Надя честно, глядя на подруг. – Как я чего делать-то в бассейне буду?

– О господи… – вспомнила Ольга. – Катька-то знаете чего не пришла? – спросила она всех присутствующих. – По той же причине. Боится. Не умеет плавать. Если б ты, Надька, раньше сказала, так и Катька бы пришла. Вы бы с ней вдвоем, как два утопленника, у стеночки болтались бы. И не страшно, и весело. А теперь и эта дура сидит там на своей продленке, и ты тут в недоумениях. Че ты молчала? – наседала Ольга.

– Да ладно, пошли. То же мне, биг дил, – спокойно двинулась Марина. – Какашки, известное дело, не тонут. Лучше гляньте, как вам мой новый купальничек? – Она сделала позу подиумной модели, оттопырив ручку и отклячив задницу.

Надя бултыхалась на пенопластовой доске, била ногами по воде и, сияя от восторга, вскрикивала:

– Я плаваю, девки! Девчонки, я же плаваю!

Не слушающие ее Ольга и Марина плыли одна за другой вдоль дорожки, равномерно вдыхая воздух и выпуская в воду пузыри. Они были похожи на двух водяных черепах. Маринка же кокетливо заигрывала с молодым, красивым, загорелым парнем возле вышки, что-то ему томно говоря и водя пальчиком по его широкой, крепкой груди. Уже стоя под душем, она сообщила подругам:

– Девочки, не падайте! Нас пригласили в мужской стриптиз-клуб. Парень, с которым я познакомилась, работает в этом клубе стриптизером. Он нас будет ждать на выходе.

Ольга захлебнулась в струе и, откашливаясь и отплевываясь, заволновалась:

– Ты знаешь, что это такое? Я имею в виду, что это недешевое удовольствие. Туда надо идти с моей двухмесячной зарплатой. И то, неизвестно еще, на что этих денег хватит.

– А я не смогу пойти даже бесплатно, – отрезала Лариса. – Мне вечером обязательно надо быть дома. Завтра папе годовщина, так что весь вечер будем готовить стол. Традиция. Мамка всегда принимает всех его друзей, кто его любил и помнит. Так что увы. Но так интересно, я бы пошла. Может, попросим его пригласить нас в другой раз?

– Кто так делает? – Марина выплюнула изо рта воду. – Нет уж, мы пойдем разведкой. Посмотрим, что и как. Если там все цивильно, устроим вместе наш девишник в стрип-клубе. Кайф!

– Я предложение поддерживаю, – согласилась авантюристка Оля.

– Посмотреть надо, – продолжила Марина. – Может быть, это такое фуфло. Я была в одном таком заведении. Сейчас не помню, то ли в Малайзии, то ли в Сингапуре. Да это неважно. Мне не понравилось. Там местные стриптизировали. А они все маленькие, тщедушные, щуплые. Как будто цирк лилипутов. А этого-то вы видели? Совсем другое дело. Конь с яйцами. У него в плавках такое интригующее что-то лежало… – Она уже обсушивала себя полотенцем. – Заедем ко мне, переоденемся, причепуримся, как говорила бабушка, и махнем.

Надежда скакала на одной ноге, выливая из уха воду:

– Тогда уж и денег дай, Мариша, взаймы. У меня от зарплаты осталось только на транспорт. Я ничего ни есть, ни пить не буду. Только посмотрю. Мне надо за квартиру за месяц вперед платить. У меня строго.

– Любимые мои, ноу проблем, – и Марина чмокнула воздух.

Красивый парень ждал их на улице у выхода из бассейна. Девушки подошли. Представились и жались как-то кучно друг возле друга. Марина была свободная и обворожительная.

– К сожалению, нас будет только трое, – сообщила она. – Ларисочка пойти не может.

– Да-да, не могу, – подтвердила та, а Марина продолжила:

– Девочки, идите к машине. Не мерзните. А я сейчас узнаю, где это заведение находится, и мы едем.

Она нажала на кнопку брелока, и ее спортивная «ауди» призывно подмигнула огнями фар. Уже сидя в машине, девчата глядели, как Марина, прощаясь, погладила щеку юноши и как он нежно прижал ее к себе и поцеловал галантно руку.

– Вот сука! – по-доброму заметила Оля. – Как она умеет их объезжать! Наездница хренова.

– Потому что красивая, – добавила Лариса.

– И свободная, – вздохнула Надя.

Марина отворила дверцу и, садясь, подвела итог:

– Конь в нашем стойле, девочки.

Все переглянулись и прыснули.

– Жалко, Лариска, что не можешь с нами время провести, – вздохнула Марина. – Может, все-таки поедешь? Нет? Ну ладно, тогда готовься к десантированию возле метро. А мы сегодня, по-моему, оторвемся по полной.

Марина отодвинула зеркальные створки бельевых шкафов в большой гардеробной комнате.

– Выбирайте из этих любые, – разрешила она. – Можете считать, что все ваше.

Ольга кинулась к вешалкам, доставая и прикидывая на себя то одно, то другое платье.

– Ну, сегодня я пыли в глаза им всем напущу! – предупредила она.

– Правильно, правильно, – подбодрила Марина. – Раскрасимся в боевой раскрас и будем ими вертеть, как волчками детскими. Все дураки наши будут.

Ольга скинула свои тряпки и стала надевать стильный костюм.

– Ты что?! – изумилась Марина. – Это официально. Примерь-ка вот это. – Она подала открытое платье с рюшами и тонкими бретельками из переливающихся, под бриллианты, бисеринок.

Стянув с себя костюмчик, Ольга влезла в платье и завертелась у зеркальной двери.

– Матерь Божья, Царица небесная, а обувь?! Обувь какую даешь? – уже вожделея, спросила она.

В очередном шкафу, что открыла Марина, на полках стояло с полсотни самых разнообразных туфель, всех цветов и фасонов.

– У меня размер больше твоего. Мне надо что-то без задника, – озадачилась Оля. – Вот эти вот, с пряжечкой, подойдут, – нашла она. – Пятка, конечно, будет висеть немного. Но это не так заметно. Золушка, твою мать. Надюха, глянь! – Она повернулась к стоящей у стула Надежде. – А чего ты стоишь? Наряжайся, тебе с твоей комплекцией здесь раздолье. Тебе-то все подойдет. Глазеночки разбежались? Понятно. Как в салоне – Гуччи-Херуччи-Габбана-Итальяно.

– Одевайся, не стесняйся, – решительно сказала Марина. – Нам еще с макияжем надо что-то придумать.

– Я не буду. Спасибо, – так же решительно отказалась Надя.

– С ума соскочила? – поинтересовалась Оля. – В этом свитере, что ли, заявишься? Давай уж, раз в люди выходим, то хоть шиканем в кои-то веки по полной программе.

– Да не хочу я в этот стриптиз идти! Противно мне, честное слово. Нет ни желания, ни интереса.

– Опять двадцать пять! – села на стул Марина.

Ольга опустила туфли и уставилась на подругу.

– Надька, ну чего ты настроение нам портишь? – тихо спросила она. – Что ты за человек такой? Пригласили. Мы с тобой ни черта нигде не были, ничегошеньки не видели. Бабы рвутся посмотреть на красивых мужиков. Я в журнале читала, там даже дни рождения свои отмечают, торжества разные. Это тебе не на наших африканских танцах потеть. Это же шоу такое. Тебя ж там раздевать и щупать не будут.

– Это как пожелаешь, – заметила Марина. – Там все можно, девки, за соответствующие цены. Там у них прейскурант. Хоть на ночь бери себе стрип-мальчика. Все можно.

– Ну вот видишь, – подтвердила Ольга. – Все правильно, все на добровольных началах, в смысле, за все услуги надо платить. А у нас с тобой на все на это денег нет. А у тебя, судя по всему, и желания нету. Так что мы посмотрим, порадуемся и развеемся. За счет приглашающей стороны. Кончай кукситься и одевайся! Я тебя прошу. Ну ты посмотри на меня! – попросила Ольга и прошлась вдоль зеркальных створок. – Ну это же само совершенство! Испытываю гордость за саму себя. Я ж тебе говорю: мы с тобой как Золушки… С утра до ночи вкалываем, чтоб не сказать хуже. Корячимся дни напролет, пена у рта, жопа в мыле. И вдруг – перевоплощаемся! Делаемся красавицами! И идем покорять сказочных принцев.

Надя стояла и грустно глядела на маскарад.

– Как все глупо, Господи… – сказала она отрешенно. – Какие сказки? Какие принцы? Платья чужие. И туфли не наши, с чужой ноги. Я не могу в чужом белье, пусть и в дорогом, себя собой чувствовать. Все это как-то унизительно. Ну не умею я, как ты, кожу с себя сбрасывать. Ну хорошо, я не буду портить вам настроение. Я же согласилась, я пойду. Черт с ним, с этим клубом. Но почему мне надо выпендриваться?

– Что ты городишь? – перебила Марина. – Что это за ерунда? Я что-то не поняла, мы что, уже не подруги? Я тебе стала чужая? Какие могут быть проблемы? Все вещи из химчистки, что-то вообще не надевалось. Совсем новое. И то, что я люблю, я же вам не даю. А если бы я все эти тряпки взяла и вам подарила? Ты что, выкинула бы на помойку этот костюм от Живанши? Ты знаешь, сколько он стоит? Ольга, – обратилась она гордо, – я этот костюм и платье тебе дарю. Носи на здоровье. – И снова повернулась к Надежде. – Ты хоть соображай, подруга, чего говоришь! И не надо меня унижать.

– Да не в этом дело! – сорвалась Надя. – Не в этом, – повторила она. – А в том, что я не знаю в чем. В этой нашей, нет, не в нашей, – в моей жизни. Во мне, в самой! Все неправильно, какая-то чушь. Я через силу, ради Ольги вот, ради Катьки, Ларочки хожу на эти курсы английского, на эти танцы. Теперь в бассейн. Сейчас в этот стриптиз. Зачем? Мне это ненужно, в общем-то. Нет, ну есть, наверное, и польза какая-то. Может быть, научусь плавать, вызубрю десяток слов по-английски. Но у меня нет радости, счастья нет. У меня дома моего нету! Нет человека, который бы меня ждал. Семьи нет. Я концы с концами свожу, чтобы хоть как-то нормально жить, независимо. А на самом деле завишу от любой мелочи. И ничего лишнего себе позволить не могу. И выходит, что я как потаскуха, как шлюха последняя… Бегу с одного места на другое в надежде – а вдруг обломится мужик какой-нибудь, и мне свезет? А не повезет, так хоть трахнемся где-нибудь для здоровья. Ну и что это за жизнь такая? А дальше-то ничего не видно. Я устала, мне надоело надеяться. И дело не в этих платьях! В тряпках счастья не было и нет. Вот и у тебя его нету, Мариша. Ну где оно? Комнат много… А в какой оно спряталось? Потому что и дом этот не твой, а того, с кем ты пока живешь. Да и живете вы не друг с другом, а кто с кем. И он с кем попало, и ты с кем ни попадя. И все счастья какого-то ищите. Я не обижаю тебя. Я тебе говорю то, что есть на самом деле, потому что тебя люблю. Нет в этих комнатах уюта, души нет. Все дорогое – и мебель, и тряпки, а пусто и мертво. Как в гостинице. Живешь и всегда знаешь и чувствуешь, что это жилье временное и скоро придется выселяться.

Марина пораженно смотрела на раскрасневшуюся Надежду. Ольга растерянно, что было ей несвойственно, кусала губы и пальцем закручивала локон. Надя обратилась и к ней.

– Вот ты, Оля, мне все время внушаешь: живи ты проще, Надька. А что это такое? Как это? Объясни мне. Ты проще живешь, и что? Сын без отца, ты без мужа – куда уж проще? Ну и что, будем, как шалавы, бегать в поисках какой-то радости? Чтобы время убить, и неважно, как и где, лишь бы жизнь прошла?

Воцарилась тихая напряженная тишина. Марина вышла из комнаты и молча прошла в гостиную. Налила себе коньяка, села в кресло и, выпив, долго глядела перед собой. Ольга, стянув с себя платье и надевая свои вещи, тихо заговорила:

– Ты думаешь, я ничего этого не понимаю? Не чувствую? Ты же не знаешь, как я засыпаю. Что со мной делается, когда каждую ночь ложусь в постель? Я без снотворного почти не сплю. Страшно. Хорошо еще, что вы есть. Да Юрка. Пойдем, – предложила она, – нехорошо. Маринка там одна.

Они прошли в гостиную.

– Можно я себе рюмочку налью? – спросила Оля.

Та кивнула.

– Простите меня, – попросила Надя.

– Я ему просто так не дам себя выкинуть, – зло объявила Марина. – Не на ту напал. А откуда ты знаешь, что мы в разводе? Я никому не говорила, – спросила, не глядя на Надежду, Марина.

Ольга изумленно поглядела на подруг.

– Я ничего не знала, – искренне ответила Надя. – Я просто сказала про дом.

– Он кассету нашел случайно. Я вам не до конца показала. Я там, дура, выпила, ну и кое-что наснимала. Не для общего просмотра. Да даже и не в этой кассете дело. Ему повод нужен был. Просто его первая жена приперла к стеночке. Там свои дела. И финансовые, и она про все его делишки знает. Там такой клубок змеиный.

– Что же ты молчала? – изумилась Ольга.

– А чем ты мне можешь помочь? – вопросом ответила Марина. – Девишник устоим и все обсудим, что ли? – Она налила себе коньяк и залпом выпила. – Ты даже не представляешь, чем это все кончиться может. Эти твари на все способны. Но и я тоже кое-что знаю. Все! – она встала и выпрямилась. – Я все равно здесь сидеть одна не буду. Пошло все… Это моя жизнь, и я буду жить, как мне хочется. Я поеду кутить. Одевайтесь, и конец этому трепу. Ты едешь со мной? – обратилась она к Ольге.

– Ну не брошу же я тебя, – заверила ее, допивая коньяк, Оля. – Только оденусь, и вперед.

Обе посмотрели на Надежду, которая стояла в растерянности, не зная, что им сказать.

– Ну не брошу же я вас, – наконец выговорила она и улыбнулась.

– Вот! – обрадовалась Марина. – Другое дело! А то что будет, если еще и мы разбежимся? И будем поодиночке с ума сходить?

Все снова двинулись в гардеробную, на ходу обсуждая проблему Марины.

– И что же теперь ты будешь делать? – спрашивала Ольга.

– По мере поступления, – отвечала Марина. – Для начала надо с ним объясниться. Он избегает всячески.

– Вот это неожиданность. Уж чего-чего, а этого я никак не ожидала, – продолжала Ольга.

– Все когда-нибудь случается, – мудро заверила Марина. – Давайте об этом не будем, пока. А то смысла никакого нет никуда ехать. Тогда надо садиться и переливать из пустого в порожнее. Мне надо сейчас о себе побеспокоиться. А этот вопрос я могу только с ним одним решить. Причем максимально в мою пользу.

Они переминались у светящегося входа в ночной клуб. Группки девиц, дамы всех возрастов входили в широкие стеклянные двери. Крепкие парни, стоящие за стеклом парадного, проверяли билеты.

– Ну и где он? – поинтересовалась Марина.

– Может быть, вернемся? – предложила Надя.

– Щас! – отрезала Марина. – Мы приглашены. Подождем немного.

– Может, он забыл? – предположила Ольга.

– Три часа прошло. Всего. Как можно забыть? – раздраженно бросила Марина. – Не я же напросилась. Он предложил. Не суетитесь, идите в машину. Не мерзните. Я спрошу у этих. – Она кивнула на парней у входа и двинулась к лестнице.

Подруги остались ее ждать. Они видели, как Марина вошла за стеклянную дверь и о чем-то говорила с ребятами. Скоро она прошла куда-то направо и исчезла за оконной портьерой. Женское общество все прибывало, входя в злачное заведение. Наконец появилась Марина. Она помахала подругам, приглашая внутрь.

– Вот хитрец! – сдавая верхнюю одежду, зло улыбаясь, сообщила Марина. – Он пригласил, но входные билеты за наш счет.

– Так ты купила билеты? – спросила Надя.

– Это мелочи! – ответила Марина, забирая номерок. – Деле не в этом, а в том, как он меня раскрутил лихо. А уж говорил, говорил… Профессионал, – заключила она.

Они прошли в просторный зал, уставленный столиками, за которыми круглой ареной высилась сцена-подиум. Распорядитель проводил их к одному из столиков недалеко от сцены. Официант предложил карту вин и меню. Марина взяла все в свои руки.

– Хочу выпить, – заявила она. – Давайте, мои любимые, на себе не экономить. И потом, я вас сегодня угощаю. Надюша! Улыбнись хоть! Посмотри, какая ты хорошенькая.

– Да-а! – протянула следом Ольга. – Тебе так здорово в этом платье. Одуреть! Мариша! – обратилась она к Марине, выбирающей закуски. – Подари ей это платье. Как будто на нее шили.

– С радостью, – не отрываясь от меню, ответила Марина и добавила: – Я к тебе, Надя, кое-что из своих вещей завтра привезу. И ты, Оля, подержишь у себя все мои цацки и серебро столовое. Я уже собрала, но не хотела вам пока говорить. Пить будем только коньяк. С чего начали. Мешать не будем. Возьмем на горячее рыбу? – Она протянула меню девчатам. – Выбирайте сами.

Свет слегка приглушили, зазвучала музыка. Подошел официант. На сцене стало что-то происходить. Девчата сдвинули рюмки с коньяком и мгновение молча глядели друг на друга. Без тостов молча выпили.

– Я вас очень люблю, – снова напомнила Марина. – И очень хочу, чтобы мы всегда были вместе. – Они снова опустошили рюмки. – Сейчас будет хорошо, – заверила она подруг.

В этот момент появился первый стриптизер. Он был так же молод, накачан и блестел напомаженным телом. В зале раздались хлопки. Парень со сцены воодушевленным поцелуем поприветствовал присутствующих и начал танец одиночки, демонстрируя свое загорелое тело. Он расстегнул кожаную безрукавку и бросил ее в кулису, оставшись с голым торсом. Затем начал, в ритме музыки, расстегивать брюки, вертясь то передом, то задом. Пока джинсы не поехали вниз. Появился второй юноша и помог снять с него брюки.

– Да, чего-то как-то невесело… – Марина налила коньяк. – Началась моя черная полоса, – грустно продолжила она. – Гнала от себя настроение, но не выходит. Как все быстро меняется. И ничего стабильного, настоящего. Все, как песок, сыпется из рук – и пустота.

– А вот и он, – объявила Ольга.

Их гостеприимный атлет из бассейна появился на подиуме с ослепительной улыбкой и тут же начал освобождаться от верхней одежды. Оставшись в одних плавочках, прикрывавших причинное место, он легко спрыгнул с эстрады и пошел к столикам в ритме, похожем на тот, под который подруги обучались в школе танцев. Он тут же увидел Марину и, слегка склонив голову и томно и страстно глядя исподлобья, направился к их столику. Марина сидела с каменным лицом. Ничуть не стесняясь, он приветствовал сидящих за столом.

– Вам удобно? – поинтересовался он. – Добрый вечер. Отлично, что вы здесь.

– А вам удобно? – спросила вдруг Надежда.

Не обратив никакого внимания, он сел на край столика задницей к Наде и Ольге и кокетливо наклонился к Марине.

– Мы сделаем заказ на интимный танец? – спросил он, добавив в голос бархатного тембра.

– На сдачу от пригласительных билетов, – снова резко бросила Надежда.

Она встала и подошла к нему сзади. Нежно обняла рукой за шею, провела ладонью по лицу.

– А можно более интимные желания? – страстно спросила она. Девочки смотрели на нее с интересом. – Выпьем, – предложила она.

– Все можно. – Он налил, и они пригубили. – Ваше желание – закон, – улыбнулся он ослепительно.

– И наши деньги вместе с желанием? – уточнила Надежда.

– Есть кабинет. Может быть выезд на дом.

– Зачем? – наигранно удивилась Надежда. – Какие могут быть рамки приличия в борделе, где мужчины, если вас можно таковым назвать, готовы на все, чтобы раскрутить женщин? Они еще жеманятся. Боже мой! Мужчина-блядь! Я хочу прямо здесь и сейчас!

Она подцепила пальцем тонкую тесемку его плавочек и, разорвав, сняла тонкий лоскут ткани и швырнула через себя. В зале ахнули и зааплодировали. Кто-то кричал: «Браво!» Надежда, пылая от гнева и коньяка, валила голого танцовщика на стол, сыпалась посуда…

– Ну давай! Я же не стесняюсь! Чего ты там на сцене трясешь своими мудями, как эксгибиционист? Ты тут себя покажи! Ты больной! Тебе надо дома строить, землю пахать… А ты проституткой утроился. Ты не мужик, ты ничтожество! – Ее уже оттаскивали, но она хрипло кричала в зал: – Это гадость! А вы ходите сюда. Деньги этим мордоворотам свои отдаете! Мы сами из себя сделали уродов. Это психбольница!

Ее бесцеремонно выкинули на улицу. Выскочившая следом Марина кричала ей:

– Кому это все нужно, дура?! Надька, все это глупо и сто раз глупо! Идиотов всяких мастей полстраны.

Ольга вынесла пальто. Надя взяла его и надела.

– Не надо ничего говорить, – как-то весело крикнула она. – И я хочу быть одна! Одна! – повторила она. – Сказке конец, а кто видел – молодец! – Она поклонилась, как кланяются артисты после спектакля. – Часы пробили двенадцать, – вспомнила она слова из далекого детства. – Карета превратилась в тыкву, кучер в крысу, а лошади в серых мышей. А принцесса – в обыкновенную медицинскую сестру, которой завтра снова заступать на дежурство.

Она отвернулась и пошла по мощеному тротуару. Подруги стояли на лестнице, и их пронизывал ночной холодный ветер.

Надежда шла через невесть откуда взявшиеся игровые автоматы. Виднелось чертово колесо, горевшее иллюминацией. Она остановилась возле крошечного возвышения, наподобие эстрады. Горела надпись «Караоке». Она двинулась туда. Мимо шли люди. Почти все останавливались. Кто-то смеялся, кто-то, удивленно разинув рот, недоуменно ликовал. Надя пела, читая большие строчки песни. Музыка гремела, и отдельно, не попадая в размер и ритм, кричала в самозабвенном экстазе Надежда. Она пела о той любви, которой нет на свете. По крайней мере, у нее. О тех, кого она знает. О тех, кто попадался ей в ее долгой, как ей казалось, жизни… Она пела о той любви, которая бывает только в романах, в стихах и в песне.

Лариса, вся в муке от стряпания пирогов, побежала на звонок в прихожей. Перед ней стояла Надя. Она была в размазанном виде. Глаза чернели от смазанной туши, стертый рот со следами помады на подбородке и на переносице.

– Господи! Наденька! – запричитала Лариса. – Что с тобой?

– Гуляла! – бодро оповестила ее Надя. – А как ты хотела? Это же стриптиз-бар. Мужской! – подняла она палец для пущей убедительности.

Вышла Ларисина мама. Всплеснув руками, запричитала.

– Наденька, девочка! Что с тобой? Заходи быстренько. Ларочка, живо ванну приготовь! – не унималась она, закрыв за Надеждой входную дверь и стаскивая с нее пальто.

Увидев ее переливающийся наряд, обе встали сраженные, невзирая на оторванный рукав, разодранную на боку молнию.

– Ты в театре, что ли, была, Надежда? – спросила как-то глупо Ларина мать.

– В театре, – утвердительно кивнула Надя. – Был спектакль для взрослых. Правда, я до конца сидеть не стала. Думаю, пойду помогу Лариске к завтрашнему дню приготовиться. Правильно, тетя Таня? – спросила она.

Женщина улыбнулась и, часто заморгав, почти беззвучно прошептала:

– Правильно, Надя! – и быстро ушла в комнату.

Надя лежала в пенной ванне, закрыв в блаженной неге глаза. Лариса сидела рядом на корточках и нежно гладила ее голову. Влажной рукой омывала лоб, лицо.

– Ты не уснула? – улыбнувшись, вставая тихо, спросила Лариса. – А то еще, не дай бог, утопнешь.

– Рано еще, – успокоила ее Надя. – Домой хочу. По своим соскучилась. Возьму завтра отпуск и уеду. Два года дома не была. Папанька уже старенький, больной весь. Он меня знаешь как любит? Что ты… «Надеюшка моя, звездочка». Он меня так зовет…

Она спрыгнула на темную, пыльную дорогу, что упиралась в горизонт и лежала у самого края тяжелого, могучего леса. Солнце было в самом зените. Но от леса веяло влагой и теплым вековым настоем. Она сбросила туфли и, подняв чемодан, прихватив обувку за плетеные ремешки, весело зашагала по нежной, словно пудра, дорожной пыли. Все вокруг жило своей веселой трудовой жизнью. Кузнечики, пчелки, мухи, стрекозы – все они сновали в бесчисленном разнотравье бескрайнего луга, лежавшего блином пред мощным забором леса. И небо – бездонное, бесконечно синее – слегка трепетало над ней, прогретое царящим повсюду солнцем.

Она видела свой дом. Он быстро вырос перед ней, вместе с садом, клумбой цветов. Она подошла к палисаднику, проскочила через калиточку и села на скамью под старой яблоней. Она смотрела и счастливо улыбалась. Вышел мужчина с ведром молока. А с крыльца спустилась смешная девчушка лет семи. Она несла кружки и белый хлеб. Мужчина налил молоко, и они стали вкусно его пить, откусывая мягкую булку, передавая друг другу. Надя смотрела на их добрую нежность, на то, как им хорошо вдвоем, и тоже тихо ликовала. Они допили молоко и утерли друг другу рот от пенки на губах. Он ей, а она ему, своей маленькой ладошкой.

– Ну иди, скажи коровушке спасибо за молочко! – Он потрепал ее по светлой головке и, чмокнув в самое темечко, прошептал: – Звездочка моя.

Надежда лежала в ванне, и по ее влажным щекам ползли тяжелые капли слез. На кухне Лариса с матерью лепили пирожки и, разложив на противне, ставили в духовку.

– Видишь, – тихо говорила мать, – а ты обиделась. Говорила, что никто не поможет даже. А Надюха пришла.

– Но это же Надежда! – довольно пояснила Лариса, раскатывая тесто.

Надя не заставила себя ждать и тут же включилась в работу. Она терла свеклу, чистила от кожуры картошку, разделывала селедку. Потом как-то вдруг устала и, честно признавшись, рухнула на стул тут же возле кухонного столика. Она отвернулась к окошку и уставилась в черноту ночи. Лариса и Татьяна Дмитриевна подошли к ней. Лариса обняла подругу.

– Все будет хорошо, – успокоила она Надю.

– Когда? – тихо спросила ее Надя.

Лариса посмотрела на мать.

– Иди, постели Надюшке, – попросила она и, придвинув табуретку, села с Надей рядышком.

– Я стала злая, – тихо начала Надя. – Смотрю на людей, и нет у меня к ним жалости. Все счастья требуют, все хотят хорошей жизни. А за что? За какие такие заслуги нам это счастье должны дать? И, главное, кто? Мы-то что творим? И вокруг себя, и с собой. Все изгажено, заброшено. Я в метро ездить не могу. Там всюду как в помойке. А когда в первый раз я девчонкой в Москву приехала, так метро как музей какой было. Чистота, красота. А что теперь? Бутылки по вагонам катаются, кругом банки, пакеты, грязь. И люди, главное. Какие мы стали? То ли к первобытным назад идем, то ли все выродилось в нас. И интересы как у примитивных, первобытных – жрать, пить и трахаться. Мне страшно. И противно. И жить-то не хочется, смысла нет. И детей рожать не хочется. Потому что нет веры ни во что, и ни в кого. Веры нет. Может быть, я старомодная или какая там, может быть, несовременная дура с претензией на то, чего нет. Ну почему мне нету места на этой земле, в этом городе? Я ведь, если совсем честно сказать, никому не нужна. Правда! Это самая большая правда. Я не нужна. Никому. Так… Поболтать, куда-то сходить, кому-то в чем-то помочь. Но это обыденная необходимость во мне. А дальше? Не знаю я, чего делать! Ехала из дома в большой мир, от тоски, от серой тусклой жизни. А здесь все то же самое, только в большем масштабе, как через увеличительное стекло. Спасает только, когда куда-то все время бежишь. На работу, на занятия, на эти танцы, в бассейн вот теперь. Некогда думать, некогда о себе что-то понимать. Потому, видно, все и бегут, бегут. А как остановишься, тут тебя и накроет. И такой безысходный ужас… Когда осознаешь, что нет ни в чем никакого смысла. – Она помолчала и глухо добавила: – А привыкнуть к этой жизни, к такой, не могу. Хотя живут люди, примирились, и ничего вроде бы. Стараются внимания ни на что не обращать. Уговаривают себя: что, дескать, от нас зависит? Себе дороже. Нечего по пустякам свои нервы тратить. Хорош пустяк – твоя судьба.

Они лежали голова к голове в одной постели. Глаза были закрыты, но сон не приходил. Лариса неожиданно предложила:

– А давай родим себе по ребеночку? Назло им всем. Мне мамка даже говорит: «Хочу внука. Рожай. А я буду воспитывать».

– Это от кого? – привстала Надя и поглядела в лицо подруге. – Это от кого же родим? Друг от друга? От первого встречного с набором дефектов всех мастей? Или накапаем из пипетки? Ты бы уснула лучше. Сон лечит, – посоветовала Надя. – На кухне перегрелась, чего говоришь-то? – Она откинулась на подушку и обняла голову Ларисы, которая прижалась к Надиной щеке.

– Да, это я лишнего хватила, – тут же согласилась Лариса. – А чего? Знаешь сколько мы глупостей от отчаяния делаем?

– Только не детей, – подытожила Надя. – Как можно рожать назло? Для себя? Тем более для мамы? «Хочу внука»… Вот и получается какая-то обреченность. Вон Ольга. Мается, бедная. Ищет мужика сыну. И что?

– Ой, не знаю! – глубоко вздохнула Лариса. – Все как-то черт… не пойми как.

– А чего это ты вдруг про детей заговорила? – закинула удочку Надя. – С чего это? Давай говори.

– Да нет, нет! – успокоила Лариса. – Просто у нас лаборант – симпатичный парень. Мы вроде уже год как друг другу симпатизируем. Он в самом деле неплохой. Не курит. Не пьет. Ну и несколько раз у нас с ним было. Мне с ним очень хорошо.

– Это теперь называется «симпатизировать друг другу»? – съязвила Надя. – Так ты забеременела? – спросила она.

– Да нет же, говорю! – приподнялась на локтях Лариса. – У него ребенок есть и жена. Он клянется, что ее не любит, и все такое… А я все прилипаю к нему, ревную. Конечно, она ему не даст развода. Он тихоня. И сына любит.

– Хорош тихоня, – заметила Надя. Полежав, она сделала умозаключение: – Вот как устроено. Все ищут рядом. На работе, во дворе, в доме – все поблизости. Обреченность какая-то. Ей-богу. У нас, у заведующего неотложкой, сын два года учился в Англии. Жил там. Вернулся и женился на девчонке из соседнего подъезда. Вот что это?

– Судьба, – серьезно ответила Лариса.

– Какая, к черту, судьба?! – возразила Надя и, закрыв глаза, попросила: – Давай спать, а то нам завтра будет судьба целый день сонными шарахаться.

В комнату заглянула Татьяна Дмитриевна. Она подошла к девчонкам и, чмокнув, выключила лампу.

– Спите, балаболки, – нежно прошептала она. – Спите немедленно! – И вышла из спальни.

Надя, уже подходя к дому, увидела машину Марины. Марина тоже заметила идущую Надежду и посигналила. В салоне было накурено, и нервная Марина, без макияжа, жадно докуривала сигарету.

– Началось, – сообщила она. – Я как чувствовала. Приехал собрать ценности и, видимо, выпихнуть из квартиры. Я через цепочку с ним говорила, пускать не стала. Слушай, как человека-то подменили! – посмотрела она на Надежду. – Такая ненависть. А я думаю, если сейчас впущу – все! Он мне ничего не даст забрать. Ну я и прикинулась кошелкой. Говорю ему: «В таком состоянии говорить с тобой ни о чем не буду». Но он, по-моему, и выпивший был. Злобный, оскорбил меня, как шлюху подзаборную. «Все! Суд, и ты ничего не получишь! Ты себе сама, – говорит, – приговор подписала!» Кассета-то у него. Ой, какая я кретинка! – Марина уронила голову на руль. – Так, ладно! – Она заставила себя немного успокоиться. – Он мне в лицо харкает, плюет через цепочку, открыть не может. Я ему: «Успокоишься – приедешь! Вызову милицию, если не уйдешь!» Он мне: «Что-о?! Сука, я тебя с милицией удавлю!» Орал, но пошел вниз. Я к окну. Смотрю – сел в машину. А я подхватила что успела и что приготовила, и к тебе. Хотела к Ольге, но он знает ее адрес. Мы как-то ее подвозили. А твоего не знает. Где тебя носит-то? Я уже часа два тут торчу.

Надя помогла взять пакеты, коробки, и подруги вошли в подъезд.

– Я у Ларисы ночевала. Не хотела одна дома быть, – быстро объяснила Надя и тут же снова уперлась в Марину. – Не нравится мне все это, Мариша. Ой, не нравится.

– Мне, что ли, нравится? – переспросила Марина. – Как он быстренько все решил обтяпать! А я еще хотела кое-какой антиквариат продать.

– Я это и имею в виду, – пояснила уже в квартире, раздеваясь, Надя. Она села на диван, куда положили вещи. – Чужое это. Его это барахло.

– Хорошее барахло, – вспыхнула Марина. – Ты посмотри! – Она вынула сумку и достала оттуда свертки. – Смотри, – повторяла она, доставая браслеты, серьги, немыслимой красоты переливающиеся ожерелья, – я на это всю жизнь могу прожить.

– Ты меня не слышишь, – убедительно остановила ее Надя. – Ты не слышишь меня. Ты шоры сними. Это его вещи. Он их покупал, а не ты. У тебя их отберут. Судом даже. Объявят тебя воровкой и посадят еще.

– Кто покупал? – изумилась Марина. – Он? Ты ничего не знаешь, что и откуда. Никто меня не посадит! Доказать никто не возьмется. Спрячь это пока. Найди место. Ненадолго. Я заберу все это. Сейчас не до этого. Твое дело сторона. Ты ничего не знаешь. И потом, это предмет торговли – все эти вещицы. Это гарантия, что он, как раз наоборот, ничего мне не сделает. Будет со мной вежливым, а не харкать мне в лицо, мерзавец. Дай хоть чаю, – неожиданно закончила она.

– Конечно, чаю, Мариша, – спохватилась тут же Надя. – Ты извини, я вся как отжатая. Всю ночь с Лариской протрепались про свои девичьи горести.

– Мне бы ваши горести, – усмехнулась Марина, садясь за стол.

Надя поставила чайник, достала ложки, чашки, джем в баночке, выставила перед Мариной.

– Кому что, – заметила она. – У всех свои проблемы. А сравнивать, чьи проще, а чьи краше, по-моему, глупо.

– Ой, ну не умничай! – махнула рукой Марина. – Чего и равнять-то? Какие у Ларки проблемы? Тоже мне! Мать под боком, как домработница. И убрать, и приготовить. Ее всю жизнь как кошку облизывали, обихаживали. А то, что она одна, так это по той же самой причине. Ей так удобно. Привычка, чтобы за ней ухаживали. Они так с матерью до старости и до смерти жить будут тихонями. Им другой жизни и не требуется. Что мать, что она – сотрудницы НИИ! Все отмерено, все просчитано, разложено по полочкам. Терпеть не могу!

Надя разлила заварившийся чай и села напротив, глядя в Маринины гневные глаза. Отхлебнув горячего, сказала:

– Чего ты глупости говоришь? Чего там разложено, размерено?.. Кто там чего им, бедным, рассчитал? Живут в любви друг к другу – так это как бальзам. Я всегда у них так спокойно, хорошо себя чувствую. Мне тетя Таня как мать. Я когда на нее смотрю, то думаю, что моя мамка точно такая же была. Тихая, ласковая, добрая. Что такого странного, что они любят друг друга? И правильно, что Ларка не спешит кого ни попадя в дом вести. У них там мир. Они его сами сложили, построили. Им хорошо. А у тебя все рассыпается, разваливается. Вот ты и злишься на чужое счастье. Конечно, Лариса не ты. Нет у нее ни твоей красоты, ни характера. А ей и не надо. Она другая. Ты авантюристка. Тебе нравится жить с ощущением шила в заднице. Ты любишь по лезвию, по краю. Ну что делать? Ты такая. Только мне страшно за тебя, Маришка. Мы даже, извини, но мы подруги, о тебе с Лариской говорили, и вот, пожалуйста, – лыко в строку. Ты вещи привезла. И что теперь будет, чем этот ваш скандал закончится, никому неизвестно. И тебе неизвестно. И страшно. А будь ты умней, не испытывала бы собственную судьбу, не ставила бы собственного мужика в такое положение и жила бы по-другому. По крайней мере, и любовь, и покой в доме были бы. Все равно мне никогда не нравилось то, как ты к Диме относилась. Какой бы ни был, но он муж, он тебя содержал! И не завидовала я ни свободе твоей, ни богатствам твоим. Вот… – Надя обвела рукой комнатку. – Вот, скудно, но это мое. И ни стыдиться, ни бояться мне некого и нечего.

– Не ври! – Марина грохнула чашкой о стол. – Себе не ври! – Она глянула тяжело, исподлобья. – Я тебя люблю, но не ври. Стыдно так жить, недостойно, скучно, пошло и мерзко. И жизнь тогда не нужна. Вообще! – Марина вдруг закричала, сорвавшись на Надежду: – Я не могу жить как ты! Я не хочу так жить, поняла?! И не буду! Сводить концы с концами, копеечки эти вонючие считать. Ходить в этих дешевых тряпках, в обуви, которую носить-то стыдно! Как можно жить-то в этой халупе, у черта на рогах. Как? Никуда не выходить, каждый рубль экономить. Что это за жизнь? Я родилась не нищенствовать, не говно за больными всякими выносить! И это не гордыня во мне говорит, а желание нормальной жизни. И я не позволю себе, и никому не позволю втоптать себя в грязь! Все, слышишь, зависит от нас самих! Я, может быть, вам хочу помогать, а на что? Чем, если он все это захапает, а я останусь с носом? Ты должна быть на моей стороне, а ты мне о его правах говоришь. А мне на него насрать и размазать тысячу раз. И не смей мне возражать! Я лучше знаю все, что со мной связано. Свою жизнь наладь, а в мои дела не суйся! Спрячь на несколько дней и забудь.

Надя улыбнулась через силу и, как-то побелев через посуду, сказала:

– Ты думаешь, так трудно найти, где я живу?

– Я, может быть, сегодня вечером заберу вещи. Главное было сразу все похватать и вынести из дома. Каждая минутка была дорога. Ладно, держим связь! – Она подняла кулачок. – Свобода или смерть! Не сердись на меня. Ты вон бледная вся стала. Перепугалась, что ли? Я и то не боюсь. Если что, все это завещаю вам. Поделите и продайте. Но, думаю, до этого дело не дойдет. Пока!

Надя стояла перед закрытой дверью. Потом побежала глядеть в окно. Марина вышла из подъезда и, оглядевшись по сторонам, пошла к своей «ауди», завела и выехала на дорогу. Надя собрала свертки и ходила с ними, выискивая, куда бы надежнее спрятать. Но места, куда она клала ценности, казались самыми неподходящими. И она снова вынимала их из шкафа, из-под дивана, из-под матраса. Наконец ее осенило, и она запихала все в стиральную машину. А сверху бросила полотенце с кухни, бюстгальтер, колготки и фартук, за которым второй раз сбегала на кухню.

Что-то лишило ее на мгновение силы, и она завалилась на тумбу стиральной машины. Почти как тогда, в тот странный день знакомства на остановке. Она так же широко глядела перед собой и, как рыба, глотала ртом воздух. Но его катастрофически не хватало. Надя медленно, как во сне, опершись о стену, двинулась в комнату. Телефон стоял на столе возле окна. Но все качнулось, превратившись в туман, и исчезло из ее взгляда и сознания.

Человек в халате и маске шел к стеклянной двери, за которой явственно проступали четыре женских лика. Они отодвинулись от стекла и распределились вдоль стены. Строгие, собранные подруги ждали его слов. Ольга, Лариса, Марина и Катя глядели с затаенной надеждой. Опухшие веки, морщинки возле губ, складочки на лбу. Доктор тихо поинтересовался:

– Вы родственники, коллеги?

Девчата закивали, а Оля сказала за всех:

– Мы близкие. Мы подруги.

Доктор понимающе покачал головой.

– Трудно, – сказал он. – Если бы сразу, в момент приступа… А она пролежала в таком состоянии довольно долго… Видите, у нее оказался врожденный порок. А никто не знал. Ее мама при родах умерла от этого же. Но, так или иначе, пока в реанимации. Мы будем смотреть, что можно сделать. Но очень состояние тревожное. Организм молодой, крепкий… А вот сердце плохое… Почти нет его.

По лицу Ольги ползли крупные слезы. Марина, не веря, тихо качала головой из стороны в сторону. Лариса, сквозь спазм душивших ее слез, прошептала:

– Есть у нее сердце! У нее хорошее сердце. Самое хорошее сердце у нее.

Марина вдруг, смахнув слезу, серьезно предложила:

– Деньги, доктор. Любые деньги, если надо. Что там надо?

– Деньги тут ни при чем, – улыбнулся он и закончил: – сердце.

Надя приоткрыла глаза. Тот туман, который не позволил ей дойти до телефона, стал расступаться. Она улыбнулась, узнавая лицо Кати. Рядом возникли лица Марины, Ольги, Ларисы.

– Наденька! – вдруг завыла Марина, и слезы залили ей лицо. – Что же ты ничего не говорила?

– Тихо. Не надо, – шепотом запретила Катя. – Нельзя ей эмоций.

Марина зажала рукой рот.

– Вот, Надюшка, – глупо улыбнувшись, ласково, как могла, по слогам начала Оля, – девишником к тебе приперлись. Ты давай, это… – Она заморгала и, не удержав слез, как маленькая, попросила, кулаком утирая глаза: – Надь! Не умирай… Не умирай только… Ты скажи там… Рано еще. Слышишь, Наденька? Ты же Надежда. Слышишь? Ты должна умереть последней, после нас. Мы на свадьбе твоей еще гулять будем. Надя? Ты слышишь…

Надя улыбнулась. Пелена снова становилась молочно белой. Это туман поднимался от реки. А во дворе уже все кипело. Стол под яблоней был накрыт красивой белой скатертью. Стояли стаканы, и лежал белый, мягкий хлеб. И, что интересно, во дворе, недалеко от коровьего хлева, была и ее квартирка. Смешная рыжая девчонка, в которой Надя признала себя, подбежав к двери, широко распахнула ее и пригласила: «Смотрите, вон она Москва. Глядите». Все двинулись в комнату, обходя обшарпанный стол и отодвигая стулья. Там за окном, задернутым дешевым тюлем, была видна бесконечно знакомая и бескрайняя столица. Кто-то одернул тюль, и тот упал на Надежду, почти накрыв ее, словно невесту фатой. Все захлопали восторженно и радостно. А она, улыбаясь им, почти поплыла к крыльцу дома, с которого спустился ее папка. Он был очень просто одет, в просторной рубахе, в брюках летних, легких. Она прижалась к нему, и он обнял ее. Почему-то все закричали: «Горько!» Отец поднял фату и, глядя Наде в глаза, спросил: «Тебе горько, дочка?» Она улыбнулась ему и тихо ответила: «Горько».

Они стояли и смотрели, как девчушка наливает всем молоко и каждый пьет его, радуясь. Ветер рванул через весь двор и прошелся по квартире, подняв скатерть на столе и захлопнув обе створки окна, опрокинув цветочный горшок. Она услышала звон разбитого стекла. Дверь затворилась, и на глаза ей медленно сполз белый тюль, почему-то становясь непрозрачным и черным.

Последний день Помпеева

Литературный киносценарий

Квартира Андрея Андреевича Помпеева.

Однокомнатное, небогатое по быту и обстановке хрущевское нечто. В кровати лежит хозяин. Он не спит, смотрит перед собой. Там окно тускнеет наступающим осенним утром. Повернув голову, останавливает взгляд на фотографии на стене. С нее глядит улыбающееся лицо немолодой женщины. Хозяин квартиры тоже улыбается ей и тихо говорит:

– Ну вот! Поздравь меня, Аня. Семьдесят годочков прожил твой Андреич на свете. Семьдесят лет. И без тебя уже три года. А так бы ты у меня уже на кухне кашеварила. И первая бы поздравила, обняла, поцеловала. Да, Анечка, как время проскользило. А как было бы хорошо-то вместе. Хоть еще бы эти три года ты рядышком побыла. Вот так вот, моя хорошая. Сегодня к тебе схожу, посижу с тобой. Повидаюсь. Плохо без тебя, Анечка. Одиноко и ненужно все. Ты с нами сегодня будешь. Ребятки придут. Аркадий с новой женой обещался прийти. А я вот, видишь, тебе не изменяю. Так и уйду к тебе. Твой… Ну что? Вставать надо. Петровна из второго подъезда придет помочь приготовить, так надо сходить еще кое-чего докупить. Яблочек вот только с дачи не привез. Жалею. Такой урожай в этом году. А доехать не смог. Прихватило почки, а холодная осень да сырая. Просил зятя свозить, да у него машина, говорит, забарахлила. Деньги-то на машину мы с тобой дали. А свозить некому. У всех своя жизнь, Анечка. Только у нас с тобой ее нету, – во время этого монолога Помпеев встал, застелил свое ложе, прошел в крохотную кухню, поставил чайник.

Квартира дочери Помпеева Ларисы.

Она и ее муж Вадим лежат в постели. Щелкнув пультом, Лариса включает телевизор и, зевая, переключает несколько программ.

– Выходной, а посмотреть нечего! Одна реклама и лотереи. Ты бы хоть на дачу съездил, яблоки собрал. Совсем уже обленился. Ноги и то на ночь мыть перестал.

– Заткнись и не нуди. Не порти мне с утра настроение. Я за день по этажам набегаюсь, так что ноги эти не чувствую до самого пупа.

– Бедный! Поэтому и ниже пупа тоже ничего не чувствуешь. И я уже больше месяца ничего не чувствую. На черта такой муж нужен? Имей в виду, заведу себе любовника.

– Хоть трех. Благословляю. Только принимать их где будешь? Я двигаться не буду. Это мое законное место. Так что ставь кровать в отцовской квартире. И крутись там на пупу.

– Ой! Е-мое! Забыла. У него же сегодня годовщина! Он нас приглашал. Всех. А я замоталась… Ни подарка не купила… А ты тоже свинья! Мог бы хоть пальцем пошевелить.

– Да замолчи ты! Я вообще не пойду. Мне его день рождения как до…

– Свинья! Он сколько тебе доброго сделал?!

– Выключи ты эту хренатень. Тебя мне впарил, вот оно доброе дело. Чтобы я, дурак, на вас горбатился и твои с твоей мамашей покойной морали слушал. И не ори, Верку разбудишь.

– О! Очнулся. Она сегодня не ночевала. Они с ее новым парнем уехали к друзьям на выходные.

– Такая же шалава, как ты! Что она их меняет? Уже третий или пятый? Гербарий они, что ли?

– Молодец! Путем проб и ошибок. Путем проб и ошибок. Это я, дура, на тебе задержалась.

– Кто?! – Вадим вскочил с кровати. – Это я на тебе задержался, идиот! Я-то какой у тебя по счету? Скажи спасибо, что взял тебя с ребенком. Лежит тут, окорок. А туда же – «Любовников заведу. Трех!» Кому ты нужна?

– Это ты сказал: «Хоть трех». Я-то к слову тебе это сказала. Уколола. Мы уже сексом-то не занимаемся. Вот что я имела ввиду.

– Какой тебе секс? О Боге думай, да о зарплате, чтоб вовремя выплачивали. На меня она кобелей спускает, любовница хренова. Ноги я не мою! На себя внимание обращай. Чтобы я тебя хотел, чтобы желал тебя. А меня и с ногами полюбят. А ты моей преданности не ценишь.

– Ценю! Ценю, мой ты жеребчик. Самец мой! – лезет на него, целуется.

– Тьфу ты! Зубы не чистила, а лезешь. Ларка! Отстань, лахудра! Иди хоть умойся да причешись. Вот заразина! О! Ну, уцепилась! Отпусти его. Он в туалет хочет, а не тебя. Ну, ложись, пододвинься-ка. – Они устраиваются. – Ларушка, ногу подними. Дай-ка вот так. О! Хорошо!

– Вадимушка! Ой, хорошо! Хорошо, да редко. Милый!

Квартира Помпеева.

Андрей Андреевич постоял у окна. Уже рассвело, и жизнь струилась за стеклом. Поглядев на часы, он прошел на кухню и взял трубку телефона. Подумал и положил обратно на аппарат.

– Никто не звонит чего-то, – тихо сказал он себе, – Спят еще, что ли? – и тут же объяснил: – Ну да, суббота. Все отдыхают. Нежатся.

Квартира Ларисы.

Вадим завтракает на кухне. Лариса пьет чай.

– Ну дак чего делать будем? День-то долгий. Выходной.

– В смысле: «Чего делать?» У меня дел до хрена. Мы договорились поковыряться в машине, надо масло поменять, тосолу долить, и в баньку. Сегодня наш день. Святое!

– Я отца имею в виду. Семидесятилетие.

– Я и его имею в виду. Щас я брошу машину и баню и попрусь сидеть в этом сиротском приюте! Сходи одна. К нему все эти старперы приковыляют. Товарищи ветераны. Ну и будем мы эту ахинею слушать. Ненавижу я это все. Каждый год ходим. Меня уже тошнит. Скажи, что я в командировку уехал. Во! Гениально. А мы с мужиками после баньки его помянем. В смысле, за него поднимем. А потом, как приеду из командировки, позвоню ему. Поздравлю лично!

– Ну правильно! А мне одной там сидеть веселье? Я сама-то все утро думаю, чего бы такое сообразить, чтобы не ехать.

– Ну вот и скажи. Вадька, мол, в командировке, а я личное счастье устраиваю. Любовников жду. Трое придут.

– Да провались ты! Чего ты привязался к этим любовникам?! Прямо пошутить нельзя. Не надо мне никого!

– А что, – прихватил ее Вадим, – утречком от души я тебя, да? Хорошо было? Еще бы! Верки дома нету, стесняться некого. Ори себе сиреной. Ну все! Я пошел. Кстати, скоро снег пойдет, а у меня шапки нету. Сапоги зимние тоже надо купить. Съездила бы на «Динамо». Там вещевой рынок дешевый.

– Мне тоже сапоги надо купить. Колготки последние. Тут села у Зуева в кабинете на стул, а там чего-то острое. И все. Затяжка и дырочка. Какой уж тут день рождения, когда дел столько! Яблоки надо съездить собрать. Такой урожай. Залезет кто-нибудь, и останемся с носом. Свое добро и то взять не можем. Во лень!

– Ну давай завтра с утра рванем. Старик же не попрется. Холодно. Да опосля дня рождения еще…

– Ага! Рванем. Ты после бани завтра лежать пластом будешь полдня. Пока опохмелишься, то да се, куда уж за яблоками? Темно в четыре уже.

– А мы на ощупь, – опять прихватил ее Вадим, – на ощупь! – Тискает ее груди. – Яблочки перебирать станем. Я ушел. Не поминай лихом. И жди. Главное, жди меня. Завтра решим, или вечером. Решим.

– Ой! – Лариса села к столу, допивает чай. – Да что же такое придумать? Чего же придумать?

Квартира Помпеева.

Андрей Андреевич пил чай, когда раздался звонок в дверь. В коридоре он встретил соседку по дому. Та держала торт и целлофановый пакет.

– Ну, поздравляю! С юбилеем! Здоровья, радости побольше, чтобы хвори стороной обходили. Чтобы погулять на очередном юбилее. А чего, я рано? Андрей Андреевич, вы меня извините, бога ради, дорогой вы наш, а я присутствовать никак не могу. Подсоблю вам, сготовлю, накрою и уеду. Сестра вчера вечером звонит – расшиб радикулит, ни сесть ни встать. Ну и надо съездить, помочь! Они же своим домом живут. Хозяйство, сад, огород. Ну и вот. А кому же, как не мне, помочь-то? Это я вам рубашечку купила. Померьте. Надо в обновках в такой день гостей принимать. Вот я и говорю. Прихватило, и прямо некстати. Столько делов, а она ни согнуться, ни разогнуться. Сколько народу ждете-то? На скольких готовить? Салатов надо побольше – и сытно, и красиво на столе. Я сейчас рис поставлю сразу варить и картошку. Наденьте рубаху-то, наденьте. Впору должна быть. И цвет мне понравился. Нарядный. Надо яркие цвета брать. А то оденутся в черное да серое – унылость одна. Сами старые да вялые. Да еще в блеклом. Фу! Дак сколько, говорите, народу пожалует?

– Там на кухне список у телефона. Я написал гостей, продукты и что можно приготовить. Меню. Дайте-ка я своим позвоню. А то чего-то они молчат. Напомню.

Квартира Ларисы.

Звонит телефон. Лариса в нерешительности ждет. Включается автоответчик.

Голос отца: «Доброе утро. Вы еще спите, наверное? Думал, что вы меня первые поздравите. Семьдесят годочков папке твоему, Ларисонька. И деду, Верочка, твоему. Ну позвоните, как проснетесь. Мы тут сами управимся, мне поможет соседка, Алла Петровна. А вы приезжайте часам к трем. Пока!»

Квартира Помпеева.

– Ну, я все поняла, прочитала. Себя вычеркнула. Жалко, но надо сестре помочь. Андрей Андреевич, надо зелени прикупить – хорошо, когда всякая травочка на столе. Украшает. Что подчеркнуто, это вы купили. А вот это вы на сегодня оставили? Тогда идите уже пораньше. А я, как рис сварю, куриц поставлю. Винегрет, может, не будем делать? А то вечно свеклу уронят на скатерть, потом не отстираешь.

– Будем, – строго сказал Помпеев, – Все, что написал, будем делать! – Он разорвал целлофан, вынул рубаху и, сняв с себя майку, надел обновку.

– Ой! Хорошо! – Алла Петровна всплеснула руками. – Я довольна. И цвет, и фасон. Все подошло. Вы в ней помолодевшим выглядите.

Лестничная площадка у квартиры Помпеева.

Закрыв дверь, Помпеев взялся за перила. Сверху спускалась дама.

– За покупками? – справилась она.

– Да, кое-что докупить надо. Юбилей сегодня. Семьдесят лет – это не шутка.

– Поздравляю! Долгих лет и здоровья! – заулыбалась дама. – Хорошо отпраздновать вам! До свидания!

Выйдя из подъезда, она села в поджидавший ее автомобиль.

А Помпеев побрел вдоль дома, помахивая пустыми сумками.

Квартира Ларисы.

Лариса укладывает волосы и смотрит телевизор. Дают «Новости».

«Сегодня утром в офисе компании “Кристалл” началась аудиторская проверка. Постановлением Генерального прокурора изъята документация, информация компьютеров, а также все материалы, касающиеся деятельности компании…»

Лариса, раскрыв рот, внимательно слушала диктора и согласно кивала, бормоча:

– Ага! Следственная группа, ФСБ, обыск… Изъята документация. Ой, как хорошо.

Квартира Помпеева.

Помпеев вернулся с сумками, полными продуктов, и не раздеваясь прошел на кухню, где стоял пар над кастрюлями и в запотевшее окно ничего не было видно. Петровна шинковала лук, лила слезы и сморкалась.

– Ставьте, ставьте сюда! Я разберу. Только докончу его, гада. Да, звонили, то есть звонил Аркадий Леонидович. Правильно? Вот. И просил поздравить. Я сказала, что вы покупки делать ушли. Они не могут прийти, что-то там случилось. Но он еще перезвонит и сам поздравит. Я их вычеркнула. Обоих. Можно было три курицы не варить. Но это нестрашно. Не пропадет. У вас давилки для чеснока-то нету, плохо. Но я свою принесу. А вы чего не раздеваетесь?

– Поеду съезжу, попроведаю Анечку. Надо обязательно… Такой день. – Он покачал головой и вышел из кухни.

Улицы города.

Помпеев идет на остановку, едет в трамвае. Покупает цветы, шагает с букетиком по аллее кладбища.

Квартира Ларисы.

Набрав номер, она выдохнула и, услышав, что там сняли трубку, начала:

– Дорогой мой па… Ой, кто это? А, Алла Петровна. А где отец? Позовите. А! К маме поехал… Да, он в этот день один к ней ездит. Он один любит. Вы там управляетесь? Я так хотела приехать, помочь, да меня вызвали на работу. Там такой ужас! Наехала проверка аудиторская, изъяли всю документацию. Следственная группа с ФСБ – кошмар! Всех подняли на уши, отмена выходных. А Вадим в командировку вчера уехал. И будет только на той неделе. Вот и крутись! И ведь никак не получится приехать к папе. Такой день, а тут видишь что творится. Хуже не придумать. Я расстроилась. Ну да, соберемся отдельной строкой. Приедет Вадим… А народу-то много? А! – Качает головой. – Ну передайте ему, а я прямо, как с работы вернусь… Ой, боюсь, до ночи придется там отдуваться. Сволочи! Сами намудрят, намухлюют, а нам, мне – воз этот разгребать. Завтра ему отзвонюсь. А вы, Анна, тьфу, Алла Петровна, ему все перескажите. А я побежала. Стою в дверях одетая. Ну, пока! – Она положила трубку. – Ну слава Богу! Пусть дура эта ему все перескажет. Потом сходим, купим чего-нибудь, и нормально. Обойдется.

Она достала из холодильника бутылочку, колбаски и, налив рюмку и отломив кусок, стукнула краем рюмки о бутылку.

– Будь здоров, папаня. С днем рождения! – и опрокинула водочку в себя.

Кладбище.

Помпеев сидел на скамеечке и глядел на лицо своей жены. Это была та же фотография, что и в его комнате. Он отер ее сперва рукой от влаги, затем носовым платком насухо. Им же вытер нос от другой влаги, что выступила вместе со слезами.

– Жена? – услышал он за спиной сиплый голос.

Помпеев повернулся и увидел мужика неопределенных лет и неопрятной внешности.

– Счастливая, – продолжил тот. – Не видит больше всего этого смрада. Всего этого беспредела. «Нам не привыкнуть к новым дням, мы люди прошлого засола!» Это из моих стихов. Я поэт. Издавался, публиковался. А сейчас – вот! – Он развел руками. – Годовщина? А чего без ничего? Не по-русски. Не по-христиански. Положено выпить, закусить. Налить рюмочку, хлебушком накрыть, поставить на могилку. Угостить людей, что пройдут мимо, чтоб помянули, чтоб душа ее обрадовалась. Возликовала там, на небеси.

– Нет годовщины. Это у меня сегодня юбилей. Семьдесят лет стукнуло. И я обязательно прихожу в этот день, чтобы вместе побыть. Поговорить. А вы здесь тоже… к кому-то?

– «И я, среди твоих оград, пред ними в чем-то виноват». И мертвых оградили друг от друга. Решетки, клетки, замки́. Душа свободна, а телу бренному этого всего не надо. Здесь есть магазин. Пойдем, брат, помянем твою половину. Тебя поздравим с твоим юбилеем. «И в семьдесят рано стареть, ветеран. Ты в горн протруби, ты ударь в барабан!»

Они двинулись по аллее кладбища. Поэт что-то читал, отбивая рифму рукой.

Квартира Помпеева.

Одуревшая от готовки, стряпни и пара Алла Петровна села передохнуть к телевизору, говоря сама с собой и переключая каналы.

– Согласилась на свою голову. А самой ни поесть, ни погулять не придется. Черт-те что показывают. Эта лахудра, то же мне, проверка у нее! Доченьку бы прислала помочь родному деду. Та тоже, халда, носа не кажет. Никому дела нету ни до чего! О! Посмотреть-то нечего. Ой, Господи! Только все бы на готовенькое. Пожрать и разбежаться. Ой, горит! – И она кинулась обратно на кухню.

У магазина.

Помпеев и поэт подходят к магазину. Купив сырок и маленькую, идут к отделу «Хлеб». В это время в магазин ввалилось четверо крепышей, среди которых был и зять Помпеева Вадим. Они сразу двинулись к водочному отделу. Что-то рассказывая и хохоча, мужики взяли по две на рыло и пива ящик, и потащили его к выходу. Помпеев видел из витринного окна, как из багажника «жигулей», что купил Вадим на его деньги, извлекли веники, белье в пакетах. Поставили пиво, водку и, сверху уложив вещи и березовые веники, захлопнули крышку и, рассевшись, тронулись в баню.

– Знакомого, что ли, увидел? – спросил подошедший поэт. – Народ гуляет. Работать никто не хочет – одни праздники. Ну что, друг старый? Давай помянем. Нет. Давай тебя поздравим сначала. Это ведь не шутка – до семидесяти лет дожить, в наших-то условиях. Ну что это вот такое? – он показал кругом. – Где люди вынуждены чуть-чуть поправить здоровье? Или, познакомившись, отметить это приятное событие? Как в нашем случае. В кафе сдерут за бублик дневную выручку, а выпить не позволят. А в ресторан… Сам понимаешь, какие бабки. Да нет! Ну все! Это уже поэма без названия. Это не жизнь.

Он открыл бутылочку, вынул стаканчик, плеснул водочки и, добро улыбнувшись, сказал:

– Я тебя поздравляю, старичок, с днем твоего рождения. Доживи, как жил, и живи, как сможешь. А Бог простит. – Выпив, он налил Помпееву.

– Хорошие знакомства, – приняв стаканчик, тихо сказал Помпеев, – зарождаются на кладбище. Спасибо. Ну и будем живы – не помрем.

– Потому что чувства среди могил искренние. Или более искренние, чем в метро или кабинете начальства. А чего жена умерла рано? Женщины живут по статистике дольше, чем мы.

– Инфаркты. Сердце было доброе. Все сердцем принимала. Вот и не попала в статистику. Детям спасибо. Первый инфаркт доченька подарила. Второй уже внучка. Тоже внесла лепту немалую. Вот и все.

– Земля пухом! – Поэт налил в стаканчик и сокрушенно покачал головой. – Земля пухом! – выпил и долил остаток.

Улицы города.

Помпеев шел среди народа, спешащего по своим делам. В цветочной палатке он купил хризантемы.

– Вам для кого? Какую упаковку предпочитаете? – спросил продавец.

– Мне для меня. Юбилей. Красиво, когда на столе цветы. Я так донесу, мне рядом, – ответил Помпеев.

Квартира Помпеева.

Войдя в коридор, он разделся и прошел в комнату. Петровны не было. На столе уже стояли тарелки, салаты, бутылка водки, минералка. Он налил воды в вазу и поставил цветы на середину стола. Вошел в кухню, взял стоявшие на столике две тарелочки с колбасой. Возле телефона заметил листок, где все гости были вычеркнуты Петровной. Поставив колбасу, он поднял листок к глазам. Хлопнула входная дверь.

– Ой, ну слава Богу! Как вы долго ездили-то, Андрей Андреевич! – обрадовалась вошедшая Алла Петровна. Она была одета и с большой сумкой. Поставив ее в проходе, она прошла на кухню и села на стул. – Собралась ехать. А то надо засветло добраться. Все сделала, сами поглядите. Если чего не поспела, или не так, вы уж не обессудьте. Звонила дочка. У нее там такое ЧП на работе. Им отменили выходные. Милиция с обыском, документы какие-то изымают. Сажать, видно, начальство ихнее будут. Заворовались. Она такая расстроенная. Говорит: «Обидно до слез, что так все вышло». Да! Главное дело, и муж ее в командировку уехал. Будет только на той неделе. Ну и говорит: «Отдельной строкой приедем всей семьей поздравляться».

– Я знаю. Я его видел.

– Вы к ним, что ли, заезжали, или на кладбище? Так что я тогда тут время теряю на пересказ, когда вы в курсе! Ну, тогда поеду я. Ой, еще переть даль дальнюю. Так бы как хорошо – сели бы да посидели, да выпили, да спели. А теперь два часа танцевать по транспорту придется. Место никто не уступает. Ой! Надорвусь. Ну, с днем рождения еще раз. Счастливо вам, побегу!

Она резко повернулась и, взяв сумку, быстро вышла, уже на ходу бросив:

– Ключи я, Андрей Андреевич, тут на гвоздик повесила.

Помпеев так и стоял с листочком в руке.

Подъезд.

Петровна закрыла дверь и пошла вниз. На глазах ее были слезы. Она остановилась этажом ниже, поставила сумку и вынула платок. Утерла нос и глаза.

– Готовился, бедный… Я сколько сил убила… – Она подняла сумку и затопала вниз по ступенькам. – Да, никому старики не нужны. Пока силы есть, еще копошишься.

Квартира Помпеева.

Помпеев вошел в комнату к накрытому столу. Обвел взглядом его незатейливость, подумав, постоял. Затем вернулся на кухню и, взяв колбасную нарезку, поставил на стол. Снял со стены портрет жены и, ласково улыбнувшись ей, понес к столу, по обыкновению говоря вслух:

– Ну вот, моя хорошая, все славно как вышло. Будем вдвоем с тобой мой день рождения отмечать. Самые родные, самые близкие. Вот и будем рядышком, вместе. Вот ты тут сядешь, поближе. А я напротив, чтобы погладить тебя. И цветы. – Он пододвинул вазочку, а портрет поставил под букетом, рядом с тарелкой и фужером. – Мы никому не нужны. Ну что же? Конечно, обидно, чего же лукавить. Будь ты живая, разве я бы хотел их всех? Ты, хоть и просила, а я ведь не простил ни Ларису, ни Верку. Не могу я их простить. И теперь душа к ним не лежит. Умерла душа моя для них. Так ведь… Не хотел тебе говорить, но скажу. Мне еще летом, на даче, Лариса предложила. «Отец, – говорит, – ты на внучку-то хоть смотришь?» Я говорю ей: «Когда вижу ее раз в год, смотрю. А что?» «А то, что не девочка она. Своей жизнью жить ей давно пора». А я и подковырни ее: «Дак, судя по тому, как мужиков меняет, давно уж этой своей жизнью живет. Регулярней не бывает». Она вся аж перекосилась. «Нормальная, здоровая девушка, – говорит. – А то, что любовь не может найти, так это не ее вина, а этих кобелей». А я ей: «А чего среди кобелей-то сучкой бегать? Что ли, совсем перевелись нормальные мужики? Не верю. Ты-то вот остепенилась вроде. Или я ошибаюсь?» Она как вскочила! Так на меня, Аня, посмотрела… Думаю, как даст чем-нибудь по башке. Но она попыхтела, подакала, закурила и опять ко мне: «Никогда ты, отец, не был на моей стороне. Это вы с матерью прожили как-то по-старинному. Нету у них любви». Понимаешь? И я ей тоже поддакиваю. «Вижу, – говорю, – дочка, что нету у вас ее. Ни друг к другу, ни к окружающим, ни к родителям». «Не выходит у нас с тобой, – говорит, – разговора». «А чего, – спрашиваю ее, – у тебя за разговор ко мне?» А она и вывали: «А такой, что внучке твоей единственной и родной нужна своя собственная квартира. У нее нет из-за этого личной жизни. Ей некуда человека привести, негде даже просто попробовать самостоятельно пожить, своим миром, своей семьей, своими проблемами. Ты хоть бы на сезон летний, с апреля до ноября, съезжал сюда и жил на воздухе, а она бы там. Так нет ведь. Сидишь в квартире, как паук, и сосешь нашу кровь!»

Он налил дрожащей рукой рюмку водки. А в фужер перед портретом – минералки.

– Вот так, Анечка. Дожил твой Андрей… Паук. Кровь их пью.

Он помолчал, подумал и выпил все до дна. Поднялся и пошел вдоль стола, повторяя.

– Кровь их я пью. Кровь их я пью. Паук я для них. Прости меня, Аня, не хотел говорить, ей-богу. Но ты ведь и сама все знаешь. Тебе оттуда самой видно все. И потом, мне ведь и рассказать это некому. Не с кем поделиться. Кому это интересно? У всех свои болячки, свои проблемы. Ладно. Шут с ним со всем. Сегодня праздник, а мы с тобой о горестях. Это неправильно. Не так надо. – Он подошел к телевизору, нашел музыкальный канал, радостно повернулся к столу. – Ну вот! Никаких серьезностей и трагедий. Только радость. Мы вместе, нам хорошо. Вон какой стол! Сколько всего. Я тебе, пожалуй, шампанского налью! – Подойдя к столу, он взял фужер, выпил воду. – Сейчас, моя родная, оно в холодильнике, как положено. Сейчас принесу, подожди. – Он отправился, улыбаясь, на кухню.

Анна на фотографии улыбалась ему в ответ.

Лариса идет между рядами на вещевом рынке.

Она смотрит, просит показать, примеряет. Покупает у лотошника стаканчик водки и чебурек.

Лариса вошла в стеклянную дверь в палатке. Висели вокруг кожаные пальто, куртки, меховые изделия. Парочка пожилых людей примеряли шубу. Продавцы радостно помогали даме надеть вещь.

– Ну что, родной мой, как? – спросила она.

– Мне очень нравится. Но носить тебе, – ответил он.

– Хорошо-то хорошо, но цена посмотри какая, милый ты мой!

– У нас с тобой завтра такой юбилей, что это мизерная цена за все годы счастливой жизни. Я все бы тебе это купил, да денег столько нету. А этот подарок мы осилим. – Он подошел к женщине и обнял, поцеловал. – Сорок лет живем вместе, как один день. Люблю ее! – Он еще раз обнял жену, и та прижалась к нему.

У Ларисы слезы застлали глаза и она, наткнувшись на входящих, вышла вон. Она шла с коробками по улице и говорила сама с собой.

– Ничего, ничего! Лучше поздно. Подарим зимние сапоги. Если что, обменяет. Главное внимание. Семьдесят лет. Не поздравить человека! Отца!

Квартира Помпеева.

Шампанское пузырится в бокале. Помпеев смотрит на портрет, тихо водит по нему пальцем, нежно гладит волосы Анны.

– Милая ты моя. Как же тоскливо и пусто без тебя. Теперь каждый день только воспоминание о нашей жизни. А жизни самой уже почти и нет. Я все помню. А ведь мы хорошо жили с тобой, Аня! Если бы не… Не буду. Не хочу опять о них. Бог им судья. Нашей вины нету. Мы всем, чем могли, помогали. Чтобы и Лариса жила, как ей хочется. И не лезли в их жизнь, ничем их не обидели, не помешали. Верочку воспитывали, чтобы Лара свое счастье устраивала. В кого она такая, скажи мне? Что ей надо было? Учебу бросила. Мужики эти бесконечные. Вроде успокоилась после родов, а потом еще хуже. Сколько слез ты вылила? А сколько, я не знаю, потому что все таила, в себе носила. На черта ты меня берегла? Зачем? Чтобы я сейчас сидел один, глядел ночами на карточку твою? Слушал по телефону, какая я сволочь, что эту халупу для внученьки не освободил? Они жалеют, что я живу и место занимаю. А на даче прихватило, колика почечная – так они уехали и оставили меня: отлежись, дескать, тебе не надо двигаться. А я едва не на карачках полз до станции. Чужие люди помогли, довезти до больницы. Чужие!

Баня.

Ребята гуляют. Отдельный номер. Стол в предбаннике накрыт. Пиво, водка, рыба, закуски и прочее. Друзья после бассейна оттягиваются пивом.

– Хорошо, – говорит Стас. – Ой, хорошо! Что же за блаженство такое! Вот не зря, мужики, баня женского рода. Баня – как баба. Так же тепло и сыро, и когда кончишь, париться, имею в виду, сразу в сон клонит. Разомлеешь – и спать. Хорошо!

– Баня лучше, – встрял Игорь. – Баня на сто процентов тебя обслуживает. Заплатил, и получай удовольствие, сколько осилишь. А баба начнет ломаться: капризы, дни у нее рекламные. Критические.

– В банях тоже есть день профилактики. А бабу можно купить. Эти, как бани, обслуживают на все сто. Без капризов.

– Я думаю, надо еще за два часа заплатить, как раз оптималка, а потом то се, и можно уже спокойненько поехать к Ильичу, предложил Стас. – Его благоверная в Москву уедет. А мы харч захватим и к девяти будем у него. И ночь разврата римского у нас в кармане. Братцы! Это счастье, а не жизнь!

– Это точно. Да, да. Вот, кстати, мы у Ильича сегодня таких пробовать будем… Он мне сказал, что какие-то свеженькие приехали на заработки. Хохлушки-молодушки. Одной вообще пятнадцать лет. Целлофан почти. Я сейчас скажу, чтобы нам борщичка сварили, – подхватил Игорь. – Перед отъездом поедим горяченького, и будет все путем. Вадим, разлей пока перед парной.

– Мне надо свою выхухоль предупредить, – ответил Вадим, – а то потом вони будет, как на свиноферме.

– Сейчас на свиноферме, – вставил Игорь, – такая чистота! В белых халатах ходят.

– Свиньи! – заржал Стас. – Возьми мобилу, Вадим, отзвонись. Надо быть выше. Наш дом – это наш тыл. Мало ли где и кто, когда и с кем, а все равно возвращаться куда-то надо. Лучше домой! Отлежаться, отогреться. Позвони, позвони.

– Мудро, Стасик, – поддержал Славик. – Слушай, а у меня прикол вышел. Выпил, думаю: дай-ка позвоню своей. Набрал телефон, а как звать ее – ну хоть застрели, не помню. Фамилию, имя – ничего не помню! Телефон помню, а имя… Вылетело напрочь.

– Ну и сказал бы: «Девочка моя, лапуля», – встрял Вадим. – На хрен тебе имя? Я выйду, позвоню там, в курилке.

– Дак в том-то и дело, что ее надо было позвать к телефону. Там дежурная сидит.

Вадим вышел в курилку.

Квартира Помпеева.

– Давай с тобой потанцуем, Анечка. Всегда ты у меня любила танцевать. Это я какой-то нескладный был для этого. А ты хорошо танцевала. – Он ищет пластинку и ставит на старую радиолу. – Ты любила эту пластинку. Ты и купила ее.

Он читает на обложке: «Оркестр под управлением Поля Мориа». Подойдя к столу, берет портрет. Прислонив к своему лицу, топчется под музыку. Живая Анна, прижав голову, танцует с ним, положив на плечи руки и улыбаясь, словно с нее только что сделали фотографию.

Квартира Ларисы.

Она достает платье из шкафа. На столе коробка с зимней обувью, перевязанная бантом, сверху открытка. Звонок телефона. Лариса бежит, хватает трубку.

– Ой! Как хорошо! Вадик, ты моя умница! Молодец, что позвонил. Я тут вся как на иголках. Нам надо сходить к отцу. Ради меня, любимый мой! Я прямо чувствую, что надо поздравить. Я купила от нас подарок. Потом сходим вместе и выберем сапоги тебе. А эти уж подарим ему. Хороший подарок, нужный.

Баня.

Вадим курит, держа около уха трубку мобильника.

– Да погоди! Я звоню, чтобы предупредить, чтоб не волновалась. Мужики, ну все наши – Славка, Игорь, Стас, – зовут меня поехать на дачу к Ильичовым. Надо обсудить кое-какие дела. Поняла? Может, выгорит свое дело организовать. А чтоб не таскаться, я там заночую, а утром приеду. И мы поедем, как обещал… Ну, погоди! Что ты сразу орешь-то? Ну иди одна. Можешь тоже заночевать у него. Я же не против. Подари сапоги, черт с ними! Я же в командировке, забыла?

Квартира Ларисы.

– Ты ездишь на машине, – говорит она в трубку, – которую он тебе купил. Раз в год поздравить. Ему семьдесят лет! Ты сейчас приедешь домой! Сейчас же! Хватит париться. Я знаю этот ваш парной день. А потом ты неделю как импотент. Все эти шалавы вокзальные, которых этот гребанный Ильичов возит. Или ты через час дома, или… Или можешь в этой бане насмерть запариться, потому что я тебя выкину из моей квартиры. Она тоже, кстати, досталась от разменянной квартиры моих родителей. Живи с дружками. Ты понял?

Баня.

– Ты меня не пугай! Я сам себе хозяин. И не надо мне тут ставить условия. Это моя жизнь, и мне не пятнадцать лет. Ты сама такая же шалава и потаскуха, как и бабы ильичовские. Мы с тобой где познакомились, не помнишь? Заткнись и утихни! Базарная дура! Я буду жить, как я хочу. Поняла? Приеду завтра утром, и едем за яблоками на дачу. Все!

Квартира Ларисы.

Она слушает гудки. Бросив трубку, бросается в спальню.

– Все? Хорошо… Все! Ладно. Все так все!

Квартира Помпеева.

Помпеев танцует с фотографией. Ставит ее на прежнее и место и решительно говорит:

– Нет! Так нельзя оставлять! Не для себя, а ради памяти о тебе, Анечка. Так подло.

Он идет к телефону и, набрав номер, ждет.

Квартира Ларисы.

Звонок. Еще один. Лариса злорадно ухмыляется.

– А, гаденыш! Перепугался, приспособленец! – сняв трубку: – Что, урод? Проняло?! Не выдержал?! – слыша голос отца, судорожно зажимает рот рукой.

Квартира Помпеева.

– Это я, дочка! Ты всяко меня обзывала. И пьяной, и трезвой. Что? Не туда попал? Наверное, не туда. Хотя голос человека, которого родил и воспитал, ни с каким не спутать. Я не задержу тебя. Просто мы тут собрались. Гостей много. Друзья пришли, приехали, – он громко включает музыку, телевизор, – шумно, веселимся. Сейчас танцевали. Ну вот, и предложили тост за детей. За тебя, то есть, за Верочку. За то, чтобы вам хорошо жилось, радостно, весело. – Обращается к «гостям»: – Тихо, тихо, дорогие мои, а то плохо слышу! – Он стучит вилкой о тарелки, фужеры, создавая «застольный гомон». – Так что у нас все здорово и, как раньше, счастливо и хорошо. И мама с нами здесь. Вот она. – Улыбается. – Привет вам и от нее. От мамы вашей. Будьте счастливы.

Он бросил трубку и почти упал на стул. Музыка оглушительно кричала из телевизора, и Поль Мориа гремел, управляя своим оркестром.

Квартира Ларисы.

Обхватив голову руками, Лариса сидела на кухне, наливала водку и, отхлебывая, курила сигарету.

– Какие же мы все? Я одна. Никому не нужная, старая дура. У меня нет никого. Где моя дочь? Где? У нее своя жизнь, своя. А у меня ее нет. Я никому не нужна. У меня нет ни семьи, ни мужа. Он мне не муж. Он тварь, которая здесь жрет, отсыпается после попоек со шлюхами, с проститутками.

Она вскакивает и с яростью выкидывает вещи из шкафа и комода. Его вещи. Разоряя шифоньер, она швыряет на пол все, что попадается из мужицких вещей. Набив чемодан, увязывает в простыню оставшееся, вместе с обувкой, что купила на «Динамо», спрашивает:

– Кто ты такой? Кто?! Жрать здоров! Пить! Гулять! Баб трахать! Дур полстраны. И я дура! Дура набитая. Хамло с холеной харей. Баня по субботам. Дружки с дачами и бабьем. Курортники по жизни. Осеменители – уроды!

Баня уже пуста, и только «избранники» оттягиваются на последнем парочке. Лариса, вытащив из такси чемодан и огромный узел, направилась к двери с вывеской «БАНИ». На окрик: «Ты, девонька, куда?» она, не останавливаясь, крикнула: «Белье менять!» Вошла в мужское отделение. Мужики, увидав ее, прикрыли члены тазиками и оторопело осведомились: «О! Привет, Лариса! А ты чего это? Куда?»

– Где этот ваш товарищ по блуду?

– Е-мое. Вадик, что ли? Ты чего, Ларка, Вадима, что ли? В парилке он. – Мужики ошалели. – В ту дверь!

Лариса хотела открыть ее пинком, но дверь отпиралась наружу. Отбив ногу и бросив чемодан и узел, она открыла дверь и заглянула внутрь парной. Забросив вещи, вошла в парную следом. На полке сидели Вадим и два его друга. Они, увидав картину, оцепенели. Лариса села на баул и вытерла пот со лба.

– Паришься, скотина? И я вся мокрая. Дайте-ка закурить, – попросила она машинально.

– Из задницы, что ли, пачку-то достать? – спросил Вадим. – Ты не из ума ли вышла, старуха? – докончил он, совладав с собой. – Это баня, а не психушка.

– А ты куда ни приедешь, сволочь, кругом психушка, – ответила она. – Поэтому я тут твои вещички собрала. Живи где хочешь, хоть здесь, хоть в Кащенке, хоть в Америку ехай, мне теперь без разницы. Ты свободен, отдыхающий!

– А ну-ка, выйди отсюда! Не порти пар! – заорал Вадим. – Идиотка! Мы полчаса его делали. Тебя только, шалавы, не хватало. Дверь закрой! Жар не выстывай! Полоумная! Совсем охренела, идиотка ревнивая. Выйди отсюда!

Встав, Лариса схватила ушат с водой и целиком выплеснула в открытую печную створку. Пар рванул из печного жерла, и все утонуло в его раскаленной пелене. Мужики взвыли.

Компания Веры едет по улицам.

Они кучей сидят в такси. Хохот, поцелуи. Пятеро гуляющих молодых бездельников.

– Это хорошо я придумала! – говорит Вера, – Он меня любит. И потом, на день рождения приходят те, кто помнит. А меня он приглашал еще давно. Я у него единственная внучка. Так что скоро квартира будет моей. Дед помрет, и я буду хозяйкой. Богатая невеста. Имей в виду, Юрочка! У нас еще бабки остались? Неловко просто так. Хоть торт давайте купим. А там всего полно. Оторвемся, гульнем! Юбилей! Ты нас на площади высади, рулевой. И тебе, Жорик, скучно не будет, – обратилась она к парню в очках, – среди дедовых гостей тебе бабульку найдем. Может, там твое счастье тебя дожидается. Старая дева.

– Еще бы, – сказал Юра, обнимая Веру, – он ей свой пест достанет – она ему сразу завещание. Бах! Жорка! А сколько у тебя сантиметров, тридцать есть?

– Нет. Ты что? – серьезно ответил Жора. – Тридцать – это о-го-го… У меня двадцать семь только.

Все ржут.

Улицы вечерней Москвы.

Помпеев с авоськами идет вдоль витрины магазина. Через переход направляется к вокзалу. Стоит в очереди за билетом в пригородных кассах.

Баня.

Раскидывая вещи из чемодана, Лариса орет:

– Вас дома ждут! Твоя, Стасик, дочка институт бросила, а ты не знаешь даже? Тебе твоя машина дороже, чем семья. А ты, Слава?! Рад, что баба твоя ходит к товароведу – минет ему делает, чтоб тебя, кретина, не турнули с должности, потому что ты кретин, понимаешь? Кретин! Банные листы вы, а не мужики! Те, что на чужих жопах пристали! Уроды!

Она выкинула остаток тряпья из узла и, расшвыряв по лавкам и мокрому полу, устало завершила:

– Тут ваша жизнь и кончилась! В субботней бане! Со свежим веником! Пропадите вы все пропадом. Ненавижу!

Выскочивший Вадим схватил щетку, кинулся на Ларису и сбил ударом, но мужики, налетев на него и повалив на тряпки, не дали разыграться драке. Они барахтались в предбаннике, а она, выйдя из моечной, вытряхнула ключи из брюк мужа и пошла на выход.

Она уже сидела в «жигулях», заведя мотор, когда из бани выскочил Вадим. Он лупил по стеклам кулаками и орал, пытаясь остановить машину, но Лариса, газанув, ушла, вихляя корпусом «жигулей» по слегка скользкому от падающего снега асфальту. В зеркало она видела Вадима, который стоял голый на мокром асфальте. К нему бежали из бани его обнаженные друзья.

Лариса ехала в машине, и слезы застилали ей глаза. Кругом был город, с огнями и встречными машинами. Они мешали.

Подъезд дома Помпеева.

Вся братия, возглавляемая Верой, возле квартиры Помпеева. Вера звонит, прислушивается.

– Тихо! Там что, нету, что ли, никого?

– Может быть, они не дома отмечают, а в кабаке? – предположил Жора.

– На какие шиши? Он пенсионер. Может, к моим уехали? Юрик, ну-ка дай мой рюкзак. Там ключ должен быть от квартиры.

Ей дают сумку, она роется и радостно говорит:

– Во! На месте. Хорошо, что я его на одной связке таскаю. На всякий пожарный. Вот и сгодился.

Она открывает дверь и первая входит. Включив свет, проходит в комнату, зажигает люстру. Вся компания стоит в дверях.

– Нас ждали! – чуть ли не прокричал Олег. – Смотри, какой класс! И стол накрыт, и никого! Ура! Братцы, мы святые люди! Это подарок с небушка. За наши мытарства.

– Заходите, – пригласила все Вера. – Двери закройте. Кайф! Вот дед! Они, наверное, погуляли и разошлись. Старичье. Устали. Он, наверное, к моим поехал. Точно, это нам за нашу доброту. Подарок за то, что эти сучки выгнали нас. А тут нам реабилитация.

– К столу, мои дорогие гости! – говорит Олег. – Рад вас видеть. Штрафную всем, за опоздание! – Наливает водку, ударяясь фужерами, все пьют.

– Музыку включайте! – говорит Таня. – Там даже пласты. Ой! Поль Мориа. Чего-то знакомое. Ну-ка, наливайте. Хочу шампанского. Только в туалет сбегаю.

– И я тоже, – поддержал Юра, – уже еле держу. Ну, козлы, вышибли нас! А за что? Даже в сортир сходить не дали.

– Ну их в задницу, – отрезала Вера. – Нам здесь плохо, что ли? Они лесбовки гнилые. Тебе, Жорик, все равно там не светило.

– Мне уже и тут ничего не светит, – ответил Жора. – Обещала старушку, а где? Эта разве что? – Он взял фотографию со стола.

– Это бабка моя. Она умерла уже давно, дурило. Наливай, выпьем за деда! Он нас хорошо встретил. Вот так бы всем им, родителям, научиться.

Все чокаются, пьют.

Квартира в доме Помпеева, этажом выше.

Дама, что виделась с Помпеевым утром, крутит ватные тампоны. Ее муж сидит на кровати. Он в ярости.

– Надо вызвать милицию и прекратить этот бедлам. Что это за наглость такая? Старый человек – и такой разгул. Есть закон о тишине. У них там юбилей, а мы здесь должны в припадке ночь проводить? Дай мне телефон, я позвоню в участок.

– Послушай меня, Витусик. Это первый раз в жизни. Он мне сказал, что у него юбилей, предупредил, так сказать. Возьми турундочки и вставь в уши. Я думаю, скоро все разойдутся. Ложись. Будем терпимы. Такая дата. Если я доживу до этих лет, я такой устрою шабаш! Запихивай, запихивай. Я вот заткнула, и слышу намного тише. Ложись, зайчик. А такой с виду тихий, интеллигентный старичок. А туда же.

Лариса едет в машине.

В туалете взасос целуются Таня и Юрик.

– Юрка, я описаюсь! Погоди! Ты тоже хотел. Погоди, тебе говорю!

– Я его не согну уже. Я тебя хочу.

В полутемном вагоне электрички сидит Помпеев. Рядом стоит большой пакет. Дверь отворяется, человек предлагает газеты, программу на неделю. Тут же возникает фигура странного вида.

– Извините, друзья. Счастливого вам пути. Не останьтесь безучастными к человеческой беде и моему горю. Похоронил жену и друга. Три инфаркта свели в могилу светлого и любящего человека с добрым сердцем и нежной ранимой душой. Помогите, кто чем может, на скромный, скорбный памятник сердечному человеку! Все там будем. Спасибо вам. Спасибо. – Он шел, и в протянутую шляпу люди клали деньги. – Все там будем. Спасибо. Все будем там. Спасибо. Будем.

Помпеев с изумлением глядел на своего нового знакомого. Подойдя с протянутой шляпой и увидев Помпеева, поэт, нисколько не смущаясь и даже обрадованно произнес:

– А-а! Старичок. Мир тесен не только на кладбище. Он тесен всюду.

Квартира Помпеева.

Гульба идет вовсю. Танцы, орет музыка из телевизора и проигрывателя. На койке тискает Таню ее Юрик. Вера танцует с Жориком, но Олег отгоняет его и сам виснет на Вере. Жорик, выпив еще рюмашку, берет портрет и начинает танцевать с ним, томно прижимая к себе.

Лариса, выйдя из машины у подъезда дома Помпеева, поглядела на светящееся окно, одиноко горящее на сером фоне спящего дома. Слышалась музыка из открытых форточек. Она вошла в подъезд. Толкнув входную дверь квартиры отца, оказавшуюся незапертой, вошла внутрь. Картина, что предстала перед ней, была выше ее представления. Бедлам и табачный дым, оглушительная какофония звуков, полуголые тела, разгромленный стол. Жора, прыгавший с портретом ее матери вприсядку, хоровод незнакомых фигур, среди которых она увидела свою дочь, ввергли ее в оцепенение.

– Папа! – заорала она. – Папа!

Все остановилось. Вера вырубила звук всего орущего и поющего, выдернув шнуры из розетки. Наступило молчание.

Вагон электрички.

Поэт и Помпеев сидят рядом. Народу стало еще меньше.

– Вот так, старичок. Мы даже не познакомились. Хотя что наше знакомство, в сущности? Мы песчинки в этой бескрайней человеческой пустыне. Нас гонит ветер перемен. Мы куда-то спешим, несемся, подвластные общей стихии. Разве кто-то из нас отдает себе отчет, ввергнутый в общий хаос движения? Вот мы. Сперва погост, теперь поезд. Судьба свела, разбросала. Вновь соединила, и новую разлуку готовит, злодейка судьба. Куда держишь путь, старичок?

– На дачу. Хочу, чтобы внучке жилось счастливо. Отдал ей свою квартиру. Сделал подарок в день своего рождения. Надо дать молодым дорогу.

– Прекрасно! Достойно. Имеешь право. Если есть возможность. А я, мятежный, жажду бури… Хочешь выпить? Ты меня сегодня угощал, и это было искренне. Это дорогого стоит, старичок. В самом деле. – Он достал из внутреннего кармана фляжку. – Извини, нет стаканчика, друг ты мой старый. Но хороший коньячок дезинфицирует даже душу. Пригуби. Хочу выпить за тебя. Ты добрый, старик. Так что я не брезгую. Пей из горлышка! – Он открыл фляжку, и Помпеев сделал глоток, ощутив градус. – Хороший коньяк. Мой любимый. Из провинции «Отард». Настоящий. Я тебя прошу, старичок, не анализируй ничего. А то ты смотришь на меня, и я читаю вопросы в твоих добрых глазах. Мы ведь с тобой люди. Я не лучше, ты не хуже. Мы из единого божьего теста. Замес один. Я только еще не дожил до твоих лет. Это незначительная разница. – Он взял фляжку и отхлебнул. – Скажу одно. Я честно работал на Родину. Родина взяла все, что я нажил. Она думает, что это честно с ее стороны. А я думаю, что это не так. Наши пути с Родиной разошлись. И больше на нее я лично работать не буду. А народ у нас глупый, тупой. Сердобольный. Но это тоже от глупости и темноты. Подают, дают… Ну и так далее. Я доволен. Живу хорошо. Скользящий график. Могу не выйти на работу, могу по сокращенному рабочему дню, как несовершеннолетний. Ну и так далее. Устраивает.

– А я и не думал вас в чем-то обвинять или что-то там. Поедемте ко мне на дачу. Там никого нет. Я вот купил всякой еды на первое время. Посидим. Поговорим. Если хотите. Правда, там у меня не дача даже, а так… Летний домик.

– Нет, нет, нет! Работа, старичок. И потом, я привык к комфорту. У меня квартира, быт. Женщина. Не жена, конечно. Но на пятнадцать лет моложе. Любит. Нам хорошо. Она ждет. Да! Это такая редкость, когда тебя ждут. Так что… Давай выпьем, и мне надо на пересадку. Обратно домой. У меня вечернее расписание. Железнодорожный график.

Он отпил глоток и передал фляжку Помпееву.

Квартира Помпеева.

– Что здесь происходит? Вера, где папа? Где дедушка? Что это за люди?

– А где дед? Он же у вас! Мы здесь на дне рождения. Он нас приглашал. Юра, налей маме. Это моя мать. Познакомьтесь. Я вас так и не могла пригласить. Это мои друзья. Это мой будущий муж Юрий, познакомься.

С кровати встал почти что невменяемый Юра. Он тупо оглядел всех и, обращаясь к Вере, еле выговорил:

– Давай спать! Я тебя хочу. Иди сюда. Мать пусть валит отсюда. Не надо всем вместе, тут одна кровать. Идите все. Пошли все отсюда. Надоели. Верка, гони всех!

– О-о! Ты, козляра, уже съел свое! Ублюдок! Лежать! Это мама пришла!

– Молока принесла, – проблеял Жора.

Вера ударила его в лицо, и он, упав, ударился сам и разбил портрет бабушки о ножку стола, заохав и корчась на полу.

– Идите все вон! – заорала Лариса. – Иначе вызову милицию. Всех вызову и всех посажу! Убирайтесь отсюда немедля, сейчас! Пошли, гаденыши, оставьте меня! Скоты, уроды! Вон, гаденыши! Вас давить надо, сволочей!

Она хватала по очереди попадавшихся ей под руку и тащила в коридор. Открыв дверь, выпихивала из комнаты, из квартиры на лестницу. Ухватив дочь, она заорала:

– А ты тут сиди! Лежать! Сядь! Здесь сидеть! Вот там. Молчать! Гадина. Сука пьяная. Тварь! Ты убить меня хочешь? Я тебя сама убью. Убью, сука!

Наотмашь хлестанув дочь по лицу, еще и еще раз, она, плача, бросилась в коридор и захлопнула входную дверь. Веру тошнило, и Лариса, схватив ее, поволокла в туалет. Втащила, снимая с нее куртку, кофту, включила холодную воду и, наклонив дочь, подставила под ледяной душ.

– Зачем напоили? – охала и стонала Вера. – Я умру! Что они сделали? Юрка! Мне плохо. Козел, гаденыш! Я не хочу больше вас видеть. За что вы все мне это устроили? Мне плохо. Помогите мне. Я умру! Мама!

Лариса, уложив ее в ванную, обливала водой и ее, и себя.

Дачный поселок.

По аллейке вдоль домиков идет сторож с фонариком. У помпеевской хибарки он остановился, увидев свет в окне. Оглядевшись, сторож тихо подходит к окну и заглядывает внутрь. Видно, как у стола, на котором горит керосиновая лампа, сидит Помпеев. Сторож постучал в стекло, крикнул:

– Есть кто живой? Хозяева! Вечерний обход! – Затем уже бодро отворил дверь и вошел внутрь дома.

– О! – оглядев тускло освещенную комнатку, протянул сторож. – Андреич! Ты чего же это тут кукуешь? Один, что ли? Давно ли приехал? Не стряслось ли чего? Ты понурый какой-то. А чего один?

– Присядь, Петя. Посиди немного со мной. У меня все же день нынче особенный. Кончается уж он, правда. Юбилейный день. Стукнуло мне семьдесят годков, Петя. Вот так-то.

– Эх ты! Так я тебя поздравляю! А то смотрю, бутылка. А ты у нас незамеченный, чтоб в одиночестве. Да и ты совсем непьющий. Ага! Ну это же целое дело. Давай, конечно! У-у! Это надо же мне, какая тоже радость свалилась. А то сижу один, как филин, охаю. То одно заболит, то другое заноет… – Он встал. – Андрей Андреевич, позволь тебе пожелать здоровья крепкого. Оно нам особенно нужное. Пожелать всем твоим родным и близким всех благ и счастья.

– Спасибо тебе, Петя. Садись, что ты вскочил? Закусывай. У меня провизии много с собой. А дочка моя, Лариса, тоже все уговаривала сторожем тут пристроиться. И зарплата, говорит, и воздух круглый год, и тишина. Хорошо, что я не согласился. А то приехал бы сегодня сам к себе. А так вот ты меня навестил, попроведал.

– Дак а чего ты здеся? У тебя тут условия не то что семьдесят лет справлять, а как раз в леднике труппы хранить. Айда ко мне в сторожку. У меня там как в раю. Вставай, Андреич. Отогреешься, расскажешь, что к чему. Мы посидим, покалякаем. Вставай!

– Там пакет надо взять. Собрал еду, еще водки бутылка в нем, не разбей. И поехал на дачу…

– Ясное дело, поехал. Вставай, я помогу пакет донести. А ты эту бутылку забери. Иди-ка к выходу, я лампу задую.

Помпеев взял бутылку, сверток с едой, что лежал на столе, и пошел к двери. А сторож дунул в лампу и, освещая путь фонарем, вышел из комнаты вслед за Помпеевым.

Двор городского дома Помпеева.

Пьяные друзья, уже без Веры, в количестве четырех человек, друг за другом выходили из дверей подъезда. Жора, протирая очки, ощупывая свой разбитый нос, грустно проговорил:

– Второй раз за один день нас выгоняют! Выпивших людей на ночь, в холод. Не люди, а звери. Куда вот теперь идти?

– Пойдемте обратно, – медленно сказала Татьяна. – И… и… й – й – й, – она начала икать. – Есть одно клевое место. Надо взять тачку, и оттуда нас никто не выгонит. Потому что там никого нет. Но там прикольно.

– А как же Верка? – надевая очки, спросил Жорик.

– Ты ее видел? Эту пьяную харю? – ответил Юра. – А потом там баб, как… Ну очень много. Там такая плешка… Ты там на свой пестик таких приключений найдешь! Все! Вперед! А чего, нормально у деда гульнули! Мне по кайфу! И старик клевый, добрый!

– Тебе надо с Веркой завязывать, – заметил Олег. – Кинь ее. Видал, мать какая?

– Вот-вот, и она такая же сука. Чуть что – в морду. Она мне нужна, как попу напильник. Дрочовый. Все! Выгнала нас, и пусть катится. Выдра! Голосуй, вон машина.

Парни свистят и машут руками.

Квартира Помпеева.

Веру бьет озноб. Ее лихорадит, колотит. Мать ведет ее из ванной, накрыв одеялом. Положив ее в кровать, укутывает ее всем, что было под рукой. Веру лихоманит. Зубы стучат, и она никак не согреется.

Лариса кинулась на кухню и, раскрыв все шкафчики и створки, нашла валокордин. Вылив содержимое в стакан и долив водой, выпила половину. Остаток влила в рот дочери, схватив ее, обняв, и легла рядом.

– Все хорошо! Слышишь, доченька? Веронька! Это я, мама. Я это. Доченька моя. Все хорошо! Я люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю. Ты моя единственная. Любимочка моя. Я здесь. Все хорошо. Дыши глубоко. Вот я тебя отогрею. Рученьки, ноженьки согрею. Спи, успокойся. Все! Я здесь. Я вот она. Тут. Все хорошо!

Она запела:

Баю-бай, баю-бай.

Моя доча, засыпай.

Ай-люлю, ай-люлю,

А я доченьку люблю.

Вера, дрожащая мелкой дрожью, начала затихать, и вдруг слезы вырвались наружу. Схватив материнские руки, она зашептала:

– Мама! Мамонька! У меня не будет детей. Слышишь? Я ушла от вас, когда меня вы выгнали, аборт делать. Зачем вы выгнали меня, мама? Зачем ты его слушаешь? Он меня ненавидит, твой Вадим! Все, мамка! Я уже никто. Я уже никто. За что? Мама! Я ведь твоя дочь? Скажи мне честно, твоя?

– Что ты говоришь, Веронька? Конечно, моя! Конечно, моя кровиночка. Деточка, родная. Ты в паспорте у меня записана. А как же? В паспорте записано: дочь Вера!

– Но почему ты так меня ненавидишь? Почему я тебе не нужна была все эти годы? Почему я одна-одинешенька? Ведь я тебя матерью своей не считаю. Ты знаешь? Что вы сделали со мной? Я вам не нужна, мама! Я вам не нужна. Я жить не хочу. Мне незачем жить, мама! Ты лучше меня убей. Правда. Убей, и мне будет легко.

Вера забилась в подушку и, тихо всхлипывая, затихла. Лариса, полежав вместе с дочерью и задавив в себе собственные рыдания, встала, услыхав, что дочь затихла, и, подойдя к столу, подняла с пола разбитый портрет своей улыбающейся матери. Она долго стояла и глядела на фото. Потом тихо подошла к кровати и повесила на гвоздь разбитую рамку.

В сторожке просторно, светло. Дрова в печке потрескивают. Просто, по-деревенски уютно у сторожа. Помпеев и сторож сидят за застеленным чистой скатертью столом, на столе тарелки, рюмки. Стол полон разной снеди.

Подвыпившие старики горестно обмениваются своей правдой.

– И ведь совсем без жалости! – говорит Помпеев. – Без маломальской жалости… Знает, что у меня почки. Холод мне и сырость – смерть. Чтоб только выкинуть из квартиры. Чтоб Верка своей личной жизнью зажила. Чтоб они с ее этим коблом счастливо спивались, а доченька ихняя в моем доме хахалей принимала. А мне на даче… Чтоб сдох побыстрей, и хорошо. Я им паук. Их кровь сосу.

– И ведь вот скажи, Андреич. Наше поколение разве когда-нибудь для себя жило? Под свою жопу гребло? Да никогда! Все только для Родины. Чтоб крепла держава. Ради справедливости жили, для будущего. Для мира во всем мире! Ради детей. Ради них. И что? Что это за дети? Бандиты, оторвы, эгоисты. Почему же такие выросли? Почему такой стала страна? Жить уже не хочется, Андреич. Трепыхаешься, как рыбешка на суше. А разве это жизнь? Чего мы заслужили за свои семьдесят годов, что этой Родине отдали? У них там, на Западе, люди на пенсии только жить начинают. Все бесплатно или в полцены. Они путешествуют, развлекаются. Они радуются жизни, – он задумался, утер глаза и налил по полной. – Вот русский человек пьет. И одна ему в этом отрада. Уж сколько времени только в водке и есть утешение. Паскудная наша жизнь и никчемная. Вот что страшно.

Квартира Помпеева.

Лариса постояла у кровати, глядя на спящую дочь. Подошла к столу и тихо начала убирать посуду. Составила горой тарелки, собрала вилки и ножи. Сложила в полотенце битые фужеры и блюдца.

В сторожке.

– Андреич! Тебе не в чем себя упрекнуть. Не в чем! Не то что некоторым. Их полным-полно. И гуляют, и пьют, и бросают детей, семьи. И все такое. Ты все им дал. Другое дело, что они не хотели учиться и жить по-людски. Это не твоя вина. Сегодня такой день у тебя. Юбилей. И все такое. И ты должен гордиться своей жизнью. Ты честно жил. Честно. Не крал? Не крал! Не пил. С женой душа в душу прожил. И выходит, что ты молодец! Именно. И они должны гордиться тобой и ценить. Потому что таких людей все меньше и меньше становится. Я тебя поздравляю и выпью за тебя!

Сторож уже пьяненький. Он сидит у стола и почти засыпает. Помпеев, встав, помогает ему дойти до лежанки. Укладывает его.

– Засиделись мы с тобой, Петя. Утро уж скоро. Тебе надо отдохнуть, и я сегодня находился. Спасибо тебе за тепло, за компанию. Выйду подышу немного. А то очень у тебя тут жарко. Душно. Надышали. Спи, спи! – И, похлопав легонько сторожа по плечу, Помпеев вышел на улицу.

Квартира Помпеева.

Лариса сняла платье и тихо прилегла рядом с Верой. Обе головы лежали на одной подушке. Пошарив рукой, Лариса выключила лампу.

Дачный поселок.

Помпеев идет вдоль домиков. Вдруг начинается дождь. Холодный, хлесткий. Но Помпеев не побежал, а наоборот, остановился, глядя на сторожку и решаясь вернуться назад. Но, раздумав, повернул к своему сараю и тихо побрел среди летящих, сверкающих брызг.

В квартире Помпеева, обнявшись, спят на кровати мать и дочь.

В сторожке спит, похрапывая, сторож Петя. Начинается осеннее холодное утро.

В своем дачном домике сидит у лампы Помпеев. Он что-то пишет карандашом на бумажке.

Квартира Помпеева.

Проснувшись, как будто ее толкнули, Лариса открыла глаза. Спросонья она еще не поняла, где находится. Но, увидав Веру, стены и портрет матери, она вздохнула спокойно. В окно тускло пробивалось утро.

– Какой красивый, добрый сон. Надо же. Как взаправду. – Она поглядела на портрет. – Здравствуй, мама! – тихо поздоровалась Лариса. – Прости меня. Нас прости. Всех. Я вас сейчас на даче видела. Во сне. Красиво, красиво все. Мы, как Верочка проснется, поедем на дачу. Я знаю, папа туда уехал. Столько яблок в этом году, мама. Такой урожай. Поедем, поздравим его. Яблочки соберем. Мама! Как нам вернуться назад, чтоб все исправить? Начать все сначала? Нельзя так жить. Это не жизнь. Хочется сдохнуть, чтобы все забыть, чтоб откреститься, отмыться от этой грязи. От этой жизни. Почему так неправильно все, не по-божески? Мамочка моя, почему?

Дача Помпеева.

Помпеев вышел на крыльцо. Сад преобразился. Скелеты деревьев стоят черными, крючковатыми старцами, а на ветках висят, как украшение, красивые, спелые несобранные яблоки. Идет тихий, ровный первый снег. Крупные его хлопья неслышно ложатся на начавшую преть листву. И так же тихо тают на ней.

Помпеев сошел с крыльца и босиком пошел к стоявшей между яблонями скамейке. Он взял лежавшее на ней, налитое соком и зрелостью яблоко и сел, вдыхая холодный, бодрый дух сада. Он сидел и молча глядел пред собой. Вдруг словно облако возникло в глубине. Из-за мокрого, толстого ствола старой яблони показалась детская фигурка в белом воздушном платье. Она обхватила крепкое тело дерева и, улыбаясь, глядела на Помпеева своими огромными глазами, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Золотящиеся волосы обрамляли красивую голову, словно нимб. Помпеев вглядывался, силясь припомнить, где он мог ее видеть. На плечо его тихо легла рука. Он улыбнулся и поглядел вверх. За его спиной стояла Анна. Она будто сошла с портрета. Красивая, нежно улыбающаяся. Она взяла его руку, и он зажмурился, боясь, что видение исчезнет. Он встал и, показав на сад, тихо сказал:

– Как много яблок, Аня. Ты видишь? Прости меня. Я забыл тебя дома. А ты сама пришла.

Вдруг зазвучала музыка, взявшись ниоткуда. Девочка дирижировала в такт этой мелодии. Помпеев прижал Анну и, положив голову ей на плечо, тихо и нежно вел ее между стволами старого своего сада. Что-то кольнуло его, и, вздохнув, он медленно пошел к скамейке. Он снова сел и тихо спросил у подошедшей к нему девочки:

– Ах ты красавица какая. Ты кто же будешь?

Она заулыбалась, а глаза были серьезные и совсем не детские.

– Ты не бойся, – сказала она. – Я тебя провожу.

– Я не боюсь, – еле выговорил он. – Я уже ничего не боюсь. Я только устал. Возьми яблочко! – Он протянул руку. – Какая ты красивая и добрая.

Яблоко, выскользнув из ладони, упало на прелый наст опавшей листвы. Снег валил крупно. Он шуршал в остатках сухой висящей листвы, прикрывая землю новым, чистым саваном. Помпеев, слегка запрокинув голову, глядел в вечность неба, на летящие ему навстречу миллионы снежных звездочек. Он был красив в своем покое, среди своего умирающего до новой весны сада. Среди яблоневых скелетов и россыпи плодовых гирлянд. Откуда-то тянуло дымком, который стелился низом. Последний день Помпеева только начинался. Звучала музыка.

Поэзия

«Наверно, к лучшему, что в этой жизни есть…»

Наверно, к лучшему, что в этой жизни есть

Мечта и искренность, разлука и тревога,

Любовь, надежда, вера и дорога…

И многое, чего не перечесть.

Наверно, к лучшему, что есть и жизнь сама.

А в ней – злословье, счастье, ложь и лесть.

И после ночи – день, а после света – тьма,

И многое, чего не перечесть.

Наверно, правильно, что есть на свете войны,

И хорошо, что мир на свете есть.

Иначе б не были мы памяти достойны,

И многого, чего не перечесть.

Наверно, хорошо, что перечесть нет силы

Того, что в жизни так связало нас.

И эта связь до роковой могилы

К тебе влечет, коль не пробьет мой час.

8 ноября 1980 г., Алабино

«Мы возвращаемся на прежние места…»

Мы возвращаемся на прежние места,

Поняв однажды: жизнь не состоялась…

И что судьба над нами посмеялась.

Мы возвращаемся на прежние места.

В последний раз поцеловав уста

Своей любви, прощаясь с ней навеки

И отпустив грехи, коль все мы человеки,

Мы возвращаемся на прежние места.

Нелепость всех затей, нелепость нашей славы.

Уж так случилось, жизнь, увы, проста.

Нет правых в ней, поскольку все мы правы —

Мы возвращаемся на прежние места.

15 сентября 1984 г., Саратов

«Бессмысленно трясясь в купе вагона…»

Бессмысленно трясясь в купе вагона,

Лениво глядя в грязное окно,

Я еду в никуда с того перрона,

Где мне родиться было суждено.

Мелькало за окном немало станций,

Больших и всяких, только не моих.

Я крыл километраж своих дистанций,

Не вглядываясь в лики дорогих.

И все плывет, теряя очертанья,

И серость поглощает все цвета.

И вот уже знобит от ожиданья,

Когда вокзал объявит: «Пустота».

Июль 1985 г.

«Мадам! Из уваженья к вам…»

А. В. в день рождения

Мадам! Из уваженья к вам

Я ваши ле́та вам не дам!

Когда их столько, я смеюсь.

Когда их столько, я боюсь.

Ваш возраст только то и значит,

Что жизни путь всего лишь начат!

31 января 1985 г.

«Вот опять дождем смывает окончанье лета…»

Вот опять дождем смывает окончанье лета.

Вот опять беда меня затянула вглубь.

Вот опять не взвидел я, ох, белого света.

Вот опять прошу судьбу: «Ты хоть приголубь!»

Вот опять стучат в окно слезы дождевые.

Вот опять твои я смахну рукой.

Вот опять целую я губы восковые.

Вот опять милуюсь я со своей тоской.

Только вдруг отброшу все чары и наветы.

Только вдруг плащом сброшу я беду.

Только вдруг найду один да на все ответы.

Только вдруг с судьбой своей счеты сам сведу.

1985 г.

Моим друзьям

Родные, милые, святые мои други!

Совсем особый сорт людских имен.

Команда на моем летящем струге,

Охрана средь враждующих племен!

Дружина ясноглазых, русопятых,

Тоскующих, мятущихся, шальных.

Лысеющих, но некогда кудлатых,

Стареющих, но вечно молодых.

Моя надежда, вера и опора,

Любовь, не проходящая вовек.

И каждый – чудо! В этом нету спора.

И чудо в том, что каждый – человек!

06 мая 1985 г.

Басня о высоком чувстве

Однажды некий муха, он,

Вечерний сделав моцион,

Внезапно чувством был повержен,

Он в этом смысле был несдержан.

Его убила красотой

Поганка бледная под старою сосной.

Мужское чувство воспылало сразу,

В груди мушиной жар любви пылал.

Любовь слепа, он полюбил заразу.

Над здравым смыслом Гименей торжествовал.

И, очарован бледностью поганки,

Чудесной шляпкою с отравленной росой,

Не чувствуя сей роковой приманки,

Просил взаимности со страстью и слезой.

Он ей шептал: «Ты одинока, вижу.

Судьба нас бросила друг другу, может быть.

Убей Господь, тебя я не обижу!

Любовь твою хочу до смерти пить».

И, не сдержав любовного экстаза,

В желанье ощущений незнакомых,

Ему дотронуться ее хватило раза —

Теперь он, кажется, в аду для насекомых.

Из этой басни всем должно быть ясно:

В природе все продумано прекрасно.

10 февраля 1985 г.

«Кто придумал кого?..»

Кто придумал кого?

Объясните природу явленья.

Может, Бог породил нас, а может быть, люди Его?

И к кому воздевать должен руки я для разъясненья,

Чтоб в себе же самом успокоить себя самого?

Если Бог триедин,

Значит, нету Всевышнего Бога!

Непреложен закон: на земле всяк себе господин!

Среди многих дорог главной станет одна лишь дорога —

Та, которую ты в состоянье осилить один!

Ненавижу консилиумы!

Там ответственность поровну делят.

Усредняются жизни и души, сердца и умы.

Если Бог триедин, одной трети навряд ли поверят.

А безверие наше страшнее вселенской чумы.

В чем великий закон?

Что хранит в чистоте человека?

И чего так искали народы веков испокон?

Где находится нынче великая, мудрая Мекка,

Что, из века умы опьяняя, звала на поклон?

Что вопросы! На них

Не найдется готовых ответов.

Всяк живущий открытия делает сам.

Жизнь свою оплетает венками сонетов

И не верит умершим давно мудрецам.

15 февраля 1985 г.

«Улетая, летишь, но надежда вернуться живет!..»

Улетая, летишь, но надежда вернуться живет!

Возвращаясь, опять о полете беспечно мечтаешь.

И извечным покоем всю жизнь тебя небо влечет.

Только вечный покой все равно на земле обретаешь.

июль 1985 г.

Сверчок

Что делать? В жизни я не новичок.

В своем углу таясь от непогоды,

Услышал я однажды, как сверчок

Свистел кому-то про свои невзгоды.

Я слов его не принимал всерьез —

Так, настроенье общим оказалось.

Но я растрогался чего-то вдруг до слез.

Вот дружба с этих пор и завязалась.

И где бы ни был я, куда б ни уезжал,

Куда б кривая жизни ни кидала,

Я знал: меня всегда в углу он ждал,

И радость тихая меня не покидала.

Какая истина в тебе, сверчок, жива?

И что заложено в твоей счастливой трели?

Навряд ли я смогу найти слова,

Чтоб мы с тобой вдвоем однажды спели.

Ты не грусти, что вместе не споем,

У нас с тобой, сверчок, одни невзгоды.

Зато, на зависть всем, с тобой вдвоем

Мы спрячемся в углу от непогоды.

10 января 1987 г.

«Прокрадется по лестничке шаткой…»

Е. Сафоновой

Прокрадется по лестничке шаткой,

Тихо дверь затворив за собой,

Осененная тайной догадкой

Вновь сыграть со своею судьбой.

И свечу затушив, и светильник,

В вечность глядя сквозь раму окна,

Будет слушать, как старый будильник

Ей стучит: «Ты одна, ты одна…»

И, укрывшись платком потеплее

И забыв обо всем навсегда,

Будет слушать, как в старой аллее

Тихо капает с липы вода,

Как покойно и мерно все дышит,

Ветром воду рябит на пруду.

И еще она явственно слышит:

«Я к тебе никогда не приду».

1989 г., Кокошкино

Желание

От добра добра не ищут.

Что имеешь, то цени.

Знаю, ты один из тыщи.

Да тем паче – в наши дни.

В дни, когда бесценной стала

Теплота сердец, любовь.

В дни, когда душа устала

И остыла в жилах кровь,

От отстрелов, от застоя

От героев и борьбы

Хочется душе покоя

И совсем иной судьбы.

Хочется уединиться

И глядеть на млечный путь.

Или до смерти влюбиться,

Или попросту кутнуть.

Бросить всех и в скит податься,

Или по миру с сумой.

По родным истосковаться

И быстрей спешить домой.

Хочется, хмельным от воли,

Эту волю ртом хватать.

И, как в детстве, в чистом поле

Без причины хохотать.

14 февраля 1989 г.

«Хочу, чтобы в твоем окне…»

Хочу, чтобы в твоем окне

Всегда огонь светился.

И пусть не для меня – для тех,

Кто вдруг с дороги сбился.

И пусть найдется хлеб и соль

Всем, кто тебя попросит,

Не для меня – для тех, кто боль

В глазах печальных носит.

И пусть отыщется пятак

На дальнюю дорогу.

И пусть не для меня, а так,

Просящим понемногу.

И пусть для них, не для меня

Родное слово сыщешь.

Ты лишь себе не изменяй —

Что с них, несчастных, взыщешь?

12 октября 1989 г.

«Я всякий раз наедине с собой…»

Я всякий раз наедине с собой

Пытаюсь подвести черту итога.

И если был наказан я судьбой,

То, думаю, наказан был нестрого.

А раз дано, как говорят, с лихвой,

То и выплачивай по гамбургскому счету.

Иль научись на равных быть с судьбой,

Иль приготовься к полному расчету.

Ноябрь 1989 г.

Без сожаления

С. К.

Ну что же, юношеский пыл

Во мне, увы, стихает.

Я в жизни много раз любил,

Но все перегорает.

И там, под пеплом бурных дней,

Тепло еще хранится

Для тех, кто мне всего милей.

Теперь их единицы.

Одни не вынесли мой нрав,

Мне не по нраву были.

С одними я бывал не прав,

Другие разлюбили.

И слава богу! Есть предел…

Или такая доля.

Я ни о ком не сожалел,

И ни о чем тем более.

июнь 1989 г., Пермь

«Не хватает тебя!..»

Не хватает тебя!

Здесь и море, и небо в избытке.

Тишина и покой, и цветение вечной весны.

Не хватает тебя!

Как смычка для торжественной скрипки,

Как собору органа, как небу ночному луны.

Не хватает тебя!

Акварели небес в многоцветии,

Предрассветные краски мешаются с криками птиц.

Не хватает тебя!

Как пчелы на весеннем соцветии,

Как улыбки – Мадонне, как Библии вечной страниц.

Не хватает тебя!

Комплименты, восторги, влюбленности,

Среди встреч, расставаний, приемов, речей.

Не хватает тебя!

И твоей исцеляющей нежности,

Как озябшему утру – живительных солнца лучей!

21 сентября 1991 г.

Николаю Стоцкому

Время любое свято.

Время – всему мерило.

Тридцать – большая дата,

Много всего было.

Розовый цвет и серый

В прошлом перемешались.

Памятью детской веры

Тесно к тебе прижались.

Вехи дорог дальних,

Встреч и разлук звуки.

Девочки в платьях бальных,

Чьи-то родные руки.

Лента перил шатких,

Жухлых цветов ворох.

Племя утят гадких,

Первой любви порох.

Первой, до бесконечности

Простенькою надеждой

Были прикрыты конечности,

Как дорогой одеждой.

Жизни цветное крошево —

Калейдоскоп узорный

Можно отдать задешево

Вечности иллюзорной.

Можно рассыпать по полу

Бусинок ожерелье

Или брести по́ полю

Средь травяного зелья.

Можно роптать, сетовать

И отказаться от пищи.

Можно о вечном беседовать

И притворяться нищим.

Можно чревоугодничать,

И поспешать к заутрене,

И доносить, и сводничать,

Всех презирая внутренне.

Благословенно краткое

Время, что свыше дадено.

Горькое или сладкое,

Доброе или гадина.

Время твое в расцвете,

Будет в подым дорога.

Роль неплохая на свете —

Быть в антрепризе у Бога.

январь 1994 г.

Тебе

В одиночество не верю,

Если есть хоть камень где-то.

С кем ты нынче до рассвета,

Кто теперь с тобою рядом?

Я не верю в обреченность,

В верность и единолюбство.

Суть живых есть блуд и чувство,

И бесчувственная бренность.

Абсолют желаний темных,

Томных, нежных откровений.

И, покорный им, ты помни:

Я не верю в суть волнений!

Верю в ревность, в ад соблазна

И в природу плоти юной,

И в моей душе угрюмой

Все теперь несообразно…

Все сомнением покрыто,

Словно поле снежной мглою.

И моя любовь забыта

И заброшена тобою.

10 ноября 1994 г., Кокошкино

Осень

Сшит из лоскутков

Разноцветный мир

Осени.

Белых лепестков

Облака небес

В просини.

Журавлиный клин,

Глаз слезит луч

Солнышка.

Я теперь один.

Подниму с земли

Перышко.

Раннею зарей

Выйду на порог —

Голый ствол.

А передо мной

Яблок молодых

Полный стол.

Нити паутин

В воздухе висят

Сотней проводов.

Я теперь один,

А вдали звучат

Бубны холодов.

Разведу огонь.

Золото листвы

Превращу в золу.

Вынесу гармонь,

Сяду у костра,

Песню запою.

Полетит она

В звонком небе дня,

Догоняя клин.

Впереди зима,

Стужа и снега,

Я теперь один.

7 августа 1996 г.

«Истории незримой жернова…»

Истории незримой жернова

Эпохи перетрут в земную пыль.

Где жили люди, чувства и слова,

Густой стеной стоит степной ковыль.

На прахе государств и городов

И на крови, разлившейся в моря,

На месте храмов, хижин и садов —

Иссохшая от горести земля.

Великое безмолвие небес,

Хранящих тайну Бога и Судьбы,

Не испугал космический прогресс,

Не тронули ни слезы, ни мольбы.

Всем уготовано, и каждому свое.

Но общим остается этот мир.

Чем меньше белых пятен на земле.

Тем больше во вселенной черных дыр.

11 июля 1997 г., Горки-10

«Ты уехал. Я остался…»

Ты уехал. Я остался

Доказательством того, что

Равновесие в природе

Нам разрушить невозможно.

Там рассвет. Здесь ночь глубо́ко

Охраняет сны и тайны

Доказательством того, что

Мы в пространстве не случайны.

Наша связь без телеграфа,

Телефона, интернета

Доказательством того, что

Мы с тобою – части света.

Если там тебе взгрустнется,

Мне здесь тоже грустно станет

Доказательством того, что

Нас пространство не обманет.

Мы – два полюса в разлуке

На одной большой планете

Доказательством того, что

Есть любовь еще на свете.

3 августа 1997 г., Горки-10

«Ну что, седая голова?..»

Г. Рабиновичу

Ну что, седая голова?

Как быстро годы пролетают!

Быстрей, чем о любви слова,

Мы говорим, и свечи тают.

И жизнь, как баба, разлеглась

Твоя – иди и делай дело.

Струна надсадно зазвенела,

И чья-то жизнь оборвалась.

Когда оглянешься назад,

Увидишь детство на задворках,

И лик отца в оконных створках,

И дома старого фасад.

Душа, как бабочка в пыли,

Все бьется, крылышки ломая.

Судьба – дорога столбовая,

Но что-то светится вдали.

Пустячен комариный звон,

Да ведь с ума свести умеет.

Быть может, тот, кто все имеет,

Чего-то главного лишен.

Смотри, взлетела птаха ввысь,

Крылами облако раздвинув.

Как будто, грешный мир покинув,

Все души с вечностью слились.

5 августа 1997 г.

«Распалась связь времен……»

Н. Стоцкому

Распалась связь времен…

Не новое открытие.

Еще Шекспир глаголел эту весть.

Великий век – великие события,

И быть свидетелем распада – злая честь.

И злая доля – жить в такой эпохе,

Не понимая, в чем твоя вина.

И доедать оставшиеся крохи,

Запив глотком прокисшего вина.

И лгать себе, что ты счастливей многих

И что тебе во всем еще свезло.

И утешать себя среди убогих,

И жить не по любви, а всем назло.

9 марта 1997 г., Прощеное воскресенье, Кокошкино

Моя фортуна

Передо мной сухой маячит зад.

Я раньше думал, это лик Фортуны,

И теребил осипшей лиры струны,

И пел, не умолкая, все подряд.

Не знала юность, что ко мне спиной

С рождения поставлена удача.

А я наивно пел и, честно плача,

Все измерял лишь собственной виной.

Теперь я поумнел и поостыл,

Иллюзий и пустых надежд не строю.

Подрастерялся юношеский пыл,

И перед задницей я душу не открою.

25 января 1997 г., Кокошкино

Разрушение

Рукопожатьем руки сжаты,

И в поцелуе тонет крик.

Мой горизонт – одни закаты,

К которым я давно привык.

Нас долго годы обнимали,

Соединяя дух и плоть.

Мы знали, но не понимали,

Что счастье можно расколоть.

Как все, что делится на части,

Дробясь, осколками звенит.

И в нашей оказалось власти

Любви разрушить монолит.

11 марта 1998 г., NJ

Издалека

За океаном слез страна,

Куда и тянет, и пугает.

Невидимая сторона,

Что русской тайной называют.

А эта тайна – быт и кров,

Любовь, вражда, могил убогость.

И грязь дорог, и пот, и кровь,

И бабьих лиц скупая строгость.

И тайна эта средь берез,

Осин, полей, морей и речек.

И жаль судьбы твоей до слез,

Убогий русский человечек.

1 марта 1998 г., NJ

«Мы живем с тобой, покуда…»

Мы живем с тобой, покуда

Теплит искорка мечты.

В никуда из ниоткуда,

Красота от красоты.

Дух от духа, плоть от плоти —

Вся связующая нить.

Спросят если: «Как живете?»,

Мы не станем говорить.

Небо есть, и мы под небом,

Есть дороги, лес и даль…

Не единым только хлебом.

Радость есть, и есть печаль.

Есть желания, покуда

В сердце трепетная грусть.

В никуда из ниоткуда

Я навеки возвращусь.

Там, вдали, где свет надежды

Нас с тобой соединил,

Кто-то так же, как и прежде,

Ангела для нас хранил.

2 октября 2003 г., Зайцево

«Нынче мне что-то тоскливо…»

Нынче мне что-то тоскливо,

Я – как плакучая ива.

Ветви опущены в воду,

И облетают листы.

Все потому, что, наверно,

Ты поступила неверно.

И, как в реке, растворились

Милые сердцу черты.

Что-то изменится в мире,

Как в коммунальной квартире.

Что-то останется прежним,

Вечным, как сам горизонт.

Мы заберемся под полог,

День будет ярок и долог,

И разноцветен, как мамин

Старенький шелковый зонт.

Я и уставший, и нежный,

В шубе зимы белоснежной,

Только безумное сердце

Грустные ритмы стучит.

Я, как плакучая ива,

Лью свои слезы тоскливо.

Болью в реке отражаясь,

Лик твой спокойный молчит.

Мир наш изменится вскоре,

В нем будет счастье и горе,

Но неизменны и вечны

В жизни любовь и обман.

Только в бескрайней надежде,

Так же склонясь, как и прежде,

Я – как плакучая ива,

Ты – словно легкий туман.

Декабрь 2003 г., Зайцево

Взгляд на вещи

Я утром проводил гостей.

Еще вчера все было мило,

Все будоражило и жило,

Как в мире теленовостей.

Но вот сегодня мир потух,

Хотя, наперекор приметам,

Весна вдруг притворилась летом,

И птичий щебет режет слух.

Солярий утренних часов

Пронзает ультрафиолетом,

Бодрит и воздухом, и светом,

И сотней разных голосов.

Но почему-то на засов

Душа намерена закрыться,

Зарыться в пух, переродиться,

Чтоб растворились эти лица

Друзей моих или врагов.

Разнообразье бытия

В однообразии сюжета.

Непозволительно все это

В практическом сценарье дня.

Там до минут расписан путь

Светящим, дующим и льющим,

Стоящим, умершим, цветущим,

Тем, кто никак и как-нибудь,

Карабкаясь или цепляясь,

Юродствуя и представляясь,

Стремится жизнь перечеркнуть.

Мысль образ всякий оскверняет,

И память нехотя роняет

Остатки и осколки дня.

«То было», – говорит она,

А прошлое всегда двулико,

Как эхо – отраженье крика,

Как ты, что только часть меня.

Август 2004 г.

«Брошу пить! Возьму перо с бумагой…»

Брошу пить! Возьму перо с бумагой,

Притворюсь каким-нибудь поэтом.

Будет мой герой с плащом и шпагой

Защищать добро на свете этом.

Знаю сам: глупа сия затея…

Свет померк от ухищрений злобных,

Но герой мой, от натуг потея,

Будет защищать себе подобных.

Он пока один на всю округу.

Плащ да шпага – вот и все наследство.

Я ему прекрасную подругу

Сочиню – любовь живет в нас с детства.

Пусть он, как мальчишка, правду ищет.

Любящий, но вряд ли кем любимый.

Пусть с меня, как с автора, не взыщет…

Он, как я, хоть храбрый, но ранимый.

Плодовитость злобы повсеместна.

Он за правду долго будет биться…

Параллель со мною неуместна…

Только бы ему с тоски не спиться.

14 января 2007 г.

«Страна моя – помоечка…»

Страна моя – помоечка.

Народец Богом проклятый.

Куда, безумный, катишься,

Уродливый, угодливый?

Бог дал и даль, и залежи —

Живите припеваючи,

А ты и помер заживо

В своей душонке заячьей.

Ты победил всех ворогов,

А ходишь нищий, сгорбленный

Да лижешь жопу боровам,

Тобой для власти вскормленным.

Вождь для тебя – вселенная.

Ты был и будешь подданным,

А раб с душой смиренною —

Товар, что будет проданным.

Душа твоя горбатая

И совесть молью битая.

Все ищешь виноватого

За жизнь свою забитую.

Что ж, доживай, доказывай

Свою судьбину грешную,

А под финал рассказывай

Про Русь свою потешную.

6 апреля 2007 г.

«И все-таки – скучаю…»

С. К.

И все-таки – скучаю.

И все-таки – привычка.

Такая вот задача, такая закавычка.

Из нашего романа не вырывать и страницы.

У колымаги-жизни – два колеса да спицы.

Ее мы сами тянем,

Друг друга чередуем.

В согласье и в достатке живем и в ус не дуем.

Кому какое дело? Нам – никакого нету.

Мы в нашей колымаге прокатимся по свету.

Дай вот подтянем спицы,

Колеса салом смажем.

Да под гору со свистом – мы всем еще покажем.

Ну а пока привычка сработала – скучаю.

И эту скуку-суку я в доме привечаю.

Она немного просит —

Ни пьет ни ест, однако

Вдруг тихо так завоет и заскулит собакой.

И гладить неохота, и добрых слов ей нету.

Вот выгоню из дому – иди по белу свету!

Ну, видимо, покамест

Мне с нею жить придется.

Коль выгоню, до Кольки

Та скука доберется.

5 апреля 2007 г.

«Ксюша утром задушила птичку…»

Ксюша утром задушила птичку.

Осудив кошачий беспредел,

Я за хвостик бедную синичку

На дорогу выбросить хотел.

Но подумал: «Все-таки не дело

Наплевать на древний ритуал.

Надо по-людски!» И птичье тело

Я по-христиански закопал.

У могилки постоял, вздыхая:

«Ляжем в землю все когда-нибудь.

Знать бы, на роду судьба какая…»

И пошел синичку помянуть.

19 марта 2007 г.

«Все постепенно поутихнет…»

Все постепенно поутихнет,

Смиренный примет, томный вид.

Вот и звезда на небе вспыхнет

Наградой всех дневных обид.

Пустых затей и огорчений,

Ненужных встреч и увлечений,

Когда ты с ног буквально сбит

Какой-нибудь невзрачной фразой,

Заумной речью дурака

И тем, что ты ни с кем ни разу

Себя не чувствовал пока

Хотя бы просто без напряга,

Без мысли задней, без потуг…

Проехал день, как колымага,

И, как костер вдали, потух.

И вот звезда – та, что из первых,

Из торопливых, как юнец.

Колки́ ослабят струны-нервы,

Звучат минором наконец.

И вечер нежной, тихой песней,

Что где-то вдалеке поют,

Нам будет, если будем вместе,

И пусть уснуть нам не дают

До самой утренней прохлады

В туманной синеве долин

Любви ночные серенады

Плывущих в море афалин.

22 марта 2007 г.

«Жалко тратить время на разлуку…»

Жалко тратить время на разлуку,

Хоть и польза в ней, конечно, есть.

Чтеньем книжек убиваешь скуку,

Приготовишь что-нибудь поесть.

Только чтенье мало развлекает,

И неаппетитна вся еда,

Потому что сердце понимает,

Что разлука для него – беда.

И оно тоскливо в грудь стучится,

Не давая думать ни о чем.

Не пойдешь ведь от тоски лечиться.

Врач не нужен, он здесь ни при чем.

Нужен тот, о ком так сердце ноет,

В ком течет твоя родная кровь.

Иногда нам разлучаться стоит,

Чтоб настроить сердце на любовь.

1 июня 2007 г.

Старость

Что-то в судьбе поменялось не так.

Может быть, просто душа не в порядке?

Жизнь – как случившийся легкий пустяк.

Жаль только, дом в совершенном упадке.

Крыша сочится, облезла труба,

Держится плохо тепло на морозе,

Надо сменить два подгнивших столба…

Быт наш – увы, сочинение в прозе.

Все, что поэзия, – то не про нас.

Лирики мало в просевшей калитке.

Дров заготовить хотел про запас —

Ливень пронесся, я вымок до нитки.

Грелся у старой голландской печи.

Думал: «Однако, как все мы похожи».

Нужен печник перебрать кирпичи…

Было б не грех перебрать меня тоже.

Чтоб хоть немного, всему вопреки,

Как и мой дом, постоять на пригорке.

Мы, брат, с тобою уже старики…

Солнце садится на наши задворки.

21 марта 2007 г.

Весеннее – осеннее

Пустая выщербленность дней.

Весна, как шлюха, все гуляет.

И настроенье вслед за ней

Стабильных чувств, увы, не знает.

То амплитуда «на задор»

Почти зашкалит, то «на слезы» —

Весенний в моде перебор

И ранние метаморфозы.

Бродил по высохшей листве,

В том явно осень наблюдалась.

В двойном противоестестве

Все, как в кино, чередовалось…

В хорошем, уточню, кино,

А не в отечественном «мыле»,

Где рифма с качеством давно

Себя союзом укрепили.

Гнилой осенний закуток,

А рядом бугорок прогретый.

Весенний птичий голосок

И сам певец, в стихах воспетый.

Когда палитра блеклых тем

Не прорисована в этюде,

Тогда и я себя совсем

В своей не чувствую посуде.

И оттого унылый вид

В немытое окно глядится.

Весна мне не благоволит,

Но дома тоже не сидится.

Апрель 2007 г.

«Может быть, местность так обнадежила…»

Может быть, местность так обнадежила…

Может быть, память душу встревожила…

Может быть!

Кончиком пальца за краешек неба

Мне б подержаться еще напоследок…

И не забыть!

Только прикрою глаза, и почудится:

Все возвратится, и все еще сбудется…

Все может быть.

Теплые запахи счастья беспечного,

Вдаль уносящего и бесконечного…

Не позабыть.

Там за цветной занавеской покажется

То, что единственным в мире окажется…

Может быть…

Все, что случалось, теперь не случается.

Кончилось все, но одно не кончается —

Что не забыть.

Март 2008 г., Черногория

«Я думаю о жизненном пути……»

Я думаю о жизненном пути…

Вопрос: куда идти, зачем идти?

Все повторяется, все прожито стократно.

И прошлое вернется к нам обратно,

А нынешнее в вечность отлетит

И нас лучом надежды ослепит.

Но сонм вопросов глуп, неразрешим.

Мы есть любовь. Пленяемся, грешим.

Покуда в нас любовь – душа живет.

Но мы – ничто, когда любовь уйдет!

То чувство правит миром, правит нами.

И это чудо нас роднит с богами.

Март 2008 г., Черногория

«Диагноз давний дан Руси великой…»

Диагноз давний дан Руси великой.

Неизлечима хворь, и поражен народ.

В столицах, городах, периферии дикой —

Больны из века в век, больны из рода в род.

Мутант-бацилла, как приспособленка…

Она в нас прижилась, и все ей нипочем,

Она ломает всех через свою коленку

И учит: ты никто и ты здесь ни при чем.

Ты раб, твой пращур – раб. Холоп и сын холопа.

Не помнящий родства, ты сдох как гражданин.

Покорность – вот твой долг. Тебе здесь не Европа…

Не рассуждай, судьбу решит твой Господин.

12 апреля 2017 г.

«Зачем я об этих солдатиках русских печалюсь?..»

Зачем я об этих солдатиках русских печалюсь?

Скорбею, жалею, как будто они мне родня.

У бога войны пусть истребуют нежность и жалость,

Защитнички наши и наша живая броня.

Вон маршем как ходят, в шинельках, пропахнувших потом,

И сопли блестят на еще не проросших усах,

И честь отдают командирам своим – живоглотам,

И спят, словно дети, без снов на дозорных часах.

Их надо жалеть, им пора на войну собираться.

И сборы недолги, вот только поступит приказ.

Их надо любить, им в живых не судьба оставаться.

А смерть не страшна, умирают один только раз.

Страшнее остаться обрубком войны. Колченогим.

Скрипеть костылями на свой инвалидный оклад.

Себя ты героем считаешь, а люди – убогим,

И то, что остался в живых, вряд ли этому рад.

Достойней лежать там, во рву вашей братской могилы.

Став общей от боли и крови большою семьей.

Вы там обнялись бы и облаком по небу плыли,

И выпали дождиком теплым, смешавшись с землей.

16 апреля 2017 г., Пасха

«Мы не мыслим себя без врагов и мести…»

Мы не мыслим себя без врагов и мести,

А врагом станет всякий, кого назначат.

И в друзьях у нас тот, кто исполнен лести,

Ну а совесть и честь ничего не значат.

Мы чужие друг другу, и это слепому видно.

Равнодушны, злобливы и безучастны

Ко всему на свете, и до боли обидно…

Мы изгои для мира, и к нему непричастны.

Божье вроде бы дело – множиться и плодиться.

Всяк свой плод имеет – рыбы, птицы и звери.

Так и каждый из нас лишь на то годится,

Что положат ему по его же вере.

Что ж положено нам, все на свете предавшим?

Продающим себя, и страну, и святыни,

Не раскаявшимся, вряд ли что осознавшим

И без смысла живущим, как в мертвой пустыне?

Так и будем влачить свои бренные туши,

Раболепно слюнявя начальникам чресла?

Да простит нам Господь наши грешные души!

Чтоб хоть что-то,

Хоть как-то,

Хоть в ком-то воскресло.

23 октября 2018 г.

«Счастливо живу я, полноценно…»

Счастливо живу я, полноценно.

То предельно датый, то с похмелья.

Как учил средневековый Авиценна,

Главное в борьбе с бедой – веселье!

Правильно! А мне на кой тревоги?

С них лицо капустой тухлой киснет.

На Олимпе веселились боги,

Лучше от вина пусть брюхо виснет.

Нездоровье мы вином поправим,

Водочкой излечим недостатки —

И, глядишь, Судьбу свою исправим,

И поверьте, будет все в порядке.

Написанному верить. Ваш Колтаков,

6 мая 2018 г.

Осень

Мне осень ни радость, ни мука —

Тревожная легкая грусть,

По-детски щемящая скука,

Я знаю ее наизусть.

Дождемся ли бабьего лета

С палитрою поздних цветов?

Природа цыганкой одета

Из разных цветных лоскутов.

Бал осени – праздник нарядов,

От золота в круг голова.

Но скоро парад снегопадов,

И я заготовил дрова.

Уже замирают все звуки,

Осенний закат догорел,

Как будто озябшие руки

Мне кто-то дыханьем согрел.

ноябрь 2019 г.

Пенсионер Никандров

Мы живем, как в загоне,

На чужой стороне.

В ожиданьи агонии,

На последней струне.

Балалаечный привкус

От воспетых побед

И неправильный прикус

От надкушенных бед.

Нам враги помогали

Честь свою сохранить.

Только мы полагали:

Проще честь схоронить!

Честь – товар залежалый,

Как сопревший навоз.

Бесполезный, пожалуй,

И никчемный на спрос.

То ли дело – кастетом

По жемчужным зубам,

Чтоб кровавым рассветом

Счастье виделось вам.

Чтобы русское поле

С васильками крушить,

В безнаказанной воле

Славно нелюдям жить.

И плечо раззудится,

Размахнется рука…

Не умом же гордиться,

Русь – страна Дурака!

Дурака с главной буквы,

С именной, с прописной.

От развесистой клюквы

Из избы расписной.

И Ивана, и Федьки,

И Володи с Димком…

Не от пареной редьки

Мы с особым душком.

Тот душок скомороший,

Приснопамятный всем.

Взгляд Руси нехороший

И не добрый совсем.

Заморочены вечной

И ненужной борьбой,

Мы друг друга калечим,

Став вселенской бедой.

Вот и лупим, не целясь,

Больше все по своим.

В хоре гибельном спелись

И на этом стоим.

В поголовном разврате,

В воровстве и во лжи

Мы других виноватим,

А от правды бежим.

Пошло изображаем

Козырного туза

И, как тварь, избегаем

Глянуть Богу в глаза.

Оттого, что нет Веры

Ни Ему, ни себе…

Обреченность без меры

И проклятье в Судьбе.

16 декабря 2019 г.

«Я есмь и жертва, и палач…»

Я есмь и жертва, и палач.

Ты обо мне не плачь.

Я сам покаюсь, выйдет час,

За всех за вас.

Я не жалею жертв, о нет.

Они – предмет…

Не осуждай меня, молчи!

Все палачи.

Когда не жертва – ты палач,

Как мяч.

Играет на две стороны —

Там все равны.

Во чреве нашем вечный ад.

Бог виноват.

А на словах мы – горний свет,

Нам веры нет.

Теперь я Жертвенный Огонь —

Иди и тронь.

Я не сожгу, не опалю,

Я всех люблю.

Готов за вас взойти на Крест,

Да нет окрест

Ни погребального костра

И ни Креста.

30 декабря 2019 г.

«Когда Господь решит нас наказать…»

Когда Господь решит нас наказать,

По Божьему иль Гамбургскому счету…

А он давно готов нам показать,

Когда возьмется за свою работу,

Он разума лишит нас навсегда.

И это будет в пьесе первым актом.

Хотя я в массе вижу иногда,

Что мы стоим перед свершенным фактом.

Мы, в большинстве, наказаны уже

За весь земной набор остервененья.

И потому на «верхнем этаже»

Давно видны сверхстранные явленья.

Не сходится одно с другим никак,

Хоть заповеди божьи всем знакомы.

Старпер на юной женится – дурак!

Что пожелать ему? Счастливой долгой комы?

Или какой-то странный светский франт

Завел себе безбедную старуху.

Уж лучше бы ему на пенис бант

Приклеили, чтоб освежить порнуху.

Куда ни кинь свой взор, везде фатальность.

Но кто поймет весь ужас положенья?

Нормальных нет, и в этом вся реальность,

А идиоты жаждут продолженья!

7 июня 2019 г.

«Все чередом своим…»

Все чередом своим.

и хороводом годы, как в польке-бабочке,

по залу проскакали…

И мы вдвоем остались в этом зале.

Все было и прошло, как позабытый сон.

Вот вымерший партер и пыль

на жестких креслах.

Вечерний дальний звон,

как будто жизнь воскресла,

но выпал из руки, рассыпавшись, бутон.

В оглохшей комнате

отклеились обои и покоробились,

как старческая кожа.

Полуторку-кровать мы называли «ложе»,

она скрипела так, что не давала спать.

Она была предатель и сексот.

Мы, как зверьки, в боязни шевельнуться,

едва дыша, могли лишь улыбнуться

и крепче сжать свой воспаленный рот.

А там, за крашеным зашторенным окном,

там, за стеной квартирки нашей съемной,

спал целый мир в желаньях неуемных,

что рисовались мне загадочным кино.

Что в общем-то, по сути, так и есть —

билеты в первый ряд, вокруг пустые кресла.

И пыльный зал, но мы успели сесть,

и начался сеанс, как будто жизнь воскресла.

27 января 2020 г.

«Я родился не то на зоне…»

Я родился не то на зоне,

Что звали в ту пору «город».

Не то и вправду в городе,

Что сродни уркаганской малине.

Я похож был тогда на зверька в загоне,

Вроде сыт, но всегда ощущался голод.

Хоть в родной стороне, но с привкусом,

Что живу на чужбине.

Я все время болел. «Сопливел»,

Как говорила мама.

И еще называли меня «сибиряк тепличный».

Но я все же тянулся к жизни,

Неосознанно и упрямо.

Случай по тем временам, скажем прямо,

Вполне типичный.

Нас тогда было много, таких сизарей диковатых,

Что ютились в гнездах своих подворотен

Почти с пеленок.

А душонка у нас и впрямь, как у тех пернатых,

Бьется нежностью в страхе, из последних силенок.

Помню слабый просвет слеповатых,

Подвальных окон.

И общенародный сортир во дворе,

Слезящий глаза от вони.

А еще у меня была ценность —

Мамин отрезанный локон.

И сосна, обожженная молнией,

На высоком песчаном склоне.

Память! Что ты мне шлешь приветы

Изо дня в день?

Намек, что пора осознать:

Я сундук антикварный?

Там внутри скопилось столько всего,

Да раскладывать лень.

Ну и пусть все лежит и

Хранится. На всякий пожарный.

11 февраля 2020 г.

«Я не жалею никого…»

Я не жалею никого —

Ни нищих и ни богатеев.

Христа лишь жалко одного,

Последнего среди евреев.

И первого среди живых

В пространстве гибнущего века.

Нет правды в играх ролевых

И счастья в жизни человека.

И человека тоже нет,

Что к совершенству так стремился.

Как тот Икар, на божий свет

Взлететь пытался, но разбился.

Мы умерли, не осознав

Момент вселенский для печали.

Всего-то в Книге десять глав,

Но мы их даже не читали.

Мы лживым идолам хвалу,

Как хор кастратов, голосили.

Холопами на их балу

Согбенно яства подносили.

Лизали преданно сапог,

Кулак державный целовали.

И втихаря, кто сколько мог,

Застенчиво, но воровали.

Мы грабили себя самих,

Во лжи захлебывались души.

О, сколько страшных лет лихих!

В крови одна седьмая суши.

В крови бездарнейших побед,

С раздачей праздничных конфеток.

«Бессмертный полк» – как смертный бред

И пробный шаг для малолеток.

Им подарили зомби-мир.

Зачем реальность, есть игрушки!

Там Добрый Дьявол – их кумир,

И нет живых… Там цель на мушке.

Для них и смерть – как детский сон,

Цветной, смешной и легковесный.

В нем будет всякий враг сражен.

А бой?! Волшебный и чудесный!

12 февраля 2020 г.

«Ну что? Опять грядет парад?..»

Ну что? Опять грядет парад?

Вновь округлившаяся дата.

Страна оденется в наряд

Давно погибшего солдата.

Как славно встретить юбилей,

Воспеть остатки ветеранов

И в благодарность сто рублей

Вручить, и показать с экранов

Стране родной, ее врагам,

Тем, что в войну друзьями были.

Второго фронта землякам,

Которых дружно позабыли.

Своих забыли! Что скрывать,

Их жизнь тихонько добивала.

Теперь могила – их кровать…

Страна им честь не отдавала.

Они ей отдали свое.

Легко! Как кровь из вены брызни…

Был ад войны их бытие.

А после… ад обычной жизни.

Всегда сухие их глаза,

Как высохшее дно колодца.

И если выступит слеза,

Так это разве что от солнца.

И раз в году, в ночи глухой,

Когда вокруг все еле дышит,

Он рот себе зажмет рукой,

Чтоб не рыдать… жена услышит.

Он про войну не говорит.

Кто не был там, о ней все знает.

Вот только сердце так болит…

Осколок в теле донимает.

Какая ж радость в этом дне,

Где миллионы в землю врыты?

Во рвах, в траншеях и на дне

Тела! Но души не убиты.

Бог весть, а радостно ли им

Взирать с небес на блеск парада.

Мы будущей войной их чтим,

Хотя им почестей не надо.

25 февраля 2020 г.

Москва

Москва гудит, спешит, куда-то мчится.

В ней нет людей – один сплошной народ.

Москва, как вирус, от нее лечиться

Бессмысленно. Она, как сумасброд,

Живет по собственным известным ей законам:

То держит в строгости, то пустится в разнос.

Ты можешь быть ей другом иль знакомым,

Она всех примет, это не вопрос…

И не ответ. Она как растворитель.

В ней личность нивелирует толпа.

Москва – убийца! Но она – целитель…

И эти два разнящихся столпа

Влекут и манят тайным притяженьем,

Соблазнами, интригой, колдовством…

Но все в итоге смутным отраженьем

Окажется и детским баловством.

Как из пращи, нас камнем запускают,

И мы несемся в гуще дел и тел.

Так день за днем нас, как тюки, таскает

Какой-то беспрерывный беспредел,

Пульсирующий в наших вздутых венах

И в этой оголтелой кутерьме.

Мы как граффити на кремлевских стенах,

И наша жизнь – чеканка на дерьме.

Народ с глазами загнанных котов

Бежит быстрей автомобилей в пробках.

Как будто кинулись спасаться от ментов

В квартирах, словно в спичечных коробках.

Мы тараканы! Тараканий бег —

Вот наша суть. Да и повадки те же.

За плинтусом влачим свой жалкий век.

Но разве что нас дустом травят реже.

Достаточно и воздуха с водой,

Чтобы загнуться дружно, раньше срока!

И друг за другом, скорбной чередой

Спешим на кладбище без страха и упрека.

Эх, москвичи! Особый персонал…

Теперь ты их почти не сыщешь.

Москва не город, а большой вокзал,

Где ты савраской по перрону рыщешь

В надежде отыскать пусть не родных,

Но хоть кого-то, чьи глаза без мути.

Свой средь чужих, чужой среди своих…

Вот и дойди в Москве до самой сути.

До самой сердцевины, до нутра,

До естества своей глухой природы,

Как из-за моря, вешние ветра

Приносят изменения погоды.

Здесь спрятан ключик, что зовется «шанс».

Столица – как глоток шальной свободы.

Неподготовленный впадает в легкий транс,

Как если бы увидел чьи-то роды.

И принял их, как новой жизни плоть,

Под новодельных храмов звон и пенье.

Москву значком на лацкан приколоть

И дальше жить. И дай нам Бог терпенья.

7 апреля 2020 г.

Ты так пристально смотришь…

Ты так пристально смотришь…

Только вспомнить не можешь. Бывает.

Годы наши большие, к тому же

Они нас не красят, поверь.

На прибрежном песке нарисуешь узор,

И волна его тотчас смывает.

Мы с тобою оттуда,

Куда навсегда замурована дверь.

Время нас не щадит

И о нас навсегда забывает.

Лишь нелепой кукушкой

Кукует в настенных часах.

Время вечно, и с нами

Легко и беспечно играет.

И блестит циферблатом

В уставших от жизни глазах.

Скоро кончится срок.

Надо съехать со съемной квартиры.

Свой билет невозвратный

Подходит пора предъявить.

Наш последний парад…

И побитые молью мундиры

Не успели за общими сборами

Мы обновить.

Вот зовет нас труба

Голосисто, задорно и звонко!

Только пусто в округе,

Туманы легли вглубь долин.

И как будто поют,

И выводят так нежно и тонко,

Словно радугой в небе

Нарядный гуляет павлин.

25 апреля 2020 г.

Сон про 37-й

Стул был поставлен прямо у двери,

и тут же узелок с необходимым.

На всякий случай весточка любимым:

«Меня забрали, милая, не жди».

Вот вздрогнул лифт и снизу вверх пополз,

как преисподня, шахта загудела…

НКВД свое ночное дело продолжило,

и чей-то час пришел.

Я, сжавшись, к створке ухо приложил.

Она ко мне прижалась на прощанье.

Что может быть печальней расставанья?

Чем этот свой арест я заслужил?

Есть партия, ее авторитет.

Товарищ Сталин прав: враги повсюду!

Их бьют, как бьют негодную посуду…

Но… есть вопросы. Вот ответов нет.

Член партии не может быть врагом.

И треть страны враждебной быть не может.

Я не могу понять, меня сомненье гложет…

Вот и живу последним дураком.

Кого-то увезли. И дом осиротел

еще на одного… До следующей ночи.

На этот раз не я. Пока не мой черед.

Донос еще в пути, и «Дело» не открыто.

И я по стенке сполз.

Уж лучше быть убитым,

чем жить вот так,

когда все задом наперед.

А по ночной Москве носились тенью «эмки».

У фрау Эльзы, доброй старой немки,

инсульт случился. Эльза умерла.

Вот повезло – не дождалась ареста…

Соседки, будто куры вдоль насеста,

вздыхали, накрывая скорбный стол.

Старуху помянули, кто зашел.

Как оказалось, все ее любили.

И бескорыстно, да и что там брать?

Фальцетом вывели: «И ныне ей, и присно…»

и тихо сели фрау вспоминать.

Две мухи между рамами сновали,

совсем не к месту радостно жужжали…

Поминки кончились. Жить надо продолжать.

Я бросился бежать меж двух слепящих фар,

но ноги – словно ватные подушки,

я в них запутался, и тут из легковушки

раздался выстрел. Я увидел шар,

что от меня неслышно отделился,

и я как будто с ним соединился,

стал легким, словно воздух,

словно пар или туман…

В него я превратился.

Я лег на лес, на поле расстелился, поплыл,

едва касаясь вод реки.

Вдоль берегов песчаных и отлогих.

Вдоль деревушек жалких и убогих,

где век свой доживали старики.

Из прокопченных труб тянувшийся дымок

все небо наполнял веселым хлебным духом.

Мир человечий жил назло войне, разрухам.

Жил вопреки и выживал как мог.

Ты видишь с высоты масштаб совсем иной —

Игрушечный, искрящийся, прекрасный.

И он предельно прост. Понятный, чистый, ясный.

Он создан для тебя. Он безраздельно твой.

Но если ты не смог понять его природы,

не ощутил себя былинкою, росой…

Что ж – значит, ты другой, бесчувственной породы,

и знать не знаешь истинной свободы,

и не познаешь, кто ты есть такой.

Я все кричал, но крик мой был немым,

беззвучным выдохом.

И я тогда проснулся. Сказать точнее,

я от сна очнулся…

Какое это счастье – быть живым!

1 мая 2020 г.

«Ты здоров ли, друг мой?..»

Ты здоров ли, друг мой?

Мы давненько с тобой не видались…

Нынче время скукожилось, сжалось,

Забилось, как малый зверек.

Я, поверь, не в обиде,

И раньше нечасто общались.

А вопрос мой – как дань политесу…

Я глупость изрек.

Так, скорее для рифмы, чтоб

Мысль легла благозвучно.

Надо видеться чаще, наверстывать

Прошлый пробел.

Большинство в этом мире живет

Так бездарно и скучно.

Что о нас говорить —

Мы с тобою давно не у дел.

Это тоже для рифмы, признаюсь,

Для красного слова!

Мы еще – о-го-го!

Мы, дружище, с тобой хоть куда…

Все же надо узнать адресок,

Обновить его в памяти снова,

Где нас нежно любили,

Где ждут нас еще иногда.

Мы однажды заявимся,

Как и тогда, громогласно!

За плечами рюкзак

Под завязку игристым забит…

Будем петь, будем пить и читать

«Самиздат», хоть опасно!

Я бы взял тебя, друг мой,

Но адрес давно позабыт.

26 апреля 2020 г.

«Отчего вдруг такая тоска…»

Отчего вдруг такая тоска

Канителью серебряных ниточек вьется?

Вороненым стволом холодит

У седого виска.

То, как карточный джокер,

Лукаво-ехидно смеется,

То, как аспид, свиваясь в пружину,

Готовится вновь для прыжка.

Ты в нелепый наряд обряжаешься —

Бал маскарадной эпохи.

Перед тем как сгорит кабаре,

Был объявлен прощальный парад.

Все прогнило насквозь…

Дело плохо, старик, собираем

Последние крохи со стола удовольствий,

Чему я, злорадствуя, рад.

Время сдохло, как зверь,

Что метался подранком по весям

И, вконец обессилев от боли,

Свалился в безвестной глуши.

Мы в безвременье времени тело

Делили на равные доли

И меняли на жизнь —

Ту, что стоит сегодня гроши.

Вот послышался звон

Мертвой той и пустой тишины.

Мир ослеп и оглох,

Погружаясь в безвольное горе.

Нет ни звуков, ни слов…

Да они никому не нужны…

И кровавый закат

Утопило бескрайнее море.

13 июня 2020 г.

«Я постарел рядом с тобой…»

Я постарел рядом с тобой,

Да и ты старовата.

Жизнь, осененная вечной тоской…

Ты виновата!

Скажешь ехидно: «А раньше любил…»

Правда. Не скрою.

Только все прошлое я позабыл.

Скучно с тобою.

Так бесконечна эта тоска,

Как все уныло…

Сыро и тускло, не скрипнет доска.

Дом как могила.

Ты для меня превращаешься в тень,

Застишь луч света.

Мне бы убить тебя, да только лень…

Грустно все это.

Гляну в окно – там опять моросит,

Гнусь и в природе.

Не помогает мне новопассит.

Дело в погоде.

Раньше, бывало, пол-литра – и в сон.

Нынче не пьется.

А одному выпивать – моветон.

Льешь, да не льется.

Мог ведь свободным прожить, словно бог!

Тестостерон, будь он неладен.

Встретить тебя, видно, дьявол помог…

Он и плодит вас, гадин!

Господи! Что я тогда городил…

Лживы мои признанья.

Я тебя, милая, сам заслужил,

Как наказанье.

Я заслужил весь твой мерзостный род,

Тещу и тестя.

Взяли тогда вы меня в оборот,

Дружно, все вместе.

Гидра трехглавая – ваша семья,

Кара Господня!

Всех бы убил, да пугала скамья

И преисподня.

10 июля 2020 г.

«Уже не помню ваших лиц…»

Уже не помню ваших лиц —

Их память, словно дождь, смывает

И от меня давно скрывает

Десятки вырванных страниц.

В которых были имена

И жажда жизни бесконечной,

Где двор был – целая страна

И был знакомым каждый встречный.

Там все случалось в первый раз.

Открытий детская эпоха.

И я ей пользуюсь сейчас,

И не скажу, что это плохо.

Там лучше было, чем теперь.

Не потому, что я был юным,

И не было больших потерь,

И жизнь лилась, как звук по струнам.

Там было лучше во сто крат.

Мы из ржаного теста дети.

Я знал, кто прав, кто виноват

И то, что есть любовь на свете.

Там проще было, чем сейчас.

Мы были все равны в богатстве,

И каждый вычислял на раз,

Кто будет лишним в нашем братстве.

Там было чище и честней,

В поступках, в отношеньях, в слове.

И горизонт судьбы светлей,

И Божий мир в своей основе.

Там был счастливым каждый час,

Пусть даже нос в кровавой юшке.

Все было наше, все для нас:

Хлеб, сахар, чай в большущей кружке.

Нас пеленали, смех и грех,

В постельного белья остатки.

Но этот норматив для всех —

Считали, что живем в достатке.

Под каждым ковриком ключи.

Мир был честней, или казался…

Ты мог один гулять в ночи

И никого не опасался.

О нет! Отнюдь я не брюзжу!

Мы не в раю живем, известно.

Я просто прошлым дорожу,

Оно мне кажется чудесно!

Нельзя отречься от корней,

От Рождества и от купели.

От стариков, от матерей,

От песен, что нам в детстве пели.

Нет, я не верю в этот мир.

Он вероломен и бездарен,

Враньем изъеденный до дыр.

Я только с прошлым солидарен.

У мира будущего нет!

Он в замкнутом кольце кружится.

Но я жалею лишь о том,

Что прошлое не повторится.

3 февраля 2020 г.

Прогулка с Мефисто

Приготовления займут совсем немного времени.

Нет смысла набивать суму, укладывать багаж.

Дай руку мне, скорее в путь!

Средь непроглядной темени

Я ориентируюсь вполне. Итак, вояж, вояж!

Не оступись, здесь столько лжи, руины и обломки.

Но возводился пантеон, как видно, на века.

Ах, если б знал, как говорят,

То подстелил соломки.

Будь осторожней, впереди опасная река!

Неужто цвет зачаровал? Очнись от удивления.

Ты прав: средь этих берегов людская кровь течет.

Она – всего лишь плата за…

Идею обновления.

Не знаю, как идея, но река к себе влечет!

А вот теперь перед тобой надгробия титанов.

Ты знаешь эти имена, в кого ни плюнь – кумир!

Они имели в голове

Немало тараканов,

Но государство – это власть, она и правит мир!

Теперь вперед и вверх, а там, в таинственных

пределах,

Что с космосом сопряжены, в пространствах

без конца,

Ты не найдешь, как на земле,

Ни правых и ни левых.

Бескрайность мира холодна к политике глупца.

Ах, человек, упрямый червь, сжирающий природу!

То напридумывал богов, то расщепил ядро.

Но главная беда в одном —

В количестве народу

И в невозможности решить, что для него добро.

Иди! И, если хватит сил, узнай свою планиду.

И твой привычный, прежний мир тебе не будет мил.

И, зная все, ты станешь жить,

Не подавая виду

И никому не говоря, где я тебя водил.

В дорогу экспромт

Опять спешишь.

Уходишь вдаль опять.

Как будто навсегда,

И ключ потерян.

Я одного тебя умею ждать.

И будь спокоен,

Будь во мне уверен.

Не тешь себя надеждами,

Но верь,

Что выше обстоятельств

Дружба наша!

Когда бы ни пришел —

Открыта дверь.

И ждет тебя

Наполненная чаша.

Матери

Как закрою глазоньки —

Сердце затоскует.

Дом родимый видится

Да родная мать.

Суждено ль когда-нибудь

Нам с тобой свидеться?

Даст ли Бог хоть раз еще

Мне тебя обнять?

И ворота заперты,

И пути заказаны,

Я домой дороженьку,

Видно, не найду.

Что же делать, милая,

Что поделать, матушка,

Как закрою глазоньки —

Так к тебе приду.

«Ну что, друзья, скажите смело…»

Ну что, друзья, скажите смело:

Страна Советов вас пугает?

Что делать… Праведное дело

Широкой поступью шагает.

Идеи могут быть любыми,

Но правду люди говорят,

Что намереньями благими

Дорога вымощена в ад.

«Сколько подарено времени нудным дорогам!..»

Сколько подарено времени нудным дорогам!

Кажется, целая жизнь на вагоны потрачена.

Думал ли я, распрощавшись с отцовским порогом,

То, что такая судьба Богом мне предназначена?

Спальные, грязные, тусклые, мягкие, общие.

С сотнями судеб, характеров, жизней, имен.

Это мое в неизвестность спешащее общество

Вместе со мною трясется на стыках времен.

Словно цепями железными, рельсами скованы,

Пункт обозначен, и к цели нас всех привезут.

Счастьем в пути мы, конечно, не все избалованы,

Ну а на станциях долго стоять не дадут.

«Когда созревший плод сорвать ленишься ты…»

Когда созревший плод сорвать ленишься ты —

Он даром пропадет. Так наши все мечты:

Коль не осуществишь, они с годами

Окажутся пропавшими плодами.

«Когда зимой на стуже зябнешь ты…»

Когда зимой на стуже зябнешь ты —

Клянешь мороз и о тепле мечтаешь.

Когда же летом от жары страдаешь,

То о прохладе все твои мечты.

Прошедшего вернуть ты не сумеешь.

Цени все то, что в данный миг имеешь.

«Смешно подумать: жизнь твою осудят…»

Смешно подумать: жизнь твою осудят.

И будут правы, каждому свой срок.

Ты прожил жизнь – что ж, праху мир да будет.

Да будет мир всему, что будет впрок.

Да будет ясным день тому, кто верит

В светило мудрое и в пробужденье дня.

Кто этот мир своим мерилом мерит

С начала дней до дня небытия.

О популярности

Я вдруг почувствовал в себе иной магнит,

Как будто мир переменил полярность.

Теперь меня земля к себе манит,

Покой, природа, а не популярность.

Наверно, успокоился и я,

И отстоялась молодости чаша.

Нас одинаковых возьмет себе земля,

Ей безразлична популярность наша.

Усталое

Я устал – это раз.

Во-вторых, все наскучило.

Я бросаю всех вас,

Ностальгия замучила

По дороге домой,

И по дому, что грезится,

И по тем, кто со мной

Никогда уж не встретится.

Что же в-третьих сказать?

Ничего не изменится.

Сколько нервы ни трать,

Мир по-своему вертится.

Не воротится вспять

Наше странное прошлое,

Но опять и опять

Сыплем памяти крошево.

«Я против стирания граней…»

Я против стирания граней

Меж городом и деревней.

Вообще, смысл стирания странен

Для нашей планеты древней.

И между каменотесом

Или поэтом – тоже.

Даже во имя братства

Грани стирать негоже.

Оставим следы и меты,

И грани, что нас разделяют.

Лишь годы с лица планеты

Пускай, что им надо, стирают.

Молитва

Жизнь отдает нам понемногу

Не прошенных у ней щедрот.

Постыдно обращаться к Богу,

Коль ты душой своей урод.

И пусть судьба твоя ужасна,

Без частностей и без проблем,

Молитва лишь одна прекрасна —

«Спасибо, я доволен всем».

День рождения

Я. Бранд

Вообще-то, день рождения – событие невнятное,

Хотя, сказать по совести, во многом и приятное.

Раз в год нетрудно встретиться с друзьями и товарками,

А как приятно, ежели они придут с подарками!

В тот день не будет удержу хвальбе, у нас так водится.

Но скоро, выпив досыта, забудут, где находятся.

Дай бог, без мордобития все за полночь расстанутся.

Конечно, хуже, ежели все ночевать останутся.

Но в жизни неприятности любые забываются,

И наши дни рождения, конечно, повторяются.

Опять застолье, музыка, цветы и речи разные,

А после дни и месяцы, и все однообразные.

Работа, дом, товарищи по бане, по профессии.

Вот так тихонько движемся в одной большой процессии.

Со дня рожденья личного до места на погосте.

В короткой жизни нашей друг к другу ходим в гости.

20 мая, Кокошкино

«Никола! Имя светится твое…»

Никола! Имя светится твое,

И освятится именем всевышним.

Живущим – жить, а бывшему – былье.

Я не хочу, чтоб был ты в жизни лишним.

Прости за все банальное, взрасти

В себе любовь, и чувство это свято,

И если можешь, за любовь прости,

Не одолжился им, оно навечно взято.

«Во всем своем великолепии…»

Во всем своем великолепии

Встает Россия из веков.

Но не в слюнявом благолепии

И не средь пьяных мужиков.

В нем не холуйское смирение,

И песня русская – не стон,

Но лишь могучее терпение

И вещий колокола звон.

Не рабское внутри ворочится

В ясноголовых русаках.

Другое знаю: многим хочется

Оставить Ваньку в дураках.

И снова кровь прольют, как водится,

В молитвах ближнего любя.

Храм не Спасителя возводится —

Спасения самих себя.

Лишь моды ради Матерь Божия

Висит коллекцией в домах.

Устали мы от бездорожья,

Запутались плутать впотьмах.

«Вот наш удел – мы не у дел…»

Вот наш удел – мы не у дел,

Режим щадящий.

И вам на нас, а нам на вас

Давно плевать.

Из клетки выпорхнет душа —

Сизарь летящий,

И мне ее уже обратно

Не загнать.

Прощальный круг опишет вдруг

Над нашим домом,

И над двором взлетит потом,

В котором рос.

И растворится в небесах

С печальным звоном,

И в застывающих глазах

Не будет слез.

«Возводят храм, где храм всегда стоял…»

Возводят храм, где храм всегда стоял.

Российский беспредел царит повсюду.

Безбожник нынче верующим стал.

Христом в стране назначили Иуду.

С похмелья что-то ляпнул президент

С лицом, как будто сваренным в сиропе.

Замяли и забыли инцидент

И тихо возимся в отечественной жопе.

«Все забудется, перемелется…»

Все забудется, перемелется,

Поколения вымрут, сгниют.

Мир – как вечная старая мельница,

Жернова ее всех перетрут.

Из муки наших тел хлеб получится,

С крупной солью его подадут.

Кто отведает, тот научится

Знать тот день, когда предадут

И тебя, и память, и прошлое.

Время сызнова вспять потечет.

И народ из вчерашнего крошева

Горькой сдобы себе напечет.

«Каждое утро брожу пролеском, полем, межою…»

Каждое утро брожу пролеском, полем, межою.

Щурюсь от яркого солнца

И прикрываю ставнями-веками

Собственные глаза-оконца.

Думаю странные мысли

И говорю сам с собою вслух.

Как простой сумасшедший,

Бьюсь о стволы головою.

Образно бьюсь, конечно.

Образ найден не очень…

Все в этом мире конечно,

Этим я озабочен.

Вот я хожу, снедаем

Мыслями о Вселенной,

А в перспективе съедаем,

В общем, как всякий тленный

Будет сожран червями,

Участь утилитарна,

Если еще и прожил

Время свое бездарно.

Мысль, как буравчик, сверлит,

Входит сквозь темя в подкорку,

Мягко пьянит, как вермут…

Надо найти подпорку.

Надо сыскать соломку,

Чтобы смягчить паденье.

Как наркоману от ломки,

Мне не найти спасенья!

В этой зажравшейся, липкой,

Кровью пропитанной, потом…

В этой зловещей и хлипкой,

Пахнувшей сладкою рвотой,

Бабьим подолом, духами

И беспрестанной работой,

Чьей-то молитвой, стихами

И материнской заботой.

Этим обычным миром,

Этим безмерным небом.

Тем, кто помазан миром.

Тем, кто накормлен хлебом.

«Пятый день с небес вода, сродни потопу…»

Пятый день с небес вода, сродни потопу.

То ли благо для природы, то ли кара.

Сообщают, что циклон залил Европу,

А Сибирь почти сгорела от пожара.

Там жара стоит, и нет бы поделиться —

Нам бы солнышка, а им небесной влаги,

Должен Бог, конечно, всем распорядиться,

Но, наверно, нету сил у бедолаги.

Если вдуматься, то вывихнется разум —

Это сколько ж наш Создатель начудачил?

Я все больше убеждаюсь раз за разом:

Он, придумав мир, себя же озадачил…

Так сказать, поставил мат себе навеки,

Хоть игра была блестящей, без сомненья.

Но, когда пошли плодиться человеки,

Тут и начал Бог терять терпенье.

Этот факт еще мы в школе изучали.

И потопы, и пожары – все случалось.

Хоть не все, но люди Библию читали,

Но при этом в них ничто не поменялось.

Божьи заповеди – сущая обуза.

Старым способом искали смысл и веру.

Главным в жизни было собственное пузо,

А войной определяли жизни меру.

Кровь лилась во все века, течет и ныне.

В океан скорбей впадают реки крови.

А Создатель там, в заоблачной пустыне,

Все глядит, нахмурив старческие брови.

Он сидит, не проронив вовек ни звука.

Крутит ус седой и вряд ли понимает,

Что его нечеловеческая мука

Очень даже человеческой бывает.

«Чужих речей тоскливый листопад…»

Чужих речей тоскливый листопад

Уносит ветер осени бездушной.

Порыв моих страстей идет на спад,

И я теперь пустой и равнодушный.

Что в этом нового? Да нового здесь нет…

Мой век еще не век, но середина.

Есть Божий свет, есть человечий след,

И им вовек не слиться воедино.

Есть Дух, есть прах. А плоть – всего лишь тлен.

И время, что мы здесь, еще не время.

По вере всякому даруется взамен

Свободно сбросить пут ненужных бремя.

Нет ничего, чем можно дорожить,

За что цепляться из последней мочи.

Дан Божий свет, чтоб временно пожить,

И тьма дарована для бесконечной ночи.

Себе

Все чего-то хочу. Да чего – не понять.

Все кого-то ищу на своих перепутьях.

Бьется в клетке душа, и ее не унять,

Как затравленный зверь, зарешеченный в прутьях.

То дороги меня к переменам влекут

Да надежды пустые снежинками тают.

Только годы, как реки, куда-то бегут

И мои берега оставляют.

Я не жалуюсь – грех. Не итожу пути.

Не в обиде на жизнь, на судьбу и планиду.

Половину прошел, дай бог столько ж пройти

Через нашу смешную корриду.

Перебесится плоть, перестану искать

И когда-нибудь сяду на взгорке, уставший.

Тихо радуясь солнцу, не в силах унять

Боль от жизни, себя не познавший.

«Выхожу один я на Голгофу…»

Новая русская народная песня, на мотив «Выхожу один я на дорогу».

Петь всей семьей.

Выхожу один я на Голгофу,

В полном мраке крестный путь блестит.

Терном уколюсь, чтоб снять тревогу,

И Господь со мной заговорит.

Это разговор такой душевный,

Хоть души во мне и след простыл,

Но несу я крест свой ежедневный —

Тех, кому нагадил, всех простил.

Все, кого я предал, мне как братья.

Те, что возжелал, как сестры мне.

И какие могут быть проклятья

В нашей Богом избранной стране!

Мы живем в пост-соц-Иерусалиме,

В каждом тупике воздвигнут храм.

Воскресит мечту о третьем Риме

Наш российский боголикий хам.

«Старик седой, одутловатый…»

Старик седой, одутловатый,

Опухших ног не ощущая,

Танцует посреди аллеи,

Невнятно что-то напевая.

Мне врач сказал, он был артистом,

Танцовщиком в большом балете,

Но занавес давно опущен,

И он один на этом свете.

Теперь у парковой беседки

Он завершает выступленье.

Две сумасшедшие соседки

В ладоши бьют до исступленья.

«Не усложняйте жизнь беспутными делами…»

Не усложняйте жизнь беспутными делами

И гнусным словом, мыслями, что плохи.

Во всех грехах мы все повинны сами,

Как отпрыски чудовищной эпохи.

Нас не за что жалеть, мы все Иуды!

Предавшие Царя, Отчизну, Бога…

К чему теперь весь треп и пересуды?..

У нас свой путь и пыльная дорога,

Ведущая куда-то в никуда, впотьмы,

В разгул бесовской, оголтелой воли…

Мы выходцы средневековой тьмы,

Достойные своей безликой доли.

Страна, где вор на воре, – не страна…

Сходняк! Там воцарился вор в законе.

Но есть и неплохая сторона —

Мы чувствуем себя комфортно в зоне.

Нам беспощадно лгут канальные ТиВи,

Эстрадное отребье развлекает…

Слепцам всегда нужны поводыри,

И тот, кто правит нами, это знает.

Нет, он не лучше никого из нас.

Так фишка выпала, планида вот такая!

Он, как и все они, халиф на час…

Хотя российский час – дистанция иная.

А время сумасшедшее бежит,

Не сделать ничего и не исправить.

Я жить хочу, и всякий хочет жить,

И нам, увы, своей страной не править.

Нас веселят, но смех слезливит глаз,

Нам всем запудрили мозги вполне прилично…

Гундявит в храмах патриарший глас,

Но глас его безбожный и циничный.

Нам всем на все давным-давно плевать,

Мы выродились в бройлеров бесполых…

Нам не летать, нам лишь говно клевать

Да ждать пришествия китайцев и монголов.

Они-то уж научат нас, как жить…

Все повторяется, история циклична.

Мы все давно успели подзабыть,

Но нам напомнят, жизнь во всем практична.

Оставят нам московский регион —

Он словно бы для этого и пухнет…

Удельных княжеств будет миллион,

Но вскоре вся удельщина протухнет.

Вернется иго в образе ином,

Мы вымрем, распылимся – суть плебеев.

Но в анекдоте сказано одном:

«Сынок, пока что береги евреев».

К. С. В Дорогу

Незачем тайны хранить,

Незачем их раскрывать.

Пользуйся правом любить,

Пользуясь правом молчать.

Мы – это редкостный шифр.

Он вне систем и оков,

Не состоящий из цифр,

Но состоящий из снов.

Накануне

Я хуже некуда встречаю Новый год…

Как будто распадаюсь на детали.

Топчу ногами снежный небосвод

И хмурость дня, когда не видно дали.

Да и вблизи не виден контур лиц,

Хотя я радуюсь, когда людей не вижу,

За исключением буквально единиц,

Которых я люблю и ненавижу.

Таков характер – данность высших сфер.

Но я с ним в сговоре – совместность проживания

Являет всем завистникам пример

Стабильности в процессе привыкания.

Конечно, за́ городом снег и чистота,

А миллионный город в липкой грязи,

Но накрывает грусть и маета,

И я не вижу ни малейшей связи

Ни со страной, гори она огнем,

И ни с отдельно взятым персонажем.

Всеобщий бред, и я зачем-то в нем,

В бреду бредущий человек со стажем.

Познанье глупости не делает мудрей.

Скорей всего, свыкаешься с процессом.

А бес в ребро, при седине кудрей, —

Как проигрыш в борьбе с излишним весом.

Себя ведь надо чем-нибудь занять,

Когда живешь в общественном пространстве.

Кому-то и чему-то изменять

Все веселей, чем сдохнуть в постоянстве.

Я, право, не типичный элемент,

И не как все, и этим горд, пожалуй.

Жизнь для меня – простой эксперимент…

Пчела, ужалив, оставляет жало,

А вскоре погибает и сама.

Мне кажется, достойное сравненье.

Не надобно особого ума,

Чтобы решить простое уравненье,

Что именуется твоим житьем-бытьем, —

Сначала сделаем, подумаем потом.

«Дайте в руки мне перо…»

Дайте в руки мне перо —

Напишу Володе.

Плохо вижу, и давно

Слепенький я вроде.

Но в народе ходит слух,

Что во власти воры…

На Рублевке потому

Высоки заборы.

Не видал, зато слыхал:

Пилят деньги наши.

Я же, как пенсионер,

Жру одни лишь каши.

Я на них всю жизнь прожил,

С кашей порох нюхал.

Я Россией дорожил

И законы слухал.

Мало слухать – исполнял!

Честно жил, не каюсь.

Я копейки не украл;

Даже не пытаюсь.

И не верю, что крадут

Там, в верхушках власти.

На хрена им? Так дадут…

И почтут за счастье.

«В круглых датах есть двойственность…»

В круглых датах есть двойственность…

В них есть смиренная грусть.

Горечь терпкой полыни

Под коркой запекшейся крови.

Жизни все это свойственно.

И я твержу наизусть

Строчки чьих-то стихов,

Оборвавшихся на полуслове.

Есть какая-то скорбность

В готовящихся торжествах.

Как оркестр, который со свадьбы

На кладбище мчится.

Нет ведь разницы в том,

Для кого и когда им играть.

А счастливый момент непременно

Со всеми случится.

И меня накануне, как смог,

Накрывает печаль.

И томление грустное в сердце,

Как птаха, стучится.

Облака над полями,

И стылая голая даль,

И покой оттого,

Что уже ничего не случится.

Наши даты, как пулей мишени,

Навылет пробиты.

Тем, кто нас убивал,

Мы вверяли от сердца ключи.

И в стрелявших влюблялись, прощали.

А значит, мы квиты.

Мы созрели, как хлеб, что достали

Из русской печи.

Хлеб надломлен, как век,

Что нам выделен за прегрешенья!

Он скрипит на зубах

И на вкус неприятен весьма.

И плюет он на наше с тобою

К нему отношенье.

Мы вольны выбирать…

Есть в наборе сума и тюрьма.

Наши даты – как звери,

Что ждут свой назначенный час.

Словно тать, затаившись, крадутся

По следу незримо.

Забываем о них, как порой

Забывают о нас.

Но финал неизбежен.

Трагедия неотвратима!

Фарс! Вот суть всех торжеств.

Зритель жаждет дешевых реприз.

Вот юродивый комик, вот трагик

Слезливый на сцене…

И на «бис» повторят и исполнят

Любой ваш каприз.

Жизнь свою разыграют, как пьеску,

На этой убогой арене.

Фейерверк! И достойный конец торжествам,

Дождались…

Перед тем как уйти,

Надо свет погасить повсеместно.

Нам без этих поминов,

Конечно же, не обойтись.

Как без тостов застолье…

И ныне, и присно… и пресно.

Послание

Что я один?

От облака след…

Если тебя нет

Рядом.

Я без тебя угасающий звук,

Полунамек, полу испуг,

Брошенный взглядом.

Шорох неясный,

Трепет свечи,

Птица под снегопадом.

Кем-то потерянные ключи,

Моцарт, отравленный ядом.

Кто я?

Когда тебя рядом нет.

Тень одинокого клена,

Кем-то не переданный привет,

Пара для вальса «Бостона».

В книге твоей, засохший цветок,

Дождь, что стихает где-то.

Или последний надгробный венок,

Только венок сонетов.

Что я один?

Без моря прибой.

Если тебя нет со мной.

Рядом.

Я отраженье твое в зеркалах,

Эхо, родившееся в горах,

Дантевский круг с Адом.

Пасмурный день или ночь без луны,

Странник, бредущий в пустыне.

Я, как счастливые детские сны,

Прерванные в середине.

Картины Сергея Колтакова

47×32,8, масло, фанера

40×29,7, грим, бумага

40×29,7, грим, бумага

40×29,7, грим, бумага

40×29,7, масло, фанера

26,5×19, масло, фанера

27,4×37,5, грим, картон

35,6×28,8, масло, фанера

30,5×24,6, гуашь, картон

30×20, карандаш, бумага

30×20, карандаш, бумага

29,7×20,5, карандаш, бумага

19,6×29,7, карандаш, бумага

63×49, масло, оргалит

21×34, масло, оргалит

30×20, грим, бумага

30×20, грим, бумага

40×29,7, грим, бумага

Content

Сергей Колтаков
Жажда жизни бесконечной
(Сборник)

Предисловие

Проза

Коммунальный роман

Рассказы

Чужая история личной жизни

Крыса

Сказки для взрослых, впадающих в детство

Сказка – быль

Сестрица Анисьюшка, братец Маркелушка и их злая судьбинушка

Сказка про любовь несказанную

Сказка про Бабушку-Ягу

Последняя любовь

Сказка про ум

Сказка о хворой девушке

Сказка про щуку

Сказка про отзывчивого солдата

Сказка о пророчестве

Январская сказочка

Былина-историна

Сказка про царевну-лягушку

Сказка про рыбака

Коврик

Чудеса любви

Исповедь счастливой жертвы рекламы

Старая сказка

Сценарий для поздней осени Киноповесть

Надежда Литературный сценарий

Последний день Помпеева Литературный киносценарий

Поэзия

«Наверно, к лучшему, что в этой жизни есть…»

«Мы возвращаемся на прежние места…»

«Бессмысленно трясясь в купе вагона…»

«Мадам! Из уваженья к вам…»

«Вот опять дождем смывает окончанье лета…»

Моим друзьям

Басня о высоком чувстве

«Кто придумал кого?..»

«Улетая, летишь, но надежда вернуться живет!..»

Сверчок

«Прокрадется по лестничке шаткой…»

Желание

«Хочу, чтобы в твоем окне…»

«Я всякий раз наедине с собой…»

Без сожаления

«Не хватает тебя!..»

Николаю Стоцкому

Тебе

Осень

«Истории незримой жернова…»

«Ты уехал. Я остался…»

«Ну что, седая голова?..»

«Распалась связь времен……»

Моя фортуна

Разрушение

Издалека

«Мы живем с тобой, покуда…»

«Нынче мне что-то тоскливо…»

Взгляд на вещи

«Брошу пить! Возьму перо с бумагой…»

«Страна моя – помоечка…»

«И все-таки – скучаю…»

«Ксюша утром задушила птичку…»

«Все постепенно поутихнет…»

«Жалко тратить время на разлуку…»

Старость

Весеннее – осеннее

«Может быть, местность так обнадежила…»

«Я думаю о жизненном пути……»

«Диагноз давний дан Руси великой…»

«Зачем я об этих солдатиках русских печалюсь?..»

«Мы не мыслим себя без врагов и мести…»

«Счастливо живу я, полноценно…»

Осень

Пенсионер Никандров

«Я есмь и жертва, и палач…»

«Когда Господь решит нас наказать…»

«Все чередом своим…»

«Я родился не то на зоне…»

«Я не жалею никого…»

«Ну что? Опять грядет парад?..»

Москва

Ты так пристально смотришь…

Сон про 37-й

«Ты здоров ли, друг мой?..»

«Отчего вдруг такая тоска…»

«Я постарел рядом с тобой…»

«Уже не помню ваших лиц…»

Прогулка с Мефисто

В дорогу экспромт

Матери

«Ну что, друзья, скажите смело…»

«Сколько подарено времени нудным дорогам!..»

«Когда созревший плод сорвать ленишься ты…»

«Когда зимой на стуже зябнешь ты…»

«Смешно подумать: жизнь твою осудят…»

О популярности

Усталое

«Я против стирания граней…»

Молитва

День рождения

«Никола! Имя светится твое…»

«Во всем своем великолепии…»

«Вот наш удел – мы не у дел…»

«Возводят храм, где храм всегда стоял…»

«Все забудется, перемелется…»

«Каждое утро брожу пролеском, полем, межою…»

«Пятый день с небес вода, сродни потопу…»

«Чужих речей тоскливый листопад…»

Себе

«Выхожу один я на Голгофу…»

«Старик седой, одутловатый…»

«Не усложняйте жизнь беспутными делами…»

К. С. В Дорогу

Накануне

«Дайте в руки мне перо…»

«В круглых датах есть двойственность…»

Послание

Картины Сергея Колтакова