Синеет речка Тара

Домаров Константин Васильевич родился в 1927 году в семье хлебороба в деревне Коршуновке Усть-Таркского района Новосибирской области. После окончания семилетней школы работал в местном совхозе.

В 1944 году был призван в ряды Советской Армии и принимал участие в Великой Отечественной войне на Дальневосточном фронте.

С 1953 года Домаров К. В. живет в Киеве. Здесь он окончил Киевский государственный университет им. Т. Г. Шевченко, после чего работал в редакциях республиканских газет и журналов.

Писать и печатать свои произведения Константин Домаров начал в 1946 году. В 1963 году вышла в свет его первая книга «Попутчики». Затем появились книги «Храбрецы» (1967 г.), «Парнишка из далеких Дубравок» (1973 г.), «Гроза на Елень-озере» (1978 г.), «Санный след» (1983 г.).

Домаров К. В. — член Союза писателей СССР.

ЗОЛОТАЯ ПРЯЖА

Повесть

Светлой памяти моих родителей — отца Василия Александровича и матери Татьяны Андреевны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вечный труженик

Где-то во втором часу пополуночи нас с братом Иваном унес в звездное небо с Бориспольского аэродрома могучий лайнер, а сутки спустя поезд громыхал от Омска в сторону Татарска.

Прежде-то, подъезжая к этому городишку, торопил, торопил я поезд. Вот уж как хотелось поскорее увидеть маму, отца, брата Сашку, сестер Валю и Катю, ступить на землю свою родимую, где закопана моя пуповина. И были для меня те первые минуты первых объятий и тихих радостных материнских слез великим счастьем. А что же теперь?..

Мы неслись в пространстве. Справа, в иллюминаторе, неподвижно висела вызревшей тыквой ко всему равнодушная луна, гудели однообразно, если не печально, мощные турбины. Иван мечтательно, для себя будто, говорил:

— Приедем вот, а нам навстречу отец: «Сынки мои! Дети…»

О, если бы!..

Перед этим мне снилось: мы с отцом вдруг очутились в родном его селе Ольгине. И все так странно. Деревушка какая-то, вовсе не то, что запомнилось мне из далекого детства. Дома не дома, а какие-то землянки с пустыми провалами окон. И нигде ни души — вымерло все. И свет мглистый, как при затмении солнца. Кругом какие-то холмики из знойно дышащего песка. По одному из таких холмиков босой отец спустился и исчез в землянке. Тревожно и жутко стало мне — больше не увижу отца. И стал карабкаться вверх по горе, по горячему, обжигающему босые ступни песку, а перед глазами мельтешили черные, будто молнией обожженные, не то деревья, не то кресты. Я все выбирался из того чернокрестья, а душа разрывалась в немом крике: «Тятя-а-а…»

И пришла роковая телеграмма.

…Поезд на станцию пришел во втором часу. Городишко затаился, притих во тьме, забывшись провинциальным сном. Обочь каменистой улицы Володарского скупо светились электрические фонари. Ни о какой попутной машине нечего было и думать. Вот и топали с чемоданами яблок и груш. И далековато, и тяжеловато, а надо. Но тут нам повезло: нагоняет крытый брезентом «бобик». Остановился, передняя дверца распахнулась, и показалось лицо сидевшего за рулем.

— Может, подвезти вас, ребята? Вяжу — с грузом вы.

Симпатичный майор этот Николай Иванович. Работал он в здешнем военкомате заместителем начальника. Тогда мы стали друзьями.

Подъезжаем к родительскому дому. Огонек, что мерцал в окнах, напомнил мне о том кошмарном сне, и я весь внутренне напрягся. А когда в глубине ограды отчетливо забелел крест, прислоненный к плетню, то мне он показался черным, как те, что снились накануне.

Нас ждали.

С тяжелым чувством переступил я порог настежь распахнутой двери, и вот он, свежеструганный гроб. Стоит на табуретках посреди сумрачной комнатенки, с электролампочкой под потолком, завешенной колпаком из газеты.

Отец, казалось, бездыханно спит. Притворился будто, чтобы разыграть нас с Иваном: открыть глаза, хитро нам усмехнуться и сказать: «Ну, здорово, сынки! Чего это вы зажурились?»

— Василий, — горестно сказала мама покойнику, — подымись, посмотри, кто к тебе приехал. Дети твои к тебе послетались, сыновья твои долгожданные. Ох, ох! Уж так он вас за последние дни ждал, так ждал да мучился, ровно смерть свою чуял. А Сашка-то пошто не приехал?

— Должен завтра быть. Прилетит.

Мы опустились на табуретки возле покойного. Иван по левую сторону гроба, я — по правую. Тетка Марина, сестра отца, тихонько запричитала:

— Братец мой Васенька, за что же ты на нас разобиделся? В какую дальнюю путь-дороженьку ты от нас, братец, собрался?..

Тяжело мне» было слышать эти причитания, и я со вздохом сказал:

— Чего уж теперь? Время придет — и нас не станет. А отец свое пожил.

— Пожил, пожил покойничек, — согласилась тетка Марина, глядя на отца сухими глазами. — Пожил братец Васенька, буйная головушка. И горя всякого на своем веку хлебнул, и всего. Ну, и до любой работы был охоч.

— Да-а! — отозвался зять Егор. — Это так. С им-то кто мог тягаться в работе? Напарники вон плотничать отказывались — сил не хватало. А он… Косить ежели пойдет… Да что там!..

— А перед тем, как помереть, — стала рассказывать мама, — сон ему снился. «Кошу, — грит, — в совхозе своем траву, а трава высоченная да густюшшая! Как взмахну литовкой — так и полкопешки. Пристал шибко, лег это на кошенину да и задремал. Сплю не сплю, а тут подходит старичок, дряхленький такой, толкает меня да и жвакает: «Ты чё это, лодырь, дрыхнешь?» А я ему: «Извини-подвинься, отец. Ошибся ты на полголяшки. Не лодырь я, а вечный труженик». Рассказал он мне это и на работу стал собираться. А ночью-то и умер. Вот так!..

— А что с ним? — спросил Иван.

— Да смерть пришла.

Мама стала рассказывать, как прибежала соседка Галька Шилова, чтобы пригласить в гости к себе отца и зятя Юрку, которые в это время докрывали крышу у тутошней бабы. К Гальке гость откуда-то приехал, Витьки дома нет — в командировке, вот Галька и пришла за отцом и Юркой.

— Те скоренько заявились домой. Василий руки в бочке сполоснул, Юрку стал торопить — не терпелось ему. На смерть свою и торопился. А я ему: ты бы хоть переоделся, не на крыше, поди, а за столом сидеть. А он рукой этак: «Мне и в таком ладно. Ты меня и в этом не разлюбишь», — смеется. Вот и поговори ты с ним.

Мама умолкла, и все мы сидели какое-то время в скорбном молчании. Я смотрел на отца, на дорогое мне с детства лицо, которое теперь оставалось безучастным ко всему происходящему. Смерть будто не оставила на нем своей печати. Разве что в сухих щеках не играла кровь, и поблекшие, точно из пергамента, губы были покойны. С горбинкой нос его слегка заострился, а на левой брови заметнее стал шрамик, тот самый шрамик, что составлял одну из характерных черт отцовского лица. Мне всегда почему-то было отрадно видеть эту метку, похожую на букву «г», посредине левой брови, отчего бровь чуточку кривилась, будто от какого-то отцовского любопытства или от легкой иронии.

Тятя, тятя! Отец! И не скажет уж он ни одного слова, не рассмеется этаким почти беззвучным горловым смехом, каким умел смеяться только он.

— Сидим мы у Гальки, — продолжала тихо мама, — а он меня вот так за руку, да и говорит: «А ну, мать, споем!» И мы запели, а ему не понравилось. Откачнулся от меня. «Не умеешь, — говорит, — тянуть. Вот с Таськой…» И послал за ней. Пришла Чураиха, а Василий ее к себе: «Таська, Таська, курва ты с котелком! Давай, дорогуша, повеселим их». И запели они с Таськой. Хорошо пели. Он пел и плакал. Всё о вас вспоминал: почему не приезжают. А тогда вдруг голову на стол уронил и притих. Вроде как заснул. Ну, мы с Юркой его под руки и — домой. Еле дотянули. А в сенях он попросил положить его на пол. Положили, я дверь оставила открытой, чтобы слышать, как он там. Спала не спала, а тут меня будто кто в бок — торк! Подхватилась да к нему, а он и не дышит. Батюшки-и! Никак умер мой Василий? Юрку зову. Тот прибегает, на спину его перевернул, сердце слушает, а сердце-то… Ох, ох! Юрка тут же в больницу, да все уж. Все!..

Да, все! Отработало сполна то большое и сильное отцовское сердце. Из врачебного заключения узнали мы, что смерть отца вполне естественна. Если внешне в свои шестьдесят четыре года выглядел он еще не старым, то сердце… Сердце его вконец износилось. Да это и понятно: отец не жалел себя, весь отдаваясь работе и по дому и в колхозе, где всяких дел было непочатый край, Я и теперь удивляюсь, откуда столько мужества, столько терпения и сил находилось у отца, чтобы перенести столько трудностей, особенно в тридцатые годы. Помню, как он говорил маме, которая работала телятницей на ферме и жаловалась на свою нелегкую участь:

— Ничего, женушка моя дорогая, выдюжим. Самое страшное позади, а теперь нам надо во как держаться! И деток вот вырастить, и дела наши колхозные поднять. Переживе-ом! Не трудовики мы с тобой, что ли? Сама же говорила — с ребячества к труду отцом-матерью приучена. Вот и мы трудом своим должны детям служить примером. У нас ведь должны они учиться этому труду, всему хорошему, на что и рожден человек. Разве ж не так? То-то же!

Навсегда запомнились мне эти отцовские слова. И с благодарностью я к нему за то, что он нас, своих детей, приобщал к труду, учил быть честными, настоящими мужиками, а не какими-то там хлюпиками и дармоедами. Сам же он был человеком с чистой совестью труженика, с небольшой какой-то грамотешкой, но открытый душою, сочувствующий каждому трудовику. А вот лоботрясов, привыкших жить за чужой счет, суетошек и пустозвонов не любил, как не любил разного сорта мошенников, дельцов, побирушек. О всех таких он говорил:

— Комедия-анты! Вот так-то всю жисть и придуриваются. На мокроглазых рассчитывают. Как же! Спасибо, спасибо тебе за это, за твое доброе сердце, а тогда и похохатывают над тобой, дурнем. Комедианты и есть.

Не оставался отец равнодушным к людям действительно немощным или как-то обиженным самой судьбою — незрячим, слабоумным, основательно бестолковым в любом, даже простейшем деле. Таким он сочувствовал. Мог накормить, приютить на время, а то и помочь от доброго сердца. Мама иногда за это высказывала ему:

— Простодырый же ты у меня, Василий. Сам весь в ремках, а другим за спасибо готов на все. Не-ет, не будет из тебя толку. Как был голодранцем, так им и останешься до гроба.

Отец на это отвечал с юморком, а то и с этакой язвинкой:

— Ошибаешься ты маленько, Татьяна Андреевна. Не нищий я, нет, хоть и, как ты сказала, голодранцем хожу. Нищий тот, дорогая моя женушка, кто других за дураков считает, а сам только и знает, что рылом своим в корыте чавкать. Вот и выходит — свиные у них душонки.

Мне теперь, через многие годы прожитого, видно хорошо, что отец мой был человеком в полном смысле этого слова. Интересным он был, в общем-то, человеком, с самобытным характером крестьянина-сибиряка, незлобивым, работящим, веселым в компании. И нас, своих сорванцов, любил он по-мужски глубоко и нежно. Лично я никогда не слыхал от него грубого слова, разве что за проказы мог он посмотреть на тебя строго и сказать: «Ты у меня чтоб больше ни тиньтилили!»

Отца я любил беззаветно и преданно. Для меня он был и остался самым-самым во всем белом свете. И его сказки, и его песни, и его интересные рассказы живут во мне светло и радостно. А эта золотая отцовская прядинка — она постоянно, изо дня в день, все ведет и ведет меня по жизни от одного трудового успеха к другому, от события к событию. И никак уж до конца дней своих не позабыть мне ту первую поездку, путешествие с тятей в его родное село Ольгино. Мне тогда мир целый открывался, словно я с каждой верстой нарождался заново. До чего ж интересно было!..

Все это живо представил я себе, лежа на расхлябанной пружинной кровати в комнате по соседству с покойником. Иван — тот ушел спать к сестре Вале за железнодорожную линию, на Кулундинку. Ни робости, ни страха не испытывал я, как испытывал прежде перед покойниками. Здесь, за щелястой дощатой перегородкой, лежал не просто покойник, а мой отец, тятя мой, кровь которого текла во мне. Было во мне многое от отца — и во внешности, и в характере. Как и отец, с виду я безунывный, иногда вспыльчивый, но зла в душе на человека не держу. Люблю плотницкое дело, люблю петь. Даже мир воспринимаю я, пожалуй, глазами и сердцем отца, ибо от его сказок и песен во мне развивалась и крепла с ребячества моя фантазия. Потому-то никак не хотелось смириться с мыслью, что отца уже нет. Да, для меня отец будет навсегда живой. Навсегда!

Под грохот проходивших составов я думал, думал О прошлом, о всем том, что связывало меня с отцом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дедушка Андрей

Однажды отец сказал, что завтра повезет нас с Ванькой в свое родное село Ольгино, чтобы показать матери своей, какие у него сыны, ее внучата.

А Ольгино — это прежде всего, с золотыми берегами речка Старый Тартас. Течет она, эта речечка, в нев тихоструйная едомые края, звенит-позванивает водой, перекатывает по дну голубые и зеленые камушки. И бронзовые рыбешки кишмя кишат в том Старом Тартасе.

Ах, Старый Тартас! Только бы поскорее увидеть тебя, окунуться в твою шелковую водичку, звон твой серебряный послушать.

Я даже лишился сна. Все ждал, ждал, когда же кончится ночь и наступит утро. И боялся, что отец, чего доброго, раздумает ехать, а то и мама, может, не пустит — она собиралась родить нам еще братца или сестрицу.

С вечера отец рассказывал мне и Ваньке сказку про трех волшебниц, которые в хрустальном дворце подземного царства пряли золотую пряжу для свадебного кафтана Ивану-царевичу. Волшебницы были добрые и перед самым утром приснились мне. Они сучили и сучили золотую пряжу, и пряжа та была не пряжа, а Старый Тартас.

Я открыл глаза и увидел, что через дырочки и щелки дверей в сенях, где мы с Ванькой спали, укрытые овчинным тулупом, протянулись золотые прядинки. Дивно! Но тут же я сообразил, что это всего-навсего солнечные лучи.

Подхватился с постели, выбежал на крыльцо, а в ограде стоит Игренька, запряженный в ходок. Отец идет от сарая, весь в солнце, и охапка сена в его руках напоминает сноп бездымного, нежгучего огня.

День только-только начинался, синяя тень от нашего амбара косо протянулась через улицу до соседской избы, а дорога была грязно-рыжей, как шкура теленка, что висела с прошлой весны у нас в казенке[1] на деревянном шесте. И небо молочно белело, и над озерами, внизу за огородами, будто молоко кто пролил — висел густой туман. Оттуда тянуло зябкой свежестью и болотом. А все это для меня было утро, новый день, жизнь. И я был счастлив.

— Ну вот, — сказал, улыбнувшись мне ласково, отец, — счас мы и покатим по утренней дороженьке навстречу солнцу.

Мама хорошо нас с Ванькой умыла из чугунного, как голова Кащея Бессмертного, рукомойника, нарядила в новые холщовые штанишки, покрашенные дубовой корой, в рубашонки из синего сатина, гребешком расчесала вихры, упираясь своим огромным животом в наши носы. Этот живот едва несла она через порог, когда провожала нас, держа в каждой руке по цветастой подушке. Отец принес тулуп, расстелил его поверх сена по всему коробку, положил в задке поданные ему мамой подушки. Мы с Ванькой сели на те подушки, а отец укрыл наши ноги тулупом. Мама поцеловала Ваньку, потом меня, тяжело склоняясь над нами, и сказала:

— Ну, с богом. — И отцу стала наказывать: — Ты там, Василий, смотри, чтоб в речке не утонули. И не напивайся, а то дорогой-то потеряешь их. И у тяти будь поаккуратней. А то начнешь блажить.

Отец обласкал маму орлиным взглядом, но ничего не сказал. А я уж весь был в дороге, в той загадочной неизвестности, что ожидала меня где-то там, далеко-далеко от нашего дома. В тот самый момент, когда отец распахнул жердяные ворота, взял лошадь под уздцы, я увидел подошедшую бабку Микулиху — повитуху. Бабка Микулиха который уж раз наведывалась в наш дом. Посидит, посидит, поговорит о чем-то с мамой и уйдет. Но меня не проведешь. Уж я-то знаю о чем. И чего-то боялся. За маму боялся. А когда ходок мягко щелкнул втулками колес, я спросил у мамы:

— Мамка, а ты родишь?

— Рожу, рожу, сынок, — ответила мама так, будто родить для нее — все равно что испечь оладьев или замесить квашню.

— Роди братца! — кричал я, чтобы позабыть о своем испуге. — Сестрицу не хочу! Братца Шурку!..

Не знаю, почему захотелось мне брата Шурку, но этот брат Шурка на свет появился. Третий брат. Когда мы потом вернулись назад, Шурка лежал в люльке и сладко посапывал своим меловым носиком-пуговкой. Возле люльки вертелась старшая сестра Валя, а на полу нянчилась с тряпичной куклой меньшая — Зойка.

Отец взял с железного обвода передка ременные вожжи, занес левую ногу в коробок и сел рядом со мной. Ходок тронулся, и мы покатили по улице. Я еще попробовал посмотреть назад, на свою избу, на оставшихся возле ворот маму и бабушку Микулиху, но не смог повернуться — был зажат между отцом и Ванькой.

Игренька шел легкой рысцой, весело выстукивая по земле коваными копытами. Избы справа уплывали назад, и низкое солнце то пряталось за них, то выныривало впереди.

Кончились избы, зарябил частокол ограды, и вот уж — поляна, вся в разноцветных росных огоньках. Будто кто нарочно рассыпал драгоценные каменья, и они горели под солнцем, радужно переливаясь. Начиналась сказка!

За поляной поднялась березовая роща. От нее сладко пахло молодой листвой. Мы въехали в длинный зелено-белый коридор. Солнце запуталось в густых темных кудрях берез, скрылось из виду. В синей проруби еще студеного неба плавно покачивалась высокая дуга, а в ее полукружье — остроухая голова Игреньки. Постукивали весело копыта.

Отец свернул цигарку, чиркнул спичкой, и синий дымок медленно, нехотя этак поплыл кверху, отставая от нас. Приятно запахло самосадом.

Роща редела. Огненный клуб солнца стремительно катился влево, но все никак не мог нас опередить. Пестрые тени скользили по яично-желтой шее и крупу Игреньки, будто осыпались откуда-то сверху белые лепестки цветов и тут же сдувались легким ветерком. Засмотрелся я на эту картину и не заметил, как выехали мы из рощи. Перед нами уже распахнулось залитое горячим светом полюшко-поле. Кругом — желто-белые островки цветов. Они медленно уходили назад. И дальний лес тоже медленно поворачивался синим обручем. Мы будто плыли посреди веселого хоровода, а над нами уж разливались трели жаворонков, и где-то далеко-далеко, за тридевять земель, грустила одинокая кукушка: ку-ку! ку-ку!

Было так светло и радостно, что самому хотелось запеть или выскочить из ходка и помчаться, полететь быстрее птицы туда, к Старому Тартасу. Но до него было еще много верст.

Легкая дорога вела нас и вела среди голубого и зеленого дива. Березовые и осиновые перелески и околки, нарядные кусты тальника, болотные кочки с хохлатыми чибисами, которые спрашивали у нас: чьи вы? чьи вы? — все это бесконечно меня радовало и было только моим. Я открывал для себя мир, словно читал замечательную книгу.

И вдруг вдали что-то мелькнуло алым цветом. Я спросил у отца, и он мне ответил, что это село Дубровино — мамино село. И жил в том селе мамин отец, то есть наш дедушка Андрей. И бабушка Александра жила там. О дедушке Андрее много слышал я от мамы, и в моем воображении был он настоящим героем. Дедушка Андрей рыбак и однажды тонул в озере. Лодка зачерпнула воды и пошла ко дну. Дедушка выплыл на берег и сети с уловом карасей и судаков не выпустил из рук. А еще он волка когда-то насмерть заездил. В овчарню волк зимою залез, а дедушка фонарем его ослепил, за уши сцапал и оседлал. Носил его серый по овчарне, пока дух не испустил. А потом еще… Но об этом речь впереди.

Ходок наш миновал прохладную дубовую рощу, и мы едва не угодили в глубоченное и большущее озеро. В страшную его пучину опрокинулось синее небо вместе с высокими дубами, что росли на высоком берегу. От страха у меня перехватило дух. Я ухватился обеими руками за отца, а он улыбнулся мне и сказал:

— Трусенок! — И огрел Игреньку кнутом.

Мы влетели в широкую улицу, точно с неба съехали. Куры с кудахтаньем шарахнулись во все стороны, чей-то пестрый теленок смотрел на нас удивленно, едва успев отскочить от дороги за канаву.

Ходок подкатил к большому темно-золотистому дому с голубыми наличниками на больших окнах, с красными водосточными трубами и красным петушком над слуховым оконцем крыши. Отец ловко соскочил на землю, загремел железным кольцом в тесовой калитке.

— Открывайте! Гостей принимайте!

Глухо звякнула цепь, послышался хриплый лай. Калитка растворилась, и показался дедушка Андрей — пегобородый, с непокрытой седой головой. На нем синяя косоворотка, серые глаза улыбались.

— А-а! Вона кто ко мне пожаловал! — сказал он. — Милости прошу!

Он торопливо подбежал к ходку, стал целовать Ваньку, потом и меня. Жесткая борода его щекотала мне лицо, и я смеялся. От дедушки пахло дегтем и рыбой.

Отец уж распахнул широко ворота, и мы очутились в просторной ограде. Кругом чистота, травка зеленая — гусиный лапчатннк. Захотелось побегать, покувыркаться даже.

С высокого крыльца сошла полная женщина — бабушка Александра. Она чмокнула меня в щечку и помогла вылезти из коробка. Мне и Ваньке сказала:

— Побегайте, поразомнитесь, токо к собаке не лезьте — укусит.

В небе низко кружил коршун. Были видны его черные когти, прижатые к желтому брюшку.

— Кр-р-р-а-а-ул! — подал условный сигнал серый петух с кроваво-красной короной на голове, и хохлатки насторожились, головы скосили, глядя вверх.

Ванька камушек нашел и запустил им в коршуна. Камушек взвился чуть выше бревенчатой бани и упал где-то на огороде между высоких огуречных грядок. Коршун, однако, улетел, а мы с Ванькой пошли под навес сарая. Здесь стоял наш Игренька и жевал овес, беря его мягкими губами из белого корытца. В углу навеса были сложены друг на друга сани, а рядом стояла кошевка. Нарядная кошевка, вся в каких-то блескучих заклепках, вороненая, изнутри обшита и обита серым войлоком.

Обшарили мы ту кошевку, обнюхали, залезли в нее и развалились на кожаной подушке. Я вообразил себя Иваном-царевичем, едущим в золотой карете за своей невестой — Еленой Прекрасной.

Под навес влетели ласточки и спрятались в гнездах, что были слеплены прямо надо мной на толстом бревне.

— Давай поймаем? — предложил я Ваньке.

Но он сказал поучительно:

— Ласточек зорить нельзя. Воробья можно, а ласточек нельзя. Пойдем-ка лучше борова посмотрим. Слышишь, как он хрюкает?

В самом деле, совсем рядом где-то хрюкал тот боров, говорил будто: ох, ох, объелся, чуть не сдох.

Ну, свиньи у нас и свои были — ничего интересного. А вот разве у дедушки Андрея… И мы с Ванькой повернули вертушку, открыли тяжелую дверь и вошли в вонючий котух. В темноте за перегородкой рассмотрели мы четыре большущих свиньи. Одна из них пестрая, точно дегтем вымазанная, и мы ей, наверно, сразу же понравились. С ласковым похрюкиванием подошла она к загородке и просунула между жердин свой белый пятачок с двумя черными дырочками. Глаза у свиньи горели красными огоньками, щетина на холке торчала.

— Хрю-хрю! — сказал Ванька и потянулся к свинье, стал чухать у нее за ушами.

Хрю-хрю! — довольно отозвалась свинья. — Хрю!

— Хрю-хрю! — сказал и я и тоже потянулся к белому пятачку.

Хрю-хрю! — ответила и мне свинья, будто, поздоровалась. Но как только я взял ее за твердое рыло, она вдруг мотнула башкой и клацнула клыками. Мне показалось сперва, что пальцы мои остались в ее зубастой пасти, и я испуганно загорланил во всю ивановскую. Тут же в котух вскочил дедушка Андрей и огрел свинью чем-то так, что она взвизгнула посильнее меня и метнулась в угол; откашливаясь сердито: кхрр! кхрр!

— Ах ты, якори тебя! — сказал дедушка Андрей и подхватил меня на руки. Вынес на двор, стал осматривать мои руки. — А ну, что она тут с тобой изделала?

На пальцах у меня были только вмятины от зубов.

— Ну ты, пострел, больно смел, — сказал дедушка Андрей и легонько шлепнул меня.

Из конуры — опрокинутой набок деревянной бочки — навстречу мне вылез старый пес Полкан. И Ванька тут как тут очутился.

— Полкан! Полкан! — позвал Ванька.

Я забыл о свинье и тоже подошел ближе к собаке, которая смотрела на меня добрыми коричневыми глазами.

— Полкан, р-р-р! — зарычал Ванька.

— Р-р-р! — поддержал я. — Гав!

Гррр! — утробно откликнулся старый пес, опуская книзу поседевшую морду и скаля желтые клыки. Я в страхе отступил, но Ванька вдруг со всей силой толкнул меня на собаку. Я не слыхал, как треснули мои новенькие штанишки. И не закричал я, а схватился лишь за то место, где, как мне показалось, был вырван порядочный кусок мякоти. И так мне стало горько, когда обнаружил, что не кусок мякоти вырван, а клок моих новеньких холщовых штанишек.

Ваньке отец накрутил до малиновой красноты ухо, а я получил подзатыльник. Сидел потом без штанов на лавке в доме и ждал, пока бабушка Александра залатает дыру. Желтый, пол зеркально блестел, по нему косо растянулись дымчатые переплеты оконных рам, в солнечных квадратах ярко горела разноцветная домотканая дорожка-половичок. Стены и потолок расписаны красными и зелеными завитушками: любуйся — не налюбуешься. Красивую клеенку на столе я рассмотрел потом и цветастый фарфоровый чайник, красовавшийся на золотой конфорке самовара.

Разной сладости на столе было столько, что глаза разбежались. Тут и посыпанная сахаром клюква, и золотистая морошка в хрустальной вазочке, и груздочки в белой обливной тарелке. Груздочки походили на ребячьи ушки, так и просились в рот. Но никак не хотели накалываться на вилку, и это меня забавляло.

Бабушка Александра говорила мне:

— Зубенки-то у тебя, Боренька, острюшшие, вот они, груздки-то, и боятся на них угодить, на зубенки-то. А ты их коли сверху. Не убегут.

Но я бросил неловкую вилку и поймал груздок рукой. Он из руки хотел ускользнуть, только я его скорее в рот отправил.

Ел я и пахучую похлебку с золотистыми блестками, и творожные ватрушки, и вяленого карася. Пил кисель и топленое молоко с пенкой. И чай даже пил. Из блюдечка с малиновыми цветочками на нем. Как дедушка Андрей, дул на чай, отхлебывал маленькими глотками, а сахар откусывал такими кусками, что они еле помещались у меня за щекой.

Бабушка Александра смотрела на меня и все говорила:

— Ешь, ешь, Боренька, да расти, большой.

Напузырился я дальше некуда, еле из-за стола вылез. На лавку вскарабкался и стал наблюдать за отцом и дедушкой Андреем, слушать, о чем они говорят.

Отец и дедушка сидели друг против друга. Зеленые глаза у отца поблескивали, лицо смуглое зарумянилось. Он все вроде бы как усмехался, посматривая на дедушку Андрея, а потом сказал:

— Ну, тесть, расскажи, как ты того волка заездил. Ребятишки пускай послушают — интересно.

— А что тут интересного? — Дедушка Андрей смахнул с бороды хлебные крошки. — Заездил, да и все. Волк — не человек, с им можно сладить.

— Дак ты его это… за уши и кулаком приголубил? Смелый ты мужик, тесть, не то что я. Я ить, по правде говоря, трусливый. На меня сопляк такой вот (кивнул в мою сторону) замахнется — я убегу. Истинный мой бог! Вон, когда у Колчака воевал, случай такой был. Вот послушай, тесть, не поверишь даже.

Отец еще посмотрел на меня, на Ваньку и стал рассказывать:

— Пленного мне дали в штаб вести. Татарин вроде. Коня под им убило, вот и попался. Но мужик, я тебе скажу!.. Это я уж опосля удостоверился. Ну, и повел я его в штаб. А штаб тот за версту, поди. В деревушке. Веду, значит, его, а у самого все поджилки трясутся. А черт знает, что на уме у этого косоглазого. Вот дойдем, думаю, счас до тех вон кустиков, он винтовку у меня отымет к едрене фене и меня же насквозь штыком пропорет. И пропал ты, Васька. Ни за грош пропал. Я и патрон в патронник от страху-то загнал. А он, татарин-то, ко мне обертается, а глаза у него, как литовки. По нутру меня ровно так и полоснули. Ух ты-ы! И говорит: «Што, белая шкура, трусишь? В меня, может, в красного командира, от трусости стрельнешь, буржуйская ты сволочь?» А я ему: «Никакая я не буржуйская сволочь и белая шкура. Заставили воевать, вот и воюю. А ты иди и не разговаривай!» Да-а… Ну и идем дальше. Молчим. А вот и кустики те самые. Мандраж меня берет. Он опять ко мне: «Отпусти, — просит. — А то и вместе бежим. Белым все одно каюк, а ты парень еще молодой, тебе жить надо. Решай живо! Перейдешь на сторону красных, тебе зачтется, а если меня белые расстреляют, то на твоей совести грех будет. У меня, — говорит, — жена и ребятишки. Четверо их». Приврал, может, что четверо ребят. Из себя совсем еще моложавай. И жалко мне его, и боюсь чего-то. «Нет, — говорю, — не могу. Не проси даже и шагай, шагай!» А он кашне с себя сымает. Зелененькое такое полотенчишко. Шарфик. Протягивает его мне. «Бери, — говорит, — шелковое оно. А другого ничего у меня нет». Я на него смотрю — чудак-человек! Рямошник я какой-то, что ли? «Нашто, — говорю, — мне твое кашне? Повеситься на ём? И не мародер я какой. Ишь чего выдумал! Не разговаривай!» — кричу.

Отец сделал серьезное лицо, словно он сейчас видел перед собой того красного. А мне хотелось сказать отцу, чтобы он отпустил пленного, а то и сам бежал вместе с ним.

— Идем мы дальше, — продолжал отец. — Домишки уж показались. А тут он, черт косоглазый, ка-ак этак обернется! Меня чуть не прохватило, как твоего волка. Ей-бо! Глаза злюшшие. У-у-у! И говорит мне: «Стреляй или я пошел в свою сторону». Ну как я, Андрей Василич, стану в живого человека стрелять? И без оружия он еще. И наш же брат, бедняк. Ну, и пошел он от меня. Обернулся еще и крикнул: «Кланяйся своему Колчаку. И скажи — башку ему скоро свернем!» Вот и вся недолга. Был и нет. А я стою с винтовкой пень пнем, не придумаю, что мне делать, как мне быть. Ворочаться — все одно к стенке поставят: куда дел пленного? Вот загвоздка. И побег я за тем татарином, а его и след простыл. Кричал — никакого ответа. Тут лес недалечко. Я — в тот лес, а там и в какое-то болото забуровил. Лез да лез тем болотом, потом и полем лез, пока к красным не попал. Ну, думаю, теперь мне хана — расстреляют. А тут этот татарин. Меня увидел, обрадовался, как старому приятелю. И командиру своему про все рассказал. А командир-то усмехается и говорит мне: «Ладно, будешь служить нам, супротив своего Колчака воевать будешь. А трусость твою мы из тебя тут вытряхнем».

Отец заухмылялся довольно, к бутылке зеленой потянулся и говорит:

— Только, тесть, как был я трусом, так им и остался. К Татьяне вон своей год целый сватался, даром что с ребенком ее брал.

А было это так. Вернулся отец с фронта после тифа. Ему тогда не было и двадцати. И гол как сокол. Из родного Ольгина на заработки вынужден был отправиться в дальнее село Угуй, где жила его старшая замужняя сестра Пелагея. Там-то, в Угуе, он и встретил маму в доме у некой Трынчихи. Трынчиха потому, что муж ее трынкал на балалайке, вечерами девок и парней веселил. Пришел как-то на вечерку и мой отец. Пришел он, рассказывала мама, в рыжих, из телячьих шкур штанах: в работниках он тогда у кого-то был. Мама ему приглянулась, и он решил на ней жениться. А у мамы муж первый на войне погиб, и дочь от него осталась. Моя сестра Валя. Жила мама с дочерью в соседней деревне, нашей деревне Коршуновке, в доме свекра и свекрови. Молодые не успели еще отделиться, как грянула гражданская война.

Многим война та перепутала карты, многих унесла на тот свет. А вот отец мой пришел с нее целым и невредимым. И рад был, что встретил солдатку, родители у которой богатые.

Дедушке Андрею отец понравился сразу. С виду богатырь, с лица красавец, и хватка мужская есть. Все осмотрел в доме тестя цепким глазом, оценил по достоинству.

Дедушка Андрей дал отцу и матери сколько-то денег на новую избу, сколько-то мешков пшеницы и ржи для посева, дубленых овчин на тулуп и полушубок зятю, пару овец, корову и лошадь — этого самого Игреньку, на котором мы ехали в Ольгино. Стройтесь и живите.

Но большого дома, как тесть советовал, отец не поставил. Срубил в двенадцать венцов избенку по темной стороне, амбар из сосны, коровник и даже баню. Выкопал и оборудовал под соломенным навесом погреб, словом, все необходимое для хозяйства. Своими руками все соорудил. С той поры и полюбил он плотницкую работу. А когда в колхоз записался, то с топором в руках начал для колхоза строить скотные дворы, конюшню, амбары под хлеб. И родились у него мы — Ванька и я. Родился потом и Сашка. Отец, смеясь, любил говорить, что три сына — это уже плотницкая бригада. Вот только пускай подрастут. А мы и старались поскорее вырасти. Старались!

Интересный разговор начался за столом между отцом и дедушкой Андреем. Отец решил, наверно, подзадорить старика, с ухмылкой сказал:

— А ты, тесть, хитрый мужик. Ни на одной войне, поди, сроду не был, хозяйством оброс. Кулак. Тряхнут тебя. Смотри.

— Не страшен серый волк, — сказал дедушка Андрей. — Пуганные уж. Ну, а война… к нам она сама пришла. Колчак, аспид тот, попил кровушки. Ладно — башку ему своротили. Токо не без нашей помощи. Мы с им тутка как?… У меня с его головорезами были дела. Ого-о! Припрутся, а ты им отдавай все, богу на них молись. А вот! — показал дед кукиш. — Как же! И война тебе… А тутка в самую страду сенокосную пожаловал ко мне один. Конька у меня ему забрать надо. Так уж меня нагайкой вжарил!.. До крови спину переполосовал, подлец. Коня повел, а я его и перестренул возле Истоминских алапов[2]. Так уж окрестил дубинкой — ахнуть не успел.

— Убил?! — вытаращился на дедушку Андрея отец. — Вот это мамочки мои! Вот это ты, тесть!..

— Каво слушать-то? — вмешалась в разговор бабушка Александра. — Городит он бог знает чё. Лизнул вина и понес околесицу. Убивец какой нашелся. Ишь! Да тебя за такое бы…

— Ну, убил — не убил, а конька-то отнял, — с достоинством сказал дедушка Андрей и головой тряхнул. — Али вот ешо. Тоже, скажешь, неправда? Вот послушай, Лександрыч. Врать-то мне тебе чё! А што было, то и было. А было так.

Дедушка Андрей плечами повел, размялся будто, крякнул и стал рассказывать:

— Опять же за коня война у меня с ими была. Ну, это уже, когда они бежали тутка. Валило их тогда… Мороз, метели, а они валом валят. Тьма-тьмущая. Как зайцы трусливые, от красных-то сломя голову бежали. Жрать им дай, теплую лопотину дай, лошадей свежих дай. Мало они с нас брали. Опять давай им. И не пикни супротив. Шомполами запорют, а то и пристрельнут. Им-то чё — власть. Токо не таков я Яков. Они ешо где-то в Матюшкине, а я уж загодя все на заимку оттартал. Тулуп, шубы, доху собачью — все это надежно упрятал. Ну, а Воронка промеж двумя зародами сена заметал. Наскочат, думаю, все одно ничего не обломится им. Не получат. Я, правда, за Воронка больше всего боялся. Конек-то у меня, Лександрыч, Воронко, уж какой бегунец был! Я ить за его жеребенком ешо богачу Румянцеву три сотельных отвалил. По темошним-то деньгам… Но ведь и конек же! Картинка! Бывалочи, в кошевку-то его запрягу… Да что там! Волк не догонит, как пущу его на всю рысь. Вот этого-то конька и забрали они у меня. Усач один ихний. Наскочил на заимку. Смелый, видать — один, не побоялся. Офицер. Верхом на лошаденке. Не поздоровался и кричит: «Эй, старик! Лошади хорошие есть?» — «Есть, — говорю, — да не про твою честь». А он мне: «Ну, ну! Не шибко-то, а то шомполов отведаешь». — «Пуганные уж, — говорю. — А станешь разоряться, дак тутка красные недалеко. Прискачут». — «Пока, — говорит, — твои красные прискачут, я из тебя могу и дух выпустить». И карабин с плеча сорвал: «Подавай лошадей!» А мне куда деться? Супротив оружия не сунешься. Ему, стервецу, ничего не стоит бабахнуть — злой, как черт. Ну, я и вывел Пегаша. Хороший, работящий конь. Усач на его зыркнул, на меня уставился. Сверлит прямо своими глазищами. «А другого, — спрашивает, — нет? Смотри, найду — не поздоровится». — «А ищи, — говорю. — Старый мерин дома да кобылка жеребая. Хошь, жди, пока кобылка принесет жеребенка», — посмеиваюсь. Он матом меня обложил, а сам пошел в пригон, вышел с руганью. Стал Пегаша до своего недоуздком привязывать. Приспосабливает он Пегаша к своему, а я уж думаю: «Слава богу, пронесло». Рано я этак-то подумал. Тут Пегаш мой возьми да и заржи. Почуял, наверно, что забирают его. Ну, заржал Пегаш, а Воронко в ответ ему тоже как зальется… Вот беда-то. Раз заржал, а тогда еще. Офицер-то сразу все смикитил. «Вон ты, — говорит, — какой дядя. Хорошего конька захоронил, а мне клячу подсунул? А ну выводи. Живо!» — И карабин на меня возвел. Куда мне деваться? Вывел я Воронка. Ох ты, якри тебя! Самого себя будто на казнь вывел. А усач-то духом взыграл, как увидел жеребца. «Вот это конек, — говорит. — На таком-то можно еще повоевать». Упрашивать я его стал, не забирал штоб. Что хошь, говорю, бери, а Воронка оставь. Но ку-уда там! И слышать не хочет. «Ты, — говорит, — моли бога, что греха на душу принимать не хочу, а то бы кокнул тебя за такое».

— Ишь ты, белая шкура! — сказал отец. — У них это не заржавеет. Ну и что? Увел он Воронка?

— А как же не увести? Увел. Я еще за им на Пегаше версты две тащился, упрашивал все. Хотел нагант у его сорвать, да побоялся. Сорву, думаю, а он не заряжен. Тогда он меня как пить дать из карабина уложит. И говорит он мне: «Отстань, дядя, а не то в штаб в Александровку заберу, и тама шомполов отведаешь. А то и к стенке поставим».

Что мне оставалось делать? Вернулся я на заимку, а душа по Воронку болит. Ночь уж насунулась, запуржило — света белого не видно. Я опять на Пегаша да в Александровку. Все одно, думаю, отыму Воронка. Пускай будет, что будет, а заберу.

Повезло мне тогда. У знакомого остановился, а знакомый-то мне и рассказал все. Так, мол, и так. Воронка он видел и в каком он теперь дворе стоит. Токо тама охрана — не подступись. Но я пошел. А пурга крутит, зверем завывает. Подхожу я к тому дому. Ставни в доме том закрыты, через щели свет виден. Белые, офицерье, сидят и кутят за столом. Шум там, гам, слышу. А часовой возле ворот в тулупе. К заплоту прислонился, стоит. Тогда я задами, задами да во двор, под навес. Воронко-то почуял меня, заржал тихонечко. Ах ты, якри тебя! Конек ты мой дорогой! Он ко мне тут же потянулся, а я его отвязал и опять же задами… К знакомому своему не заглянул даже, Пегаша у него оставил. Домой думал, да тутка тоже полно белых. Опять на заимку подался. Приехал, обогрелся маленько, а тогда запряг Воронка да зимником на угуйскую дорогу, а там и в Агафоново. Двадцать с гаком верст по такой-то завирюхе… А в Агафонове тогда отряд из нашенских мужиков-партизан стоял. Ефим Сыромятников, батрак Румянцева, командиром у них был. Я ему все как есть и изложил. Так, мол, и так. Надо их турнуть. И турнули. Бежали они тогда.

— Не приведи господи, — встряла снова в разговор бабушка Александра. — У нас их в доме полно было. Я им тутка жарила и парила, спать многие уж полегали на пол. А как на улице-то затрешшало, забабахало — они все и подхватились. Батюшки-и-и! Друг дружку чуть не потоптали. А у Мясоедовых и столы поперевернули. Офицерье все. А один-то в горнице взял да и застрелился. Бахнул себя из наганта, и все. Глупый человек. И совсем ить ишо молодехонький.

— Туда ему и дорога, — жестко сказал отец. — Нашего брата они, сволочи, не жалели. Скоко головушек положили, мамочки мои! А ты, тесть, геройский мужик. Токо смотри. Хоть ты и за власть Советскую вроде бы воевал, а кулаком так и остался.

— Никакой я не кулак, — возразил дедушка Андрей, глядя на отца строгими серыми глазами. — Все своими руками, этими вот руками, приобрел. Ить я же, Лександрыч, из таких же, как ты, голоштанных. Нас у отца орава целая была. С малых лет на земле робили. А до женитьбы подводы с мукой и кожей того же богача Румянцева я аж в Ишим гонял. Досталось. Триста верст туда да триста обратно. Дома месяцами не был. От грязи да от пота вошь заедала. Деньгу кое-как сколотил, женился, стал хозяйством обзаводиться. Спасибо тестю — помог маленько. Ну, а спину-то мы уж со своей ломили. Она, бывалочи, брюхатая, а цельными днями, от зари и до зари то на пашне боронит, то на покосе, то на поле хлеб жнет да в снопы вяжет его, да… Да-а! Легко сказать — кулак. Не кулак, а дурак. Дураки, что так робили до потемненья в глазах.

— Так надо ж было, — сказала бабушка Александра. — Детей растили, а у нас их девять душ было. И все девки, окромя Ивана да Гаврилы. А девку-то замуж без приданого не выдашь. Вот и тянулись. Сама жисть так заставляла. Теперь-то рази не так будут робить?

— Теперь-то, поди, ни венчанья, ни приданого, — сказал отец, глядя пристально на бабушку Александру, которая вдруг поднялась и вышла зачем-то в сени. — Новая власть, новые порядки. Но работать все одно надо.

— То-то и оно, — тряхнул сивой бородой дедушка Андрей. — Робить не будешь, само ниче не придет. Под лежачий-то камень вода не потечет. Вон Чичканская-то коммуния… Рассохлась, как бочка без воды. А хто в ту коммунию-то пошел? Нашенский лодырь Мишка Супонев. Пошел да и назад. Думал, калачи там на березах расти будут, манна с неба сыпаться. Хе! Как же! Держи карман шире. Не-ет, даром кормить — дураков нет. Ты потрудись до кровяных мозолей, до седьмого пота, штоб цену куску хлеба знать. Так-то и я мог бы, чтоб кто-то меня кормил, да совесть не позволяет. Нет, нет!

Отец тряхнул головой и вдруг запел негромко чистым голосом:

Эх, да во по-оле, да во поле чи-истом,

Во полю-ю-юшке под кустом ракитовы-ым

Лежал тяжко-о-о пора-анетый молодо-о-ой боец.

Дедушка Андрей было подладился под отца, но у них все равно ничего не получилось с песней. Отец кисло скривился — не понравилось ему. Сказал:

— С Татьяной-то у меня хорошо получается. Таня у меня!.. Не такая, правда, голосистая, как мои сестры, но поет с душой. И за это я ее люблю! Ну, а с сестрами я уж попою! Вот токо доедем…

Мы с Ванькой опять сидели на подушках, которые бабушка Александра хорошо взбила. В коробок в белом узелке поклала она нам на дорогу разной стряпни, чмокнула и сказала:

— Ну, с богом. — И отцу: — Ты, Вася, полегше дорогой-то, не растеряй своих цыганят.

— Потеряю, еще смастерим, — ответил отец, скалясь белозубо. — У нас это проще пареной репы.

Дедушка Андрей широко распахнул тесовые ворота, отец уселся рядом со мною в коробке, подобрал вожжи.

Мы выскочили на простор широкой улицы, залитой солнцем, помчались, полетели вперед. Только рыжая пыль закурилась позади нас. За поскотиной отец ожег плеткой Игреньку и крикнул:

— Хэй! Абаскаловы — зубоскаловы! И на серых волках катаетесь, да не домчать вам до Елены Прекрасной! Не-ет! — И запел:

По го-арам, го-арам, горам катался-я-я,

Йэх, да таранта-ас мой и-изломался.

Мне не жалко таво таранта-асу,

Йэх, да жалко ми-илую-ю-ю Наташу.

Солнце грело в спину, в затылок. Из-за дальней березовой рощи по голубому небу белым барашком бежало нам навстречу одно-единственное облачко. Я смотрел на него, слышал отцовский голос, а перед глазами повторялись картины, рассказанные отцом и дедушкой Андреем. И белые почему-то представлялись мне белыми-пребелыми, как зима, и такими же лютыми. Лютыми, как наши сибирские зимы. Но были они мне совершенно, не страшны, как минувшие зимы с трескучими морозами, вьюгами и буранами. Мне было уютно и покойно в ходке на подушках и разостланном тулупе. Я был сыт сладкой едой бабушки Александры и знал, что где-то там, до моего рождения, осталось много всего интересного, еще не известного мне.

И не понимал я еще тогда, что моя собственная жизнь — есть продолжение жизни отца, матери, бабушки Натальи, родной маминой мамы, рано помершей, и дедушки Андрея — всех тех, кого я знал и любил. Не потому ли печально мне теперь сознавать то, что многих из них давно уж нет? Ведь их теплом, вниманием, заботами, их тихой любовью жил я, набирал силы, учился быть похожим на них в труде, во всем хорошем и добром. Когда я теперь приезжаю в родные края с далекой Украины, мои постаревшие земляки встречают меня как своего родного человека, радуясь несказанно тому, что я о них помню, нахожу время навестить. И я иду на кладбище поклониться зеленым бугоркам. И в этот момент меня охватывает чувство глубочайшего уважения и тихой скорби по ушедшим. О дедушке Андрее я думаю светло. Его могила далеко, где-то в нарымском крае. Туда он уехал вместе с другими стариками. Был я на тех проводах. Бегая по опустевшей горнице, налетел на оконную раму, что стояла под стенкой. Дедушка Андрей взял меня осторожно за руку и сказал:

— Боренька, не бегай так, сынок, не побей стекло.

— Ой, тятя! — услышав, сказала мама сквозь слезы. — И чё ты такой? Самого угоняют, а он за окно пекется.

— Молчи! — сказал строго дедушка Андрей. — По-твоему, теперя и дом спалить надо? Добром нажито, добром пускай и служит людям. И не мокроглазьте, ради бога. Не на тот свет отправляете. А тайга нам не страшна. В тайге тоже люди живут. Не пропадем. Может, как раз все еще образуется.

Увозили дедушку Андрея в весеннюю распутицу. День, помню, стоял пасмурный и дул пронизывающий ветер. Дедушка сидел на телеге в коричневом домотканом армяке, свесив между колес ноги в сапогах, густо навачканных дегтем, — прямой, белобородый.

Телега катилась, разрезая колесами дорожную грязь, а дедушка смотрел и смотрел на свой дом, хотел будто запомнить навсегда каждое бревнышко, каждую вырезанную на карнизе фигурку. Белая борода его от ветра шевелилась, точно он кричал еще что-то, но за ветром слов его нельзя было расслышать. Таким он и остался в моей памяти.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Канка и Лавруха

Возле березовой рощи стояли табором цыганы. Пестрые шатры увидел я еще издали. И синий дымок костра заметил, а когда мы подъехали совсем близко, от табора навстречу нам пошел человек. То был молодой цыган в цветастой, навыпуск, рубахе, в широких штанах, босоногий. Голова в темных кольцах кудрей, губы толстые, точно вывернутые, а глаза угольно-черные.

— Эй, дядечка! — обратился он к отцу. — Закурить найдется?

— Тррр! — остановил отец Игреньку. Осмотрел насмешливо-веселыми глазами цыгана, сказал: — Курить-то куришь, а своего не имеешь, цыганское отродье. — И достал из кармана кисет. — Тебе на цигарку или на полторы?

— Не жадный коль — так дай на все десять. Прибудет токо тебе за это, — сказал цыган, протягивая смуглую ладонь.

— Ишь ты! Умеешь, — качнул отец головой, отсыпая из кисета в ладонь цыгана самосада.

Пока он это делал, подошли еще двое — постарше. Тоже в цветастых рубахах, босоногие, нахальные. Тут же потянулись к отцу со словами:

— Щедрой руке — пригоршню золота. Давай, землячок, и нам попробовать твой табачок. Покурим, потянем, родителей помянем.

— Курите, да не дурите, — сказал отец, отсыпая из кисета.

— Спасибо, спасибо! — стали благодарить. — Дай бог тебе, чего хочется. Чтоб сыны твои росли и на руках тебя носили.

Отец щерился, качал головой:

— Ну и потешные же вы, однако.

— А конек у тебя, земляк, купленный или дареный? — спросил цыган с бородавкой возле глаза. Бородавка походила на муху, и мне все казалось, что она сейчас улетит. — Может, обменяемся? Мы тебе в придачу одного цыганенка дадим. А, земляк?

— Брось, Ромка, задом рожь молотить, — сказал отец, а цыган удивился:

— О! А как ты меня знаешь, что я Ромка?

— А чё тут знать? — ответил с ухмылкой отец. — Что ни цыган, то и Ромка, что ни цыганка, то и Настасья. Ворожка или воровка.

— Ну и дядечка! — сказал молодой и красивый цыган. — Веселый же ты, однако. Тебя бы к нам в табор.

— А цыганка красивая есть? — Отец спрыгнул на землю, стал скручивать папироску.

К нам в ходок уже полезли со всех сторон чумазые и нахальные цыганята. Они стали хватать меня и Ваньку за рубахи и штанишки, громко что-то лопоча по-своему и смеясь. Я жался к Ваньке, боялся чего-то, а Ванька треснул одного лупоглазого по голове и с угрозой сказал:

— А ну не лезь!

Цыган Ромка тут же зашумел на цыганят, а молодой сказал Ваньке:

— А ты, малец, поборись-ка вот с этим. Поборись. Он тебя положит, не смотри, что он такой тощий, как дохлый щенок. Он зато крученый и цепкий, как кошка. Ты его не возьмешь, хоть и поздоровей.

Ромка что-то сказал лупоглазому, и тот весь загорелся.

— Давай, давай! — полез он к Ваньке, хватая его за штаны.

— Не трусь, сынок! — сказал отец. — А ну докажи, что ты из богатырской породы!

Ванька еще помялся, но вылез из коробка, и на него тут же набросился лупоглазый. От неожиданности Ванька едва не оказался на земле, но устоял, а вскоре лупоглазый дрыгался под ним. Дрыгался он под Ванькой еще два раза. Отец возбужденно говорил притихшим цыганам:

— Ну что? Вот какой у меня сын! Во всем таборе ни одного цыганенка не найдется, чтоб поборол его.

— А я поборю, — сказал, выступив вперед, остроносый и большеухий цыганенок, постарше Ваньки и повыше.

— Ну, ты не ровня, — сказал отец.

Но тут разохотился Ванька.

— Буду бороться, — сказал он. — Давай!

— Вот это да! — воскликнул отец, сверкая зелеными глазами. — Одолеешь — балалайку куплю.

Это Ваньку, наверно, сильно подбодрило, и он ко всеобщему удивлению цыган и великой радости отца уломал и этого, ушастого. Отец полез в коробок, достал из узла стряпню и стал оделять ею лупоглазого и ушастого.

— Вот вам, чтоб силенок набирались.

Другие цыганята тоже стали просить, клянчить и предложили сплясать. Отец охотно согласился.

Ах, цыганята-бесенята! Повеселили же они меня своей пляской. Так уж старались один перед другим, что я покатывался со смеху. Но всех перещеголял курчавый звонкоголосый малец в коротенькой, по пупок, рубашонке. Он сучил черными от грязи ногами, бил себя по животу ладонями, закатывал глаза и пел:

В решето коров доила,

Ай-джя, ай-джя, ай-джя-джя!

Рот морковкой занозила,

Ай-джя, ай-джя, ай-джя-джя!

— Эй да Рома, не ночуй дома! Ай да Рада, соломенна ограда! — выкрикивал отец и похохатывал довольно. Плясунов он тоже одарил сладкой бабушкиной стряпней. А те, довольные заработанным, готовы были плясать еще на животе и на голове, но отец сказал: — Баста!

Подошли цыганки, возвращавшиеся из села. В длинных пестрых юбках, в ярких полушалках через плечо, с котомками, с черномазыми детишками на руках. В таборе все ожило. Цыганята бросились навстречу матерям, получая гостинцы и подзатыльники, мужики весело залопотали, заулыбались довольно.

К отцу тут же подоспела молоденькая цыганка и затараторила:

— Ах, какой красавец! Какой гость дорогой! Дай, милый, погадаю, скажу тебе всю правду-истину. Только позолоти сперва ручку.

— Ишь ты, какая краля! — сказал отец. — А меня полюбишь? Позолочу не токо ручку, но и ножку.

— Да иди ты! — отмахнулась цыганка. — У меня цыган ревнивый. Так ты не хочешь золотить ручку? Э-эх! Жадность тебя обуяла. Грош найдешь — на рупь радуешься. Копейку потеряешь — на сто рублей слез прольешь. Где тебя такого уродили, и кому ты такой достался? Несчастная твоя баба: двоих родила, а третьим мается.

— Верно, — удивился отец. — Ах ты, ёк-макарёк!

Но цыганка повернулась и пошла, обласкав отца молниеносным взглядом. Отец смотрел ей вослед, головой покачивал, говорил:

— Ну и цыганка! За такой-то можно в телеге полеживать и в небо поплевывать.

— Что, хорошая баба? — подморгнул отцу цыган с мухой возле глаза. — Его вот, Канкина. Ты, Канка, сыграй на гармошке. Повесели гостей. Земляки они хорошие.

— Пускай в табор заворачивают, — сказал Канка, тот самый молодой цыган, что первый подошел к нам. — Чего стоять на дороге-то?

— И то правда! — согласился тут же отец.

Мы съехали с дороги и остановились возле повозки с натянутым поверху пологом. Только теперь увидел я пасущихся под леском коней, услыхал тихий перезвон бубенцов на их шеях. Костер горел рядом с телегой, задравшей кверху оглобли. Возле костра на хомуте сидел, расставив босые ноги, старый цыган и сосал трубку. Все лицо у него было рябое — в крупных оспинах, глаза желтые, точно прокуренные табаком. На бойкое приветствие отца старый цыган вынул изо рта трубку, кашлянул и сказал:

— Доброго здоровья, Васька-огородник.

— Лавруха! — Отец так и бросился к старику, руку протянул: — Вот дак встреча! Ёк-макарёк! А постарел-то — и не узнать!

— Погодь, придет время, постареешь и ты, — сказал Лавруха, тяжко поднявшись. — Токо поживи еще сперва хорошо, порадуйся, пока молодой да красивый. А старость…

Лавруха что-то крикнул, и тут же появились сразу две цыганки. Только на старика глянули, метнулись назад, и через какое-то время прямо на траве была разостлана белая скатерка, а на скатерке стояла уже глиняная посудина с узкой горловиной. Появились железные кружки, хлеб, жареная курица, яйца и еще что-то съедобное.

— Садись, Васька-огородник, дорогой наш гость, — пригласил Лавруха и стал из глиняной посудины наливать в кружки.

Только когда сел отец, сели и цыганы — мужики и бабы. Все они с почтением смотрели на отца и не притрагивались ни к чему, пока он не поднял своей кружки.

— За нашу встречу и за давнюю нашу дружбу, — сказал Лавруха и стал пить.

Пил он медленно, маленькими глотками, откинув назад косматую, точно пеплом посыпанную голову. Отец же выпил в два счета, кружку в руках подержал, обдумывая будто что-то, а тогда сказал:

— Вроде огня хватанул.

— Ешь! — приказал Лавруха и потянулся к курице. Разодрал ее за ножки, один кусок протянул отцу, другой стал делить на куски поменьше и давать их членам своего табора. По всему было видно, что Лавруха тут — вождь, старейшина.

Ели молча. Мы с Ванькой и цыганята стояли в сторонке, и нас будто не замечали.

— К своим катишь, в Ольгино? — спросил у отца Лавруха. — К матери, Авдотье Григорьевне? Были и мы там. Мать мне говорила о тебе. Тоже старенькая, но шустрая. Настасьи моей подружка.

— Да, а где же твоя Настасья? — спохватился отец.

— Ого! — мотнул головой Лавруха. — Нет уж моей Настасьи — померла восемь лет назад. Земля ей пухом. Схоронил я ее далеко отсюда. Ить мы, Васька, исколесили уж полсвета, а Сибирь своей родиной знаем. Где ни бывали, а сюда тянет. Как ниточкой за сердце привязаны.

— Верно, истинно так! — согласился отец. — Я сам, когда воевал, так токо в эту сторону и смотрел. А как вырвался из госпиталя, дак пешком почти от самого Урала до дому пёр.

— Так, так, — сказал Лавруха и опять стал разливать по кружкам.

Опять было молчание, а тогда Лавруха стал говорить о том, как теперь везде живут люди при новой власти, какими стали цыганы.

А потом родилась песня — тягучая и печальная. Цыганы обхватили друг друга за плечи руками, стали раскачиваться, как деревья на ветру. Голоса их негромкие, но чистые и звучные сливались воедино. Будто пел один человек, выражая всего себя, всю свою боль и тоску разными интонациями и оттенками прекрасного голоса.

Лавруха пел с закрытыми глазами, и по морщинистым рябым щекам из-под ресниц струились слезы. Он будто не пел, а плакал, и мне было его очень жаль. Но когда песня растаяла с тихим вздохом певцов, старик точно очнулся от чего-то тяжелого, и глаза его молодо сверкнули.

— Канка! — гаркнул он. — Гармонь!

Кудрявый Канка, будто пружиной подкинутый, побежал к повозке, а когда вернулся, то в руках его была однорядка — пошарпанная гармонешка. Медные узорчатые крючки красовались на черных боках, как золотые петушки, которые сейчас закукарекают в четыре глотки.

Канка при всеобщем молчании и торжественности умостился на каком-то пенечке, ремень широкий с блескучей пряжкой через плечо перекинул, тряхнул кольцами кудрей — и началось. Гармоника охнула, вспыхнула пурпуром меха и заголосила всем своим меднопланочным нутром.

Тонкие смуглые пальцы Канки бегали по деревянным клавишам и пуговицам басов, высекали будто все эти веселые звуки, которые слагались в задорную музыку еще не слыханной мной плясовой. У меня даже подергивались ноги — хотелось пуститься в пляс. Ах, Канка!

Старый Лавруха с задумчивой улыбкой на рябом некрасивом лице смотрел куда-то в глубину березового колка[3], словно видел там свою былую молодость. А может, думал он о своем цыганском счастье, что промелькнуло, как один ясный весенний день, и его теперь ни за что уж не вернуть. Нет, нет!..

Длинная трубка в зубах Лаврухи дымилась синеватой паутинкой. Иногда он сглатывал слюну, и острый кадык на его худой черной шее пробегал снизу вверх и обратно. А гармоника не умолкала, захлебывалась от торопливых звуков, то по-старушечьи ворчала, будто на кого-то сердясь, то всхлипывала, как обиженное кем-то дитя, то опять заливалась веселым, радостным смехом. Воздух со свистом вырывался из дырявых уголков мехов, раздувал рассыпавшиеся над гармоникою темные Канкины кудри. Цыганята подпрыгивали и били в ладоши.

И вышла в круг Канкина жена. Она красиво подбоченилась, голову гордо подняла, ногу босую из-под длинной пестрой юбки выставила и пошла-полетела по кругу.

— Ух ты! — вскрикнул отец. — Вот это Самара-городок!

Молодая цыганка взмахивала смуглыми руками, точно собиралась улететь, изгибалась тонким станом, сверкала смородиновыми глазами, и пурпурная шаль на ее плечах трепетала, как праздничный флаг на ветру.

Не выдержал Лавруха. Подхватился, позабыв о своей старости, в ладоши стал бить, ногами притопывать и что-то выкрикивать лихо, задорно, отчаянно, отчего все его рябое лицо просветлело, озарилось юношески. Помолодел он вдруг. Коня бы ему сейчас горячего. Воронка дедушки Андрея. И загарцевал бы он на том коне, помчался бы догонять свою молодость.

Но вот гармонь разом смолкла, захлебнулась будто от собственного восторга. Канка виновато улыбнулся и шумно вздохнул. Жена его упорхнула из круга и, взволнованная от танца, убежала за повозку.

— Ну, ёк-макарёк! — восторгался отец. — Прямо хоть оставайся с вами. И пошто я не цыганом родился? Вот жисть! А Канка-то!.. Играет же, сукин кот! Ты нам гармонику-то свою продай. Сыновей учить буду. Скоко тебе за нее?

Но Канка лишь улыбнулся, пошарпанную свою однорядку к себе прижал. Не-ет! Нельзя Канке без гармошки. Без нее он просто цыган, а не волшебник, умеющий глубоко трогать человеческие чувства, веселить свой табор.

Мы уезжали из табора веселые и довольные. Лавруха обнял на прощание отца. Два цыганенка успели взобраться на задок ходка, но Ромка прогнал их, подвесив каждому по подзатыльнику.

— Будешь в нашей деревне — ко мне заходи, — сказал отец Лаврухе. — Ничего не пожалею. А пока вот тебе.

Отец достал кисет и протянул старику. Тот обрадовался, поблагодарил:

— Спасибо, спасибо за это, Василий. Токо кисет назад возьми. У меня свой хороший. — Он достал из кармана шаровар кожаный кисет с красными тесемками, пересыпал в него из отцовского кисета табак. — Чтоб дорога тебе была легкой и счастливой, — пожелал Лавруха.

Когда мы уже были в пути, отец сказал:

— Пустяшный вроде народишко — цыганы, а душа у них… Токо загляни в нее поглубже, в ту душу цыганскую. И Канка такой ить музыкант! Так ить играет, сукин кот!

— Тятя, а балалайку ты мне купишь? — напомнил Ванька, на что отец тут же ответил:

— Балалайку? На кой она? Я тебе гармонь куплю! Гармонистом ты будешь. Чтоб играл, как цыган Канка.

— А я и получше буду играть, — заявил смело Ванька, чему я не поверил, а отец удивился:

— Ну?! Получше Канки, значит? Тогда держись, губерния! — И крикнул на Игреньку: — Шевелись, малютка! Даешь Яр-Малинкино!

Забегая наперед, скажу, что отец выполнил свое обещание — купил Ваньке гармонь, а Ванька научился играть, и гармонь стала его постоянной спутницей во всех компаниях.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Партизан Захар Козодранов

В Яр-Малинкино, большое село, растянувшееся вдоль широченного синего озера с высокими красными берегами, приехали мы на закате. Тело уже обволакивала прохлада, и отец укутал нас с Ванькой тулупом. Потом сказал:

— Вот и село. Тут мы и заночуем у моего хорошего приятеля, партизана, Захара Захарыча Козодранова. Мужик — рубаха. А веселый! Как зачнет о своих партизанских делах — заслушаешься!

И мне уж не терпелось встретиться с этим человеком, чтобы послушать. Но когда я его увидел — испугался сперва. В тулуп к нам сунулось что-то огромное — большеусое, большеглазое, рыжебровое. Нас обдало густой вонью чеснока и лука, затем страшно прорычало:

— А-а-а! Прикатили, того-этого, еррои! А ну, того-этого!..

Большущие ручищи раздвинули тулуп, ухватили меня и Ваньку, как щенят, потащили куда-то. Захар Захарыч поднялся на крыльцо, ударил ногою в желтую дверь. Дверь взвизгнула и провалилась в темноту сеней, а мужик загорлал:

— Лукерья! Эй, Лукерья, того-этого! Где ты там? Живо суды!

На шум из темноты показалась светлоликая, невысокого росточка женщина в сером платке шалашиком.

— Блажить-то чего? — сказала она мужу. — Не в лесу, поди, слышу. И ребятишек так-то перепугаешь. — И уже нам ласково: — Пошли, касатики, в избу.

В просторной избе пахло чем-то вкусным, и мне захотелось есть. А тетка Лукерья нам:

— Вы, поди, касатики, исть хотите? Я вот вам счас похлебочки налью. Садитесь-ка за стол.

Мы с Ванькой стеснительно сели за высокий стол под пестрой клеенкой, продранной на углах, а тетка Лукерья подала нам в глиняной обливной посудине вкусную похлебку, деревянные ложки и по ломтику ржаного хлеба.

— Ешьте, касатики. Я ешо и молочка вам дам. Вот подою Буренку…

Голос у тетки Лукерьи тихий, приветливый, отчего я перестал стесняться и похлебку из курицы ел с аппетитом — за ушами трещало.

Потом мы с Ванькой лежали на полатях, на постланных теткой Лукерьей овчинах и слушали отца и Захара Захарыча. Ванька, правда, скоро заснул, а я глаз не спускал со взрослых, слушал.

Когда густые сумерки затопили избу, над столом зажгли лампу, подвешенную на железных крючьях. Свет от темного круга над лампой падал на стол с едой, на раскрасневшиеся лица отца и Захара Захарыча.

Отец рассказывал, как оказался в плену у красных.

— …Ну, значит, из болота я то-око выкарабкался, а тут пули — вжик, вжик! Над самым ухом. Я на землю — бряк! Лежу и не дышу. А где-то там, то ли впереди, то ли сзади, палят, головы не поднять. Куда ползти, не знаю, но пополз. А жарынь! Кишки все спаялись — так пить хочется. Хоть бы один глоточек. А тут — поле гороховое. Стручки стал обрывать и жевать. Нарву лопаток посочнее, пожую и дальше, на пузе. А там всё из пулемета садят. Пули как осы. Убьют, думаю, к едрене фене. Перележать, разве, пока стихнет? Но переполз то поле гороховое, а вот тебе и изгородь. Поскотина. Не пролезть сквозь жердины, а перескочить страшно — сшибут сразу. Нда-а!.. Сам не знаю зачем — давай из винтовки палить. Просто палю, и все. Богу в штаны. Все патроны вышли, а тут вижу: солдат наш подползает. Сумин фамилия. «Хана, — говорит, — красные нас обошли». Да через изгородь-то. Слышу: «Ой!» А по руке у него кровь. Палец отшибло. Ну, палец — не голова. Побежал дальше Сумин, а я лежу. Тут они меня и накрыли. Как курпачонка. Двое их. Ну, и раздели меня. «Скидай, — говорят, — ботинки и все барахло. Ишь, вырядился!» А ботинки на мне были новенькие, англицкие. И френч и брюки с иголочки. Ну, френч и брюки, шут с ними, а вот ботинки жалко было. Думал, счас кокнут. Стою перед ими в исподнем, и то ли мне на коленки падать, проситься, то ли еще что. А они: «Шагом марш во-он туда, там тебя стренут. И молчок об этом». Ну, что сняли они с меня. Да ладно уж, думаю, хоть живым оставили. И пошел я. А тут встречает меня мой татарин. «О-о! Знакомец! А что это ты во всем белом? Беляк и есть».

— Хо-хо-хо! — затрясся в смехе Захар Захарыч. — Довоевался! Ну и что потом?

— А что потом? В штаб он меня привел, объяснил все как есть. Командир их стал спрашивать у меня, кто снял амуницию, а я — ни гу-гу. Ребят не хотелось выдавать. Ну, все обошлось. Выдали они мне обмундирование, винтовку, и стал Васька Исправников красным бойцом. Самого Василия Ивановича Чапаева довелось видеть.

— Да ну? — удивился Захар Захарыч.

— Вот тебе и гну, — ответил важно отец. — Как тебя вот счас, видел. На коне лихом прискакал, усы — колечками, глаза насквозь тебя пронзают. Но мужик простецкий. А страху на белых напускал! Это не то, что ваша тут партизанщина.

— Ну ты брось, — обиделся Захар Захарыч. — Хошь, того-этого, подковырнуть меня? А без нас тутка с Колчаком пришлось бы туговато. Да мы тута!.. Ого! Вот хотя бы случай.

Захар Захарыч стал рассказывать:

— В Урмане, того-этого, бунт целый против колчаковских порядков поднялся. Вот они и двинули туда карателей. Из Татарки. Сабель сто, не меньше. Окровянили они там, сволочи, землю. Ну, оттуда к нам человек прибег. Так и так, ребята, выручайте. Ну мы и, того-этого, отрядишком своим и двинули на Кыштовку. Хоть и не много нас, но ребята!.. В огонь и в воду не побоятся… Ну, едем мы, а дорога никуда, весна, распутица, лошади по колена вязнут в болотистых местах. Беда. Но на вторые сутки добрались. В деревушке спешились, передохнули, разузнали, как и что. Мальца перед тем послали в то село, ну, где каратели. Шустрый такой парнишка. Елисеем звали Он нам все точно и доложил, какой дорогой будут каратели двигать. Мы их в ельничке и поджидали. Ловко получилось. С двух сторон на них, в тиски такие навроде… А было это как раз под вечер. Солнце на закате. Налетели мы на них. Ка-ак мы, того-этого, схлестнулись с ними!.. Шашки наголо и — урра-а-а!!

Захар Захарыч взмахнул рукой и так рявкнул, что огонек в лампе испуганно дрогнул и Ванька во сне зашевелился, а тетка Лукерья сказала:

— О господи! Детей ить перепугаешь. Потихоньку нельзя будто. Вот горло луженое.

— Ну, кромсай белую сволочь! — сквозь стиснутые зубы прорычал Захар Захарыч. — Што было! Они и не ожидали даже. Друг друга чуть не потоптали. Но опомнились, и зачалась рубка. Я троим башки снес, но и самому досталось маленько. Чиркнул он меня. Вот она, меточка. — Захар Захарыч потрогал выше брови косой шрам. — Легко зацепил, царство ему небесное. Версты полторы я за им, того-этого, гнался. Конь у него добрый, а мой Кургузый тоже рысак не из последних. Я его под бока, а шашку к небу. И мечу того, чтоб с плеча и до седла. А рука, поверишь, как свинцовая. И никакой боли на голове не чую. Да-а! Ну, я бы за им гнался хоть до самого, того-этого, до края земли, да тутка он с дороги да полем покатил. Я его возле сосняка и настиг. Шашку у него из рук вышиб, а он нагант выхватил, а выстрелить не успел. Я его — рраз! И напополам, как пить дать. Офицер был, золотопогонник. Токо конек заржал с испугу. Вот оно как было-то, а ты говоришь — партизаны.

У меня было такое ощущение, будто я медленно погружался в ледяную воду, от которой захватывало дух. Будто я это был и шустрым разведчиком Елисеем, и за белым офицером гнался, чтобы отомстить ему за все злодеяния. Такую жизнь прожил, слушая партизана, что сразу будто намного вырос и многое понял. И хотелось слушать еще рассказы Захара Захаровича о прошлых боевых делах. А Захар Захарыч, точно угадывая мои желания, продолжал:

— Али вот тоже.

— Да будет тебе, Захар, — сказала тетка Лукерья. — Тебя теперь и за десять ночей не переслушаешь. Што было, што не было, а все одно…

— Как это што было, а што не было? — уставился сердито на жену Захар Захарович. — Ну ты, того-этого, брось! Говори, да знай што. И не мешай нам. Залазь вон на печь и дрыхни, а нам не мешай.

Отец взглянул на полати, мне улыбнулся, спросил:

— А ты и не спишь? Все слушаешь?

— Ага! — кивнул я.

— И пускай слушает, — глянул на меня Захар Захарыч. — Пускай знает, как мы, отцы их и деды, власть нашу Советскую завоевывали. Для их ить старались. И многие за это полегли. Головушки свои положили. Вот о дружке своем, Михаиле Резине, расскажу. Замучили парня колчаковские палачи. Могилка его на веселом месте, под Меньшиковом. Ты, Василий, завтра ее ребятишкам покажи, как проезжать будете.

Захар Захарыч подобрался как-то, лицо его стало серьезным. Даже рыжеватые усы встопорщились.

— С Мишкой было так. Их вдвоем — его и Ивана Полынцева — в разведку послали. Штаб у белых в Ново-Александровке был, а все они по деревням и селам расселились. Собирались, поди, с силами, чтоб потом против Красной Армии ударить. Токо где уж им там было ударять? Но пока держались, и вся власть в ихних руках была. Не пикни. А мы отрядом в Бесаголове стояли. По правде сказать — отсиживались. Чего уж тут. Попробуй-ка с горсточкой смельчаков… Против целой армии не попрешь. Да! Вот мы и выжидали момента поудобнее. Главное-то наше ядро партизанское в Силише находилось. Ефим Сыромятников там командовал. Мужик, я те скажу, суровый. И башковитый мужик, но и смелый. Вот от него-то и пришло нам указание — прощупать с тылу колчаковцев, чтобы потом ударить, пужануть их отседа. А мы знали, что в Меньшикове они стоят, а вот скоко? Ну, значит, того-этого, и послали в разведку Мишку Резина и Ивана Полынцева. Ночью они отправились, верхами. Иван опосля все и рассказал, как и што получилось. Доехали они почти до самого села. В леску остановились. Тихо, собака не гавкнет. Спит село Меньшиково. И белых будто сроду тут не было. Однако коней в леску том оставили, сами, того-этого, пошли в село. Задами прокрались к крайней избе и в окошко — тук, тук. Стоят и ждут. А тут черт его и вынес, белогвардейца того. На двор, наверно, вышел, до ветру. В шинельке, на плечи накинутой, в исподнем белье. «Кто такие, — спрашивает, — в такой поздний час?» Да в сенцы, а Мишка-то тут его и цап за горлянку. Сцепились они. Беляк успел крикнуть. А из избы-то и повыскакивали. Тоже в нижнем белье. Полынцев — деру! Трус собачий! А што, грит, я мог? Сам еле ноги унес. На коня, того-этого, — и дуй, не стой. Прискакал, переполох. Мы не знаем, что делать, как быть, а товарища выручать надо ж? Да-а-а. Ну и наскочили мы тогда отрядом, да поздно уж. Мишку в живых не застали. Они его, сволочи… Эх! Нашли мы его возле речки. Весь голый и как ледышка. Они над им изгалялись. Раздели, в прорубь бросили. Из той проруби да на мороз — он и заледенел.

— М-м-м! — простонал отец, и рука его, лежащая на столе, сжалась в кулак. И зубами заскрипел. И Захар Захарыч зубами заскрипел. И тоже стиснул кулак, поднял его над столом.

— А уж потом мы их!.. — потряс тяжелым кулаком. — За Мишку и за всех. Гнали за Спасск и дальше. Ух и гнали! Скоко их тогда полегло в снегах!.. Туда им и дорога!

Так под неторопливый разговор взрослых я незаметно для себя и уснул. Мне снились красные конники — партизаны. Красные, как пламя, на красных конях мчались они лихо на врага, и земля гудела от множества копыт. А когда я проснулся, то было совсем уж светло. Ванька еще посапывал (он вообще любил поспать), а я мгновенно соскочил с полатей на печь, а уж с печи по приступкам на пол. По чистому, выскобленному полу растянулись в золотом огне солнца переплеты окон, светлые зайчики от стоявшего на шестке самовара играли на стене, где висела не замеченная прежде мною картина. Картина явилась как бы продолжением моего сна. Я увидел страшного усача. Красная лошадь под ним не скакала будто, а летела по воздуху, подобрав под себя копытастые ноги и вытянув вперед и чуть книзу голову. Усач почти приник к мощной шее лошади, высоко занес остро сверкающую саблю над лысой головой убегающего в панике белогвардейского офицера. У офицера в ужасе расширены глаза, руками он загородил свою лысую голову от смертельного удара. Только напрасно. Я всем нутром чувствую, что вот сейчас, еще одно мгновение — и шашка с глухим звоном рассечет, развалит напополам лысую голову белогвардейца. Я даже от ужаса зажмурился. Я, наверно, вскрикнул, потому что услыхал голос тетки Лукерьи.

— Не пужайся, касатик. Это картина, — сказала тетка Лукерья от печи, где она пекла оладьи. — Убрать бы этакую страхолюдину, да рази с им, с мужиком-то моим блажным, сладишь? Нацепил — и не тронь. Егорий Победоносец какой!

Тетка Лукерья глянула на картину и проглотила улыбку. А я что-то понял. А понял я то, что усач этот есть сам Захар Захарыч. И лицо его — усатое, злое, со стиснутыми зубами, и глаза-блюдца, огнем сверкающие, и ручища, сжимающая эфес шашки. Лохматая шапка с косой красной полоской еле держалась на самой макушке, пышный чуб развихрился по сторонам темными кольцами. Мне кажется, будто ветер свистит в моих ушах. Но гремит надо мною голос Захара Захаровича:

— Што, глянется? А хошь, я те подарю эту картину?

— Ой, правда?! — воскликнула тетка Лукерья. — Отдай парнишке, Захар! Будет вспоминать. Расскажет когда, как ты в свое время-то…

— И отдам! — рявкнул Захар Захарыч. — Отдам, отдам! Забирай! Эх, как жалко — своих детей нет! Не народила мне Лукерья. И за што я токо воевал-сражался? Кто род мой козодрановский, того-этого, продолжит, как помру?

— И без Козодрановых свет белый не погаснет, — сказала тетка Лукерья. — А свое сам ты изделал уж. Че тебе ешо надо? Вон и на картину тебя срисовали. И будет мальцу память хорошая о тебе. Дак как? Снимать икону-то?..

— Ну ты брось — икону! — рассердился Захар Захарыч. — Ико-ону! Тутка вся моя жисть, а она… Сама-то как икона. Святая Варвара. А эту… Вот поедут они назад — отдам. Так и будет!

И Захар Захарыч отдал мне ту картину. Хранилась она в нашем доме долго, и я рассказывал дружкам своим про этого лихого усача такое, что у них от удивления раскрывались широко рты и глаза. Нашелся потом ловкач и выманил у меня ту картину, отдав мне интересную книгу «Питирим». Теперь уж не жалею. От той книги впечатления у меня остались такие, как будто я приоткрыл тяжелую завесу истории России и заглянул в нее, в ту историю, любопытным до всего глазом. Все это было так кстати.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дорожные встречи

Бежит, ведет прямая дорога вперед, тянется она, как золотая прядинка, к еще неведомому, но знаю, очень для меня интересному.

Лазурное небо с восковым оплывом у горизонта дышит утренней свежестью, солнце золотым бубенцом колотится под пестрой дугой. Игренька танцует и танцует подгорную, лишь острые уши его покачиваются из стороны в сторону. А отец опять тихонько поет. Безунывный человек мой отец. Он когда и на фронт уходил, то шутил: «Вы, бабы, не тужите. Башку мы Гитлеру свернем. Я самолично сниму с того сопливого фюрера сапоги. Истинный мой бог!»

Не помню я такого, чтобы отец имел на кого-то зло, носил, как говорят, камень за пазухой. К каждому человеку, будь то взрослый или ребенок, татарин или цыган, относился он с присущим ему простодушием. И говорил: «Нет плохих людей, надо быть самому хорошим».

Отец поет не знакомую мне песню — такую тягучую, спокойную, и я не могу понять слов. Поет он негромко, так, для себя самого, для души. И мелодия песни вплетается в зыбучую синь разгорающегося дня, вьется над ходком незримой птицей и теплым убаюкивающим ручейком вливается мне в душу.

Сладко пахнет земля, острые мои глаза жадно ловят каждый мимо проплывающий кустик тальника, каждую кочечку с щетинистой зеленью, каждый ярко мелькнувший в стороне цветок, а чуткое ухо ловит заливистую трель жаворонка. Жаворонки! Что связано у меня с ними? Прежде всего дом родной, весна. Жаворонки приносят весну. Но для этого надо еще их просить. И я уж представляю себя и Ваньку сидящими на повети сарая на зеленом пахучем сене. В руках у нас по «жаворонку», только что испеченному из сладкого теста мамой. Они еще теплые, крылышки у них подрумянились, а пахнут как! Хочется откусить полкрылышка, но нельзя этого делать пока. Надо прежде покликать жаворонков, попросить их:

Жаворонушки, мои милые,

Прилетите к нам,

Принесите нам

Весну-красну,

Лето теплое…

Мы с Ванькой поем в один голос, высоко подняв над головой испеченные мамой «жаворонки». И мы уверены, что весна обязательно после этого придет, ничего, что на дворе еще прохладно, что снег еще на огородах и на болоте белеет ослепительно, а лед на Большом и Маленьком озерах синеет густо и знобко. Весна катится к нам с жаркого юга и несет с собою радостные дни.

Но вот сквозь трели жаворонков и тихое пение отца доносится звон бубенцов. Малиновый звон. Я смотрю вперед и вижу приближающуюся повозку. Вскоре с нами поравнялась эта повозка, запряженная гнедым коренником и серой, в яблоках, пристяжной. Сбруя на лошадях в медных бляшках и с кистями, дуга затейливо раскрашена.

— Тррр! — послышалось оттуда.

— Тпру! — остановил Игреньку отец.

В черном коробке — мужчина и женщина. Мужчина в темно-синей шинели с красными петлицами, в синей фуражке с алой звездочкой. Лицо худощавое, горбоносое, с голубыми-преголубыми глазами. Женщина в кожаной коричневой куртке, в папахе, из-под которой спадали на плечи горчичного цвета волосы. А глаза зеленые, острые, губы сухие, на щеках румянец.

Мужчина в шинели вылез из коробка, поздоровался с отцом, отец ответил на приветствие, назвав мужчину товарищем Тороповым. Росточком Торопов невысок, шинель ему по самые пятки. Перетянут ремнями, кобура сбоку, из нее шнурок, витой, темный, свисает.

— Покурим? — предложил Торопов, и они задымили самокрутками.

Торопов спросил у отца, куда он едет, и отец ответил. Спросил в свою очередь, куда направляется Торопов и что за женщина едет с ним. Милиционер Торопов, как я потом об этом узнал, глянул еще на женщину и сказал:

— Знакомьтесь. Уполномоченная от райисполкома Безделова Мария Петровна.

Что они там между собой говорили, мне было неинтересно. Не терпелось ехать, а не стоять на месте. Наконец поехали. Отец сердито хлестнул Игреньку, закричал:

— Ну ты-ы-ы!

Задренчала в ходке какая-то железячка, светлая тень от спиц колес замелькала по зеленой траве.

Я оглянулся назад, встав на колени. Подвода с Тороповым и Безделовой удалялась от нас, курила рыжеватой пылью. Село Яр-Малинкино растянулось игрушечными домиками вдоль синего озера, сливающегося с голубым горизонтом. Черная труба белого маслозавода торчала в небе и дымила густо, копотно. Маслозавод будто бы плыл по синему озеру, как пароход по морю-океану, о котором слыхал я от бабушки Акулины, приезжавшей к нам из Сахалина, где она жила с давнего-предавнего времени.

Под веретенный голос колес отец опять тихонько запел, а я думал о Торопове. Форма его, а особенно наган стояли у меня перед глазами.

Да, наган. Вот бы мне! И почему такое желание — иметь оружие? И когда позднее Торопов приезжал к нам в деревню, я все вертелся возле него, надеясь хоть подержать в руках ту штучку, что выглядывала из кожаной кобуры светлым колечком с привязанным к нему плетеным шнуром.

— А-а-а! — вдруг обращался ко мне Торопов, уставившись строгими глазами. — Так это ты у соседки камнем окно разбил? Придется тебя, брат, арестовать. — И раскрывал свою желтую папку, доставал оттуда какие-то бумаги.

Я трусил. В самом деле сейчас арестует. Недавно действительно разбил я камнем окно у соседки бабушки Солдатки. Случайно разбил. Целил в воробья, а попал в окно. Убежал я, никто не видел моего озорства, а вот милиционеру все известно. Сейчас и арестует.

— И в огуречник к той же соседке не ты ли лазил? — допытывался Торопов, берясь за карандаш.

У меня коленки начинали дрожать. И в огуречник я лазил. К той же бабушке Солдатке. На ее грядках огурцы были почему-то слаще, чем на наших. Но разве это милиционеру втолкуешь? Вот и заберет, и увезет из дома родного, от отца-матери, от друзей-приятелей.

Я готов уж сорваться и бежать, но Торопов милостиво говорит:

— Ладно. На первый раз прощаю. Но учти! — и грозил мне пальцем.

С ним мы подружили. Он частенько приезжал в нашу Коршуновку и останавливался у нас в доме. В то время проводилась кампания по раскулачиванию, и у Торопова было много работы.

Деревенька наша на сто дворов жила взбудораженно. Раскулачивали семьи, которые имели батраков. Судьба этих семей сперва решалась на общем собрании — сходке, а потом еще и на комитете бедноты. А так как отец мой был избран в тот комитет, то и ему пришлось много потратить душевных сил. Были у отца неприятные разговоры и с мамой, и с Тороповым.

— Кого раскулачивать? Вечных тружеников? — говорила мама. — Ивана Красно Солнышко, Тереху али деда Ивана Елизарова? Люди трудились всю жисть, и теперь их зорить? И ребятишек-то у них орава.

— Да не все они вечные труженики, — сердито отвечал отец, и рубиновый огонек папиросы вспыхивал в ночной темноте. — Кто держал батраков — стало быть, эксплуатировал чужой труд. А Советская власть — против эксплуататоров-богатеев. Нет у тебя классового сознания! Не беспокойся, вечных тружеников никто не обидит.

Мама сморкалась в платок — плакала, видно. И мне почему-то хотелось плакать. Я почему-то вообразил, что будут раскулачивать дядю Ваню. Жалко было и дядю Ваню или как его называли — Вакушку, и тетку Марью, и ребятишек их, а наших приятелей — Петьку, Кольку, Маньку, Никитку. С Никиткой и Колькой мы проказничали — в огороды чужие лазили, опять же стекла нечаянно разбивали. Понятно, за что их отправляли. А вот за что же Маньку — девчонку тихонькую, уважительную? Или тетку Марью и дядю Ивана? Тетка Марья, когда мы к ним приходили, частенько нас пирожками с капустой угощала, ноздреватыми блинами, похлебкой, а то и сладостями — моченой морошкой, брусникой, вареньями разными, какие она умела так хорошо готовить. Я любил тетку Марью за ее доброту, за ласковость и приветливость, за те сказки и побасенки, какие она рассказывала нам, ребятишкам, зимними вечерами. А дядя Иван? Высокий, могучий и молчаливый. Три слова за день скажет — хорошо. К нам приходил иногда раным-ранешенько. Молча заглянет на печку или на полати, где мы с Ванькой спали, дотянется до меня большущими руками, станет щекотать под мышками, а у тебя самый сон, и ты дрыгаешь ногами, сердишься и смеешься от щекотки. Дядя Ваня стащит меня на пол, прогудит что-нибудь на самое ухо. И оттого, что на дворе уже день белый, солнце, и оттого, что дядя Ваня усмехается мне серыми спокойными глазами, и мама тоже улыбается, я окончательно пробуждаюсь и начинаю жить счастливо и интересно. Так было всегда. А как же будет, думал я, когда не станет дяди Вани, тетки Марии и наших дружков-приятелей — Петьки, Кольки и Никитки? Разве милиционеру Торопову сказать, чтобы их не трогали, оставили бы тут, в нашей деревне?

Я так и поступил.

Милиционер Торопов серьезно на меня посмотрел и сказал:

— Ну, если ты так хочешь, то придется оставить твоих дружков. А коль по-серьезному, то они из сельской бедноты. Будут в колхозе работать до седьмого пота.

Он оказался прав. Люди эти — Иван Красное Солнышко, Тереха Исаев и дед Вакушка — честно трудились в колхозе и были для других примером. Где-то перед самой войной старик Елизаров скончался, а Иван Красное Солнышко умер, встретив Победу. Сыновья их дошли до Берлина и живыми вернулись домой.

В памяти моей эти люди остались истинно русскими мужиками, сибиряками, вечными тружениками, которые много от жизни не требовали, но зато много ей давали.

Славлю их работящие руки и низкий мой поклон праху их!..

— Тпру-у-у! — заиграл губами отец, и Игренька остановился.

— Здорово, мамаша! — сказал кому-то отец. — На богомолье?

— На богомолье, сыночек, на богомолье. Ага! — послышался бойкий женский голос, и я потянулся из-за отца, встав на коленки.

Рядом с ходком стояла старушка, похожая чем-то на бабушку Микулиху. В сереньком платочке, стянутом кончиками под острым подбородком, в кацавейке из плотного серого шебура[4], в синей широкой юбке с оборкой по низу, в промазанных дегтем чирках. Коричневые жилистые руки старушки лежали на суковатой березовой палке — посошке, за плечами горбилась холщовая котомка, веревочки которой перекрещивались на груди.

Старушка смотрела на отца с уважительностью и лаской, и серые, поблекшие от времени глаза были живые и веселые. Сухие щеки сохранили в себе былой румянец задорной девушки-певуньи, работящей молодухи, крепко любящей своего мужа-орла, своих деток-соколят и вообще жизнь — окаянную мордовку.

Старушка улыбнулась, и я увидел ряд зубов. Белых еще.

— На богомолье, милай, — повторила старушка не сводя глаз с отца. — Иду вот себе потихонечку, пташек слушаю, на цветочки лазоревые поглядываю, да деньку ясному, солнышку радуюсь-любуюсь. Вот!

— Эх как! — тряхнул отец головой. — А издалека будем?

— Да из Ренева, совсем рядышком, — улыбнулась. — Четвертый денек и выплясываю вот. В Угуй-то поближе ходить было, да церква в Угуе сгорела. Сказывают, во всем поп виноват. Нажрался будто поп Константин вина с энтими, как их… тьфу! с псаломщиком да с дьяком и заронили огонь от кадила. Ладно — сами не погорели, а церквы вот и не стало.

— Ай-яй-яй! — покачал головой отец. — Надо только подумать — с Ренева в Меньшиково пешком! Это чтоб помолиться богу? Нагрешили, наверно, вы, мать, много, а?

— Да все ить мы, сынок, как на земле живем, грешные перед богом. — Старушка посмотрела в небо, чуть прищурив глаза. — Чем больше живешь, тем больше и грехов. А я-то уж век свой прожила сполна, теперича чужой век живу.

— Неужели больше ста? — удивился отец.

— Больше, больше, милай. Девятый годок уж на другую сотню.

— Ну-у-у! — вроде одобрил отец. — Второй век живешь, мать, а совсем еще молода, хоть сегодня замуж выдавай.

При этой видимой отцовской шутке старушка хитро ухмыльнулась и сказала:

— Кабы за такого-то орла, как ты…

— Пошла бы? — совсем оживился отец.

— А то? Орел же, говорю. Сокол ясный. Такой-то и у меня был молодец. Был — да не стало. И нас когда-то не станет. А пока живем — всему и радуемся.

— Это верно, — согласился отец и тут же спросил: — Зовут-то как?

— Да Евдокией…

— Выходит, как и мою мать — Авдотьей? А чья ты там будешь?

— А не тамошняя я — из Дубровина родчая-то, — ответила старушка с достоинством. — Может, слыхали про Кавшанку Лопоухого? По-улишному так моего родителя дразнили. Кавшанковы мы.

— Про Кавшанковых я что-то не слыхал, — ответил отец. — А вот ты, мать, Абаскаловых должна знать. Андрея Василича. А дочь его Татьяна — моя жена.

— Во-он что! — теперь удивилась и обрадовалась старушка. — Как же, как же. Андрея-то Василича кто не знает? Как же! И Наталью Григорьевну — супругу-то его. И ребятишек всех ихних знала хорошо. И Танюшку. Семья-то большая да работяшшая. Да хто ить не робил-то раньше? Всем, всем работа была — и старым и малым. Земля-то без работы — она ить не любит: держать не станет. Как же! Теперь-то, посмотрю, вроде и не так. Перевернулось все. Бегут вон люди из деревень, а куда — бог их знает.

— Побегают да и вернутся, — спокойно заключил отец, сворачивая папироску. — А работать везде надо — хоть в деревне, хоть на производстве. Само не придет. Ну, а ты-то, мать, на жизнь не обижаешься?

— А чё обижаться-то? — сказала старушка, стоя все в том же положении и не шевелясь. — Жисть — она и есть жисть. Не нами дается, не нами и отымается. А у меня всякое в этой жизни бывало — и хорошее, и плохое. Как у всех. Не обижаюсь. Нет. И детей я нарожала да вырастила. Двенадцать душ. Девять сыновей и три девки. Тринадцатый был, да умер в младенчестве, а все одно жалко.

— Ну мать! — восхищался отец. — Тринадцать ребятишек! Любила, поди, свово мужа?

— Как не любила… — Старушка рукой поправила возле левой щеки платок. — Любила, любила. Как же. Он ить у меня был, как ты вот, орел. Сокол ясный, мой Ва́нюшка, Иван Андрияныч, покойничек.

Серые глаза старушки подернулись грустью и тут же молодо и счастливо засверкали. Она продолжала:

— Рассказать токо, как я за его выходила…

— Ну, ну!

— Вот и послушай тогда. Не задержу, поди?

— Да нет, рассказывай, мать!

— А выходила я за его… В старое-то время как было? Стро-ого! Родителей тогда почитали, супротив родительского согласия не шли — упаси боже! И я бы не пошла, да получилось так. У всякого из нас своя судьба, доля своя неминуюча. Вот и у меня… Родители мои жениха мне сыскали. Из Тюсьмени. Верст двадцать от нас село. Красивое, на веселом месте стоит. И жених — парень ладный. Из семьи богатой. Жигловы они. У них и мельница ветряная. Мукой торговали. А Федор, за которого я должна была выйти, в село к нам прикатил и на вечерки пошел, тама меня и увидел. Приглянулась я ему: «Моей и моей будешь». А я-то совсем дурочка — семнадцать токо. Не шибко пондравился он мне. С вечерок домой с ним шла, а на другой-то день он к нам заявился. Свататься. Родителям моим чё? Они того и хотели. Не сидеть же мне в девках, да и жених из богатой семьи. Согласна я не согласна, а воля родительская над нами. Я и согласилась. Куда уж деться? Да и задаток свадебный жениху своему будущему дала — кофточку гарусную. Уехал он, сватов посулился прислать к сочельнику. А повенчаться должны были на рождество и свадьбу сыграть. Ну, тятя с мамой готовятся уж. И я вся в ожиданиях. А тут и приезжает в село он, мой Ваня. К родственникам он приехал и меня увидел. Мы токо друг на дружку глянули — вот тебе и все. И все! Токо будто всю жисть и ждали друг друга. А уж я-то к ему, прости господи, прямо как трава к солнцу. Вот умру, а никого больше мне за его не надо. Вот ить оно как, дорогой мой сынок. С ума прямо девка сошла. Ой, да еслив про все говорить, дак…

— Говори, говори. Интересно! — просит отец.

— Антирес-то какой? — продолжала старушка. — Не шибко было антиресно для моих родителей. Да и мне-то… Но я уж решилась. С Ваней мы уговорились, что увезет он меня. Тайком, значит. А это по тем временам… Самовольством считалось. Грех большой. Жить-то без родительского благословения?.. Што ты! Все я это понимала, да сердце мне другое говорило. А родителей я тоже любила. Хорошие они у меня были — тятя и мама. Не хотелось и их позорить, да што тутка поделаешь? — Старушка вздохнула, задумалась над чем-то, потом опять вела дальше: — Ну, так и вышло. Со скандалом. Ваня замешкал, а жених мой на сочельник сватов прислал. Прислал, а я — нет и нет! Ни в какую. Не хочу выходить замуж, и все тут. Я ить тоже была не дай бог. Ага! Отец-то, покойничек, царство ему небесное (старушка перекрестилась), Николай Степаныч, строг был. Нас ить тоже у него да у мамы орава целая росла, попробуй всем угодить. Вот тятя тогда и за вожжи, меня пороть штоб, а мама уж в зашшиту — жалко ей меня. Материно-то сердце… Тятя и на маму с вожжами, токо не бил, нет. Он хыть и строг был, а нас никого и пальцем, бывало, не тронет. Так пострашшает, а штоб бить — нет. А на маму-то и слова плохого не говорил. Ага! Ну, сваты тоже видят, што нехорошо выходит, да и на коней и назад — были и нету. Разладилось все. По всему Дубровину молва пошла: Дуська-то Кавшанкина чё отчебучила! А тятя пристрашшал, что теперь выдасть меня за полоумного Алешечку. Я — молчок. Жду Ваню свово, а он и приехал да ночью-то и увез меня в свое Ренево. Зимою, на санях. Ни приданого, ничего за мной. В чем была, в том и поехала. Без родительского благословения. Вот ить как. Ни греха и ничё не побоялась. А тятя-то на меня… У-у-у! Не приведи господь бог. Год цельный все на меня серчал, а все одно пришлось им меня благословить. У нас уже и сын родился — Сереженька. Теперь-то уж и он старик, Сергей-то Иваныч. Девятый десяток ему, а ничё, крепкий ешо, слава богу. У его я и живу. У его. Ага!

— Молодец, мать! — одобрил отец, верно, за все, что услыхал он от старушки. И спросил: — Жить-то не надоело? Может, ешо сотнягу лет прожила бы, а?

Старушка усмехнулась, головой повела, сказала:

— Пока земля держит, пока здоровье есть — пошто и не жить? Как по годам, сынок, дак и долгая жисть вроде, а как подумать, дак вроде и не жила ешо. И намыкалась за стоко-то годов, да все уж позади, как и ничё не бывало. И сама давно ли будто была в девках, а вот уж и помирать, поди, скоро время. Как будто в одни двери вошла, а в другие вышла. Да ить скоко не живи, а помирать-то все одно придется. Да токо солнышку вот радуюсь. Не надоело солнышко красное. И небушко, и земля, наша матушка-кормилица, и пташки баскоголосые, и цветочки лазоревые, и люди добрые. Как все это оставлять-то на веки вечные? Все ить люблю да ешо пушше прежнего. Ага, ага!

— Живи тогда, мать! — разрешил щедро отец. — И садись, подвезу до Меньшикова.

— Нет, нет, сынок, — заторопилась вдруг старушка, — не сяду я в ходок. Пешочком помаленьку дойду. На богомолье пешком токо ходют, не ездют. Пошла я, пошла. Доброго вам пути. Ребятишки-то у тебя славные, пускай растут да здоровеют. Помощниками будут отцу-матери.

— Будут! — сказал отец и тронул Игреньку.

Ходок наш покатил вперед.

Мы ехали долго. Полуденный зной плотно висел над землей, расплавил в синем огне марева дрожащие кусты тальника. По бокам убегающей вдаль дороги лунно сверкали голубые солончаковые лишаи, на которых отчетливо вырисовывалась редкая светло-зеленая щетина и подергивались веера хвостиков цыкающих трясогузок. И было что-то нежное и трепетно-трогательное во всей этой чудной картине дня, словно плыли мы на волшебном корабле по струившейся из моей детской фантазии сказочной реке, которая называлась Старым Тартасом. В руках своих я будто держал золотую прядинку, что вела меня от одного интересного события к другому — от дедушки Андрея, который храбрее моего отца, к замечательному гармонисту Канке и дальше к партизану Захару Козодранову, к его боевым друзьям. Мне виделась уж страшная картина расправы колчаковцев с отважным партизанским разведчиком Михаилом Резиным. Ледяная вода льется мне за шкуру, а тяжелые слова палача-офицера больно бьют по голове: «Говори, красная сволочь, где партизаны?» Но уже летят с шашками наголо красные конники и Захар Захарыч рубит насмерть палача-офицера. Ррраз! За мученическую смерть боевого товарища, за власть Советскую…

— Смотрите, ребятишки, — сказал неожиданно отец, — вон могилка партизана и памятник.

— Где, где? — кричим мы одновременно с Ванькой, и я шарю глазами в том направлении, куда показывает кнутовищем отец. Я даже привстал на колени, чтобы лучше рассмотреть.

— Ага, вижу! — закричал я обрадованно. — Красное!

Возле молодого березника на широкой поляне стояла пирамидка красного цвета. Я подумал, что внутри пирамидки стоит с винтовкой в руках погибший партизан-разведчик. Вот сейчас он откроет дверцу, выйдет и, приветствуя нас, скажет: «Здравствуйте, товарищи! Это я, тот самый, которого замучили белогвардейцы. Но я не умер и буду теперь стоять тут всегда, не спать ни днем ни ночью».

Мы подъехали близко, и отец остановил коня. На пирамидке алела звездочка, за голубым штакетником оградки возвышался бугорок, весь в синем и зеленом. А кругом тоже все было синим и зеленым. Зелено-белой была только молодая березовая рощица, которая, казалось, стерегла вечный покой отважного партизана.

Я и Ванька раньше отца выпрыгнули из коробка и направились к могилке. Подошли осторожно, остановились, замерли, рассматривая с робостью и уважением красный памятник с алой звездочкой. На пирамидке, чуть пониже звездочки, висел кем-то сплетенный венок из полевых цветов — белых, оранжевых, синих. Цветы завяли, но не поблекли, не потеряли своих великолепных красок.

Много лет спустя видел я на могилах русских солдат в Порт-Артуре живые цветы, возложенные советскими солдатами своим погибшим дедам и прадедам. Именно тогда мне вдруг сразу вспомнилась одинокая могилка партизана Михаила Резина с венком из полевых цветов на красной пирамидке. Далекое милое детство, незабываемые впечатления его!

Возле пирамидки мы постояли в полном молчании минуту или две, когда среди тишины и торжественного покоя раздался звон: бам-м-м! Я очнулся, удивленно глядя по сторонам. И тут опять: бам-м-м! бам-м-м!

Звон катился издалека, наплывал чудесной музыкой и таял в горячем и солнечном дне среди тихого зеленого простора поляны над могилой героя. Это было так здорово, так потрясающе здорово, что у меня мороз по шкуре пошел.

— Что это, тятя? — спросил я тихим голосом у отца, а тот посмотрел на меня улыбчивыми глазами, сказал:

— Это, сынок, звонят. В меньшиковской церкви. Колокола звонят.

— Колокола? Это для него? — кивнул я на могилку.

— Наверно, — ответил отец. — И для нас — тоже.

О колокольном звоне я только слыхал от других, но вот теперь… Теперь звон этот вызывал во мне какие-то странные чувства вечного и прекрасно-непостижимого. Будто в этих наплывающих и тающих звуках колокола растворялся я сам, уносился душой в неведомые и заманчивые дали, весь превращаясь в чудную музыку нескончаемого для меня времени. И было мне светло. И радостно было мне. И вновь вела нас тихая дорога на встречу с другими для меня радостями.

Сразу же за рощицей открылось нам широкое поле с необозримой и сияющей в солнечном озарении далью. Справа голубел вдали лес. Этакая ровная квадратная стена, красиво вписанная самой природой в светлый окаем небосклона. Отец сказал, что то меньшиковская роща. Но сказал он это так, как будто роща та была чем-то знаменита. И я смотрел на ту рощу, как на знаменитую. Слева от нее сгрудились дома, а над ними белым, точно из снега вылепленным, дивом высилась церковь. Она привлекла все мое внимание, и я уж не мог оторвать от нее глаз.

Когда мы подъехали ближе, то я увидел на церкви три нежно-зеленых маковки — две поменьше, а одна побольше. На той что побольше торчал желтый крест. Очень тоненький крест, весь в каких-то хитрых завитушках. Он, казалось, медленно плыл в чистом синем небе.

Церковь высилась на крутом берегу реки в окружении темно-голубых елей, огороженная зеленым забором — белая, красивая. Я любовался ею. Такое-то я видел впервые в своей жизни.

— А как она звонит? — спросил у отца.

— Во-он видите окошечко? — указал отец кнутовищем кверху. — Там и висит большой медный колокол. Когда надо, туда залазит звонарь и звонит.

В полукруглом окошечке я старался рассмотреть колокол, но не увидел его, а увидел только черных галок, которые влетали в то окошечко. Потом еще в просторной и светлой ограде перед распахнутой настежь дверью увидел я толпившихся людей. Некоторые из них были с котомками за плечами, как та старушка, которую встретили мы дорогой.

Отец кивнул в сторону церкви и сказал:

— Богомольные собрались. От сатаны да к попу поклоны бить. — И вдруг негромко скороговоркой запел:

Церква золотом облита,

Пред оборванной толпой

Проповедывал молитвы

Поп в одеже парчевой.

Интересное и смешное происходит в отцовской песне. Поповскую проповедь подслушал чёрт, потом схватил попа за волосы черными лапищами и спрашивает:

Ну-ка, батька долгогривый,

Расскажи, что в церкви врал

И что за муки на том свете

Ты народу обещал?

Затем черт поволок попа в кузницу, цепью к чему-то приковал и двадцатипудовой гирей по болванке ударял.

— Вот как он его, — усмехнулся отец и хитро подморгнул нам с Ванькой. — Людей чтоб не дурил. А то этих попов только послушай — жить не захошь. А ну их! Вот счас заедем к Заиграйкину, а у него в доме такая музыка… Эта не чета поповским молитвам.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Заиграйкин

Ходок загромыхал по деревянному мосту. Я приподнялся, посмотрел вниз, и у меня похолодело внутри. Под нами стремительно бежала желто-зеленая вода, глубокие воронки крутились на золотых спицах солнечных лучей, веером расходившихся по всей реке. Низко над водой носились ласточки или стрижи, ныряли под мост. У них, наверно, там были гнезда.

На противоположном высоком и глинистом берегу стояли дома, соединенные глухими заплотами. Ставни на домах выкрашены в зелено-белые и бело-голубые цвета, и окна потому смотрели празднично и весело на речку, где женщины, подоткнув подолы юбок, полоскали белье. Они хлопали вальками, и звуки напоминали отдаленные выстрелы пастушьего хлыста. Возле женщин валандались в воде голопупые ребятишки, что-то кричали. Я вот как им завидовал!

Мы съехали с моста, миновали дом с пламенеющими в окнах оранжевыми садушками, а за домом начался плетень с кольями, на которых висели горшки и чугунки, как отрубленные головы в сказочном царстве людоеда.

Мы круто взяли влево и поехали между плетнями и частоколами. Церковь осталась справа, а я все еще смотрел на зеленые маковки, на медный крест, впаянный в бирюзу неба.

Ходок наш остановился перед домом с палисадником. Из-за буйно разросшихся кустов малины и черемухи проглядывали темные окна с белыми наличниками. В самом ближнем окне показалось лицо женщины, а отец уж крикнул:

— Анисимовна, здорово! Хошь не хошь, а принимай.

Женщина улыбнулась через стекло, лицо ее исчезло. А через минуту-другую, когда отец распахнул тесовые ворота и въехал в ограду, мы увидели Анисимовну. Она стояла на высоком крыльце с навесом и говорила приветливо:

— Милости просим. Я сейчас и самоварчик поставлю.

— Ты там что-нибудь покрепче, — сказал с ухмылкой отец. И спросил: — Сам-то дома?

— Будет, — ответила Анисимовна. В цветастом платье, светловолосая и улыбчивая, она выглядела очень красивой. Нам она сказала: — А ну, шалуны, пошли в избу, я вас конфетами угощу.

Конфеты — это здорово! Да тут увидел я на березовой поленнице рыжего кота. Кот тот будто нарочно растянулся на самом краю поленницы, свесив книзу свой пушистый хвост. Я тут же — к поленнице, дотянулся до хвоста и потянул его на себя. Кот зверски мяукнул, намертво уцепился когтями в поленницу, но меня нельзя уж было остановить. Теперь мне хотелось во что бы то ни стало стянуть вниз ленивого и надменного рыжего кота, проучить его, чтобы он не дразнился больше своим пушистым и длинным хвостом.

Кот взревел еще тошнее, но тут подоспел Ванька и крикнул:

— Тяни шибче!

Мне вдруг показалось, будто кто-то сыпанул мне в глаза разноцветных искр. Почувствовал боль в переносице и понял, что это березовое полено так ошарашило меня. Я не заплакал от боли и от обиды на то, что проклятый кот наказал меня, стукнув по переносице березовым поленом, а сам исчез куда-то. Я не заплакал, но все равно глаза мои застелило туманом. Меня подняла с земли Анисимовна. Оказывается, я сидел на земле, а Ванька, как дурачок, стоял надо мной и закатывался от смеху. Ох уж этот Ванька! Только от него все мои беды.

Анисимовна понесла меня на руках, будто маленького, — стыдно стало. А в доме на меня глянули голубые глаза девчонки и звонкий голос спросил:

— Ты это сам себе, да? Так нос расквасил…

— Не приставай, — сказала Анисимовна девочке.

Она зажала мою голову, и тут же в носу у меня так защипало, что слезы сами по себе покатились горохом из моих глаз. Дома я бы, наверно, заревел, заверещал поросенком, чтобы мама пожалела меня, но тут, у чужих людей, да еще в присутствии этой голубоглазой и звонкоголосой девчонки плакать мне было совестно.

Голубоглазая Лена показала нам с Ванькой чудесные игрушки, каких мы никогда еще в своей жизни не видывали. У меня глаза разбежались на все это царство кукол: коричневый медведь с блестящими глазами, забавная собачонка с высунутым красным языком, светловолосая и голубоглазая, как сама Лена, кукла, что, как живая, говорила: «Ма-ма». Вот уж потеха! Как и почему эта кукла говорит? Украсть бы ее, а потом во всем по-своему разобраться. Но тут я увидел и услышал нечто другое, более восхитительное. Это когда появились в доме отец и Заиграйкин.

— А ну-ка, Заиграйкин, заиграй, — сказал отец, глянув в нашу сторону. — Пускай ребятишки послушают.

— Это можно! — Заиграйкин подошел к блестящему ящику с большой медной трубой, что стоял в углу на столике рядом с какой-то кадушкой.

Заиграйкин молча достал откуда-то кривую штучку, вставил ее в отверстие сбоку ящичка, стал накручивать. Затем на зеленый кружок ящичка поклал черный кружок и на тот кружок опустил светлую головку с острой иглой. Послышалось шипение, точно где-то на сковородке жарились оладьи, а затем из медной трубы грянула музыка и запел человек:

Из-за леса, леса копий и мечей

Едет сотня коммунаров-усачей.

Много, много голосов тут же подхватило:

Эй, эй, эй, говорят,

Едет сотня коммунаров-усачей!..

Зацокали подковы, пронзительно и лихо засвистел кто-то. А я уж ждал, что вот сейчас из медной трубы выскочат на рысистых лошадях красные конники с шашками наголо и среди них увижу я Захара Захарыча. И хотя ничего этого не случилось, я все равно стоял, как истукан, слушая песню.

Постоим за наше дело головой.

Слава коннице буденновской лихой!..

Ванька тянулся, засматривая в медную трубу. Потом спросил у Заиграйкина:

— А куда они делись?

— Ускакали, — улыбнулся Заиграйкин. — Но мы их можем вернуть. Вот поставлю пластинку снова, и они запоют.

— Ускакали, и ладно, — сказал отец и попросил: — Ты лучше давай ту самую. Про Хаз-Булата.

— Можно и это. — Заиграйкин стал перебирать пластинки, что лежали в картонной коробке.

Сам из себя Заиграйкин сухощавый, скуластый, несколько сутуловат. Голос у него глуховатый, мягкий и тягучий, улыбка — спокойная, располагающая к себе. Он не казался грубым мужиком, не ругался, не сквернословил, как наши деревенские дяди, не баловался и табаком. И зубы у него потому белые и пальцы не прокопченные до темно-коричневого цвета, как у нашего родителя. И горькую он не употреблял так часто и так много, как это случается с нашими деревенскими мужиками. Обо всем этом узнал я потом, когда ближе познакомился с Заиграйкиным.

В нашу деревню приезжал он как уполномоченный от района. В летнее время приезд его был для нас, мальчишек, настоящим событием. А почему? Да потому, что Заиграйкин приезжал обычно на своем чудо-коне — велосипеде или самокате, как у нас называли эту диковинную машину.

Вдруг раздается тонкая трель, и вслед за нею слышится радостное: «Заиграйкин едет!» И ты срываешься с места, бежишь на улицу и видишь, как по пыльной дороге бесшумно и мягко едет верхом на самокате уполномоченный Заиграйкин. Он держится за рогульки с черными наконечниками, ногами крутит колесико с одетой на него цепкой. Одна штанина схвачена какой-то булавкой, и виден коричневый носок. Черные магазинные ботинки тускло поблескивают под слоем пыли. В тонких спицах велосипеда играет солнце, узорчатая полоска стелется из-под красных колес, и мы, мальчишки, стараемся не затоптать ее, мчась с высунутыми языками за чудо-конем. Мы даже стараемся обогнать Заиграйкина, но это нам не удается. Вдруг Заиграйкин останавливается, спрыгивает с велосипеда, говорит:

— А ну, кто смел — садись!

Желающих много. Но первому сесть на чудо-машину посчастливилось мне.

Сердце у меня замирало, когда летел я вперед, точно по воздуху, и навстречу стремительно бежали избы, люди, уплывала назад земля. Я сидел на раме велосипеда, как на сучке высокого дерева, уцепившись крепко за рогульки руля, чтобы не свалиться ненароком и не полететь туда, в бездонную синеву неба. Когда же велосипед стал поворачивать, мне показалось, что мы падаем, и я невольно вскрикнул. Заиграйкин спокойно сказал:

— Не бойся, молодец, не дрожи, как холодец.

Даже когда очутился на земле, мне все еще казалось, будто я лечу и избы со скворечнями медленно кружатся в веселом хороводе. На душе так хорошо, что хочется снова ощутить быстроту полета своего тела. Наверно, человек когда-то был рожден птицей, но у него за какую-то провинность отобрали крылья, и он теперь постоянно стремится к полету.

Дружба моя с Заиграйкиным была недолгой. Он как-то оскандалился перед нашими колхозниками в один из праздников и с тех пор у нас не появлялся. Потом его будто и вовсе не то сняли с работы, не то перевели в какой-то другой район. Но об этом речь впереди…

Заиграйкин поставил новую пластинку, и из медной граммофонной трубы полился удивительной чистоты и звучности мужской голос. Неведомый мне человек пел под густой гитарный звон про какого-то удалого Хаз-Булата, у которого бедная сакля, сам он и стар и сед, но у него молодая жена. Жена Хаз-Булата мне представилась в образе молодой и красивой цыганки — жены гармониста Канки, а Хаз-Булат — в образе старого цыгана Лаврухи.

Я слушал песню и наблюдал за отцом, который вел себя смешно. Сперва отец сидел спокойно на лавке, улыбался задумчиво, а тогда вдруг качнул головой и сердито сказал:

— Ишь ты, ухарь купец, чего захотел! Жену ему отдай. — Но тут же стал с кем-то соглашаться, говоря: — Ну дак это конешно. Сам-то старый хрыч в самом деле погубит с молодых, юных лет. Эх-ма, да не дома!

Отец напряженно замер, лицо его смуглое будто вытянулось, глаза зеленые устремились куда-то мимо медной трубы, словно он там что-то наблюдал с большим интересом. Но вот он стиснул зубы, простонал будто:

— Ммм! — И кулаком стукнул себя по колену. — Зарезал, подлец! Жалко. Вот тебе и Хаз-Булат. Ни мне и ни тебе. Ну, ну, посмотрим!.. Счас он его!..

Глаза у отца засверкали, он молниеносно взглянул на ухмыляющегося Заиграйкина, на Анисимовну, которая собирала на стол, будто хотел знать, как они к этому настроены. И с веселым выражением на лице вновь обратился к граммофону. А там уже что-то произошло, и отец даже поднялся с лавки, потрясая кулачищем:

— Ах ты, ёк-макарёк, как он его! Ты слышишь, Заиграйкин? Ольга Анисимовна? Ррраз! — и голова с плеч долой! Ай-яй-яй! Неужто так оно и было?

— Было не было, а из песни слов не выкинешь, — сказала милая Ольга Анисимовна и пригласила всех к столу.

За столом отец неожиданно сказал:

— Слышь, Заиграйкин, ты это самое… Ты бы отдал мне эту музыку. Тебе она вроде бы ни к чему, а у меня… Знаешь, как я всю нашу деревню взбунтую! Выставлю трубу в окно, накручу, и вот всем старухам и ребятишкам каждый день праздник будет. А?

— Запразднуются, — ответил Заиграйкин. — Да и ты вместе с ними… Придется тогда тебя из колхоза выставлять, — улыбнулся.

— Ну нет, Павел Егорыч, — многозначительно поднял указательный палец отец и повторил присказку дедушки Андрея: — Не таков я Яков. Колхозу без меня не обойтись. Я хоть и, бывает, гуляю, да про дело не забываю. И детей вот ращу. Смотри, какие они у меня орлы! Ванька вон всех цыганят в таборе на лопатки положил. Верно, сынок? Силачом растет! Ну, а этот… — отец кивнул в мою сторону.

Но тут ко мне подскочила голубоглазая Лена и увлекла меня за собой. Она усмехалась мне, показывая щербину в мелких зубенках, потом спросила, отчего у меня на новых штанах серая заплатка. Пришлось признаться ей в беде, постигшей меня в доме дедушки Андрея. Рассказал и про борова, который чуть было не отхватил мне руку.

Лена заливалась звонким смехом и в свою очередь поведала, как однажды соседский теленок чуть ли не сжевал у нее на голове платок, а вместе с ним и косу. И опять звонко смеялась. Потом спросила, не болит ли у меня нос, про который я уж забыл. А Лена вспомнила зачем-то про доктора, стала вдруг подскакивать то на одной, то на другой ноге и тихонечко напевать:

Раз, два, три, четыре,

Меня грамоте учили.

Не читать, не писать —

Только по полу скакать.

Я скакала, я скакала,

Себе ноженьку сломала…

Тятька с мамкой увидали

И за доктором послали…

Доктор едет на свинье

С балалайкой на спине.

Балалаечка без струн,

Балалаечник — дристун!

И в который уж раз зашлась заразительным смехом.

— Лена, бесстыдница! — сказала, заглянув в горницу, Ольга Анисимовна. — Разве же можно так?

Лена ничуть не смутилась и ответила:

— Так это же такая песня, мам. А ты же сама сказала, что из песни слов не выкинешь.

— Ну и хитра же ты, девка, — прищурила глаз Ольга Анисимовна. — Нашла что сказать. Только смотри, чтобы такого от тебя я больше не слышала.

Когда же мы с Ванькой сидели в ходке, чтобы тронуться со двора, Лена подбежала и торопливо сунула мне в руки игрушку.

— Это тебе. Бери.

То была резиновая собачка с высунутым красным лоскутком языка. Собачка в моих руках взвизгнула, как живая, а Лена сказала:

— Приезжай еще. Ладно? Я тебе еще потом что-то подарю. Ты очень забавный мальчишка. — И она смотрела на меня ясно-голубыми, широко распахнутыми глазами.

— Ну вот, — сказал отец провожающим нас Ольге Анисимовне и Заиграйкину, — мы и породнимся.

— Хорошо, хорошо! — Заиграйкин дружески похлопал отца по плечу. — Породниться мы всегда успеем. А пока надо всем нам покрепче стать на ноги, доказать кой-кому, что мы не лыком шиты. Ну, бывайте! Счастливого вам путешествия и до новых, приятных встреч.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кукушкино сердце

Меньшиковская роща встретила нас приветливо, приняв под свой темно-зеленый свод. Могучие белые стволы берез медленно перед нами расступались, давая дорогу. Послеполуденное солнце едва пробивалось через густую зелень листвы, и плотная тишина затаилась между лесин, подстерегая всякие звуки. Вот где-то цвиринькнула какая-то птичка, затем разнесся ликующий голос иволги, а потом звонко и скрипуче прострекотала сорока. Совсем рядом прокуковала кукушка, но где она была — я так и не мог рассмотреть ее среди густых березовых косм. Вот только обочь дороги под лесинами ярко синели цветочки — кукушкины слезки. От них это, наверно, так сладко пахло. Конфетами пахло, что давала нам Ольга Анисимовна. Надо бы было попросить отца остановиться, нарвать цветов, да тут уж роща кончилась, впереди открылось светлое поле, за которым далеко-далеко синей полоской виднелся край земли. Когда же я об этом спросил у отца, то он, с нежностью на меня глядя, сказал:

— До края земли, сынок, мы не доедем. Нет края земли, хыть всю жисть вот так едь и едь.

— Ого! — удивился Ванька. — А как же небо? Оно же во-он куда опустилось.

— А небо, — сказал отец, — небо само собой. Вот вырастете и тогда все сами поймете.

Я молчал, раздумывая над сказанным отцом, когда отец говорит:

— А не завернуть ли в Бородихино, к моему свояку Демушке Чернякину? Потешный мужичонок. Года три уж с ним не виделись. Интересно, как он там?

Мы свернули с дороги вправо и поехали по едва заметному тележному следу, заросшему какой-то ржавой травой. Ходок покачивало с боку на бок, мне приходилось держаться за отца, чтобы не вывалиться из ходка и не угодить под колеса.

Белые плешины солончаков слепили глаза. Разрезая их скорлупу, колеса шуршали, и я боялся, что мы тут застрянем, провалившись по самые ступицы. И в самом деле в какой-то кочковатой низине ходок наш застрял. Игренька рвался из хомута, месил ногами вязкую грязь. Отец соскочил на землю, ухватился обеими руками за коробок и стал помогать Игреньке, ласково ему говоря:

— Но, но, малютка, еще чуток поднатужься…

Когда ходок выскочил на твердое место, отец остановил коня, чтобы он немножко передохнул, а сам свернул цигарку и задымил с наслаждением. Игренька покашивался на отца и поводил ушами, как бы спрашивая: «Ну, долго ли еще стоять?»

Синяя роща впереди быстро приближалась. Из нее на дорогу вылез с большой вязанкой березовых веток мужичонок в красной выгоревшей рубахе, в каких-то неестественно широких серых портках, заправленных в рыжие голенища бродней. Мужичонок был простоволосым, и черные космы торчали во все стороны. Из-под этих косм черными угольками зыркали глаза. Маленькое, с кулачок, лицо было обтянуто смуглой щетинистой кожей, а руки, которыми он держал перекинутый через плечо конец веревки, были широченные и грубые, точно выкованные из железа.

— Ёк-макарёк! Дементий Иванович, здорово! — прокричал отец и попридержал Игреньку, натягивая вожжи.

Какой радостью вдруг озарилось лицо мужика! От глаз побежали длинные морщинки, серые губы растянулись в восторженной улыбочке, обнажая вконец прокуренные зубы. Даже уши задвигались под космами. Дементий Иванович дернул, как лошадь, головой и прямо-таки застонал каким-то сиплым, почти бабским голоском.

— Ах ты, Васька, Васька, хохляцкое твое отродье, икут твою так! Каким ветром? И с этими… со своими-то, а? Ну, теперь моя Лександра расшибется! Надо же, а? — И тут же стал торопливо объяснять: — А я вот березы… Завтра, сам знаешь, троица, туды ее…

— Бросай свою вязанку ко мне в коробок, — велел отец Дементию Ивановичу. — Клади!

Дементий Иванович начал было упираться, но отец настоял на своем. Сладко пахнувшая зеленая вязанка оказалась в передке коробка, отец ногой ее придавил, чтобы она не ссунулась вперед.

Ехали шагом. Дементий Иванович шел по правую сторону ходка и взахлеб рассказывал отцу о деревенских новостях, вспоминая при этом богов и богородиц. Но когда мы проезжали мимо кладбища, за которыми сразу же начинались избы, Дементий Иванович умолк и покосился, видимо, на свежий бугорок и высокий белый крест. Отец тоже посмотрел в сторону могилок, а Дементий Иванович сказал:

— Кержак Данила третьево дни помер. Чужой уж век жил старик.

Говорил это Дементий Иванович тихо, словно покойник мог услышать его. Отец усмехнулся, сказал:

— Не тот ли, что на твоей свадьбе харей в кисель тебя натыкал?

Дементий Иванович метнул на нас с Ванькой взгляд и заговорил еще тише:

— Тот самый. Он, старый колдун. Кол бы ему осиновый забить. — И опять покосился на могилку…

Много лет спустя, когда и самого Дементия Ивановича не стало, узнал я от мамы некоторые подробности женитьбы Дементия Ивановича на маминой сестре Александре.

Напился тогда жених, сквернословил за столом, а потом по-собачьи из тарелки кисель стал выедать. Тут-то кержак Данила и взял его за ухо, натыкал лицом в кисель и за ухо же вытянул на улицу, где собаки облизали плачущему Демушке лицо. С тех пор стал он побаиваться кержака Данилу и называл его за глаза не иначе, как колдуном. Дедушка же Андрей после той свадьбы уехал в свое Дубровино и больше не появлялся в Бородихине: видеть дурака зятя не мог. Дочери Александре сказал, что хватит она горюшка с этим чумовым. Так оно и было. Натерпелась тетка Александра от заполошного своего муженька. А что оставалось делать? Надо было терпеть. Первый муж у тетки Александры помер, девочка от него осталась, а с этим у них сын появился. Куда уж денешься?

Двоюродная сестра Таисья, та самая девочка, рассказывала недавно о своем отчиме:

— Ой, браток, не говори. Рассказать о нем — книгу целую можно написать. Смех и горе. Дурак-то уж он был выставочный. Истинный бог. И делать ничего толком не умел. За что ни возьмется — все получается шиворот-навыворот. Все не так, как у добрых людей. А матерщинник!.. Свет, наверно, таких не видывал. Что бы ни делал, все с руганью да с концертами всякими. Сено ему косить — дожди да кочки мешают, дрова заготавливать — пила тупая или топор плохо насажен. Вот и костережит тогда всех на свете — богов, чертей и дьяволов вспомнит. Дурак и есть дурак. А зимой по сено начнет собираться… Вот трется да мнется. Ехать не ехать? А скотина ревет, мама охает, за голову хватается. Ну, тут он — раз, раз — засобирается. Лошаденку запряжет, а погода как назло испортится. Ветер подымется, пурга. Вот он уж из себя выходит. Мамочки мои! Вилы-то вот так вот перед собой выставит, тычет ими против ветра и блажит: «На, на! Напорись! Напори-и-ись!» Умора. А к старости вовсе свихнулся. Это уж в войну было. Жениться на другой надумал. За пятьдесят уж ему перевалило. Шурка-калмычка у нас в деревне жила. Да она и теперь еще живет. Калмычкой ее прозвали. Баба рябая, некрасивая, и детей у нее душ пять было, а муж объелся груш. Наш Демушка к Шурке той. Со склада тащит ей и муку, и крупу, и все. Он тогда завскладом работал. С нами совсем разделился. Половину дома себе забрал, двери другие прорубил, горничные заколотил досками. Брат-то Тимофей на фронте, а я на тракторе сутками — не до него мне. Вот он и делал, что хотел. С ума сходил, дурак старый. Мама на него рукой махнула: пускай хоть женится, хоть совсем на край света зайдет. А вышла с его женитьбой целая комедия. Ой, браток, ты только послушай! Вот смехота-то! Знаешь, что он учудил-то? Про кукушечье сердце я тебе расскажу. Напишешь, может, когда. Люди пускай посмеются.

Бегал он это к той Шурке-калмычке, бегал, да, видно, не хотела она его. Кому такое несчастье? А то, может, и скандала какого боялась. Вот наш Демушка и надумал присушить окаянную бабенку. Пошел он к ворожке. Была у нас такая, бабка Бузыриха. Рассказывала она потом. Пришел и в одну душу — присуши ему Шурку. А бабка Бузыриха маму мою уважала, да и вообще… Вот она, чтобы как-то отвязаться от ненормального мужика, сказала ему: «Будет Шурка твоей навеки, только ты достань мне кукушечье сердце. Только чтоб сам кукушку ту застрелил и раным-ранешенько, когда она прокукует девять раз». А он какой охотник? Никогда сроду и ружья-то в руках не держал. Вот это заганула ему загадку. И что ты думаешь, браток? Застрелил он все ж таки ту кукушку. Вот ведь что делает любовь с человеком. И ружье у соседа выклянчил. У Аверьки. Тому Аверьке бутылку поставь, он тебе хоть что отдаст. А тогда штанами трусил. Дементий-то Иваныч как ушел в лес, так и пропал. Суток трое не было его. Тут уж хватились: куда человек делся? Знамо, Аверьке не поздоровилось бы, если случись что с дураком.

Ну, ладно. Принес он ту кукушку Бузырихе, а она распотрошила ее, вынула сердце, окунула его в ведро с водой, пошептала что-то, а Демушке нашему сказала: «Ступай в баню, попарься хорошенько, а тогда и облейся этой водой до половины». По пояс, значит. А он-то шибко напарился, угорел еще, наверно, да и окатился полностью, с головы и до ног. Ой, смех-и грех! Окатился он так да еще пуще прежнего стал сохнуть по Шурке. Ба-атюшки! Вот уж костережил он старуху Бузыриху. Такая-сякая, ведьма старая! Велела ведь мне до половины облиться, а я-то… Ну погоди, доберусь до тебя!.. Вот как. Бабка же и виновата осталась.

Уж до того любовь довела Дементия Ивановича, что он свою половину дома продал немцам с Поволжья, деньги все спустил на ту же Шурку, себе на краю деревни землянку слепил и жил в той землянке, как медведь в берлоге. А как война кончилась, пришел брат Тимофей. Хотел он сесть на трактор и ту землянку развалить к чертям и его там заживо схоронить, тятеньку своего заполошного. Мы Тимофея еле уговорили не делать этого. Бог с ним, если он дурак. Просил он, правда, у Тимки прощения, плакал, а домой-то так уж и не вернулся. Стыдно, поди, было после всего-то.

Пожил он еще в своей норе полгодика и руки на себя наложил — повесился. Царство ему небесное, головушке покаянной. А может, за грехи-то тяжкие на том свете в аду кипит, а то и черти на нем воду возят. На этом-то свете чертям тем от него доставалось. Вот они, поди, и вымещают на нем за все.

О том свете Таисья говорила так, будто он в самом деле существует, и по выражению ее лица видно было, что она искренне сочувствует покойному отчиму, жалеет его своей бабской жалостью, давно уж простив ему все прошлые обиды и глупости все.

Мне же теперь тем более интересно вспомнить то далекое прошлое, когда отец завез нас с Ванькой в Бородихино к Дементию Ивановичу и тетке Александре.

В большом и просторном, как и у дедушки Андрея, доме Чернякиных нас с радостью встретили тетка Александра, очень похожая на мою маму, светловолосая и длинноногая девчонка Тайка, парнишка Тимка, на год старше Ваньки.

Пока тетка Александра суетилась, собирая на стол, Ванька с Тимкой куда-то убежали, а я остался с Тайкой. Она утянула меня в горницу с зелеными садушками в кадках, в горшочках, расставленных на подоконниках. На стенах в темных рамках под стеклом висели фотокарточки. Тая все время весело лепетала, и густо-серые глаза ее улыбались, светились этаким мальчишеским задором. И все удивлялась, отчего я такой черный.

— Ты почаще мойся в бане, вот и будешь белым. Слышишь? — Она достала из своих волос гребенку и расчесала мне вихры. — Ну вот, теперь ты совсем красивый мальчишка. — И предложила: — Пошли на озеро. Тут недалечко.

— Долго-то не будьте, — сказала тетка Александра, — скоро за стол.

Огородною межою между грядок с зелеными косичками морковки и стрелами лука прошли мы к изгороди, пролезли промеж белых жердин и сразу же очутились на зеленом берегу. Здесь паслись гуси с голубоватыми гусятами, плавали по чистой воде утки и селезни. На деревянных, из бревен, мостках стояла на коленях какая-то тетенька и полоскала белье. Пополощенное и выкрученное белье она клала в деревянную лохань, что стояла тут же, по правую от нее сторону. На мостках, свесив ноги и баландаясь в воде, сидели Ванька и Тимка. Они кидали в воду камушки, смотрели, как разбегаются по ней круги и колеблются, точно маленькие кораблики, гусиные и утиные перья.

— Вы что это, — сказала им Тайка, — простуду ногами ловите? А ну вставайте. — И сообщила: — Завтра придут сюда парни и девки, венки в воду будут бросать.

— Какие венки? — не понял я.

— Из березовых веток и цветов, — пояснила Тайка.

— А зачем?

— Гадать будут. Если венок не потонет, то это хорошо. Девка не умрет в этом году и, может, замуж выйдет. А если потонет…

Тайка умолкла, задумчиво глядя на воду, будто там тонул ее венок. Я спросил:

— А твой венок не потонет, ведь правда же?

Она рукой тронула мою голову и сказала:

— Ой, Борька, Борька! Да ведь мне, поди, рано еще кидать венок. Я ведь не девка пока, а девчонка.

Женщина, полоскавшая белье, не вставая с колен и полуобернувшись к нам миловидным молодым лицом, сказала:

— Правда, что девчонка. Токо косы вон сами по себе расплетаются, как у невесты, да в глазах вон что. Сама, поди, была такой-то. Знаю.

Женщина как ни в чем не бывало отвернулась и продолжала полоскать, а у Тайки щеки зарделись. Она ничего не ответила женщине, потому что послышался голос тетки Александры, звавшей нас к столу.

У отца были уже веселые глаза, и дядя Дементий раскраснелся, жевал, чавкал, лез в рот черными пальцами, чтобы вытащить застрявшее мясо. А потом Стал просить отца:

— А ну, Лександрыч, рвани-ка какую. Ну вот эту самую, как ее? Про Ланцова-то. Как он с тюрьмы-то задумал убежать. Люблю, ей-бо, как ты поешь. Горлянка-то у тебя!..

Но спеть отец не захотел, чем наверно и обидел хозяина дома.

Отец его успокоил:

— Погодь, Дементий Иваныч, мы еще споем. Вот будем женить да замуж выдавать… А теперь мне пора и в дорогу. Спасибо за угощение.

— Остались бы ночевать, — стала упрашивать тетка Александра. — Завтра бы на зорьке и поехали. Когда теперь будете — неизвестно.

Но отец торопился, и вскоре мы вновь были в пути. Из Бородихина за поскотину нас провожал Дементий Иванович. Выехали мы совсем другой дорогой, что шла мимо рощи и озера.

Дементий Иванович сидел в передке, поставив ногу на железную тягу и рассказывая отцу о том, как он на базаре в каком-то городе ловко сбыл цыганам старого своего мерина и на вырученные деньги купил для хозяйства новый хомут, железную борону и еще что-то для бабы и ребятишек. И очень был доволен. Отец заметил серьезно:

— Кулацкие у тебя, Демка, замашки. Теперь вон повсюду колхозы да коммуны, а ты вон что… частной собственностью обрастаешь. Как бы тебя того… не тряханули. Смотри! Слыхал, поди?

— Ну ты брось, Лександрыч, — боднул косматой головой Дементий Иванович. — Не пугай. Я не кулак, а середняк. И в колхозе состою. А жисть — она еще покажет, что к чему. Да, да-а!..

За поскотиной он спрыгнул на землю с ходка, попрощался с отцом, с нами. В глазах у него я заметил слезы. Мне почему-то стало его жаль. Вот встретили человека, разбередили ему этой встречей душу и сами укатили дальше.

Я долго смотрел назад, видел, как все удаляется Дементий Иванович от нас, все меньше становится, превращаясь в какой-то темнеющий на фоне ковыльного поля предмет — то ли столб, то ли высокий пенек от сгоревшего при грозе дерева.

Никогда больше не видел я Дементия Ивановича. А вот на могилке его побывал спустя сорок с лишним лет. Побывал и на могиле тетки Александры Андреевны. Жизнь распорядилась так, что бывшие супруги лежат теперь покойно на разных кладбищах на расстоянии семи-восьми километров друг от друга. Тетка Александра — на ильинском кладбище, за деревянной оградой. И могилка ее обнесена железной оградкой — сын Тимофей и старшая дочь Зоя воздали должное покойной. На могилке же Дементия Ивановича торчит из земли какой-то железный остов. И ни оградки, и ни ограды вообще. Кладбище это заброшено. Нет больше села Бородихина. На месте бывших домов и изб растет густо бурьян. И рощи той нет. Вырубили ее за время войны. Только озеро еще зеркально сверкает в низине, и зеленые островки тростника говорят о том, что вода в озере обмелела, и озеро скоро совсем превратится в болото, а там и исчезнет с лица земли, как это уж стало с озерами моей родной деревни Коршуновки.

С мужем Таисьи, Степаном Ивановичем, который и привез меня сюда мотоциклом, побыли мы на кладбище несколько минут. Посидели в сторонке на траве. Тишина такая плотная, ни единым звуком не нарушаемая. Солнце горит в спокойном после ночной грозы голубом небе, зеленый окаем березового леса вдалеке мягко серебрится, переливается в легкой сетке марева. И так несовместима вся эта красота природы, вся благость земная со смертью, с могилами…

Я думал о Дементии Ивановиче. Перед моим мысленным взором он стоял со слезами на глазах, комкал в своих больших жестких руках старенький картузишко, шевелил беззвучно сухими губами. Да-а, как это было давно, словно в далеком, далеком сне.

И рассказ Таисьи про кукушечье сердце припомнил. Смешно и грустно. Только почему-то думалось мне, что покойник был человеком щедрой души, коль уж он песню любил, дорожил счастливыми мгновениями встречи с близкими и родными. Он был простой, малограмотный мужик, но в то же время оставался милым ребенком, для которого Земля никакая не планета под вечным Солнцем, а всего лишь голубые горизонты вокруг родной обители, за светлой далью которых таится нечто сказочно-волшебное, вечно влекущее к себе.

С такими чувствами и мыслями покинул я уже несуществующую деревню Бородихино.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Грозовая ночь

Ночь нас застала в пути.

Большое, с решето, малиновое солнце навалилось на далекий густой ельник и быстро-быстро стало уходить в землю. Еще горбушечка его сочно рдела над темными зубцами того ельника, а уже с противоположной стороны, с востока, набегали по присмиревшей и вдруг потускневшей траве прохладными волнами тени. И небо синевой загустело, будто большое и глубокое озеро. А вскоре в том озере загорелась робким огоньком одна звездочка, потом вторая и много-много других.

Зябкая прохлада льнула к телу, забираясь под рубашку. Отец заботливо укутал меня и Ваньку тулупом. Сидели мы с Ванькой, как в теплом гнездышке, и молчали. Ванька, правда, вскоре засопел сладко, а я все смотрел на ночное поле, на отца, который опять сосал свою папиросу, на звездное небо. Загадочные огоньки. Мама говорила, будто сам бог Саваоф зажигает лампадки и развешивает их по всему небу. Я верил и не верил маме. Пялился в ночное небо, но нигде не мог увидеть там того бога, который мне представлялся седобородым старичком, как наш деревенский слепой Афонюшка. Отец, заметив, что я смотрю на звезды, спросил, чего я так туда таращусь.

— Бога хочу увидеть, — ответил я. — Он огоньки зажигает.

— Бо-ога, огоньки-и, — передразнил меня отец. — Наслушаешься мамку-то… Никакого бога, сынок, нет.

— А сам-то ты? — вспомнил я. — Поешь-то? Что бог на небе сидит и не работает.

Отец рассмеялся тихонько, сказал:

— Про бога-то я с насмешкой. Бог-то бог, да сам будь неплох. А вот про звезды… Ты послушай. Это давным-давно было. Жил бедный мужичонок. Крестьянин. Была у него кривобокая избенка, хромоногая лошаденка, а детей — куча мала. Всковырял тот крестьянин кое-как сошкой полоску за избой, а потом стал зерном ее засевать. Рожью. Идет по полоске, из лукошка зерно берет и раскидывает. А уж темно. День прошел, ночь настала. Не видно совсем, куда зерно бросать. Небо черное, сажи чернее. Остановился мужичонок, думает, как дальше ему быть. И тут придумал. Видит: рожь в лукошке светится. Он полную горсть взял да и сыпанул по небу. Как сыпанул, на небе сразу же и засветились огоньки. Яркие-преяркие, баские-пребаские. Звездочки. Светло от них, крестьянину-то все и видно стало. Он и засеял свою полоску. Рожь уродила хорошая, прямо как серебро. Ну, а небо с тех пор таким вот и осталось — все в звездах. Вишь, как они там играют. Ба-аско!

Я смотрел, и мне почему-то очень хотелось бросить в небо пригоршню ржи, увидеть, как станет еще больше звезд. И я уж любил того бедного крестьянина, отца, ночь эту звездную — первую мою ночь в открытом поле, в дороге.

А дорога невидимая вела нас теперь вдоль березового колка, который чисто белел частоколом стволов. От густой листвы веяло огуречным запахом. Стало очень свежо. Листья на деревьях дрогнули и зашелестели. Потом все смолкло, притаилось как-то. И вдруг небо над нами озарилось и медленно, с трепетом погасло. Словно кто-то там растворил потайную дверцу и с неохотой вновь ее притворил.

— Ёк-макарёк! — сказал удивленно отец. — Вот это номер. Гроза идет. Искупает она нас до ниточки. Ну и ну!

Я только теперь заметил, как по небу рваными темными клочьями быстро бежали нам навстречу тучки — гонцы грозовой тучи, что была где-то еще далеко.

Отец обеспокоенно смотрел вперед, соображая что-то. И опять небо озарилось. На этот раз продолжительнее и ярче. Послышалось отдаленное громыхание. И едва оно смолкло, как впереди нас на темном горизонте причудливым деревцем расцвела молния, лихорадочно играя каждой своей золотисто-синей плетью, и потухла. Вновь послышался гром — озорной, веселый. И я не мог оторвать глаз от горизонта — ожидал чуда. И чудо свершилось. Я едва не вскрикнул от восторга, когда озарилось полнеба и я увидел сказочный дворец. Он был весь из чего-то воздушно-голубого, нежно-розового, с белоснежными, как пух, легкими, громоздящимися друг на друге куполами. Дворец возвышался над землей, над нами.

Я засмотрелся и не заметил даже, как остановился ходок.

Отец при глухом и не страшном ворчании грома сказал:

— Приехали. Надо скоренько мастерить балаган. А то как хлобыстнет!

Он пошарил в передке и вытянул из-под сена топор. Заторопился к мелколесью. Из темной чащобы доносились мягкие секущие удары.

Но-вот отец приволок большущую охапку веток, потом сбегал и приволок еще, стал обставлять ими ходок. Сперва с одной, затем с другой стороны. После чего забрал из ходка сено и постелил его на ветки под ходком. Мне пришлось спрыгнуть на землю, а спавшего Ваньку отец снял вместе с тулупом и положил возле ходка. Потом он определил нас под навес. Сам же укрыл своим дождевиком верх балагана, распряг Игреньку, стреножил и оставил пастись. Через узкую лазейку просунулся в балаган, прилег возле меня, говоря:

— Ну что, сынок, не утонем, поди. Держись. Я с вами.

Над нами погромыхивало все чаще и настойчивее. Я слышал, как сильно и ровно бьется сердце отца, и было мне покойно и надежно. Когда затихали громовые раскаты, то слышалось похрумкивание и пофыркивание пасущегося коня.

Но вот при полной тишине застучали по листьям, по отцовскому дождевику редкие крупные капли. Застучали и смолкли, как бы выжидая своего момента. Ливень хлынул будто из разверзшегося от громового удара рева, зашумел так, словно земля заклокотала от радости и веселья.

— Ливану-ул, — сказал отец над моим ухом. — Несдобровать нам, наверно. Поплыве-ем…

Сверкало, громыхало, шумело. Вокруг нас творилось что-то невероятное. Мне было и жутко и радостно. А когда сверкнуло и треснуло совсем рядом, то я сперва будто ослеп и оглох, полетел в какую-то бездну, а потом почувствовал, как по всему телу забегали мурашки и от сердца откатило. «Вот это да-а!» — невольно подумал я, хотя мама всегда учила нас во время грозы не охать, не ахать и не восторгаться, потому что случиться может самое худшее — убьет громовою стрелою. А чтобы мы не боялись грозы, она заставляла есть заплесневелую кулажную корочку.

Не могу понять до сей поры, откуда мама взяла такое. Но тогда мы ее слушали и ели ту самую, не очень приятную на вкус кулажную корочку.

В наш балаган стала протекать дождевая вода. Отец забеспокоился, заворчал, стараясь укрыть нас с Ванькой. А Ванька дрыхнул себе, ничего не слышал и не ощущал. Его, наверно, в то время хоть и под дождь положи, так он не проснулся бы. Вот уж любитель поспать. Медом не корми.

Неизвестно, что было бы с нами дальше, если бы дождь неожиданно не смолк. Его как обрезало. Это сразу же после страшного грозового удара. Ушел дождь дальше, в сторону нашей родной деревни, где, может быть, уже посапывал в зыбке новорожденный мой братец Шурка.

Отец раздвинул ветки, вылез из-под ходка наружу. Под его сапогами захлюпала вода.

— Мамочки мои! — удивился отец. — Вот это налило. Хоть на лодке плыви. Трава и хлеба теперь пойдут в рост.

Он копошился возле ходка, а я в проеме между ветками опять смотрел на звезды. Звезды ярились в бездонной синеве, омытые ливневым дождем. Скупым их светом были настояны видневшиеся повсюду островки луж. Хотелось вылезти из-под ходка и побегать по этим лывам, порезвиться на просторе среди этой сказочной ночи тридевятого царства. Но вернулся отец, увидел, что я не сплю, и сказал:

— Будем двигать дальше! К утру как раз и приедем.

Ваньку отец опять перенес в коробок. Он что-то мычал спросонья, чмокал губами, будто коня понукал.

Игренька уже был запряжен, и мы тронулись. Мягко, легко тронулись, точно поплыли. От Игреньки густо валил пар, под копытами иногда хлюпало, булькало и чавкало. Было свежо и покойно. Послегрозовой воздух был сладок. Он пахнул молоденькими огурчиками, какие я минувшим летом срывал, таясь от мамы, с высоких навозны́х грядок и тут же съедал за милую душу.

Хорошо лежать на подушках между дрыхнувшим Ванькой и отцом, который покуривал самокрутку, не вынимая ее изо рта. Красно вспыхивала папироска, а там, вверху, все так же ярились звезды. От нас они не отступали ни на шаг. Это было интересно. Именно с той ночи и полюбил я звездное небо с его вечной загадочностью.

И, глядя на звезды, я незаметно уснул.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ольгино и река Тартас

Когда я раскрыл глаза, то мне показалось, едем будто мы в обратную сторону, домой. Отец, видно, схитрил. Пока я спал, повернул коня назад. Я подхватился, затормошил отца:

— Тятя, тятя, а мы куда?

— Беда прямо с тобой, — отозвался отец. — И чего тебе не спится? Спи давай. Утро-то только забрезжило. Вот встанет солнце…

Я получше осмотрелся — едем правильно. Но как все удивительно красиво вокруг! Все так изменилось после грозовой ночи! Звезды на небе слиняли, померкли в молочно-белом свете. А там, далеко впереди, над забеленным туманом темным окаемом леса малиновым цветом рдела полоска зари. Повыше той полоски кучерявыми барашками отдыхали три облачка. Снизу они чуть-чуть зарозовели, будто их обмакнули в луковичный отвар, каким мама на пасху красила яйца. Было свежо и зябко. Я получше укутался в тулуп, ожидая восхода солнца.

Быстро посветлело. Земля широко распахнулась, стало просторно и раздольно. Узкая черная после ливня дорога вела через зеленое поле далеко, к голубеющему на горизонте лесу. Там уже из малиновой полоски разгорелось жаркое пламя, позолотив до огненной яркости края облачков.

Взошло молодое глазастое солнце. Оно брызнуло горячими лучами прямо в лицо, и я невольно зажмурился. Перед закрытыми глазами у меня стояла радуга. Мне казалось, будто я вдруг окунулся в огненное озеро и теперь плыл и плыл по его горячим, легко вздымающим меня волнам. Сердце замирало от восторга. Надо было бы разбудить Ваньку, но я побоялся, что он меня станет в бок шпигать кулаками. Не любил, когда сон его недосмотренный нарушали. А-а, пускай себе дрыхнет, просыпает такое дивное диво — встречу с солнцем, рождение нового воскресного дня.

Запели разноголосо всякие пташки — день новый приветствовали. И отец вдруг тихонько запел:

Вот на пути-и-и село мое родно-о-ое,

Колоко-о-ольчик прозвене-е-ел…

Неожиданно повернувшись ко мне черно-щетинным лицом, он сказал:

— Ну вот, сынок, уже и приехали. За тем вон леском и Ольгино. С солнцем выехали из дому, с солнцем и приедем сюда. Ну ты, малютка! — крикнул он на Игреньку, и тот сразу же перешел на рысь.

Задребезжала разбуженно все та же железячка где-то под ходком, и прицепленное сзади пустое ведерко тоже забряцало весело, будто подыгрывало резвому бегу лошади: тра-та-ра-ра! та-рара-ра! Ошметки грязи летели из-под копыт, колес, тоже выстукивали какую-то веселую музыку.

За леском, на позолоченной солнцем равнине, взору предстали сгрудившиеся тесовыми и пластяными[5] крышами дома, избы, вешками торчавшие скворечни, колодезные журавли.

По левую сторону села, за пряслами огородов, синела среди зеленого и нежно-розового большая вода. То было озеро, как пояснил мне тут же отец. Тартас же протекал в противоположной стороне и отсюда виден не был. Ну, а Старый Тартас?..

— Увидишь еще и эту речушку, — сказал отец, подшевелив опять Игреньку.

Мы миновали поскотину через распахнутые настежь жердяные ворота. Проснулся, слава богу, и Ванька. Глаза продрал, тоже стал зыркать по всем сторонам.

Едва мы въехали в широченную улицу с палисадниками, с красовавшимися в окнах домов садушками, когда нам повстречалась смуглолицая женщина. Она несла на коромысле две деревянные бадейки и будто в каждой бадейке несла по солнцу. Подол цветного сарафана женщины был подоткнут за поясок фартука.

— Здорово, Катя! — крикнул отец и попридержал коня.

— Васька! Братец!

Женщина хлопнула себя по бедру, опустила на землю бадейки и подбежала к ходку. Они с отцом обнялись. Потом тетка Катя к нам с Ванькой сунулась, ласково затараторила:

— Цыганчата вы мои ненаглядные! Галчата желторотенькие! Приехали в гости. Вот уж бабушке-то радость!..

— Ну ладно, — перебил ее отец. — Ты, сестра, там что-нибудь приготовь. Я зайду. Твой-то дома?

— А то где же еще? Дома, дома, — ответила тетя Катя. — Заходи, братец, как же. С ребятишками. Угости-им! Ведь мы с тобой скоко уж не виделись-то? Песни попоем.

— Попоем, сестра! — тряхнул отец головой. — Уж это мы с тобой!..

— Ой, батюшки! — вскрикнула тетя Катя, всплеснув ладошами.

Я видел, что Игренька пьет из бадейки воду. Но вот он поднял голову и посмотрел на тетю Катю. Сказал будто: «Извини уж меня, нахала. Но водичка такая вкусная, что трудно от нее оторваться». С нижней мягкой губы его срывались светлые капли и беззвучно падали на дорогу.

— Бедненький, — сказала тетя Катя, жалея Игреньку. — Поди, ночь целую не пил? Ну пей, пей. Я еще схожу на речку.

Игренька мотнул головой: спасибо, спасибо! Пить больше не стал — посовестился. И мы поехали дальше, а тетя Катя заторопилась домой.

Встретил нас дядя Роман — синеглазый, светлолицый, не похожий на отца, веселый и добродушный человек. Мы еще только с дороги свернули и к воротам подъезжали, а он уж вот, нам навстречу летит. И возбужденно говоря, с отцом здороваясь, он тут же бросился к коробку, меня сцапал и понес приговаривая:

— Ну-ка, ну-ка! Пускай посмотрит на тебя, молодца, бабушка твоя Авдотья.

Я начал было вырываться, но куда там! Так и занес меня дядя Роман в избу, где было просторно и светло от прущего в окно солнца. Пахло вкусно печеными лепешками и жареным мясом. Бабушка Авдотья хлопотала возле печи — маленькая, худенькая, как девочка, но громогласная. Она на меня уставилась строгими глазами и громко, на всю избу, сказала:

— Иди-ко к бабушке, не топырьси. Ишь какой черноликий да востроглазый. Разбойником, поди, растешь? Ну, ну! — И легонько тронула рукой мою голову. — Исть небось хошь? Я вот тебе оладышков.

Вошли в избу отец и Ванька. Отец тоже громко поздоровался с бабушкой Авдотьей:

— Здорово, мать! Принимай гостей со всех волостей! — он шагнул к бабушке и бережно ее к себе прижал.

Бабушка чуток всплакнула, сказала:

— Ох, Васькя, Васькя (она так и говорила — «Васькя»), отпетая твоя головушка. Совсем забыл мать родную — глаз не кажешь.

— Вот и показал, — ответил отец. — И нечего мокроглазить. Радоваться надо. Внуков вот тебе привез. Вишь, какие два коршуненка. А там и третий, наверно, уж родился. Так что, мать, Васька твой в грязь лицом не ударит. Колхозников мастерю. Плотников. — И дяде Роману подморгнул.

— Да уж куда там — еро-ой! — бабушка головой покачала, строго и с любовью на отца глядя. — Сказывай, как живешь-то.

— Вот и живу, — ответил отец. — Ни гладко и ни коряво, ни сладко и ни дыряво. Как говорится, босиком и ножик за голяшкой.

— Безунывный ты, Васька, человек, — сказала бабушка. — Может, так-то оно и лучше. Ну, да ладно. Сегодня праздник. Умывайтесь, да будем за стол садиться. — Она только теперь будто заметила Ваньку, который о чем-то разговаривал с Колькой, сыном дяди Романа, худосочным светловолосым мальчуганом постарше меня.

С Колькой и сестрой его Марусей мы не разлучались все дни, пока гостили в Ольгине. А когда уезжали, то расставаться не хотелось, хотя меня и очень, тянуло домой…

Еще до завтрака отец сказал, что надо сводить Игреньку на водопой. Шустрый Колька вызвался первым. Он тут же ловко вскарабкался на спину коня. Дядя Роман посадил позади него Ваньку, а я стоял и молчал огорченно. Очень хотелось поехать с ними, посмотреть Старый Тартас, да только верхом на лошади мне ездить еще не случалось.

— Ну, а ты, Борька, — спросил меня дядя Роман, — тоже небось хочешь прокатиться? Давай, садись и ты. — Он легонько меня поднял, и я очутился впереди Кольки, возле самой гривы.

— Держись за гриву, — сказал мне дядя Роман. — А ты, Колька, не гони, потихонечку. Слышишь?

Я вцепился, как клещ, в гриву. Высота была страшная, и пока мы доехали до речки, я все про себя ойкал и все мне казалось, что вот сейчас полечу вниз. Колька над ухом У меня пищал:

— Да ты не бойся, не окостыживайся так. А то будешь таким трусливым — в красную кавалерию не возьмут.

Про всякий страх я забыл, как только увидел речку.

— Старый Тартас! — воскликнул я.

Но Колька сказал:

— И не Старый Тартас, а просто Тартас. Старый супротив этого — речушка. В ней воды-то — воробью по колена, а этот ого! Вон, видишь?

Тартас встал у нас на пути широкой полосой, которая сверкала, переливалась вся серебряной чешуей. Глаза слепило. Но когда мы подъехали совсем близко и остановились на высоком берегу, картина чудно изменилась. Река потухла, потемнела вдруг, а потом и заиграла, засветилась изнутри разными цветами и красками. От края этого берега, что яично желтел внизу, вода была медно-розовой, как негусто заваренный чай в стакане, дальше — молочно-голубой с купоросным отливом, еще дальше-она студено синела, сливалась с маслянистой, как деготь, чернотой. В той дегтярной, зеркально поблескивающей черноте отражался противоположный крутой и обрывистый берег с гущиной зелени ракитника, верболоза и краснотала. Про эти растения доведался я потом у того же Кольки.

Дядя Роман, который, оказывается, шел следом за нами, ссадил нас с Игреньки, и мы тут же крутой дорожкой спустились к Тартасу и оказались на песчаном прибрежке. Чистый, как сахар, песок крахмально поскрипывал под ногами, прохлада приятно щекотала подошвы. На влажном плотном песке оставался след с пуговками пальцев и лунками пяток.

От воды тянуло знобкой сыростью, пахло багульником. Это оттого, узнал я со временем, что Тартас берет свое начало из нарымских холодных болот и ключей, из многочисленных больших и малых озер, которые полнятся веснами талыми снегами.

Тартас ворочался в тесных берегах, ворчал сердито, всхлипывал от бессильного негодования, от обиды, крутил воронки, разгонисто, мощно нес свое мускулистое тело к крутому повороту влево и терялся где-то там, вдали, извиваясь могуче среди темной зелени кустарника.

Дядя Роман поил Игреньку, для аппетита подсвистывая ему: «Фьють! Тью-ить! Тью-ить!» Игренька пил большими глотками. Когда он от воды оторвался, то с замшевых губ опять, как и тогда, когда мы встретили тетю Катю, срывались серебряные капли и с тихим звоном гасли в реке: клюк! клюк! клюк!

Мне тоже захотелось попробовать воды. Я присел на корточки, ковшиком сложил ладошки и окунул их в речку. Руки мои будто обожгло, но я не ойкнул. Зачерпнул С бисеринками ледяной воды и отхлебнул немножко. Заломило зубы, засластило на языке. Тогда я отхлебнул еще и еще — всю и выпил.

— Что, Борька, сладкая водичка в нашем Тартасе? — спросил дядя Роман, и я должен был признаться, что сладкая.

— То-то же! — кивнул дядя Роман. — Мы чай-то пьем без сахара и конфет. Так что оставайся у нас. Согласен?

Я бы согласился, чтобы каждый день бегать к Тартасу, любоваться им, слушать его журчание, да надо будет ехать домой, увидеть маму, сестер Валю и Зойку, но главное — братца Шурку. Без меня-то как он там будет расти?

Назавтра мы снова пришли на берег реки. Весело было в тот воскресный день на Тартасе. Народу сюда привалило! Весь берег и широкую солнечную поляну запрудили нарядно одетые парни и девки, шумливая ребятня. Пришли и старики и старушки поглядеть на праздничное веселье.

Сперва все смотрели, как девчата бросали в речку тяжелые венки из березовых веток. Венки плюхались в воду, их подхватывало быстрое течение, несло, кружа и качая, а за ними следом, до самого поворота реки, бежали те, кто бросил, и мы, ребятишки. Интересно, потонет венок или не потонет. А еще интересней было видеть испуг и растерянность какой-нибудь гадальщицы, когда венок ее вдруг начинал захлебываться, делать опасливые нырки, а потом уходил под воду и больше не показывался. Девушка всплескивала ладонями и тихонько стонала:

— Ой, потонул мой веночек!

Но подходил к ней парень, брал за руку и уводил на поляну, где кружил веселый хоровод. Большой-пребольшой, яркий-преяркий — любо посмотреть и послушать. Девушки и парни чистыми, стройными голосами пели:

Как у нашей Манюшки —

Не удались шанюшки.

Ой-люли, ой-люли-и-и,

Не удались шанюшки.

Манюшка, в розовом платье, с венком на голове, стояла в середине хоровода — тихая, опечаленная. Вышел к ней парень. Рубаха на нем кумачовая под поясок, сапоги бутылочкой, папаха барашковая набекрень. Чуб кучерявый из-под папахи буйно вьется. Хоровод поет:

— Не печалься, душенька, —

Говорит Ванюшенька.

Ой-люли, ой-люли,

Говорит Ванюшенька.

Ванюшенька берет Манюшку под руку, и они идут по кругу. Ванюшка под дружное «Ой-люли, ой-люли!» поет задористо:

Продадим мы сапоги

С золотой подковкою,

Испечем мы пироги

С маком и морковкою.

Что дальше тут происходит — не знаю. Все мы — я, Ванька, Колька, Елисей и Устин, тоже наши двоюродные братья, бежим туда, где ребята повзрослее нас играют в лапту, в чижика, в корчажки. Бегают, кричат, смеются. Особенно шумно там, где играют в корчажки. Когда мы подошли, то увидели такую картину. Четверо мальчишек раскачивали за руки и за ноги конопатого ощерившегося пацана и под дружное «раз, два, три!» ударяли им того, кто стоял, изображая собою четвероногого. Удары были мягкие, но сильные. Тот, что на четвереньках, при каждом ударе тыкался лицом в землю под дружный хохот ребятни. Один раз он обманул, лег на живот, но за этот обман получил такого шлепака, что хрюкнул, как поросенок, пробороздив носом в траве дорожку. Он тут же подхватился и дал деру под разноголосое улюлюканье ребят.

Потом уж мы смотрели игру парней и мужиков в «орлянку». Эта группа была окружена толпой зевак, в основном из мальчишек, в числе коих оказались и мы.

Парни и мужики — человек десять — стояли кругом, на шаг, на два друг от друга, а один находился в центре и вел игру — банковал. На травке у его ног лежал синего сукна с блестящим черным козырьком картуз, в котором серебром и медью поблескивало несколько монет. Смуглое лицо парня было сияющим: ему, как видно, везло. Даже темные волосы, казалось, закрутились в кольца с лихой удалью, сине-белые глаза-шары распахнулись озорно. Звали его Андриян.

Как только мы оказались зрителями, Елисей восхищенно сказал:

— Андриян центровой! Ну, братцы, теперь держись! Андриян — ого! Круга два теперь обойдет. Он везучий. Вот увидите!

— И не обойдет! — твердо возразил какой-то рыжий и пучеглазый малец примерно одних лет с Елисеем.

— А я говорю — обойдет! — настаивал на своем Елисей.

— Не обойдет!

— А вот и обойдет! Спорим? Спорим! На что?

— Да хоть на что! — загорелся уж Елисей. — Ну, давай…

Но поспорить им так и не пришлось. Игра продолжалась, и надо было не упустить ни одного момента.

Андриян на монетку поплевал, кивнул кудрявой головой в сторону неказистого на вид мужика, сказал с шуткой-прибауткой:

— А ну, Кирюха, ни пера тебе ни пуха! Называй цену хоть на всю казну!

— На всю не надо, а на пятак давай! — ответил Кирюха и зачем-то поддернул штаны, насторожился.

Насторожились играющие и все, кто наблюдал за игрой.

Андриян опять поплевал на монетку, положил ее на ноготь большого пальца правой руки и со словами: «Взвейся голубком, упади пятаком!» — запустил монетку в небо. Она и в самом деле взвилась голубком высоко-высоко, и все, затаив дыхание, смотрели, как крутится, поблескивая, монета, зависая в синем небе, но вдруг сорвалась и полетела к земле.

Она упала беззвучно в самом центре круга, и Андриян сразу же придавил ее ногой, спрашивая у Кирюхи:

— «Орел» или «решка»?

— Давай «орла»! — будто в отчаянии сказал Кирюха и ринулся в центр круга к Андрияну.

Остальные мужики и парни тоже поспешили удостовериться, что там, «орел» или «решка». За взрослыми увязалась и ребятня. Мне, например, очень хотелось увидеть, что там за «орел» и что за «решка». Мужики не сердито, но властно на нас зашумели:

— А ну, а ну, голытьба, осади назад! Не путайтесь под ногами.

Кирюха продул. Андриян, улыбаясь, говорил ему:

— Ну, раз не так, то и гони пятак!

— Твоя взяла, молодец, — сказал упавшим голосом Кирюха и бросил в фуражку пятак. Пятак звякнул о другие монетки, успокоился, а Кирюха опять поддернул штаны, вышел из круга — отыгрался. На его место тотчас же встал другой мужик из толпы. Игра продолжалась.

Андриян под гул одобрения и восхищения обошел весь круг и остановился на новеньком, что стал вместо Кирюхи.

— Ну, об меня-то ты, брат, запнешься! — самоуверенно сказал мужик, кивая лохматой головой, как лошадь в жару. — Сколько там у тебя в казне?

— Три с полтиной будет, — ответил Андриян, на этот раз не улыбаясь. Только глаза его по-прежнему были распахнуты озорно. — На все, что ли, дядька Федул, бьешь? Ой, смотри, нечем будет опохмелиться!

— Давай, давай! — опять кивнул головой дядька Федул. Он был навеселе и хотел показать себя перед всеми мужиком стоящим, не трусом и не бедным. — На всю твою казну давай! Обдеру!

— И обдерет! — возрадовался рыжий и пучеглазый.

— Не обдерет! — возразил ему Елисей. — Спорим?, Ну, спорим?

Но и на сей раз им поспорить не удалось. Все внимание было привлечено игрой. Опять все смотрели, как крутится, зависнув в синем небе, монетка, как она сорвалась и полетела к земле. И тут же нога Андрияна придавила ее. Все замерли, напряглись в ожидании.

— «Орел» или «решка»?

Дядька Федул затылок поскреб, затем резко махнул рукой и прорычал:

— Ай, «решка»!

Все сдвинулись в одну кучу и тут же расступились, отхлынули назад. В центре стояли только дядька Федул и Андриян. Андриян улыбался, а дядька Федул все еще смотрел на злосчастную монетку, не веря, что она упала не на «решку», а на «орла».

— Ну что, дядька Федул, и ты продул! — сказал Андриян, и кругом все захохотали.

Я тоже не мог удержаться от смеха, видя, с какой неохотой выкладывал деньги в фуражку проигравший дядька Федул.

— Ты, наверно, колдун какой-то, — говорил он Андрияну. — Слово знаешь, никак? Ишь! Надо же так! У всех, а?.. Ну и фартовит, сукин кот! Фартовит!..

— Ну, что я говорил? — почти набросился на рыжего Елисей. — Что я тебе, лупан, говорил? Зря не поспорил. Ты бы счас у меня…

Я уж радовался и за Андрияна, и за Елисея, который хоть и не заспорил, но оказался прав, когда в круг пробрался отец и говорит Андрияну:

— А ну, браток, давай-ка и я чуток! На всю твою казну.

— Да ну?! — так и вытянулся перед отцом Андриян. — А деньги есть?

— И куры не клюют, — усмехнулся отец. — Проиграю — Игреньку тебе своего отдам. Проиграешь ты — женку твою, красавицу Василину, к казне в придачу забираю. А?

Вокруг все загудели шмелиным роем, кто-то и засмеялся.

Я подумал, что отец подвыпил и теперь решил совсем оскандалиться перед своими земляками.

— Шутни-ик! — с натянутой улыбочкой сказал Андриян.

— Шутник — петух, — сказал отец. — Воду пьет, а не того… Так что не трусь. Ты мужик фартовый, вот и мечи. Хоть «решка», хоть «орел».

— Ну, ежели так… — приободрился Андриян. — Так что, «решка» или «орел»?

— Давай «орла»! — вздернул головой отец. — Я ведь и сам вроде как из породы орлиной. Крой!

Толпа занемела, а я так вовсе не чувствовал под собой земли. И то ли я во сне, то ли все это мне чудится. Игренька!.. Как же мы тогда домой-то?.. Ну, тятя! Хотя бы выиграл. Хотя бы… Я со страхом и надеждой смотрел, как монетка взвилась в небо и оттуда летела вниз, на землю. Никто даже не шевельнулся, с места не сдвинулся. И тут я услышал:

— «Решка»!

Это сказал счастливчик Андриян. Тогда-то и загудела толпа.

Все, проиграл тятя!

— А ну, погодь! — сказал Андрияну отец и наклонился, чтобы поднять с земли монетку.

Он поднял эту злосчастную монетку, повертел ее перед глазами, на Андрияна еще с прищуром и улыбочкой посмотрел, а тот, Андриян-то, в лице вроде бы переменился — побледнел, скис как-то. И виновато будто, растерянно стоит перед отцом. Чего это вдруг с ним?

— Да, промашку я дал! — сказал отец. — Бери, друг, свою монету. — И, взяв левую руку Андрияна, положил в ладонь монетку. Добавил: — Игренька твой. Но учти! Перед тем, как отдать тебе Игреньку, я прокачу тебя так, что и кудри с твоей золотой башки слетят!

Потом уж отец по секрету мне сказал:

— Ты, сынок, не переживай. Игренька был наш, нашим и останется. Домой мы докатим с честью. Ну, а этот самый Андриян… Таких-то жучков-мужичков на белом свете много, особо в игре азартной. Андриян этот — дядька ушлый. Две монетки у него в руке. Одна монетка с той и другой стороны «решка», другая — «орел». Вот он и обдуривает всех. Но я это заметил, да и разыграл комедию. А скажи я про то мужикам, так они бы его, того Андрияна…

Я и верил и не верил отцу, но все равно проникся к нему еще большей любовью. И счастлив я был, и много было у меня радости в этот воскресный день.

Впервые видел я церемонию свадьбы. Только мы ушли с берега Тартаса и вступили в улицу, когда нам навстречу тройка катит. Три серых рысака — коренник и два впристяжку — шеи на сторону повыгибали, уздечки у них в алых лентах, в челках — тоже ленты вплетены, и дуга повита алыми и голубыми лентами, утыкана зелеными ветками; под дугой три колокольчика звенят-позванивают, сзывают на свадьбу честной народ. И народ заранее повысыпал из своих жилищ, чтобы с улыбками и поклонами встретить свадебный поезд, так красиво гарцующий по широкой улице.

На специально пристроенной в ходке скамейке, покрытой кумачом и застланной подушками, восседали жених и невеста. Невеста в белой фате, с венком из полевых цветов на голове, а жених в черном пиджаке, белой сорочке, в высокой темно-синей фуражке с лакированным, как у Андрияна, козырьком. Такие они оба красивые, что не насмотришься. Все это было будто не земное, а пришедшее откуда-то оттуда, из прекрасного, мне не известного пока загадочного мира.

Через сорок пять лет приведет меня вновь дорога моя в навсегда любимое мной отцовское село Ольгино. Запомнившиеся в детстве места, по которым мы тогда ехали с отцом, узнавал я и принимал всем своим сердцем. Теперь мы с братом Иваном ехали не на ходке, запряженном Игренькой, а на мотоцикле, управляемом тем же Степаном Ивановичем, нашим зятем.

Память детства подвела нас. От Усть-Изеса взяли мы влево и полетели мимо синих озер и колдобин, мимо густых алапов, через солнцем озаренные гривы и пажити, через обширные луга с голубыми корчажками стогов и стожков, пока не налетели на приютившееся посреди поля в окружении дальних лесов бревенчатое жилье — домишко какой-то там полевой бригады. Возле домишка того стояла не то телега, не то фургон, а рядом с фургоном стоял деревянный лагушок. На треск мотоцикла из фургона поднялся худой и длинный, густо заросший пегой щетиной мужик моих примерно лет. На наш вопрос, как попасть в Ольгино, мужик удивленно вскинул выжженными на солнце бровями и глухим голосом сказал:

— О-ого! Далеченько это вы, ребята, забрали. Теперь либо назад давайте, либо вот так, — показал на юг рукой, — напрямик через поле и пашню. Проедете, не застрянете.

Напившись из лагушка озерной слащавой воды, мы рискнули двинуть напрямик. И намаялись порядком, пока через низинное густотравье, потом через свежую пахоту проволокли мотоцикл и выбрались наконец на ровное поле. Впереди, залитое августовским солнцем, плыло в мареве, село Ольгино. В него мы въехали со стороны скотных дворов, переполошив гребущихся на дороге кур.

А вот и та самая широкая улица, на которой в тот давний-предавний день весельем кипела свадьба. Кто она была, та невеста, кто был он, ее жених? Какая судьба их постигла? Если живы, то им уже за шестьдесят. Но для меня они всегда остаются молодыми и красивыми. И свадьба их, первая мною виданная и слышанная свадьба, навсегда остается для меня самой яркой свадьбой.

Теперешние свадьбы, особенно в городе, мало интересны, хотя они и многолюдны и проходят иногда в просторных свадебных залах, в ресторанах. Какими-то показными, неестественно шумными, бездушными кажутся мне такие свадьбы. Притащится группка музыкальных юнцов — усатых, бородатых, волосатых (прямо тебе попики), и, подвыпив для храбрости, ударят разом во всю мощь электроинструментов, и — пошла плясать губерния. И будет долго и нудно стонать, чуть ли слезами не исходить, через микрофон горе-певец. А хуже того, когда запустят магнитолу и магнитола та заладит металлическим голосом одну и ту же тошнотворную песенку: «Ни минуты покоя! Ни секунды покоя! И никак не пойму, что же это такое!»

И впрямь, от такой песенки нет никому покоя, а тем более трудно понять, зачем она и к чему тут, на свадьбе. Редкостью теперь становятся народные песни за свадебными столами. А жаль, жаль…

Мы приехали в дом тети Кати, младшей сестры отца, и после первых объятий пошел я на речку Тартас. Пошел с детства знакомой мне улицей. Была она все такой же и в то же время совсем другой. Здесь уже не было многих домов, не было и дома бабушки моей Авдотьи Григорьевны. И самой бабушки давно уж не было — померла. Не было и дяди Романа и сына его Кольки. Дядя Роман не вернулся с войны, а Колька умер от болезни: надорвался в те самые трудные для всех нас годы. Не было и Елисея… И многих, многих из тех, кого знал я в прошлом.

Однако самой ощутимой для меня утратой была утрата дяди Романа. Я постоянно о нем помню. И не только о нем одном, но и о всех наших мужиках, что не вернулись с войны. И когда мне случается бывать в городах Украины, я всегда нахожу время сходить к мемориалу, чтобы прочитать на мраморных плитах имена и фамилии павших за освобождение Родины. Знакомых сибирских фамилий встречается много, но нигде не нашел я фамилии дяди Романа или фамилии друга моего детства, постоянно жившего в большой нужде и так рано погибшего — Петра Тихонова. Где-то, где-то тлеют-дотлевают их косточки. А может, те человеческие кости и черепа, что с поразительной для меня неожиданностью увидел я на одном из островков посреди Днепра, и есть их останки? Как знать?..

Старый Тартас совсем пересох, только ручеек лениво струится по его глубокому дну, и в том ручейке полощутся гуси, утки. Наведываются сюда и свиньи. В жару они плюхаются в воду и лежат, блаженствуют. Ну, а Тартас по-прежнему могуче несет свои воды, которые он берет из нарымских озер и болот. Стремителен Тартас. Я только нырнул, как меня уж подхватило и понесло, понесло…

Ободренный холодной водой Тартаса, я вскоре сидел за столом в доме тети Кати. Собрались близкие родственники — двоюродные сестры с мужьями, братья с женами, их ребятишки. Большое и веселое получилось застолье. Такая ведь все-таки встреча! И как тут не попеть на радостях, не поплакать и не посожалеть о навсегда ушедших родных наших людях, о том прекрасном и дорогом далеком времени, когда солнце нашей жизни светило молодо и ярко. И вот тут, за столом, вспомнил я тот удивительный вечер в избе бабушки Авдотьи и дяди Романа. Как пели тогда тетя Катя, отец мой; тетка Васена, тетка Варька, дядя Роман и бабушка Авдотья. Попробую об этом рассказать.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вечер песен

Свадебная компания из пятистенка под тесовой крышей переметнулась с песнями под гармонику в противоположный конец села, и веселье как бы приутихло, пошло на убыль вместе с окончанием такого большого-пребольшого и светлого дня. Отца песни растревожили. Я видел, как он, выйдя за ворота, долго стоял и слушал с задумчивой улыбкой на сухом и смуглом лице. А потом меня заметил, спросил:

— Слышишь, сынок, как они заливаются? Нравится? То-то же! Ну, погоди, и мы свое покажем. Вот как соберутся наши…

Наши собрались перед вечером, еще до заката солнца. Сидели тесно за большим столом, на котором в глиняной посудине парила картошка в мундирах — любимая еда моего отца, горячие, только что из печи, клецки в чугуне, вареные яйца в тарелке, нарезанный большими ломтями ржаной хлеб и еще какая-то стряпня.

Отец и тетя Катя заняли место в торце стола справа, возле окна; дальше расположились тетка Васена и ее муж Мелеха; за ними — тетка Варька со своим худосочным «папаней», как она называла мужа. Ближе к краю стола сидели дядя Роман и его жена Арина. Бабушка Авдотья примостилась на маленькой скамеечке в торце стола, с левой стороны, чтобы можно было в любое время подняться и что надо подать.

Мы вчетвером — я, Ванька, Колька дяди Романа, Елисей тетки Васены — забрались на полати. Лежишь ты там на какой-нибудь лопотине, не говоря уж о подушке, никому не мешаешь, а все тебе оттуда хорошо видно, как с наблюдательного пункта, все тебе великолепно слышно, да и из стряпни что-нибудь нет-нет да и обломится. Подымется чей-то родитель или родительница из-за стола, увидит этакие смирненькие мордашки, жаждущие глазенки, вот и расчувствуется и сгребет со стола крючков-багричков и подаст говоря: «А ну, сорванцы, поточите за компанию зубы. Ешьте на здоровье да растите». И ты уж через край доволен. И еще больше внимателен, еще старательнее запоминаешь каждую песню, каждый голос, каждое движение или улыбку на лицах поющих. Так было и теперь. Бабушка Авдотья подала нам по творожной ватрушке, и мы медленно ели маленькими кусочками, подолгу разжевывая, наслаждаясь лакомством. И внимательно следили за всем происходящим.

Заполошный Мелеха бормотал там что-то непонятное, и тетка Васена сердито на него косилась, а то и говорила:

— Ну-у, холера тебя возьми! Хрюкаешь, как боров. Жри давай, да токо не чавкай.

Мелеха, видно, старался не чавкать, но от такого его старания получалось так, что чавкал он по-кабаньи громко, чем вызывал у своей супруги гнев, и она гусыней шипела, толкала его в бок локтем. Дяде Роману, когда тот снова за бутылку взялся, она сказала:

— Моему больше не лей. Дури-то у него и своей хватит на всех.

Мелеха зверем посмотрел на тетку Васену, но ничего не сказал. А бабушка Авдотья пожалела мужика, говоря:

— Не трогай ты его, Васена. Пускай выпьет да поест. А дурить ему не с чего, да и в такой-то день — грех. — И посмотрела на киот, где в темных рамках едва угадывались темные лики святых.

Тетка Варвара и ее муж были какими-то смиренными, благообразными, не за столом будто сидели, а в президиуме на колхозной сходке. Были взаимно вежливы, воркуя иногда, как голубки. Тетка Варвара подкладывала стеснительному мужу своему то яичко, то ватрушку и с материнской нежностью говорила:

— Ешь, папаня, ешь, касатик мой, а то совсем захмелеешь, до дому тебя не доведу.

— Ничё, ничё, маманя, — в тон ей ласково и тихо отвечал дядя Гриша. — Я ничё. Я ем, ем… Да ты, маманя, сама это самое… Не смотри на меня.

Они выглядели среди сидящих за столом взрослыми детьми. Такими они, как я потом узнал, остались до самой смерти.

Тетя Катя совсем повеселела. Ее смуглое красивое, как у отца, лицо зажглось зоревым румянцем, а серые глаза заблестели, заискрились, как звездочки. Отцу она сказала:

— Ну что, браток, теперь можно и попеть?

— Верно, сеструха! — будто только того и ждал отец и тут же, передернув, как от мороза, плечами, вдруг запел:

Эх, полным-полна коро-обушка

У любого богача-а-а.

Ой да как у бе-едного да у рабо-очего

Ни кола-а и ни двора-а.

Эх, винтовочка, бей!

Винтовочка, бей!

Красная винтовочка, буржуев не жалей!

Он это сделал для пробы голоса, для распевки и вроде бы остался доволен, улыбнулся, подмигнул тете Кате:

— А ну, сеструха, давай споем нашу любимую.

— Да ведь, браток, они у нас почти все любимые, — тоже с улыбкой ответила тетя Катя. — Какую самую? Зачинай.

За столом произошло какое-то движение. Тетка Васена придвинулась поближе к сестре Кате, а тетка Варвара зачем-то вытерла ладонью и без того сухие губы. Бабушка Авдотья шепнула что-то дяде Роману, и тот согласно кивнул. Голубые глаза дяди Романа, казалось, стали еще голубее, а тонкое красивое лицо замерло в этаком настороженном ожидании чего-то.

Я тоже был в ожидании и смотрел, смотрел на застолье, видя всех сразу, но особенно отца и тетю Катю. Меня уж захватила та праздничная радость, что зрела во мне с самого начала вечера. Никогда, пожалуй, потом не испытывал я ничего подобного, не был столь счастлив от услышанных песен, от великолепного пения близких мне людей, от их замечательных голосов, которыми их наделила природа. Трудно теперь передать мои детские впечатления от того незабываемого вечера, но ясно одно: тогда я проникся любовью к русской песне, научился понимать и чувствовать ее — широкую и прекрасную, могучую и щедрую, как и сама душа народа, сложившего эту песню.

Отец в тот вечер был какой-то особенно красивый. Смуглое, в здоровом румянце лицо, нос с горбинкой — казацкий, волосы смолянисто-черные, тонкие прядки упали на вспотевший, с большими залысинами лоб, в зеленоватых глазах — радость. Он расстегнул ворот своей синей косоворотки, руки положил на стол — большие, жилистые руки трудовика. Обвел всех влюбленным взглядом и с улыбкой негромко запел. Он запел так, как запевал свои дорожные песни — тихим, проникновенным голосом, будто слушал себя самого. Он запел легко и свободно, совершенно ясно и четко произнося слова песни. В абсолютной тишине голос его игриво переливался, словно весенний ручеек на солнце, в нем слышалось нечто грустное и очень близкое и родное моему существу. И я уж полностью проникся светлыми чувствами любви к отцу и мысленно неотступно шел следом за ним навстречу большому и прекрасному. И мне казалось, что голосом отца звучит и мой голос, что это я пою, всей душой отдавшись пению.

Эх, да там ходи-и-ил чума-а-ак,

Там да ходи-ил бурла-а-ак

Десять год да по-о Кры-ыму-у-у…

Какое-то мгновение еще стояла тишина, и вдруг она разорвалась этаким неистовым, всепокоряющим отцовским:

Десять год по Крыму-у-у!..

Последние звуки еще таяли, замирали где-то под потолком, и тут же сразу отцовы сестры, бабушка Авдотья, дядя Роман в едином порыве легко подхватили песню, и песня эта, будто раздуваемое свежим ветром пламя, стала все разгораться и разгораться, набирая силу, и вот уж вспыхнула во всю свою потрясающую мощь, жаркой волной захлестнула весь мир, во мне существующий:

Не случало-ося ему-у-у,

Чумаку-у-у то-ому-у-у,

Во-олов по-озыча-ать.

Эх да во-олов да по-озыча-а-ать…

Женские и мужские голоса красиво переплелись в чудной гармонии, повисли в жарком воздухе под потолком, задребезжали от тесноты, зазвенели так пронзительно, что желтый язычок в лампе заплясал.

Я был в каком-то ознобе. Состояние это не оставляло меня до конца песни. Вся моя настоящая жизнь будто оказалась сотканной из чарующих звуков неповторимо прекрасных голосов, как свадебный кафтан Ивана царевича из золотой пряжи трех волшебниц.

На Мелеху песня тоже сильно подействовала. Слушал он ее с угрюмым выражением на раскрасневшимся до луковичного цвета щетинистом лице. В нем будто что-то там кипело, бурлило, просилось наружу. И, когда песня отзвучала, он не выдержал:

— Ух, мать моя!

Он стиснул увесистый кулак, зубами заскорготал, башкой косматой завертел, как бык, которого ошарашили обухом по лбу между рог. А потом кулачищем постучал в грудь, будто хотел приглушить невыносимую боль от песни. На него никто не обратил ни малейшего внимания. Все теперь были во власти песни. А песня еще не улетела, билась в тесных стенах избы, постепенно остывая и угасая. И все сидели, будто к чему-то прислушиваясь или чего-то ожидая нового. А тут вдруг послышался не то вздох, не то стон, и кто-то посторонний сказал:

— Господи, как хорошо-то!

Я чуть свесился с полатей и увидел у порога людей. Их было много — мужики и бабы. Они стояли, не смея или совестясь подойти ближе к столу. Их, наверно, пригласили бы за стол, да там и от своих было тесно.

Выпили, заели, что было на столе. Тихим ручейком зажурчал разговор, но продолжался он не долго. Тетя Катя встряхнула вдруг головой, повела взглядом на отца и запела низким, сильным голосом:

Пред око-о-о… пред окошечком да я сиде-ела-а-а,

Ой да пря-я-я… ой да пряла беле-енький да лено-о-ок.

Отец улыбкой одобрил сестру и тут же подхватил песню:

В ту сторо-о-о… в ту сторонушку да я гляде-ела-а-а…

А тут уж подключились и все остальные:

Эх, да где да мой ми-и-иленький.

Эх, да где мой миленький да дру-ужо-о-ок.

И опять изба наполнилась светлой радостью. Невесомо, будто в чудном сне, плыл я по воздуху, летел на не ощущаемых крыльях над озаренной каким-то волшебным светом землей, и сердце во мне сладко замирало от восторга, и хотелось закричать, загорлать, заблажить во всю мочь: «Ах, какая жизнь!»

Так вот оно какое, это отцовское село Ольгино! Вот какие живут здесь люди! Собрались они, совсем-то обыкновенные, в обыкновенной, ничем не примечательной крестьянской избенке за дощатым столом, и все стало вдруг необыкновенным.

Пели они потом еще много песен. И про Ермака, сражавшегося с презренным царем Сибири — Кучумом, и про каких-то удалых, добрых молодцов, что собирались за Волгой, и про горы Воробьевские. Песни, песни!.. Надо, наверно, обладать особыми чувствами и голосами особыми, чтобы песня звучала и как молитва затворника, и как стон смертельно раненного бойца, чтобы она, песня та, сверкала молниями, гремела громами, золотилась тихими утрами, отгорала вечерними зорями, чтобы горести и радости других были тебе бесконечно близкими, как свои собственные.

Песни, песни…

Я мог бы, наверно, лежать на полатях вот так, слушая песни всю ночь и весь день и еще ночь и день, забыв про все на свете. Мне бы только видеть и слышать это поющее застолье и среди всех радостно отмечать голосистого и красивого в пении отца своего да еще сестру его, а мою тетю Катю.

Вот отец левой рукой обнял за плечи тетю Катю и, чуть покачивая разудалой своей головой, тихо-тихо запел:

Катя, моя Ка-атя-я-я,

Купеческая-а до-очь…

Только едва заметно колыхнулась высокая грудь тети Кати да сухие губы чуть растворились в грустной усмешке, и вот уж два голоса красиво повели песню дальше. Но песня неожиданно оборвалась на самом интересном месте, когда пришли пароходы — белый и голубой и были на тех пароходах — один матрос старый, другой — молодой.

Как бы извиняясь, отец сказал тете Кате:

— Да ладно, сеструха, мы эту потом споем. А давай-ка нашу с тобой. Заглавную!

— Давай, давай, браток! — согласилась тетя Катя.

У порога послышались приглушенные голоса, шепот, а потом все стихло. Я почти физически ощутил эту тишину — плотную, напряженную, со звоном давившую мне на барабанные перепонки.

Голос тети Кати родился в далекой дали, постепенно приближался, звучал светло и печально. Она пела:

Вспо-омни, милый, заве-е-етны-ы-ый тот ве-ечер,

Где сиде-ели с тобо-ой мы-ы вдвое-е-ем.

Осторожно, с тоской душевной подхватил отец эту песню:

А мы сиде-е-ели с тобо-о-ой на-а-а скаме-е-ейке-е-е,

И-и над на-ами все пе-ел со-олове-е-ей.

Пели они самозабвенно, в радостном упоении, обнявшись и слившись воедино прекрасными, неповторимыми голосами. И это навсегда-навсегда осталось во мне и звучит постоянно тихо и тревожно-волнующе.

Я и теперь вижу, как склонились, чуть касаясь друг друга, их головы, как одинаково шевелятся их губы; одновременно подымаются и опускаются в неслышных вздохах их плечи; точно во сне вздрагивают пальцы их рук, лежащих на темном столе в мерцающем блеклом свете керосиновой лампы.

Скоро, ско-оро приде-ется раа-асста-аться,

Но-о не ско-оро приде-е-ется-я забы-ы-ыть.

И мне после этих слов делается не по себе, так и хочется зареветь, горючими слезами залиться.

Почти бессознательно замечаю, как с улицы лезут в окна чьи-то любопытные физиономии, как стучит и стучит по столу кулаками и пьяно всхлипывает Мелеха, как низко опустили головы тетки — Варвара и Васена и как сморкается в запон бабушка Авдотья.

Нет уж никакой возможности слушать пение отца и тети Кати дальше — сердце щемит и перехватывает, как от мороза, дыхание. Но песня безжалостно ведет свое:

Ско-оро го-орькие сле-е-езы-ы-ы пролью-ются

На-а мою-ю изболе-е-евшу-ую гру-у-удь…

И слезы эти вижу я в глазах отца и тети Кати — слезы невыразимой боли человеческой и великого счастья. И я не выдерживаю, начинаю, как рыба, хватать воздух. Мне становится страшно стыдно своих слез, и я прячу лицо в подушку.

— Ты что, Борька? — толкает меня локтем в бок Ванька.

Но я не могу что-либо ему сказать. Полежал я, полежал, и стало мне легче, будто после той самой грозы и ливня, что застали нас ночью по дороге в это отцовское село Ольгино.

Опережая события, я должен сказать о том, как благодарен я отцу за все, что в нем было хорошее — за доброту и ласку к нам, его детям, за сказки его и особенно за песни, что будили во мне детскую фантазию, духовно обогащали меня.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Коварный колышек

Вот он, злополучный случай с отцом.

На дворе глубокая осень. Предзимье. Закостенела уж от крепких морозов земля, из серых, лохматых туч плотным шебуром задернувших небо, пролетают ленивые снежинки. Сумерки. Дремотно притихшие избы подымливают трубами. В окнах пока ни огонька — керосин люди, экономят, а лучины жечь нет пока надобности.

Отец приходит с фермы. Там он с тремя нашенскими мужиками достраивает телятник. После нашей поездки в Ольгино он еще ретивее взялся за работу и по дому, и в колхозе. Да и вообще-то он мужик старательный. Зря только мама на него иногда ворчит. Зря. Вот он и щепок вязанку целую со строительства приволок — пригодится для распалки печи.

— Поди-ка, сынок, — говорит он мне, — пригони скотинешку, а я пока тут залезу на поветь да сенца скину.

И я отправился за скотинешкой, что разбрелась по опустевшему огороду, обгладывает там капустные кочерыжки и все такое.

Пригоняю я с огорода овечек, бычка, смотрю, а нигде тяти не видно. И ни сена на земле и ни тяти. А тут замечаю — жердочка верхняя на пригоне, что мы с Ванькой помогали тяте мастерить, таская с болота через огород камыш, висит косо. Чего это она так? Уж не оборвалась ли, когда тятя лез на поветь? Подумал так, и стало мне вдруг как-то не по себе. Я и заторопился в избу. Тороплюсь, а сам все в чем-то себя успокаиваю — хотя бы не это.

Но только дверь успел открыть и через порог перешагнуть, как вот оно тебе — тятя лежит на деревянной кровати, а лицо у него землисто-серое. И лоб с большими залысинами в бисере пота. Лежит тятя и в потолок мертвецки уставился, и дышит тяжко, с перерывами, словно на грудь ему навалили камень какой. Совсем перепугался я. Вот умрет сейчас мой тятя, умрет! Что же делать-то, что делать? И закричать уж хочу, заблажить дурнинушкой, когда в избу вбегает мама, а за нею соседка наша — бабка Солдатка. На маме лица нет, она сквозь слезы причитает:

— Господи милостивый! И за какие грехи наши тяжкие? — И мне: — Ой, расшибся, расшибся отец наш! Жердина под ним рухнула, а он и грудью-то на кол. Ох, тошнехонько! Умрет ведь, умрет мой мужик!

— Бог даст, не помрет, — говорит бабка Солдатка и тут же завернула на отце сатиновую рубаху, стала растирать отцу грудь, плеснув из бутылочки какую-то жидкость. Растирает и приговаривает: «Потерпи, потерпи, сердешный, счас тебе полегшает. Полегшает, дорогой мой соседушка Василий Лександрыч. Эко ж тебя ухайдакало, сокола ясного.

Отец болезненно кривится, дыхание его прерывается, и я вроде как задыхаюсь, вот-вот и сам кончусь. С подступившими к горлу слезами выскакиваю на улицу, хватаю прут, которым загонял скотинешку, и тем прутом стал хлестать проклятый тот кол, потом и обвисшую до самой земли жердину.

— Вот! Вот! Вот вам, гадины! Это вы моего тятю, вы!..

Прут обломался, я бросаю его на землю и плетусь за ворота. Совсем нехорошо мне, и я опускаюсь на холодную завалинку и тихонько, как щенок, скулю. Скулю и твержу себе: «Нет и нет, тятя не умрет, он будет жить с нами. Будет, будет, будет!..»

На дворе уж сутемень, в избе деда Вакушки, соседа нашего, зажгли лампу. Там, поди, ничего не знают, что с моим отцом. Дед Вакушка сейчас бы прибежал, может, что-то и сделал бы, чтобы помочь отцу. Он же ведь наш добрый друг, отца моего вот как уважает за всю его прямоту верную, за честность в любом, пусть даже самом малом деле. Пойти разве и сказать деду Вакушке? Горе-то вон оно какое… Ох, горе-горюшко! Злосчастье…

Темень сгустилась, а я все сижу и сижу. И буду, наверно, сидеть тут, на завалинке, всю ночь. Пускай даже и заколею вконец. Все равно уж… Умрет тятя, и мне не жить. А и зачем жить без тяти-то, если без него совсем будет пусто, холодно?

Меня отыскала мама, за руку в избу повела. Ну вот и все! Теперь хоть реви, хоть не реви. Но мама говорит:

— Да не хныкай, дуралей. Отцу полегшало. Тебя хочет видеть.

А в избе дядя Ваня Малыга. Когда только и успел? Возле отцовской кровати сидит на скамеечке, басит:

— Ты, кум, маленько оплошал. Ну ничё, бывает. И со мной вон было да похуже еще, а ничё. Миновало. А ты мужик крепкий, тебе лет до ста надо жить. Скоко всего хорошего нам с тобой надо ешо понаделать. И понаделаем! Ну, а теперя… Счас вот Минька пригонит подводу и к врачу тебя, в Угуй, отвезет. Врач тот хороший. Кирпиков. Уж он и не таких, как ты, на ноги становит. Так что, кум…

— А ну их, врачей энтих, — с передышками говорит отец. — И без них… У меня вон… самый лучший дохтор бабка Солдатка. Да вот они, — повел глазами на меня. — Для них и надо… жить.

Я подошел к кровати, а отец рукой до меня дотянулся, и бледное лицо его вроде бы как озарилось чем-то таким, необъяснимым даже. С проникновенностью, с болью этакой любовной он мне негромко говорит:

— Сыно-о-ок!

Мне бы лечь рядышком с отцом, обнять его, как обнимал до этого, лежа с ним в постели и слушая его чудодейственные сказки, но я только прижался губами к его сильной руке и почувствовал, какая она, рука эта, у него горячая. И увидел: из глаз отца скатились по щекам две светлые слезинки.

Увез Минька отца в Угуй, в больницу. В больнице той полежал он немножко, что-то около недели. Домой вернулся вполне здоровым. Вот только не курил уж — так посоветовал Кирпиков, врач.

Отец какое-то время хрипел грудью, переживал, что не споет уж так, как пел прежде. Но больше об этом переживал я. Кто же теперь споет в компаниях так, как мой отец? Есть, правда, голосистые мужики и бабы, но сравнить их голоса с отцовским голосом… Нет и нет! Потускнеют теперь без отцовского голоса и его пения наши деревенские компании. Только я ошибался. И рад был, что с голосом у отца все постепенно направилось. Теперь он пел не так здорово, как это было в Ольгино, в избе бабушки Авдотьи, но все равно голос его звучал красиво, хотя и не без той самой незначительной сипоты. Но все пока в компаниях сходило. А тут и я стал увязываться за отцом. Не мог я теперь не послушать наших русских народных песен, не посмотреть на веселье, на всякие там забавные и потешные сценки хорошо подвыпивших мужиков и баб. И случалось так, что мне приходилось помогать в пении отцу. Компания нас с интересом слушала, когда мы с отцом исполняли старинные песни вроде этой: «Ой да пред окошечком да я сидела, ой да пряла беленький ленок». Хорошо у нас с отцом получалось. Ну, может, не так уж совсем хорошо, но в общем-то нормально. Компании это нравилось. Довольны были люди нашим с отцом исполнением. И почему-то особенно хвалили меня. Говорили:

— Ну, Борька, разъязви его! Весь в отца голосистый. Надо же! — И отцу: — Ты, Василий, хорошую для себя замену смастерил.

Отец на это, усмехаясь, отвечал:

— На то я и плотник, чтоб мастерить. Верно, сынок?

Отец не ослушивался меня, если я его просил идти домой.

— Идем, идем, сынок! Пошли! Повеселились, и ладно. Пора и честь знать.

Мы шли по тихой ночной улице. Вернее, шел отец, а я сидел у него на плечах, плыл будто, летел по воздуху, едва не задевая головой густые звезды. А отец шатался из стороны в сторону и добродушно при этом гудел:

— Ничё-о! Ничё-о! Мы это счас… Переплыве-ем! Жаль токо — нет во лбу звезды, как в той сказке. Но мы и без звезды. Мы с тобой, сынок, сами, что звезды ясные. Вот и держись! Всю жисть надо держаться на ногах крепко. Крепко надо держаться на ногах!

Пройдет какое-то время, и отец совсем выздоровеет после того неприятного случая. И на плотницкую работу будет всегда уходить раным-ранешенько, и в доме по хозяйству сноровисто управляться, ну, и петь — тоже. Скажет только, что воздуха ему вроде как не хватает, но тут же и добавит бодро:

— А! Пустяки, что там косяки, были бы простенки!

Потом уж как-то я спросил у него:

— А колышек? Ну, тот самый?.. Я его тогда так отхлестал!..

Отец заухмылялся, потом остыл от ухмылки, стал вдруг серьезным и сказал:

— Колышек, сынок, — он дурак. Дерево. А вот человек… Э-э-э! В любом деле надо быть сурьезным, а не делать как-нибудь, наспех. Что наспех — то и на смех. Ты это себе заметь. В жизни оно пригодится.

Такое напутствие отца всегда я помню. Вот и стараюсь все делать обдуманно, не тяп-ляп, хотя бывают и неудачи в работе. И всякая такая неудача как бы заставляет меня призадуматься и к дальнейшему своему делу относиться более серьезно. Ну, а коварный колышек… Такие колышки всегда и постоянно подстерегают каждого из нас в жизни, и надо верно рассчитывать свои силы и возможности.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Свадьба колхозов

Невероятное событие — свадьба колхозов. И надо же было сказать так метко нашим деревенским краснобаям! Интересно! Ну, свадьба жениха и невесты — это понятно, а тут…

В нашей деревушке на сто дворов было два колхоза — наш, «Путь крестьянина», и «Красный трудовик». Люди были как бы разделены на две самостоятельные вотчины, на два лагеря. Недоразумений всяких хватало. Мужики и бабы той и другой стороны часто упрекали друг друга: у вас, мол, и пашенные земли хорошие, и сенокосные угодья куда лучше, у вас и мужиков крепких поболе, и тягловой силы в достатке, и все такое. Даже и мы, ребятишки, невольно оказывались в разных лагерях. Что было бы дальше — неизвестно, да в районе пришли к выводу объединить наши колхозы. Наконец-то!

И загоношилась наша деревенька: к торжеству начали люди готовиться. Уж гульнуть, так гульнуть, чтобы гул катился аж до самой Москвы. Вот, мол, с каким старанием и любовью строим мы у себя новую жизнь. Бабы напекли-нажарили и наварили всего вдосталь. В доме сосланного за болото кулака Ефима Бибикова убрали одну стену, и получился этакий зал — есть где развернуться. Что же касается гармонистов, то тут нечего голову ломать. Гармонистов у нас… Но самым-пресамым был Степанов. Дар божий. Уж как играл он — и говорить нечего. Одна из его плясовых так и осталась в моей памяти — степановской. И когда брат Иван рванет эту самую степановскую, то и вспомнишь о человеке, который жил, веселил игрой своей однодеревенцев.

Естественно, что на свадьбе колхозов Степанов был основным гармонистом.

В тот ясноморозный октябрьский день прикатил к нам Заиграйкин. В легкой кошевочке, рысак — картинка, в тех самых яблоках. Отец вот как обрадовался гостю! И конька-то ему распряг, под навес поставил, сенца дал. Мама тем временем хлопотливо на стол собрала. Посидели они, а тогда и на собрание пошли. На том собрании порешили оставить председателем нового колхоза «Красный трудовик» Саньку Новикова, мужика шустрого, разбитного. Ну, порешили, и ладно. Теперь только гульнуть, отметить это историческое событие в областном масштабе. И гульнули. Да как еще гульнули! Эге-е! Вот послушайте.

Мы, ребятня, почти самыми первыми проникли на ту свадьбу. Без нас-то как обойтись в компании, а тем паче в такой, государственной, можно сказать? Вот и зырили мы, все улавливая и запоминая.

До чего ж интересно все было! Застолье богатое — куда тебе! Мужики и бабы сидят чинно, нарядные. Праздник же! По-праздничному горят развешанные в простенках окон семилинейные лампы, а две лампы с абажурами полыхают над столами, сдвинутыми и расставленными в два ряда. За одним столом рядышком сидят отец с мамой, а на самом почетном месте — Заиграйкин и Санька Новиков. Вид у Саньки такой, будто его наскоро омолодили так, что рыжие волосы его прямо золотятся, а конопатое лицо такое, как у спасителя, коего я видел постоянно в доме деда Вакушки. А вот Заиграйкин впечатление производит самое приятное. Он такой же, каким я его знал всегда, когда он бывал в нашем доме, прикатывая на своем самокате, и каким я его видел сегодня у нас за столом — спокойный, уравновешенный, деликатный, из себя молодцевато красивый. На него и посмотреть-то приятно, словно он не из здешнего, мужицкого рода, а из каких-то там людей особых, с умом и манерами особенными. И все-таки отца своего рядом с ним я не мог поставить. Вот не мог, и все. Отец-то у меня!.. Вот он сидит в синей своей косоворотке и такой уж молодец, что всем на загляденье. Ну, а если запоет, то, я уверен, огоньки в лампёшках затрепыхаются.

Началось веселье. Сперва песни, а потом и пляски под залихватскую игру Степанова. Выкаблучивали на кругу две незамужние молодайки — Аганька Каширина, огнеголовая деваха, и Маруська Сергеева, тоже бабенка, как о ней говорили, оторви да брось. В цветастом полушалке, накинутом на плечи, выглядела она цыганкой, похожей на Канкину жену. Так же лихо выстукивала каблучками черных ботинок и, подбоченясь, голосисто выводила:

Оёёшеньки-ёи,

Еще оёёшки!

Куда ж делися мои

Золоты сережки?

Степановская хромка захлебывалась в красивых переборах. Сам Степанов встряхивал светлым чубом и улыбался.

Не удержался тут и отец. Руками взмахнул, как коршун крыльями, гусаком затоптался перед Аганькой и запел:

Эх, точь — не морочь

Ты, моя маруха.

Я не стал тебя любить,

Стала ты старуха.

Аганька в долгу не осталась. Головой рыжей покачала и пропела:

Как у Васьки-столяра

Повострей нет топора,

Чтоб избенку мне срубить

И старуху, а любить.

— Браво! Браво! — забил в ладоши Заиграйкин. — Молодцом, рыжеволосая!

Аганька тут же — к нему, цап за руку, но Заиграйкин заупирался: нет, нет!

— Не жалаешь? — вроде бы обиделась Аганька. — Боисся — откусим что-нибудь? Вот уж не думала, что ты такой трусливый, товарищ уполномоченный. Ну ничё, мы тебя ешо и храбрости научим, чтоб знал наших!

Заиграйкин пристыдил женщин. Нехорошо, мол, так, некультурно. Аганька ему на это:

— А нашу культуру, товарищ Заиграйкин, коровы сжевали. А у тебя вот ни синь пороха в глазу. Как же так?… Эй, бабы!

Начался новый спектакль. Аганька, Маруська Сергеева, Стешка Вавакина посадили Заиграйкина, кружку с бражкой ему суют:

— Пей, пей! Не гнушайся! Погляди, какие мы залеточки! Вот как вцепимся в твои цыганские кудри!..

Степанов заиграл вальс, и Вера Удалова, жена скандалиста Мишки, подскочила к Заиграйкину, потянула его на круг. И закружились они. У остроносенькой голенастой Верки платьице колоколом вздулось, а сама она так и сияла. И досиялась. Видно, шепнул кто-то Мишке, тот оторвал от стола отяжелевшую голову, взревел:

— Что? Где?! — За стол ухватился, посуда аж заговорила. — Убью суку! Где моя берданка?!

Рванулся было из крепко державших его рук да и бахнулся башкой об пол. Верка тут же к нему, рассеченную бровь водкой примачивает, а бедный Мишка чуть ли не всхлипывает:

— Веруха! Жана моя! Убили меня, угробили-и-и… Хо-хо!

— Да никто тебя, сокол мой, не угроблял, — говорила Верка. — Сам ты грохнулся башкой своей дурной об пол. Приревновал, поди, дурачок ты этакий? Да рази я тебя, такого фулюгана рыжегривого, променяю на кого? Да ни в жисть! — и с видимым пристрастием поцеловала Мишку в слюнявые губы. — Вот!

К Заиграйкину стала вновь приставать Аганька:

— Ты, мил-человек, не шибко-то заигрывай с замужними, а лучше с такими вот, как я, одинокими. И скандала никакого не будет. А сердце-то у меня ух какое горячее! Как обожжешься — на всю жисть метка останется.

Заиграйкин начал было отшучиваться, но тут и Стешка, и Маруська подоспели, и другие слишком уж развеселые бабенки. Все они обступили Заиграйкина, дружно гаркнули:

— Качнем дружку! Качне-ем!

Хохот и визг. Визг и хохот. Заиграйкина подкинули к потолку, едва головой не стукнулся. Подкинули еще и еще. Вот уж силища у этих баб! Бедный Заиграйкин аж побледнел. И то ли это бабы учудили, то ли еще как вышло, но когда Заиграйкин оказался на полу, а бабы расступились, то штаны на нем были спущены до самого низу. Стоит бедный Заиграйкин в белых кальсонах и растерянно улыбается, а вся компания дурацки хохочет и повизгивает.

— Ну что вы, что вы, товарищи колхозницы! — Санька Новиков кинулся к Заиграйкину — штаны ему помочь одеть.

Заиграйкин вежливо так отстранил от себя Саньку, и сам натянул штаны. Натянул и сказал:

— Спасибо, бабоньки, хорошо качнули дружку. Штаны спали — не беда. Главное — голова уцелела.

Бабы загалдели и тут же подхватили под руки Заиграйкина, двинули к столу.

Аганька похохатывала, прижималась рыжей своей головой к Заиграйкину, засматривала в лицо тому и бесшабашно тараторила:

Заиграйкин, Заиграйкин, давай поиграемся,

Давай, милый мой дружочек, ночку повлюбляемся.

Что было дальше — не знаю. Нас, ребятишек, выперли. Нечего, мол, тут у взрослых глупостям учиться. И пришлось отправляться домой.

Потолкались мы еще на улице, подурачились. Ночь тихая, звездная, с голубеньким серпиком месяца. Снежок повизгивает под моими сапожками, что смастерил мне к осени отец. Крепкий морозец нашатырным спиртом ударяет в нос, но я дышу и дышу, вбираю в себя морозец, не боясь простудиться. Отец же говорит, что надо закаляться, чтобы потом стать настоящим сибирским мужиком.

Наутро, когда я проснулся и посмотрел в окно, то не увидел ни кошевки, ни серого, в яблоках, бегунца. Уехал, наверно, Заиграйкин в свое Меньшиково.

Вечером, придя с работы, отец будто с самим собой рассуждал:

— Скверная вышла штука с моим приятелем. Бабье наше не только штаны сымет, но и все хозяйство оторвать может. А энта Аганька… Ну и оторва! Так ить опозорить человека. А и нечего было устраивать всю эту кутерьму. Поду-умаешь, такое событие — слияние колхозов! Вот и дослиялись, досвадебничались. Заиграйкину теперь и показаться-то сюда будет неудобно. Да и как оно еще все обернется? Санька Новиков, поди, штанами теперь трусит. Дознаются в районе — не поздоровится и ему. Это уж как пить дать.

Отец словно в воду смотрел. Прошло какое-то время, и прикатил к нам из района человек. Некий Полынцев. Сухой и строгий на вид мужик. Вечером на сходке он резко выступил в адрес Саньки Новикова, пожурил и баб, что они-де ведут себя непристойно, что совсем не к лицу современным советским женщинам. И внес предложение переизбрать председателя колхоза. И даже не внес предложение, а поставил этак категорически вопрос. Нечего, мол, устраивать пьянки, транжирить государственную копейку, когда надо все силы и средства отдавать укреплению социалистического сельского хозяйства. Вот так-то!

И председателем колхоза был избран дядя Ларион Емельянов, сосед наш, отец наших дружков — Володьки и Саньки. А мужики потом смеялись:

— Дороговато обошлись для рыжего штаны Заиграйкина. Ну ничё, это кой-кому наука, не рассопативаться чтоб перед пьяными бабами.

На сходке дядя Ларион сказал:

— Ну вот, дорогие однодеревенцы, давайте теперь трудиться сообща. Нам и только нам самим строить свое будущее и будущее своих детей, а значит, и прекрасное будущее нашего Советского государства. Верно я говорю?

— Верно, верно! — послышалось отовсюду, и все потом, оживленно разговаривая, разошлись по своим домам.

Дома отец сказал:

— Ну вот, чего и надо было ждать. Но с Ларионом дела наши колхозные теперь должны пойти на лад. Это уж точно!

Я рад был, что дядя Ларион стал во главе нашего колхоза. Мужик он башковитый, как говорила мама, спокойный, рассудительный и грамотный. Помню, как зимними вечерами читал он нам, ребятне, про Робинзона Крузо, про Пятницу и про дикарей, и сказочный мир вставал в моем воображении.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Полено и колено

Опять с отцом приключилась беда — топором развалил он себе ногу чуть повыше колена, задев при этом чашечку. Прискакал в избу без стонов и оханья, лишь болезненно кривился и сказал маме:

— Йоду!

Мама торопливо отыскала в шкафу четырехгранный флакон йоду, на всякий случай ею хранимого, и гусиным перышком стала мазать глубокую, кровянисто-белую рассечину на ноге отца. Тот только зубы стиснул, но не стонал. А мама выговаривала:

— Нет, нет. Ты, Василий, со своим заполошным характером своей смертью не помрешь. Истинный мой бог!

— Плетешь такое! — сердился отец. — Не своей сме-ертью! Что, по-твоему, надо потом вставать из моилы и умирать заново своей смертью?

В слове «могила» он почему-то не произносил букву «г». И вообще, нередко говорил вместо «её» — «ея», а некоторые существительные среднего и мужского рода у него любопытно принимали женский род. С умыслом будто говорил так, играя словами. Послушать его иногда было любопытно.

С ногою пронянчился что-то около трех недель. Скакал, как сорока, по избе, хватаясь то за кровать, то за приступок печи. И все томился, переживал, что не может заняться своим плотницким делом. На руки этак посмотрит и скажет:

— Ну и ну! Усыхать вроде стали без настоящей-то работы. Надо же! Войну гражданскую прошел, никакая холера не взяла, а тут вот тебе…

— А как же это ты, тятя? — спросил я.

— Да вот так, сынок. Неосторожность опять моя. Полено это проклятое… Я его на попа, а оно, стервец, на попадью, и все тут, — шутил отец. — Вот тебе и полено, а вот оно и колено. Наука, сынок, наука. Но ничё! Как-нибудь отхромаем, умнее станем.

Без дела отец сидеть не мог и тут нашел себе работенку. Делал он вычинку овечьих шкур — маме на полушубок, на шубенки мне и Ваньке. Сестра Валя имела какую-то одежонку, бегала по утрам в школу, а Зойка, совсем еще маленькая (пяти не было), торчала в избе, с Шуркой забавлялась. В основном же и за Зойкой, и за братом Шуркой приходилось присматривать мне, если мама была на ферме. Мама говорила отцу, что надо пригласить из Угуя бабушку Акулину, сестру маминой мамы. Она и за ребятишками смотреть будет, и по дому управляться. Отец не против был, но пока сам он дома, то и вопрос о переезде к нам бабушки Акулины оставался, как говорится, открытым.

Кроме вычинки овчин, ремонтировал отец и обувь. Пимы подшивал нашим же, деревенским, горбатясь возле окна на низеньком «козлике» — деревянной скамейке. На лавке перед ним разложены были всякие необходимые для работы мелочи: пучочек щетины, клубок суровых ниток для дратвы, остро отточенный сапожный нож, а в коробочке из-под конфет вместе с деревянными гвоздиками лежал в кожанке вар.

Мне доставляло огромное удовольствие помогать отцу ссучивать из льняных суровых ниток дратву. Держу я нитки на пальцах правой и левой руки, отойдя аж к самому порогу, и чувствую легкое отцовское подергивание, и оно приятно передается всему моему телу. Мне интересно видеть все самому, учиться. Учение это, кстати, мне потом весьма и весьма пригодилось, когда шла та жестокая война и я, заменяя ушедшего на фронт отца, чинил обутку не только для мамы, сестренки и брата, но и дружкам своим закадычным, и всем, кто ко мне обращался за помощью.

Ссученную дратву отец цеплял на гвоздок, торчащий в крашеной печной стойке, в оба конца дратвы сноровисто вплетал по щетинке.

Потом он наматывал дратву на кулак левой руки и кожанкой, с варом внутри, начинал ту дратву тереть быстро-быстро — туда и обратно. Трет и с хромотой отступает назад, к окну, а черная нить дратвы все вытягивается и вытягивается, приобретая маслянистый блеск и завидную прочность.

Иногда отец давал натирать дратву и мне:

— А ну, сынок, да посмелее!

Я стараюсь во всем подражать отцу, изо всех сил натираю нить, аж кожанка под пальцами нагревается, а отец мне:

— Ишь ты, ёк-макарёк! Даром что клоп, а силенка есть. Дратва-то хоть и пеговата, а ничё. На ужин заробил, и ладно.

Потом сижу я возле отца и наблюдаю, как он кривым шилом прокалывает мелко простроченный войлок и самый краешек пима. Проколет, а тогда в прокол этот осторожно, будто нащупывая, запускает навстречу друг дружке щетинки, короткими рывками раздергивает дратвинки и туго их стягивает. Получается все даже очень хорошо.

Оказывается, отец умеет не только плотничать, но и вычинивать овчины, продубливать их, ремонтировать обувку, не говоря уж о том, что и по хозяйству все он может — косить сено, заготавливать на зиму дрова в поленницы и все такое. Он говорил:

— Человек, сынок, в жизни должон все помаленьку уметь делать. Не просить же, скажем, Иллюху-недоумка, чтобы он кабана мне заколол, овцу зарезал либо овчину вычинил. Сам все делай, хитрости тут большой нет, надо только соображение иметь в голове. Ну, и твое желание тут тоже важно. Не плестись же в хвосте у других каким-нибудь тюхой-матюхой. Вот ведь оно что, сынок! Так что учись. Учи-ись!

Приходили напарники отца — Иван Малыга, дядя Захар Иванов, Минька-гармонист, Борис Кавшанка. Рассаживались по лавкам и начинали смалить самокрутки. Надымят, хоть топор вешай.

— Выхрамывай давай, — скажет Малыга, — а то без тебя нам скушно: некому подгонять в работе.

И посмеивался. Улыбался и отец, говорил:

— Вы побольше делайте там перекур с дремотой, а работа сама по себе пускай идет. Разве не так? А ежели подумать — не на дядю же робим, а на самих себя. Время дорого, мужики. Упустишь — попробуй его потом догнать.

Мужики молчали, потягивали самокрутки. Дядя Захар сказал:

— Мы, Лександрыч, стараемся. Коровник совсем почти готов. Придешь — сам увидишь. С лесом вот хреновато. Говорили уж председателю, а он токо плечами пожимает. Надо, мол, чтой-то делать. Вот пускай и делает, думает. За нами-то дело не станет.

— С лесом, конешно, трудно, — говорит отец. — Но будем пока брать из Галчьей рощи, из-под Галятина. Есть там еще и березы хорошие, осины.

— А-а! — машет рукой дядя Захар. — В Галчьей пошти мелкота уж одна, птице гнезда не на чем вить будет. Рази что жердинок насечь для крыши, а так…

Заявляются Петруха Старостин и сосед наш Миколай Тришкин, во дворе у которого, в большом утепленном пригоне, стоят колхозные лошади.

Дядя Петруха вечно меня подзуживал. Только через порог переступит, как тут же и загундосит:

— Ну чё, Борька, сёдня ты не на своем штой-то месте — лавку задницей не пробиваешь, не уросишь. А я-то думаю, как бы не провалил ты тутка яму и не застрял бы в ней. Ну, слава те, что цел-невредим.

Мне вот как было неприятно слышать это, да только я улыбался — ведь дядя Петя со мной шутит, а шутки его незлобливы и очень даже справедливые. Сейчас дядя Петя не задирал меня, а сказал:

— Ну-у! Да тутка целая сходка, хоть собрание открывай.

— А оно и есть собрание, — сказал Малыга. — Нет токо самого. Председателя нашего, а так бы…

А тут вот и дядя Ларион, легок на помине. Зашел, поздоровался со всеми, сказал:

— Как знал, что все вы тут. Вот и надо, кстати, поговорить кое о чем.

— Конюшню бы, Ларион Андрияныч, — несмело начал Миколай Тришкин, заискивающе глядя на дядю Лариона, который прошел вперед и опустился на лавку возле окна.

— Вот о конюшне-то и речь, Миколай, — говорит дядя Ларион и стягивает с головы пеструю, из собачины, шапку. Его светлые, редеющие волосы влажны от пота. — И не только конюшню, а много чего еще строить нам надо. Да вот задача: где лес брать? Был я в районе, поговорил. Есть хороший выход. Придется, мужики, поехать на кубы. В тайгу то есть.

— Да ежели надо, — говорит отец, — так лично я…

— Ты погоди, — делает жест рукой дядя Ларион. — Тебе надо поправиться, а уж тогда… Словом, через полторы недели отметим наш праздник революции и будем трогать.

— Да уж это так! — говорит Малыга. — Токо ты, председатель, на праздник-то придумай что-нибудь. Ну, навроде той свадьбы наших колхозов. А?

— Оно бы, конешно, — пожимает плечами дядя Ларион, — да за какие ресурсы?

— Ну это ты, Андрияныч, бро-ось! — вздергивает головой Малыга. — Такой-то праздник и не отметить? За что же тогда мы воевали?

— Ишь чего он захотел, — усмехается отец. — А вдруг и с тебя бабы штаны, как с Заиграйкина, сымут?

— Экая оказия, пьяные бабы мужика снасильничали, штаны с него спустили, — бубнит дядя Захар. — Да и ты-то сам, Малыга, тоже хорош гусь, как наклюкаешься. На крестинах-то у Лександрыча вон что учудил с Шуркой-то Удаловой.

— Ну и учудил? — упирается бычьим глазом в дядю Захара Малыга. — Сама же она меня и поташшила, а я чё — не мужик? Понимать надо!

Мужики похохотали, а тут опять говорит Миколай:

— Это-то што-о! А вот как намедни со мной случай был… И не поверите. Опять же о конях я. Чудно! Иду это я от Михаила Каширина — засиделись мы тогда. Поздно уж было, заполночь, никак. Огородами иду, прямиком, на лошадок глянуть, язви бы их. И тутка вижу… Ба-а! Царица небесная! Уж не блажится ль? Вот ходит и ходит по пригону мужичонок, вроде как я и не я. И росточка мово, и шубенка на ем моя, и шапчонка. Ей-бо! Даже и в моих пимах заплатных.

— Ишь ты! — гундосит Петруха. — И надо же вот так.

— Не перебивай! — шумит Минька. — Самое антиресное, а ты… Валяй, Миколай, что дальше-то было.

— А что было? — пыхает дымком Миколай. — Стою я пень пнем, а волос дыбом. Мужичонок тот, двойник мой, вилами по всему пригону сено разносит. Да уж не сатана ли? Возьми да ему и шумни: «Эй, кто тама?» А его и не стало. Как скрозь землю провалился. Ей-бо!

— Дела-а! — осклабился Минька. — Хреновое предзнаменование, Миколай. Как бы и тебе того… в землю-то за ним. А?

— Ну чего ты так, Минька? — осуждает мама, придя с работы. — Это ить домовой был. Он, он! Мой тятя сказывал — ежели хозяин лошадей любит, дак домовой кажну ночь доглядывает за него. Хвосты и гривы заплетает, челки расчесывает. Вот что!

— Интересно! — не отрываясь от починки, говорит отец. — А я-то думаю, почему это мой-то домовой ни сарай за меня не достроит, ни колхозный коровник? Может, я не люблю своего плотницкого дела? Или мой домовой такой лодырь, как наш преподобный Акимушка? Ловко ты это, Миколай, придумал. Цену, значит, себе нагоняешь? Так вот он, председатель-то, пускай и начислит тебе лишний трудодень за твое усердие.

— Лишних трудодней у меня нет, — серьезно отвечает дядя Ларион. — Все трудодни — они ваши. Что заробишь, то и получишь. Вот так-то. — И поднялся, чтобы уходить. — А ты, Василий, отхрамывай. С весны надо будет и конюшню зачинать, а там и мельницу с движком. Много чего еще нам надо. Много!

И ушел попрощавшись. Другие дела его ждут.

Не успела захлопнуться дверь за дядей Ларионом, как тут же с покашливанием в избу входит дед Грец. По-настоящему он дед Анисим, а по-уличному просто дед Грец. Грец потому, что все его огорчения и восторги выражались лишь тремя словами: «Грец тя подери».

Старика у нас в деревне все уважали, особенно мы, ребятишки. Мастер он был выдумывать всякие истории, которые будто бы с ним приключились. И как он пас в жару стадо коров, а те коровы с жажды выпили целое озеро, и остались в том озере, как в большом котле, золотистые караси, хоть лопатой их греби; и как заставил он под дудку танцевать пьяных журавлей, и те журавли занесли его потом на облако; как катался он на белом от испуга волке. Словом, был дед Грец большущим фантазером, по-деревенски просто вруном. Имя старика у нас стало даже нарицательным. Если, к примеру, ты что-то явно врешь и не смеешься, то тебе говорят: «Ну и Грец же ты!»

Я обрадовался появлению в нашем доме старика. Сказал обрадованно и отец:

— Ну, здорово, здорово, старина! С чем это ты ко мне пожаловал?

— Пимишки вот подлатать бы. Праздник скоро, — стал дед Грец разглаживать свою рыжую бороду и усы.

— Пимишки-то я тебе сию же минуту починю, — говорит отец. — Сымай и присаживайся к столу. А ты, Таня, угости чем-нибудь гостя.

Мама тут же загремела заслонкой, и на столе вскоре появились пирожки с осердиями — потрошками, похлебка из баранины.

— Угощайся, Анисим Аникеич, — говорит мама. — Я счас и чайку с молочком…

— С молочком — это хорошо! — совсем оживился дед Грец. — Было у меня с тем молочком, было. Кхе-кхе!..

— А ну, старина, — говорит отец, — расскажи-ка нам что-нибудь из своей героической жизни. Повесели нас. И ребятишки вот послушают.

— Любо слушать, кабы не дорого платить, — говорит глуховатым голосом старик. — Ну, а молочко-то… Тута дело посурьезнее. В гражданскую ешо… Вот и ты, поди, Лександрыч, воевал?

— Я-то? — отрывается от дела, смотрит на старика отец. — Маленько пришлось, и ни одной тебе царапины. Вроде как заколдованный был от пуль и всякой там шрапнели. Красные, правда, хотели кокнуть, когда к ним от Колчака убег. Да помиловали: я одного ихнего пленного как-то отпустил, ну, он меня и узнал, и заступился.

— Красные-то тебя, Лександрыч, помиловали, — говорит дед Грец, — а вот беляки… Те не шибко-то с нашим братом. Меня эвот на горячем деле сцапали и ну пытать. А я смикитил, глухим и немым прикинулся. Ну, а ахвицер мне: «Ничё, счас ты у меня, брат, заговоришь. А ну, робята, — кричит своим, — спустите с яво красную шкуру!» И тутка опять я смикитил. Не сказывал ить вам, што было со мной в ребячестве? Э-э-э! Мать покойная все бывало мне толочила: «Ты што, Аниска, свинью сосешь — вся морда грязная?» А што? В доме-то ни хлебушка, ни молочка. А у нас как раз свинка опоросилась. Вот я и стал в котух похаживать да с поросятками-то возле свинки и давай начмокивать.

Мужики ржут, а дед Грец продолжает как ни в чем не бывало:

— Откормился, рожица стала я те дам! А мама мне: «Да ты никак в самом деле свинью сосешь?» Я ей пробую сказать, а у меня это — хрю-хрю! Ну, тятька тутка и за ремень. И токо это он рубашонку мне задрал, как и обомлел. Шшшетина на теле! Меня — в озноб. Дососа-ался! Грец тя подери. В поросенка обратился.

Отец спрашивает:

— Ну а беляки-то что?

— А беляки тоже, — говорит дед Грец, — в ужасть пришли. Посбеглись с позиций и на шшетину мою глазеют. А я — хрю-хрю! И-и-и! А в той момент и наши нагрянули. Тутка же всех как есть беляков поперевязали. И мне, слава те, полегшало. Спасибо тем белякам, что шкуру свиную с меня содрали. Теперя токо рубцы и остались. Пра!

Вместе с мужиками закатывался от хохота и я.

— Ай да дед Грец! — сказал отец. — Хорошо ты это нас повеселил. Хорошо! Одевай вот свои знаменитые пимы и — аллюр три креста! А перед праздничком приходи, в баньке попаримся. Ладно?

— Банька не помешает, — согласился старик. — Да и тебе, Лександрыч, не мешает хорошенько попарить колено.

— Колено об полено — и все! — говорит отец. — Тогда хоть и комаринскую пляши. И попляшем на праздник, попляшем. Где наше не пропадало. Верно, мужики?

Мужики охотно с отцом согласились.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Баня

Вечер тихий, озаренный холодным светом предпраздничного солнца, зависшего над зубцами дальнего леса, сине убранного инеем. Мягкий морозец. Снег на нашем огороде переливается радужными искорками. Все мы — тятя, я, Ванька, дядя Ларион, дядя Захар, Малыга и дед Грец идем гуськом по тропинке к низенькой, с белой шапкой, бревенчатой бане, что подслеповато смотрит на нас по-старушечьи издали, поджидая. Из оконца вьется сиреневый парок — дышит баня, поддразнивает, что в ней таится крепкая сила жара.

Я помогал маме накалять каменку, таскал сюда небольшими оберемками сухие, как звон, березовые полешки, воду возил с озера в кадушке на салазках. Потому и иду наравне с мужиками в первый жар — попариться. Так уж у нас заведено: сперва идут в баню мужики, а уж тогда, после мужиков, — бабы с ребятишками.

Себя я сознаю чуть ли не взрослым и с радостью заглядываю уж по ту сторону незримой черты в завтрашний день, в день праздника Октября. Вот как намоюсь, да как высплюсь, да как проплыву через ночь в новое утро!..

В тесном предбаннике мужики стягивают с себя верхнюю одежонку, потом нательные рубахи, кальсоны и совсем становятся потешными, а особенно дед Грец — тощий, как ободранный заяц. Белая дряблая кожа его вмиг покрывается гусиной рябью, и старик юрко проскальзывает в приоткрытую дверь бани. За стариком идут с вениками под мышкой мужики, и мы с Ванькой проскакиваем между их ног.

В баньке тепло, пахнет дымом, чуточку угарно. Вечерний свет настойчиво проникает через оконце, и в тихом сумраке неторопливо движутся белые тени мужиков. В чреве каменки аспидно зияют раскаленные до темно-малинового цвета кирпичи и камни. Оттуда так и пышет жаром.

— Ну-у! — гудит довольно Малыга. — Вот мы это счас…

Он ковшиком зачерпывает в углу из кадушки нагретую воду и предупреждает:

— Посторонись!

Ф-фух!!! — взрывается каменка, и белый клуб пушечным ядром летит из темного зева, ударяется в стенку, разбивается вдребезги и растекается горячей волной по полу, подымается кверху, к потолку. Оконце заволакивается паром и просматривается бледным, расплывчатым квадратом. Малыга поддает еще и еще воды, а уж тогда мужики лезут на полок, который из-за не осевшего плотного пара не виден.

И вот уж зашелестели, захлопали мягко по телу веники, закрякали довольно парильщики, а дед Грец даже и постанывал, будто у него страшно ныла каждая косточка.

— Что, партизан, проняло? — слышится голос отца.

И дед Грец еще сильнее стонет, а потом валится с полка, едва на кривых ногах своих держится и, как пьяный, плетется в предбанник передохнуть. За ним, один за другим, согбенными ныряют в дверь дядя Ларион и дядя Захар. Отец и Малыга все еще нахлестывают себя, поворачиваясь с боку на бок. От березовых веников по всей бане распространяется душистый запах лета. Хорошо-то как!..

Ванька тоже было сунулся на полок, но тут же и назад. А отец ему:

— Что, кусается? Ты бы попритерпелся, не сразу вдруг. Вот маленько схлынет, дак я вас…

Но Ванька не хочет на полок, зато я взбираюсь на самый верх, и отец тут же, что-то там наговаривая себе, легонько поглаживает меня веником. Я весь нахожусь, как в той кадке с запаренной в ней какой-то травой, когда мама выживала из меня простуду. Только в кадке и дыхнуть-то было трудно и сердце страшно колотилось — вот-вот умру, а тут, в этом пару, легко дышится и по телу будто бегают огненные мурашки, приятно пощекочивая, и во рту пряно. И весь я исхожу сладкой истомой.

Отец меня поворачивает, и веничек в его руке — горячий, душистый — так и обхаживает все мое тело с ног и до головы. А в голове-то у меня будто пусто, да и всего себя я уж вроде как и не чувствую. Вот совсем, совсем изойду на нет в этом пару, разомлею, растаю, как ледышка, растворюсь.

— Ну хватит, — говорит отец и берет меня на руки, как ребенка, снимает с полка и опускает на пол.

Я едва удерживаюсь на непослушных ногах. Свет в моих глазах по-чудному яркий до желтизны, словно в оконце пролился ранний солнечный луч. Вот и еще одно чудо открылось для меня в жизни — впервые попробовал настоящую баню с веником на полке.

В предбаннике мужики — распаренные, розовые, как утренняя заря, — сидят один возле другого на лавочке и похохатывают. А дед Грец, чуть поодаль, щурит свои рыжие глаза, рыжую бороденку уткнув в острую, как у воробья колено, грудь. Оказывается, он только что повалялся в снегу и доказал дяде Лариону и дяде Захару, как это здорово — после паренья ухнуться в снег.

— Ну что, герой, — спрашивает у меня дядя Ларион, — никак решил записаться в нашу мужскую компанию? Молоде-ец! Вон как весь полыхаешь! А глазенки-то соловые. Опьянел никак?

— И опьянеешь, — говорит дядя Захар. — Тутка и взрослому-то — как от вина в башке. Славная банька. Спасибо Татьяне — хорошо нажарила.

— Баня — она, конешно, здоровье, — будто очнулся дед Грец. — А я вот слухаю да и думаю: антиресное было у меня дельце с этой баней. Вот уж как антиресное.

— Ну так просим, Анисим Аникеич, — говорит отец. — Послушаем.

— Да дело-то было нехитрое, — продолжает старик. — Токо соображение надо было иметь.

— Да уж это так, — соглашается отец. — Без соображения-то все одно, что беззубому кость глодать. Но ты-то, старик!..

— Теперя-то я старик. Так! — кивает дед Грец. — А в ту пору… Это я опять про беляков. Ну, про пар. Да не простой пар, как тута, а — эге-е!

Я — весь внимание. Не замечаю даже, что мужики ухмыляются, заранее зная, что дед Грец опять что-то уж придумал. А тот начинает рассказывать:

— Опять же это… тутка, в Сибири у нас, и было. Сами, поди, прошли заваруху ту с колчаковскими живодерами. Ну, и я… Вы же знаете, я в красном отряде воевал. Дрались мы лихо. Што ты! Хвоста нам беляки показывали. А это… И оставалось-то всего ничего — последнюю ихнюю банду ухайдакать. А банда-то и засядь в одной деревушке — не подступись. Из пулеметов да из винтовок — пух-пах! В нас, значить. Ах ты, грец тя подери! Што тутка делать? А это и заявись к нам купец. Ну, купец — не купец, а ухарь и мудрец. На лошади, а в телеге бочка с вином. Да-а!

Мужики закрякали, а отец:

— Хорошее дельце! Дербалызни, значит, винца, а тогда все нипочем. Ишь! Ловко это он, купец тот.

— Так, так! — кивает дед Грец. — И пошел он, тот хитрован, к нашему, значить, командеру. «Так, мол, и так. Для поднятия боевого духа пускай бойцы винца мово по ковшичку дербалызнуть. Пыль токо пойдеть с тех беляков. Баню им устроите, что я те дам!» А я и шурупаю: штой-то тута не того. Никак от беляков он, хитрован этот? Да и командеру-то на ушко этак: «Рестуй ты его, купца-молодца, а мне дельце одно сварганить дозволь. Очень даже верное дельце». И выкладаю план свой. А командир-то: «Антиресно, антиресно! Действуй, товарищ боец! Выйдет по-твоему — награды не пожалею». А кака мне награда? Я же для обчего дела. Ну и это… переоболокся в того купца, на телегу — и айда в стан супротивника.

— Ловко, ловко! — как бы подзадоривают мужики.

А дядя Ларион:

— Ну ты, старина, в баньке дорасскажещь, а то мы тут совсем окочуримся.

Опять кто-то поддал воды в зев каменки, опять зашелестели веники, закрякали и застонали парильщики. Дед Грец нахлестывает себя, задрав к потолку свои кривулины. Мы с Ванькой полощемся в шайке.

— Ну, а дале-то как? — спрашивает у деда Греца дядя Захар.

— А дале… — старик перестает хлестаться. — Прикатываю я к белякам, кордон мне: «Стой! Куда, зачем, кто такой будешь?» — «Да купец, грю, первой гильдии — Филимон Филимоныч Златоустов. Живо меня к енералу, дело у меня важное». Ну и привели, а я шары вылупил. Вот те крест! — Старик поднялся, свесил с полка ноги. — Как есть тот самый енерал. Мы с им в японскую ешо воевали и провоевались. А енерал мне: «Ба-а! Да ить это, никак, ты, Грец-мудрец, Грец-молодец? С чем пожаловал? Уж не подмогнуть ли одолеть нам красных?» Сумленья у яво не было. Ешо в Порт-Артуре, как надо было пушки на гору затянуть, шибко я ему пригодился. Велел собрать самых старых вояк, прогнать их по снежку на гору и с горы, а с вояк тех и песок посыпалси.

— Хо-хо-хо! — затрясся весь Малыга, заржали и остальные.

А дед Грец невозмутимо этак:

— Говорю енералу: «Вашескородие, баньку надо стопить, накалить каменку покрепше. Есть у меня мысля, не пожалкуете». А енерал мне: «Нам и без того кажный день баня хорошая от красных, но раз так… Спасем отечество от товаришшей, а тя, Грец-мудрец, крестом пожалую. Два даже дам, не пожалкую». Ну и истопили солдатики баньку, первым в парок, как мы эвот, повел я енерала. На полог яво усадил, веничек березовый в руки и ковшичком-то из бочонка плеськ на каменку винцом. Што ты! Такой тут винный пар — и не скажи. Сам сатана минтом сковырнецца. А енералу-то я ешо к винца ковшичек. Ну, он и рассолодел, замертво в предбаннике свалился. Таким же макаром я и солдатиков уморил. Те рады-радешеньки были — винцо дармовое. А я тута скоренько винтовочки ихние, пулеметик на телегу — и дуй не стой к своим. И без единого-то выстрела всех их, сонных, как миленьких накрыли. Растолкал это я енерала, растолкал да и говорю: «Вставай, вашескородие. Поспал всласть — сменилась власть. Отвоевалси». А он луп-луп глазами, а ничё не поиметь. А очухалси да этак мне: «Ты не Грец-мудрец, а Грец-подлец. Уж и пожаловал бы я тя крестом, да токо деревянным». А я яму: «Не-е, вышескородие, минуло твое время. Теперя наградами мы распоряжайся. Вот и награжу тебя, вашескородие, крестом деревянным. Да».

Я хохотал. Ох уж этот дед Грец! И додумался! Да ведь он настоящий герой гражданской войны!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Человек, поймавший молнию

Почти всю ту ночь полыхали и полыхали во сне для меня молнии. Последняя из них стеганула прямо в меня, да так, что я вздрогнул и раскрыл глаза. А молния будто озарила всю нашу избу — так было ярко в ней и светло. И сразу же соображаю, что сегодня День Октября. О, как это замечательно! Сейчас вот встану и гляну в окно на наш флаг. Флаг этот еще вечор мы с отцом водружали. Но какой флаг! И не из обыкновенного кумача (у нас в то время его не было), а из маминой шелковой шали. Во!

Полюбовались мы нашим чудо-флагом, а отец и говорит:

— Да такого-то флага во всем мире не сыскать. Уж это точно!

— Точно! — согласился я с отцом.

А тогда и задумался: а что же такое — флаг? Спросил об этом у отца, когда он пришел с торжественного собрания.

Подумал отец, подумал, тогда и говорит:

— Ты у меня, сынок, молодцом, что хочешь все знать. Ну, а флаг… Как тебе сказать? Флаг — это навроде боевого оружия. Знамение. Знаменитое, выходит, это дело, человеком достигнутое. Вот добрался, скажем, человек до чего-то очень для него трудного, а надо как-то отметить это свое торжество. Ну, не отчебучивать же комаринскую. Этого мало. А вот тот же флаг, знамя… Тут, брат, совсем другое дело. Не зря оно придумано. Да и придумано ли? Вот я тебе расскажу. Сказка не сказка, а ты слушай да на ус мотай.

И я стал слушать, затаившись возле отца.

— Давным-давно это было, — повел свое отец. — Воевали два государства друг с другом. Одно государство темноты кромешной, другое — света лучезарного. Вот государство темноты и давай наступать на государство света. Одолевает и одолевает, забирает землю за пядью пядь. И каждая пядь чернотой становится. Вся жизнь меркнет, все погибает. Что тут делать? Вот тогда и посылает государь страны света сколько-то там своих воинов, дает каждому в руки по снопу огня и с тем огнем велит дойти в самое царство тьмы. Дойти и взобраться на самую высокую скалу. А как взберешься на ту скалу, так к полыхающему огню тут же со всех сторон двинется свет. И растворится, сгинет темнота, и все вражеское войско будет побеждено. Изничтожено.

Ну, и пошли те воины гусиной цепочкой один за другим. И стали у воинов огни тухнуть. А идти-то еще далече-енько, да надо, хоть кровь из носу. Те воины, у которых огни потухли, загинули. Лишь у двоих эти огни маленько мерцали — вот-вот погаснут. А погаснут, тогда и им хана. Смерть. Они и так и эдак, а толку мало. Ветер задувает со всех сторон, дождь заливает. Тогда один и говорит другому: «А давай сделаем вот что…»

Взялись это они крепко за руки, щитами накрылись, чтобы огонь сохранить. Идут и идут. Все ближе и ближе та скала неприступная. Подошли они к ней. Надо на нее подыматься, но как? С какой стороны не подойди — как яйцо голая. Н-да!.. Тогда один из них подставил свою спину другому и сказал — лезь! Ну, второй ступил на спину товарища и очутился на выступе, вроде как приступок. И товарища — к себе. Вот так и докарабкались они до самой вершины, до макушки. Можно сказать — победа! Но нет, не-ет! Огонь у одного погас, погас и у другого. Ну, все. Баста! Пропала теперь страна света лучезарного. Труды их, воинов тех, были напрасны. А тут вдруг ка-ак стеганет-стеганет молния! Одного смельчака сразу наповал, а вот другой… тот не оробел, не растерялся. Хвать это он молнию, а она, молния-то, аж затрещала, забилась в руках молодца пойманной птицей. Ну не-ет, голубушка, уж раз ты мне попалась!.. А молния потрещала этак, подергалась да и угомонилась. И как это она угомонилась, то и разлилася в полнеба жарким пламенем. Вот как наш с тобой флаг. А воин все держит и держит ту молнию над головой. Держит! Вот тебе он и флаг. Знамя. И славная победа царства света над царством тьмы. Ты понял теперь, сынок? — закончил свой рассказ отец.

А я все еще был там, на той скале и возле того смелого воина из государства света лучезарного. Вот и снились мне целую ночь молнии.

Подхватываюсь с постели — лопотины из разостланных по полатям овечьих шкур и шебурного колкого покрывала, ловко, по-кошачьи спускаюсь на печь, а с печи, по приступкам — на пол. В окна проливается озаренное золотым сиянием раннее утро. Пол поблескивает желтизной, хоть смотрись в него. Стены и потолок, как снег, белые, аж слепят глаза. Красиво светится нарядная, в больших зелено-красных, разлапистых цветах, ситцевая занавеска, приспособленная вчера мамой вдоль полочки, сделанной в свое время отцом для хранения разной кухонной утвари. Вкусно пахнет бараниной. Еще позавчера отец зарезал барана, и вот теперь мама, придя с фермы от теляток, готовит что-то там к праздничному столу. Лицо у мамы от печного жара разрумянилось.

— С солнечным праздником тебя, сынок! — улыбается мама и подает мне пирожок с потрошками.

Сестра Зойка копошится на кровати, пытается повязать цветным лоскутком, оставшимся от занавески, трехшерстную кошчонку Мурку, а та лениво жмурится: наверно, ей эта возня приятна. Спит в зыбке брат Шурка, раскинув смуглые богатырские ручонки. Будущий силач — мой брат Шурка.

Глянул в окно, а там — неописуемое! В озаренном солнцем синем небе жарко рдеет, переливается огненными волнами, будто дышит, наш флаг — флаг Октября. Я уверен — его сейчас видно со всех, со всех сторон земли. Уж это точно!

Вошли отец и дед Вакушка, сосед и давний мой приятель. Он меня, как обычно, сперва по ребрышкам холодными пальцами пощекотал, а тогда маме:

— Слышь, Татьяна? Твой-то молодец, хозяин-то, всех обскакал со своим флагом. Обскака-ал! И надо же вот так — из твоей шали. Ну прямо тебе лоскуток зари. Ей-бо!

— Да с им рази чё? — говорит мама. — Уж как втемяшится в башку что, дак вынь да подай. Хвальбун такой.

— Говоришь такое — хвальбу-ун! Я это для всех. Пускай видят и знают, за что мы боролись и за что боремся. Понимать надо!

— Лександрыч, Татьяна, прав, — говорит дед Вакушка. — И с флагом хорошо он это. Да и везде-то ты, Лександрыч, успевашь молодецки. И в том же колхозе, и в домашнем хозяйстве. Я и теперь помню, как ты первый повел свою лошаденку на обчий двор, за тобой-то и другие. Решительный ты мужик, Василий Лександрыч. Пра!

— Ну что ты, Иван Лексеич, — застеснялся отец. — Какой я там к едрене фене решительный? Хотя по природе своей я не из хлипких, да сам по себе трусливый. Вон, когда у Колчака был… Ну, а для новой, лучшей жизни пошто бы и не показать пример? Уж раз стоко воевали, то надо и дале вести свою правильную линию.

— Это верно, Лександрыч, — кивает седовласой головой дед Вакушка.

Серые глаза его спокойно и признательно смотрят на отца, которому вроде бы как неловко от этого взгляда старого человека, прожившего славную трудовую жизнь, вырастившего четверых сыновей, работавших уж в колхозе, и троих дочерей. У всех, у них тоже дети — будущие люди, работники.

В окно постучали. Это наш председатель дядя Ларион на гарцующем сером скакуне. Уздечка на скакуне увита алыми лентами, сам дядя Ларион в дубленом полушубке, в шапке из собачины, в пимах. Прямо тебе казак лихой.

Мы выскакиваем на крыльцо.

— Хозяин! — кричит дядя Ларион. — Я забираю твой флаг. Не возражаешь?

— Да если надо, Андрияныч!.. — так весь и просиял отец.

— Надо! — Дядя Ларион берется за белое древко. — Речь-то буду держать я при этом знамени.

Жеребец всхрапнул, ударил о землю передними копытами и, почувствовав свободу, с места пошел в карьер. Дядя Ларион, как заправский кавалерист, подымается в стременах, и шелковый мамин полушалок горячим пламенем зари рдеет в небесной синеве.

И вот я уж, тепло одетый, стою вместе со взрослыми на заснеженной поляне, что сразу же за школой возле березовой, сквозившей голыми ветвями рощи. На сооруженной плотниками трибуне, обтянутой кумачом, полыхает наше знамя. Справа от трибуны выстроились школьники с развернутыми транспарантами, слева стоят пять мужиков с ружьями. Вот как бабахнут-бабахнут!..

Дядя Ларион подымается на трибуну, обводит взглядом всех собравшихся, а мы все молчим, затаив дыхание. Вокруг тишина, пронизанная ноябрьским солнцем. Даже севшие на ближнюю березу вороны не решаются каркнуть.

Дядя Ларион стоит на трибуне без шапки, держится за белое древко флага и говорит своим глухим голосом:

— Вот это наше знамя, товарищи! Смотрите и знайте, что оно полито нашей кровью в борьбе за власть нашу Советскую. Мы несем и будем нести в веках это наше неугасимое рабоче-крестьянское знамя!

Я вздрогнул от первого залпа, а ворон будто ветром сдуло с березы.

Залп, еще залп.

Я смотрел, смотрел на знамя, на дядю Лариона, и он мне казался человеком, поймавшим молнию.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На кубы

Еще до отъезда в Нарымскую тайгу отец сгонял в Угуй и привез бабушку Акулину, пожилую женщину, хорошо, не по-деревенски одетую, с манерами ненашенскими, а городскими. Позже от самой бабушки узнал я, что она родом угуйская, но долгое время жила на Дальнем Востоке. Муж ее был каким-то начальником железнодорожной службы. Там бабушка встретила революцию, испытала и японскую интервенцию, там же и похоронила мужа, расстрелянного белоказачьей бандой за саботаж и сотрудничество с большевиками.

— Ну вот, Григорьевна, — сказал отец бабушке Акулине, — считай, что ты дома. С ребятишками вот тут… Так что располагайся смело.

Бабушка Акулина мне понравилась сразу же — такая степенная, обходительная, внимательная к нам, ребятишкам. У меня она спросила:

— Ну, рассказывай, молодец-сорванец, кто тебя тут обижает? Или ты не из робкого десятка и сам за себя постоять умеешь?

Голос у нее приятный, неназойливый, без всякого там ехидства, как у некоторых наших деревенских крикливых бабенок. Она заглядывала мне в лицо спокойно-серыми, матерински улыбчивыми глазами, и от этого ее взгляда, от простых участливых слов мне стало вдруг хорошо, и я почувствовал себя надежно. В лице бабушки Акулины приобрел я еще одного друга. Замечательного друга. В этом я еще больше убедился, когда бабушка Акулина, порывшись в своем небольшом саквояжике, протянула мне что-то блестящее и сказала:

— Вот бери и не теряй. Это призовой значок моего погибшего мужа, Василия Николаича Воропаева. Он был настоящий человек. За революцию пострадал. О нем я тебе потом расскажу. Ладно?

Я принял из рук бабушки значок, и радости моей не было предела. Я с восторгом разглядывал блестящий красивый значок, где по синим шпалам, как по лестнице, мчался черный паровоз. Бабушка тут же мне и объяснила.

— Паровоз, — сказала она, — это паровая машина, и бежит она по чугунным рельсам, тянет за собою много-много вагонов и теплушек. Вот когда вырастешь, сам все увидишь, может, и поедешь далеко-далеко. Расти только, молодец-сорванец. Хорошо?

Много интересного, рассказывала мне потом бабушка Акулина о Дальнем Востоке, о дикой и суровой его природе, о медведях и тиграх, о диких кабанах и охоте на них. Рассказывала и о гибели мужа, Василия Николаевича. Я аж весь горел благородным гневом. Так и хотелось насмерть схватиться с теми проклятыми белобандитами. Ух, гады!..

Пройдет чуть больше десяти лет, и я, семнадцатилетний, буду заброшен судьбой на тот же Дальний Восток, где мне придется служить не один год. В мое отсутствие не станет бабушки Акулины. Из письма ко мне узнаю я о ее печальной кончине. В тот жестокий сорок четвертый год, истощенная от повседневных недоеданий, она тронется умом и в декабрьские лютые морозы выйдет из дому и по дороге на Угуй замерзнет. Я читал тогда эти скорбные строки и давился слезами. Нет уж больше моей бабушки Акулины — доброго, сердечного друга и человека. Не придется больше увидеть ее, рассказать о том, как побывал я на Дальнем Востоке, в тех местах, где жила она и где похоронен ее муж, именем которого назван полустанок — Воропаево…

Мама была недовольна, что отец едет бог знает куда.

— Дурака работа любит, — хмурила она брови. — На всю-то зиму в тайгу. Ишь чё! С больной-то ногой, да ешо там, не дай бог, где лесиной придавит. Будет тогда всем нам горе.

— Не прида-авит! — говорил отец и шутил: — Да я к тебе, моей губастой абаскальщине, хоть и с того света примчусь. Ей-бо!

— Тебе бы все смехунечки, — не принимала мама отцовской шутки. — Ты вот давай лучше о сене побеспокойся. Скотину-то надо будет чем-то кормить. Мы-то уж тут сами как-нибудь.

— Сено будет, — сказал отец. — А вот ты на дорогу мне что-нибудь сготовь.

— Сготовлю, голодным не отправлю, хотя ты такой ухарь… Шмар-то — их рази мало везде?

Отец с ухмылкой посмотрел на маму и ничего не сказал. На том и закончился их разговор. А утром отец взял в колхозе своего Игреньку и поехал по сено, заготовленное им на зиму для нашей скотинешки. Дрова им тоже были загодя, осенью еще, перевезены из лесу на подворье и уложены в поленницу под навесом сарая — только бери и топи сухие, как звон, березовые и осиновые поленья.

Мне так уж хотелось с отцом по сено, да на дворе стоял мороз крепенький, а одежонка на мне не ахти какая. Но зато какое удовольствие испытал я, когда мы вместе с Ванькой, взобравшись на поветь сарая, принимали от отца подаваемое им сено. Охапками оттаскивали его подальше и укладывали притаптывая. Сено зеленое, пахучее. От него пахло летом, пахло лугом и солнцем. Не нарадуешься. А отец будто баловался с нами, заваливая иногда нас сеном — то меня, то Ваньку, а то и обоих разом. Мы счастливо барахтались, выбираясь из ароматной зелени.

— Ну что, ашшаульники, небось жарко стало, — спрашивал он. — А я вам еще вот и ягодок. — И осторожно, легко этак бросал новый навильник. — Получайте!

Боже мой! Какая это радость необъяснимая! Какое великолепие! Среди поблекших луговых и лесных цветов — синих и оранжевых — красовались пурпурные искорки костяники. Неостывшими угольками, слегка будто подернувшиеся пеплом, попадались и ягоды земляники-тетерьки. Мы с Ванькой выбирали из мягко шуршащего сена сохранившиеся от самого лета ягоды и ели их с превеликим наслаждением. Ягоды были до того вкусные, до того уж ароматные, что ни с какой другой ягодой, что собирали мы летней порой на поле и в лесу, сравнить было невозможно. Ах, тятя, тятя! Ну как же это порадовал, он нас, как здорово он нам угодил необыкновенным своим гостинцем с поля!

Теперь-то мне думается, что отец не без умысла, нарочно накосил вместе с травой и цветами тех ягод, чтобы доставить нам удовольствие.

День был ясный, морозный. Холодно искрились голубоватые снега. Небо — синева каленая, дотронься только до него пальцем — обожжешься. Возле конторы, на выглаженной до самоварного блеска дороге, стояло десять подвод с уложенными в них необходимыми инструментами для работы в тайге — пилами, топорами, конопляными воровицами для увязки лесин. Было увязано по полвоза сена для кормежки в дороге лошадей, уложены и мешки с овсом, с продуктами, выделенными колхозом для едущих на кубы. Все вроде хорошо продумано, подготовлено, теперь только трогай.

Отъезжающим дядя Ларион сказал:

— Ну, мужики, не подкачайте там. Докажите, что вы не лыком шиты. А от вашего старания будет зависеть многое. Вы это сами понимаете.

— Все будет хорошо, Ларион Андрияныч, — сказал отец. — Все сделаем, не подведем. Для себя же будем стараться.

— Ну тогда и в добрый путь. Езжайте! — сказал дядя Ларион. И отцу: — Ты, Василий, за старшего, вот и смотри там получше. На тебя вся надежда. Айда!

Я проводил отца до рощи. Там он меня ссадил и сказал:

— Хватит! А то ешо завезу к медведям. Слушайся тут бабушку и мать. Я приеду — орешков от белочки привезу. Ну, ступай!

Я стоял на дороге и смотрел вслед удаляющимся подводам. Вместе со мной стоял и Колька, сынок дяди Захара, в шубенке рыженькой, заплатной, в большой, не по размеру, видно, отцовской шапке, смуглолицый, как и отец. С Колькой мы дружили. То он частенько приходил ко мне, то я к нему.

Незаметно пролетали дни, месяцы, и вот вернулся из нарымского края отец. Привез он полмешка кедровых орешков — обещание свое выполнил. Был он весь заросший густой черной бородой, усами — цыган цыганом. Я его сперва и не признал. Вот только глаза отцовы смотрели знакомо, весело.

— Что, сынок, не узнаешь своего отца? — Сильными руками он поднял меня к самому потолку, чмокнул в щеку, щекоча усами и бородой.

Мама, придя с фермы, всплеснула руками:

— Ба-а! Это же чё такое? Сбрить, сбрить! Не видела я ешо такого мужа-старика.

Отец заулыбался, сказал:

— Таку-то красоту и сбривать? Да я ж ее растил и холил в самой матушке-тайге. Таежная она, северная красота эта. Вот, думал, еще крепче полюбишь ты меня за такую-то цыганщину. Пра!

— Ты и без цыганщины цыган хороший, — ответствовала мама. — Было б в башке поболе, а это все — ерунда. — И рукой махнула.

Пришлось отцу остричь бороду и усы, потом нагнать в своей черепушке мыльной пены, направить на ремне бритву и выскоблиться до дымчатой синевы щек. И стал он опять молодым и красивым.

Приходили мужики, бабы, чтобы послушать отца про нарымский край, про тамошнюю жизнь. Сидели кто где, смалили самокрутки, слушали.

— А что тут рассказывать? — будто с неохотой говорил отец. — Тайга — она и есть тайга. Кругом высоченные сосны, кедры. Одним словом, дыра в небо. Лесу — хоть завались, бери и строй. Вот если бы нам тот лес сюда, дак мы бы тут… Ну, а о дичи всяко-разной что и говорить? Полно! Только нам не до дичи той было, когда надо с утра и до ночи работать. Это вам, дорогие мои сограждане, не в бирюльки играть. Вот так-то!

Мужики согласно молчали, а Петруха Старостин прогундосил:

— Ну, а наши-то тама, которых ты, Василий, увозил, поди, крепко живут? Спасибо, поди, говорят, что их, дураков, увезли от этой бедной нашей стороны и переселили в места райские?

Кто-то всхохотнул, кто-то вздохнул, заперешептывались бабы, а отец:

— Да как тебе сказать, Петруха? Ты знаешь, если для настоящего трудовика, оно и Север не моила, а самый что ни на есть клад непочатый. Трудовику есть где развернуться. Это лодырям все равно, где пузо на солнышке греть. Ты этого лодыря на золото посади, он и тогда дрыхнуть будет. Не так ли, Петруха?

Петруха засопел, засопел, а собравшиеся зафыркали, захохотали, что отец так крепенько поддел лентяя Петруху.

Когда все разошлись по домам, я спросил у отца:

— Тятя, а кубы — это что такое?

Я и раньше хотел у него об этом спросить, да все как-то не осмеливался, чего-то стеснялся. Отец внимательно на меня посмотрел, будто что-то соображая, затем ухмыльнулся и сказал:

— Ишь ты! Оказывается, с винтиком в голове. А я вот тоже ломал голову над теми кубами, пока с ними не столкнулся. И узнал. Узна-ал! Кубы, сынок, дело сурьезное. Это проба человека на прочность, на выносливость. Но нам-то все по плечу. Навалишь куба четыре или пять леса, тогда и записывай одну лесину, сосну, значит, для колхоза. Себе то есть. Вот она какая, сынок, арифметика. Вроде как и простая, а ежели подумать… Для государства мы дали много-много кубов. Кубометров, значит. Вот и сами теперь с лесом — стройся. И завсе оно так в жизни. Как говорится: не посеешь — не пожнешь. Усек?

Я кивнул. Отец ласково потрепал меня по вихрам и прогудел:

— Вот тебе и кубы-ы! В жизни нашей столько всяких таких кубов, что только знай разворачивайся. Да, да, сынок!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Тюкают топоры

От зари и до зари по всей нашей деревеньке веселой музыкой раздаются потюкивание плотницких топоров и шмелиное жужжание пил. Это отец со своими молодцами строит на гриве, за конопляным болотом, новый коровник. Строят плотники из привезенного ими соснового леса. Вот поставят коровник и сразу же приступят к строительству конного двора, потом и мельницы с движком, маслобойни. Отец правильно говорил, что дела в нашем колхозе под руководством дяди Лариона пойдут хорошо. Вот что значит относиться к делу по-хозяйски, а не так себе — как-нибудь.

В то утро поднялись мы с отцом раным-ранешенько. Отец, вообще-то, всегда подымается чуть светочек, чтобы до работы на ферме сделать что-либо в своем дворе. Беспокойная душа, этот наш отец. И когда только он высыпается? Да и высыпается ли? А сегодня мы с ним едем в лес за жердинами для кровли нового коровника. Едет и дружок Колька со своим отцом. Интересной должна быть эта поездка. И денек-то выдался на славу. Утро тихое-тихое, небушко ясное, мягко серебрится еще не потухшими звездочками.

После завтрака с горячими лепешками и парным молоком мы с отцом идем на ферму. Солнце глазастое только-только вынырнуло из-за Галчьего леса, розовато окрасило длинный корпус нового коровника.

Думал я, что мы с отцом пришли первыми, а оказалось — раньше нас были уж тут дядя Захар и Колька. Дядя Захар успел снарядить два фургона, запрячь в них по паре вороных.

— Ну ты, Захар, молодцом! — говорит отец. — Тебя, брат, никак не обскачешь. Уж нашто я человек беспокойный, но ты… С такими-то, как ты да я, работниками дела бы у нас пошли куда как лучше.

Дядя Захар трубкой почмыхал, пробубнил:

— Ну дак поехали, што ли?

Мы с Колькой забрались в фургон, уселись рядышком, свесив ноги промеж дробин. И довольнешенки. Прямо праздник для нас эта поездка. А едем мы аж в Бахтайское урочище. Это почти восемь верст.

Катятся фургоны, оставляя на пыльной дороге тоненькие ленточки колесных шин с точечками заклепок посередине, ритмично выстукивают коваными копытами лошади. Отец мурлычет себе что-то потихонечку — поет, а мне вспоминается та давняя наша поездка в Ольгино. И опять уж вьется и вьется золотая прядинка, скользит в моих нетерпеливых пальцах, уводит и уводит меня все дальше и дальше из детства в лучезарный мир новых, необычайно интересных открытий.

Мимо проплывают сине-лиловые полевые колокольчики, нежно рдеющие огоньки кровохлебки и иван-чая, слышится щебетание какой-то пташки, которая так и выговаривает: пить-пить-пи-и-ить!

А вот и лес. Он еще дремлет в зыбкой прохладе, в настороженном ожидании чего-то нового, неизбежного.

Отец и дядя Захар оставляют фургоны в освещенном солнцем лесном закутье и, взяв топоры, углубляются в зеленый полумрак Кащеевого царства. Мы с Колькой тоже идем вслед за ними, нам попадается роскошный куст смородины, и мы тут же начинаем обдоивать его, наслаждаясь кисло-сладкой ягодой. Запах смородины приятен. Но вот это нахальное комарье… С притворным позуживанием «ку-ум» оно лезло в лицо, чтобы тут же больно впиться тебе в тело — в нос, щеки, в уши и шею. Пожалило оно нас с Колькой здорово. Руки в волдырях, лицо опухло.

Пока звенели в лесу топоры, мы с Колькой обдоили еще не один куст смородины, напали и на костянику. А тут слышим — зовут нас, и мы поспешили.

Фургоны уже были доверху заполнены белыми и голубоватыми лесинками. И когда только успели отец и дядя Захар насечь столько жердин, перетаскать и уложить их в фургоны? Проворные же они!

— Ну что, ашшаульники, — говорит нам отец, — смородинки вдосталь поели, а комарики своего не упустили? Вот они вас как разукрасили. А ничего-о! Вы же мужики, а мужику надо быть во! — потряс кулаком.

Пока мы с Колькой умащивались на лесины, дядя Захар принес целую охапку пучек. Поклал их возле нас, сказал:

— Ешьте, сорванцы, чтоб в животишках не уркало.

Мы снимали с тех пучек ворсистую шкурку и с удовольствием хрумкали бледные душистые трубочки сладкой зелени. А приедем на место, то и скобленки с березок и осинок отведаем. Тоже большущее наслаждение испытываешь, что вот-вот язык проглотишь.

Да, всегда находили мы для своих желудков в летнюю пору разные сласти: белые лепестки и шарики с розовой или черной кашкой кувшинок, лендошник, медунки, дикий лук, корни солодки и луковицы саранок. Все эти богатства с ранней весны и до поздней осени в достатке были для нас в озерах, в лугах пойменных, в лесах и подлесках, окружающих нашу деревеньку. Земля нас щедро кормила, питала нас своими соками, необходимыми так нашему растущему организму. Ну, а что касается всевозможных ягод, грибов, то тут и говорить не приходится. Природа наша сибирская постоянно заботилась о нас, ребятишках, чтобы мы после долгой, суровой зимы могли бы вдоволь насладиться всеми ее щедростями, кои она для нас приготовила. И мы всегда, всегда были ей благодарны, ей, родной своей земле, за материнскую доброту и щедрость.

На ферму приехали мы после обеда. Мужики, сидевшие на бревнах, повставали со своих мест и тут же принялись сбрасывать на землю с фургонов лесины. Быстро все это они сделали. Сейчас вот и начинай обтесывать лесинки для кровли. Но тут Малыга говорит:

— Никак гроза собирается. — И смотрит на небо.

Посмотрели на небо и все остальные. Огромная синяя туча двигалась из-за Галчьего леса вслед за своими гонцами — белыми барашками облачков, ярко подсвеченными еще не спрятавшимся в густой хмаре солнцем.

Тишина-а! Все вокруг притаилось, замерло: деревенские избы, березовая роща с темными, покосившимися крестами на бугре. Конопляное болото под бугром смотрится этаким зеленовато-коричневым оком из-за густых ресниц камыша. Небо все быстрее задергивается стремительно набегающей тучей. Болото делается темно-зеленым, потом и вовсе темнеет до черноты — дегтярно поблескивает. Ласточки со свистом чертят повлажневший воздух, мелькают белыми брюшками, то припадая к земле, то взмывая в сумеречную высь надвигающейся грозы.

— Чичас хлобыстне-ет! — смотрит темными глазами на тучу дядя Захар. — Надо под навес хорониться, а то наскрозь промочит. Да, не дай бог, град врежет…

— Не сахарные, поди, — говорит Кавшанка и матюкается, на что дядя Захар ему.

— Ну ты, безбожник, не шибко-то. Шандарахнет тебя, как Мосина.

— Шибко я боюсь, — отвечает задиристо Кавшанка. — Кабы всех, кто матерно лается, убивало, дак тутка… — И рукой махнул.

В этот момент ослепительно и резко хлестанула молния и так треснуло, что зазвенело и задребезжало все вокруг, точно осколки чугунные посыпались с поднебесья. Я так и присел, а дядя Захар быстро-быстро перекрестился. Кавшанка же стоял бледный, как неживой, глазами только хлопал. Малыга ему:

— Ну вот, вот! Это тебе, друг ситцевый, предупреждение. Ешо залаисся — боженька тебя и накажет, осиротит твоих голопупиков.

— Дурной он, чё ли, твой боженька — детей-то моих сиротить, раз сам я виноват? — сказал Кавшанка.

И только он сказал, как тут опять стеганула синяя молния и небо с грохотом раскололось. Все мы, кроме Кавшанки, бросились под небольшой навес амбара, недавно перевезенного откуда-то. Едва мы успели прильнуть к стене, как по пыльной травке мягко застучали первые крупные капли, а тогда вдруг сыпануло — густо, напористо. Вокруг потемнело, начисто скрылись за сплошной стеной ливня и березовая роща с покосившимися крестами могилок, и конопляное болото, и серая стая гусей, что паслись на задах, за огородами. Попрятались и ласточки. Лишь неистовствовал ливень да бесконечно полыхали молнии, сопровождаемые беспрерывной канонадой грозы. Потекли уже ручейки, собираясь в ручьи, а ручьи — в речушки, которые, тяжело ворочаясь, двигались, неся на себе разный мусор, щепы, гусиные перья.

— Вон чё! — говорит отец. — Прорвало будто. Как бы деревушку нашу не унесло. А Кавшанку совсем, поди, ухайдакало. Вот уж чумовой мужик.

— Захотел искупаться, ну и пускай, — говорит Малыга. — Умнее будет.

Дождь словно оборвался, засеялся меленько-меленько, молнии поослабли, иссякли, и громы дальше покатились. Вот уже и первый луч солнца брызнул из-за тучи, озарил ярко, празднично поляну — омытую, помолодевшую. Воздух чистый, сверкающий, легкий, душистый — дыши и не надышишься.

Из укрытия мы направляемся к бревнам, а навстречу нам из-за темно-коричневой после дождя стены прогона выходит Кавшанка. Рот до ушей — смеется, а Малыга ему:

— Сухой? Как же это ты?

— Нашел местечко, в штанах у твоего боженьки. Так уж пригрелся возле мошонки господней, что в сон потянуло. Хо-хо-хо!

— Ты эдак дохохочешься, — говорит дядя Захар и на тучу кивает: — Она-то ешо погромыхивает.

— Ну и пускай! А я на ево…

Тут вдруг что-то оглушительно лопнуло над самой головой, и я начисто оглох. Вижу, как позади Кавшанки, шагах в пяти-шести, вздыбилась черным фонтаном земля и синий дымок, как от оружейного пыжа, поплыл в воздухе. Кавшанка будто споткнулся и медленно опустился на корточки, словно хотел поднять что-то с земли, но повалился на левый бок и затих.

Что случилось — не сразу сообразили. Неужели Кавшанку убило? Вот уж наворожил дядя Захар, накаркал беду.

С Кавшанкой пришлось повозиться, пока он зашевелился и глаза раскрыл. А глаза мутные, вряд ли что видят и соображают.

— Ну, очухался? — спрашивает у него Малыга и помогает ему сесть. — Вот так-то! С возвращением тебя от боженьки, — не к месту шутит.

Кавшанка глазами хлопает, лицо его постепенно принимает нормальный цвет. Глухим, осипшим голосом он мямлит:

— Никак это громом меня? А ничё не помню, ей-бо. Ну ладно, а убило б, дак не беда. Умирать-то все одно надо.

— Надо, это верно, — соглашается отец. — Только не в твои лета. Ты вон сперва тем, что настрогал, дай толку ну и для колхоза какую-то пользу сделай. Себя-то чувствуешь как? Может, домой ступай? Отлежись. Ты навроде бы как контуженный. Тебе бы счас и того… рюмку-другую не помешало бы. За возвращение с того света, а?

Отец улыбается, и Кавшанкины губы, сухие, шершавые, растягиваются в улыбке.

— Выпить-то — оно, конешно, можно, — говорит. — Но я уж ничё. Хорошо уж. Дак и помаленьку пойду, пожалуй…

Солнце молодо сияет в синей вышине, нежно ласкает горячим светом своим слегка парившую землю. Дышит легко земля, напитавшись живительной влагой. Торжествует.

Мы с Колькой из темно-рыжей кучи берем охапками промокший, болотом пахнувший мох и относим его к коровнику. Тут же берем в руки деревянные лопаточки и начинаем подтыкать мох между бревнами.

Иван Малыга смотрит и говорит:

— Ишь жуланы! Вроде умеют, а? Только вот силенок еще маловато, а так — молодцы!

Со стройки мы с Колькой уходим довольными, несем по небольшой вязаночке осиновых и березовых щеп, от которых исходит медовый запах леса. Идем и обсуждаем случившееся, а позади нас весело потюкивают топоры.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наша маслобойка

Плотники в то лето поработали крепко. Закончили коровник, конюшню под березовой рощей, рядом с кладбищем, отгрохали, а к осени была готова и маслобойка. Спасибо дяде Лариону. Это он мотался по всем деревням и селам, договаривался о чем-то с председателями, шел на всякие сделки в пользу нашего колхоза. Вот и маслобойня, ранее принадлежавшая богачу Румянцеву, перекочевала из соседнего села Черниговки к нам, в нашу деревню. За нее пришлось поступиться небольшим земельным наделом, который в общем-то особого дохода хозяйству не приносил, к тому же граничил с пашенными угодьями наших соседей.

Отец восхищайся дядей Ларионом и говорил:

— А ведь молодчага он, наш председатель! Это я говорил и говорить буду. С маслобойкой колхоз наш побогаче станет. Люди будут приезжать к нам с заказами, а это все денежки. Понимать надо!

Для нас, ребятишек, маслобойка была не только сложной машиной из разных там приводов и хитрых механизмов, вырабатывающих определенный продукт, но и кормилицей.

Все механизмы маслобойни приводились в движение коногонной установкой с двумя дышлами, с деревянной площадкой на большом зубчатом колесе. Стоит кто-нибудь на той площадке, защищенной от дождя и снега навесом, и кнутом подшевеливает лошадей, которые идут себе по кругу и идут. Мы, ребятишки, тоже напрашивались иногда в погонщики, чтобы покататься, а главное — беспрепятственно проникнуть в середину здания маслобойки, увидеть все своими глазами, как там и что, и попробовать тепленького, душистого маслица. Нацедят тебе из крана в миску или в кружку янтарного, лениво текущего струйкой маслица, тогда ты и приступаешь к священнодействию. Обмакнешь в маслице ржаного хлеба кусочек, и тогда кусочек тот так и тает во рту. Красота! Ну, а как нет при тебе хлебца, то и картошка печеная или вареная за милую душу сойдет. Нет картошки — сгодится и кусочек жмыха. Но жмых — подсолнечный, конопляный — можно жевать и без масла.

Внимательно рассматривал я, как работают все механизмы маслобойки, что тут делают мужики. И все соображаю, соображаю… Эвон, под самым потолком, два больших широченных колеса. Одно из них гоняет брезентовый ремень, а ремень крутит вальцы, что дробят рыжиковое семя. Дед Вакушка переводит железным рычажком ремень на второе, холостое, колесо, и вальцы останавливаются. Тогда дед Вакушка плицей набирает из бункера дробленки, отсовывает на жаровне заслонку и в жарко пышущий зев жаровни с бегающими там кривыми лопастями высыпает из специальной бадейки содержимое. Заслонку вновь задвигает, и из-под нее начинает куриться не то дымок, не то парок, а уж по всей маслобойне разносится вкусный запах жареного.

Дед Вакушка тем временем стоит возле работающих вальцов, но не забывает и про жаровню. Мне говорит:

— Ты, Боренька, мотри, не сунь куда руку. Спаси бог, покалечит ешо. Мотри!..

Но я был осторожен и старался держаться подальше от тех же вальцов, от приводных ремней, что бегают на колесе и похлопывают склепанными концами.

Как я не осторожничал, а вот угораздило меня попасть левой рукой между шестернями коногонной установки. Сперва-то не почувствовал никакой боли, а когда увидел испачканный в мазуте окровавленный палец, то шибко перепугался и заойкал. Погонщик остановил лошадей, и маслобойка, естественно, стала. А я с «песней» помчался домой. Я боялся, что вот сейчас мама задаст мне хорошую взбучку. Но мама, увидав мой покалеченный палец, переполошилась, и взбучки не было, только нашумела на меня:

— Ба-а! Да разъязви тебя! Совсем ить, варнак такой, искалечился. И лезешь же, куда тебя не просят. Снять бы с тебя штаны и выдрать хорошенько, штоб знал, почем фунт лиха. И родила же я тебя, такого вот сорванца, на свою голову.

Все это, она мне выговаривала, промывая в кружке с керосином мой раненый палец, заливая его йодом, заматывая лоскутком, оторванным ею от какой-то поношенной кофтенки. Я кривился, стараясь не хныкать и не верещать от острой боли. И на маму вовсе не обижался, что вот так она меня отчитывает. Ну ведь в самом же деле родился я для всяких бед и хлопот материнских. То она, купая меня в корыте, чуть ли не закупала. Наглотался я по ее же оплошности мыльной пены, и ей пришлось отхаживать меня грудным молоком. А то сам я чуть не отравился йодом, достав из шкафа среди всяких пузырьков флакон с йодом. Опять пришлось маме отхаживать меня молоком, только уже топленым. Потом еще, пропадая на собрании вместе со взрослыми в душной комнатушке, я вместо воды хлебнул керосина, что был в кружке, стоявшей в печном проеме. Брр! Чуть не задохнулся, но не стошнило. И вновь маме пришлось отпаивать меня дома все тем же молоком.

Отец, глянув на мой забинтованный палец, сказал:

— Ну вот, ты теперь, как поранетый боец. Еро-ой!

— Герой кверх дырой, — вмешалась мама. — С героями этими хоть матушку-репку пой, пока их вырастишь.

— Вырастут сами, — сказал отец. — Ну, без всяких там царапин в жизни не бывает. Я вон тоже в ребячестве…

— Сиди уж! — оборвала мама. — Ты и теперь-то, не дай бог, — Заполошный. Маленько вроде за ум взялся, а тогда, лет семь назад… Вот когда я этого сорванца рожала… Как вспомнишь…

— А ты лучше не вспоминай, — осклабился отец. — Знаешь, как в той поговорке: кто старое вспомянет…

— Говори, говори, — насупилась мама. — Заливать-то Америку ты умеешь, нечего сказать. Лучше вот к ним будь как отец построже да повнимательней, а то вырастут, не дай бог, в тебя карахтером. Вот и будет женам горе.

— Ха! — отец сощурил в улыбке серо-зеленые глаза. — И скажешь такое. В мою-то природу пойдут — вся земля петь будет. Ух, раздайся, море! — И мне: — Ничего, сынок! Мы еще с тобой столько хороших дел на земле сотворим, что и солнце от зависти ослепнуть может. Сибиряки мы или не сибиряки? Вот то-то же!

Он поворошил твердой ладонью мои волосы, и я уже забыл о больном пальце.

А маслобойка работала, работала. Иногда случались и простои в связи с поломками некоторых механизмов. Часто выходили из строя малюсенькие медные цацки — клапаны, регулирующие давление в прессе. Приходилось гонять в Татарск, а то и в Омск, в Новосибирск, чтобы достать вот эти самые золотнички-клапаны. Но однажды отец, повозившись с клапанами, пустил маслобойку.

— Надо же! — разводили руками мужики. — Ты, оказывается, Василий, на все руки от скуки мастер.

— А ничего тут удивительного, — отвечал отец с серьезным выражением на лице. — Опыт уж в этом деле имею. Вон у Колчака когда служил поневоле, дак от нечего делать ремонтировал пулеметы, чтобы они совсем не стреляли!

Мужики хохотали, головами покачивали: веселый ты мужик, Василий!

За три-четыре года своего существования маслобойня принесла немалую пользу колхозу. Потом она затихла, умерла, как износившаяся, отработавшая свое сполна. О ней как-то все быстро забыли в связи с разными там колхозными неурядицами, с перетасовкой председателей. Дядя Ларион, провинившись в чем-то перед районным руководством, вынужден был со всей семьей уехать на Урал, в город Копейск. После него в председателях стал ходить дядя Ваня Уфимцев, отец дружков наших — Сашки и Митьки.

Смешно и грустно вспоминать нового председателя. Каждое утро шел дядя Ваня в контору этаким крючком и с портфелем под мышкой. В портфеле том, кроме круглой печати, ничего другого не было. Но печать надо беречь, как зеницу ока, ибо без круглой печати не может быть ни колхоза «Красный трудовик», ни его самого, Уфимцева, как председателя этого колхоза. И вот так, с тем портфелем, походил дядя Ваня что-то немного. Не получился из него ни организатор хоть мало-мальский, ни хозяйственник толковый. Да где там! У него в своем-то собственном дворе не было должного порядка. Тетка Анна, жена дяди Вани, постоянно ходила по дворам, чтобы одолжить охапку сена, беремя дровишек, ведерко картошки или с полсеяльницы ржаной муки. Так вот и тянули они от момента и до момента, ждали, когда им само по себе привалит. Но не привалило. Даже и тогда, когда дядя Ваня стал у руководства, в их доме по-прежнему было и холодно и голодно. Правда, в те трудные тридцатые годы почти каждая семья испытывала нужду.

Председателя из дяди Вани не вышло, и пришлось ему передать портфель с печатью моему отцу.

Пройдет много-много лет, и однажды повстречаю я дядю Ваню Уфимцева на одной из улиц села Усть-Тарки, нашего райцентра. Я тотчас же его узнал, хотя он и постарел шибко и левой руки у него нет — память минувшей войны. Старик еще бодрился, рассказывая кратко о своем житье-бытье, о том, что живет он тут при дочери, тешится с внуками. На том мы и разошлись.

Ну, а маслобойка?.. Стояла она заброшенная, по частям растянутая пацанами, с полом земляным, подернутым зеленоватой, как мох, плесенью, с прохудившейся крышей, с высаженными окнами, в которые влетали ласточки к своим гнездам.

Прощай, наша маслобойка! Ты оставила в моем сердце трогательную к тебе любовь, и память о тебе — мои слегка тобою покалеченный палец.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Каменные калачи

То лето было урожайным, и осенью привез отец подводою из колхозного амбара несколько мешков пшеницы и ржи. Маме он сказал:

— Принимай, дорогая моя женушка!

— Слава богу, с хлебом теперь, — улыбнулась довольно мама.

— По труду и плата, — весело посмотрел на маму отец. — Не обидели. Вот что значит колхоз! И дураки те, что укатили куда-то к едрене фене. Думают, что там для них калачи на березах растут, как же! Держи карман шире. Вот помыкаются да и вернутся. Это уж как закон! Ну, а ты-то, абаскальщина, понимаешь теперь, как мы широко шагнули в жизнь?

Толстые мамины губы трогает улыбка, она говорит:

— Да уж известно. Особо-то пока и не шагнули. Посмотрим, как оно дале будет.

— Все будет хорошо! — заверяет отец. — И нашим рукам скажи спасибо. Руки и голова — они все сделают, не ленись только и знай свое дело твердо. Вот тебе и вся политика жизненная.

Мама была согласна с отцом, потому что сама она трудилась в полную силу, пропадая на ферме возле своих теляток.

В один из ветреных дней пригнал отец подводу, погрузил на нее три или четыре мешка пшеницы, и мы с отцом поехали на мельницу. Вместо заболевшего мельника там теперь работал дед Грец. Мне вот как хотелось еще что-нибудь услышать интересное из рассказов старика.

Мельница машет крыльями, вот-вот полетит. Возле нее стоит-подвода с чалой лошадью.

— Кто-то опередил нас, — говорит отец, останавливая Буланчика. — Но ничё, успеем и мы. Побудь пока тут, а я подыму мешки.

Идет отец по лестнице, а она под его тяжестью поскрипывает, ходуном ходит туда-сюда — вот-вот поедет вбок, и отец вместе с мешком окажется на земле. Навстречу отцу в рыженьком балахонишке выходит из дверей дед Грец.

— Добро пожаловать, Лександрыч! — говорит он отцу певучим голоском. — Вот счас Петруху отпушшу, а тогда и твой помол пойдеть.

Потом по лестнице взбираюсь и я, оказываюсь на площадке. Держусь за перила, а у самого аж дух захватывает — лечу будто. И далеко-далеко вижу все. Вон и наша деревня с опустевшими огородами и колодезными журавлями, и леса, золотом полыхающие, и озера, сверкающие водой студеной. Скоро закончится осень, а там и зима-зимушка привалит пушистым белым снежком. Хорошо будет бабу снежную лепить и на салазках покататься с сугробов, побегать и по камышам на болоте, играя в «красных» и «белых». Тоже все интересно. Живи и радуйся. Теперь же, с хлебушком, и вовсе хорошо будет.

Захожу в середину мельницы. Тут что-то постукивает, поскрипывает. Большое колесо с зубьями не спеша поворачивается, гонит барабан из толстых деревянных спиц, а тот в свою очередь вращает мельничный камень. Из деревянного рукава в ящик течет и течет мука.

В полутемном углу возле ящика сидит дядя Петруха. Опять начнет меня задирать, хоть уходи с мельницы. Так и есть. Петруха щерится и говорит мне гундосо:

— Ну что, Борюня, поди, тятьку стеречь пришел? Боисся — замелет его? Ну и пускай. Нашто он вам нужон, а тем паче вашей матери? Я вон намедни слыхал, как мать-то твоя от Малыги верешшала. Затискал ить он ее, охальник.

— И не-ет, — говорю я, а сам еле сдерживаю злые, обидные слезы за маму.

— Ну ты, Петруха — соленое ухо, брось изгаляться над моим молодцом, — вступается за меня отец. — Смотри, чтобы я к твоей Дарье не подсыпался. Что ты тогда сам-то запоешь, а? — И деду Грецу: — А ты, старина, расскажи-ка нам что-нибудь веселенькое. Быстрей время скоротаем.

— Да уж расскажу, расскажу, Лександрыч, — отвечает старик. — Мельница пускай себе мелет, и я буду молоть. Хе-хе!

— Мельница-то пускай не перестает, — гундосит Петруха. — Нам бы теперя поболе мучицы. Наголодовались уж. Вон мы с Василием, — кивнул на отца, — в Урман как-то ездили… По калачу, не боле, и привезли. Смешно! Те калачи задубели на морозе. Камень камнем — не угрызешь.

— Это-то ничё-о! — говорит дед Грец. — Беда поправима. А вот у меня с теми калачами было дело. Хе-хе!

— Ну, ну! — как бы поторапливает старика отец.

Я уж насторожился: вот сейчас опять услышу что-то интересное. Дед Грец пыхает своей медной трубочкой и начинает:

— Было, значить, это в голодный год. Мы со старухой зубы на полку и не живем и не умираем. Совсем-то отошшали, животы подвело. А это вот тебе! В казенке шарюсь, а тама пудика полтора-два ржицы в мешочке. Вот уж как я зрадел! Да за тот мешочек, на салазки яво и айда на мельницу, суды, значить. А мельник — тот дома, с женкой у яво чтой-то неладно. Он мне ключ дал, сам, мол, тама справисся, не маленький. А ветерок как раз ничё, крепенький. В самый раз. — Дед Грец опять сосет трубочку, дымком пыхает. — Ну дак это… Мельницу я супротив ветра поворотил, чеку из того вон колеса вынул, и пошло дело. Ржицу высыпал в ковш, сам же тутка, на этом вот месте сижу, трубочку потягиваю. А мучица текеть себе и текеть. И запашок от нея горьковатый, полынный — душе отрадно. И уж размечталси-и!.. Вот, думаю, лепешек старуха напечеть, пирожков тама… В мучник этак глянь, а тама штой-то многовато. От двух-то пудиков? Экая оказия, грец тя подери! Можеть, тама, в ковше-то, ишо чиё зерно от помола осталось? Да ладно! Текеть и пускай текеть. Примешаеть баба картошки — вот и не на одну неделю хватить.

— Так, значит, текёт? — оживленно спрашивает отец.

— Текё-оть! — без улыбочки отвечает дед Грец. — Текеть то текеть, а тутка чую — горелым пахнеть. Никак пожар? Я наверх. И остолбенел прямо. Из-под кожуха-то искра летить, вот-вот все займется. Што тутка делать? Ну, я и долой кожух-то деревянный. Сдернул яво и глазам не верю: от камней-то пошти ничё не осталось. Грец тя подери!. Как блинчики тонехоньки — поистерлись. Ага!

Петруха так и заклохтал — смеялся он этак, а отец хмуро усмехается и старику:

— Домололся, дед. Надо же! Ну, а потом?..

— А што потом? Потом суп с котом, — серьезно отвечает дед Грец. — Выбрасывать мучицу ту жалко, вот и забрал ея домой. Была не была. Бог не выдасть, свинья не съесть. При нужде и такое пойдеть.

Петруха опять клохчет, а дед Грец невозмутимо:

— Я бабе своей: «На, старуха, стряпай. Пеки». А об ту пору как раз начальство какое-то к нам нагрянуло. Важное! По избам шастають, чего — неизвестно. Заглянули и в мою избушонку. Носами-то шморг, шморг, а тогда и говорять: «Богато живете — хлебным духом пахнеть». А баба-то моя как раз из печи те калачи вынимат. Пышные да румя-аные! Ломай и ешь на здоровичко. И этим-то двоим: «Отведайте, люди добрые, нашего хлебца. Угошшаю». — «С удовольствием», — говорять они да по цельному калачу и умяли. Умял цельный калач с ими и я. А к вечеру-то чую — худо мне. На двор бы, а не могу. За брюхо-то цап рукой, а оно, брюхо-то, камень камнем. Хана!

— Кво-кво-кво! — заходится опять Петруха и рукой этак машет, дескать, все, крышка, помираю!

Отец тоже смеется, и я не удерживаюсь, смеюсь. А дед Грец продолжает:

— К вечеру-то баба попробовала калачик ребятишкам разломить — а никак. Остыли — камнем взялись, хыть топором их. Ну все, думаю, теперя умирать мне, однако. И бабу зову да все, как на духу, и выкладаю ей. Так, мол, и так. Зови попа, соборовать надо меня. А она мне: «Ой, старик, беда! Натворил ты горя. Што ж теперя с теми, с начальством-то? Тоже ить помруть». Вот тутка-то я от страху чуть и не обмер. Сразу же и того… прохватило. Слава те!..

Мы все втроем покатились со смеху, а дед Грец даже и не посмотрит на нас — трубочку свою заряжает.

— Ну, а как же начальство-то? — отсмеявшись, спрашивает Петруха.

— А начальство… — говорит дед Грец. — Начальство как начальство. Получше стало нами, дураками, руководить, на путь истинный наставлять. Не каменные калачи штоб мы ели, а настояшшие из такой вот мучицы пекли и умнее были. Вот я к чему это.

— Спасибо, Анисим Аникеич, хорошо ты это нас повеселил, — говорит отец. — Умеешь сочинять, умеешь. Вот намелем муки, настряпает моя, напечет настоящих калачей, и ты тогда ко мне в гости. За свои-то труды почему бы и не посидеть за столом, чарочку там, а? И за твое здоровье — тоже. Чтоб ты жил до ста лет и веселил всех нас. Так что, старик, держись!

— Да уж держусь, Лександрыч, держу-усь! — говорит дед Грец. — Теперя токо и надо держаца, коли жисть вроде как веселей пошла. Дай-то бог!..

С мельницы мы с отцом возвращались затемно. Сумерки теперь ранние, в избах мерцают уж кой-где огни керосинок. Дымятся печные трубы, запах березового дымка приятен мне. Я радуюсь, что и у нас в избе заиграет весело печное пламя, зашкварчит сковородка от разливаемого по ней мамой жидко расколоченного теста для моих любимых блинчиков. Хорошо! В доме у нас хлеб. Хлебушко!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Резиновая шишка

Бывает и такое, когда у человека есть уже два прозвища, а ему дают еще и третье. Так случилось с нашей соседкой бабкой Храстиньей, она же по-уличному и Митиха, и Солдатка. Последнее прозвище по мужу, что не вернулся с гражданской. А тут бабка стала называться еще и Резиновой шишкой. И случилось это вот как.

Поздней осенью — сухой и холодной — в деревню к нам неожиданно, как явление Христа народу, прикатило районное начальство на легковом автомобиле. Приехал сам председатель райисполкома товарищ Курмачов и с ним еще каких-то двое мужчин. Шел автомобиль со стороны Угуя, где находился наш сельсовет, катился этаким черным мячиком, огненно сверкая на солнце и обволакиваясь дорожной пылью. Всем нам, а тем более старушкам, автомобиль был в диковинку. Ничего, кроме телеги, запряженной лошадью, да велосипеда, мы не видели, а тут на тебе — автомобиль.

Первой закричала бабка Солдатка:

— Ой, люди добрые! Гли-ко, гли-ко! Резиновая шишка катица, нечистая сила! Убирайте ребятишек!

Мы же с отчаянной радостью устремились следом за пробежавшей и остановившейся возле конторы машиной. Пока районное начальство беседовало с дядей Ларионом, мы, окружив легковушку, глазели на невиданную досель машину, на все ее блестящие цацки, на колеса резиновые с сеточкой мелких спиц, на слюдяные, как медь, желтые окна кабины, на лупастые стеклянные фары. Сидевший в кабине шофер сперва будто не замечал ни нас самих, ни нашего галдежа, а когда стали хватать детали руками, он раскрыл дверцу и сказал:

— Вы, челяди не озоруйте. Отломите что-нибудь — машина не пойдет.

— А ты нас прокатишь? — осмелился я. — Ну хоть маленечко, дяденька. Во-он до того проулка. А?

— Нельзя, — сказал рябой шофер, вылезая из кабины. — Вы вот лучше бы мне ведерко водички принесли.

— Зачем вам целое ведро? — удивился я.

— Да не мне, а вот этому бегунцу. «Эмке» моей. — И улыбнулся. — Она тоже такая барыня, что без воды ни шагу. Ну, так кто из вас принесет воды?

Мы с Колькой опрометью бросились к своим избам. Колька все-таки меня опередил, и шофер, взяв у него ведро, склонился над передком легковушки и начал лить воду в маленькое отверстие. Подошедшие мужики и бабы глядели на эту невидаль и судачили.

— Ишь чё! — кивала головой бабка Солдатка. — И воду вон, нечистая сила, пьет, хоть и резиновая шишка.

— Шишка, шишка! — поддакивала бабушка Микулиха.

— Кто же это тут шишка, да еще и резиновая? — сказал подошедший отец.

Мы, ребятня, засмеялись, а бабка Солдатка нахмурилась и недовольно сказала:

— Ишь ржут, окаянные. Над старым-то человеком? Э-э!

И пошла, сгорбившись, прочь. А тут кто-то из нашей братии закричал:

— Резиновая шишка покатилась!

И опять все захохотали.

Бабка Солдатка обернулась и погрозила всем нам посошком, а отец заулыбался, говоря:

— Попала старушенция на зуб, теперь ей до моилы оставаться Резиновой шишкой. Ну и ну!

Отец оказался прав. Прозвище так и пристало к бабке Солдатке. Сама она, вроде, не обращала на это никакого внимания и не обижалась, когда кто-нибудь из нас, пацанов, кричал из озорства ей вослед: «Бабка Солдатка Резиновая шишка, куда ты покатилась, как старая кубышка?»

— Ну и пускай, — говорила бабка Митиха. — Резиновая шишка — дак и резиновая. Экая беда!

Настоящая беда у бабки Солдатки случилась на следующий год, весною.

Надо сказать, что деревня наша как бы приобретала новое лицо. Колхоз постепенно выправлялся, устойчивее начал держаться на еще не совсем окрепших ногах. И коровники уж построили, и телятник, и конюшню, и маслобойню, и амбар под зерно. Все увидели, почувствовали — жизнь налаживается. А тут пришла дяде Лариону мысль приобрести трактор. Это не то, что лошадьми да плугом ковырять землю. А трактор — ого! Он один за всех двадцать пять, а то и поболее лошадей управится.

Сказано — сделано, и в один из ранних весенних дней деревню нашу потревожило глухое тарахтение. Черным жуком полз трактор по улице, чихая в небо копотью, и земля под ним так гудела, вот-вот все избенки наши порастрясутся. Старушки из-за плетней выглядывали, крестились: экая нечистая сила! В писании-то как сказано? И будут по земле ходить железные кони, в небе летать железные птицы. Вот и настанет тогда конец света.

На тракторе, за рулем, сидел черномазый веселый парень Сенька Шевелев. Не нашенский. Прикатил вместе с трактором из какого-то города, с завода. Трактор вел он прямиком по грязи и лывам, оставляя за собой полосы вскопанной шипами земли. Возле знаменитой нашей лужи, где в летний сезон принимали грязные ванны свиньи со своими поросятами, Сенька остановил трактор. Проехать через мостик — развалишь к чертям, да и трактор может застрянуть. По луже — тоже рискованно: неизвестно, как глубоко тут болото. Но придется попробовать. Увидев за забором бабку Солдатку, Сенька крикнул ей разудало:

— Хошь, мать, я тебя через эту лужу так уж прокачу, что от зависти все черти передохнут?

Но Солдатка лишь истово перекрестилась и поспешила убраться в свою кривобокую избенку — от греха подальше. А у Сеньки, как назло, трактор вдруг заглох. Пришлось Сеньке слезать с трактора и крутить заводную ручку. Трактор чихнет раз-другой и заглохнет.

Весело матюкаясь, полез Сенька под капот, заглянул туда, как сорока в костку, что-то там помудрил и опять за ручку. Но нет, никак не хочет тарахтеть этот железный упрямец. А тут случить дед Грец да и говорит Сеньке:

— Ишь ерепенистый! Можа, пособить чем?

Сенька заулыбался:

— А ты что, дедок, механик разве? Да у этого черта знаешь скоко лошадиных сил!

— Чаво, чаво? — вроде бы не понял дед Грец. — А ты послухай, я те совет дам.

— Да ну!

— Вот те и гну! Вот ежели к яво, как ты сказал, лошадиным силам, да подпрячь двух быков, а?

— А ведь дело ты говоришь, старик, — оживился Сенька. — Можно бы попробовать.

Петруха Старостин принес откуда-то толстые веревки-воровицы, а Никишка Николашин привел с фермы на поводу двух бугаев. Подпрягли их к трактору, Сенька за руль сел и скомандовал:

— Давай!

Мужики огрели быков батогами, те дернулись и потянули трактор. Трактор опять зачихал, страшно взревел. Быки рванулись в разные стороны. У одного из них лопнула веревка и он пошел на таран избенки бабки Солдатки. Стена мягко треснула, и я увидел, как два гнилушных бревна вывалились напрочь. Избенка еще больше покосилась и осела. Бабка Солдатка, перепуганная насмерть, выскочила наружу, запричитала, заохала, а дед Грец ей:

— Ничё, ничё, бабка. Все это к лучшему. Колхоз теперя тебе новую избу срубит. Не казнися…

Пришлось отцу со своей бригадой подправить и выровнять избенку бабки Солдатки. Заодно перекрыли и крышу пластами. Повеселевшей старушке отец сказал:

— Ну вот, Митриевна, и хоромина твоя прямо на загляденье. Как это: не было бы счастья, да несчастье помогло. Вот и живи теперь припеваючи.

— Придется, наверно, бабка, — сказал дядя Ларион, — волей-неволей принимать на постой к себе нашего тракториста. Ведь это он тебе избу обновил.

— Карасином штоб избу мне провонял? — заартачилась было старушка.

Но тут дед Грец вставил свое:

— Да чё ты, красавица, ерепенисся? Тебе не надо будет ни диколону, ни в лавку за карасином бегать. Свово хватит. Не жисть, а малина, грец тя подери!

Сенька Шевелев бабке Солдатке шибко понравился, сынком его называла. А когда Сенька за какие-то полчаса огородишко ей вспахал на железном своем коне, то она и души в нем не чаяла. О тракторе говорила:

— А силишши в твоем трахтуре!.. И ржет-то — упаси бог! То-то что сатана железная.

— Да он, мама, — сказал Сенька, — не железная сатана, а железный богатырь. С такими-то богатырями мы — ого! Вот подожди токо…

Отработал Сенька на тракторе весну, а к осени по соседству с нами организовалась МТС, и он был переведен туда. Забрал он с собой и бабку Солдатку, хотя той вот как не хотелось покидать свое насиженное гнездо, однодеревенцев своих, с коими прожила больше полвека. Да и жить ей тут одной, без Сеньки, которого полюбила, как сына, было б очень даже скучно.

— Ничего, мать, — говорил ей Сенька, — не за горами же, поди, а через лесок только. Соскучишься — прибежишь. А нет, так и на тракторе или на легковушке, на резиновой шишке прикатим. Все равно как начальство какое. Во как!

Бабка Солдатка лишь грустно улыбалась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Председатель

Нет, ну какой же, простите, председатель наш отец? Ведь это же величайшая ошибка, которую допустили вместе с районным руководством наши колхозники. Руководить людьми человеку с таким добрым, как у моего отца, сердцем непозволительно просто. То, что он добросовестно работал в колхозе плотником, знал и любил свое дело — это еще не значило, что он может проявить себя хорошим хозяином и руководителем колхоза. Недаром же он отказывался от председательства, говоря:

— Ну поймите, дорогие мои сограждане, какой же из меня, к едрене-фене, руководитель, если и грамотешки — кот наплакал? Да я лучше еще не один коровник для своего колхоза поставлю, чем ходить в председателях. Смешно!

— Ничего, ничего, товарищ Исправников, — сказал приехавший на легковушке председатель райисполкома товарищ Курмачов. — Мужик ты сноровистый, в крестьянском деле толк знаешь. Тебе, так сказать, и карты в руки. Так что засучивай рукава и действуй. Будут какие трудности — поможем.

Пришлось отцу принять от Уфимцева портфель с печатью. Портфель он тут же куда-то зашвырнул говоря:

— Мне с топором сподручнее бы ходить, чем с этим дурацким голенищем.

Печать же отец носил с собой в кармане штанов. Для печати той мама сшила мешочек из холстины, приделав и шнурочек-завязку из суровых ниток. Ей, наверно, приятно было ходить в женах председателя, потому она и старалась как-то внушить тяте мысль, чтобы он теперь вел себя достойно, ибо он-де теперь не кто-нибудь, а голова. На это отец отвечал так:

— Голова голове рознь. Моя-то голова — сплошная темнота. Что и нацарапаю — без поллитры сам не разберусь, хоть попа приглашай. Ну и надели ж на меня хомут, запрягли, теперь и в шоры возьмут. Это уж как пить дать. С нашим-то народишком…

В новую должность отец долго не мог вжиться. И топор вроде бы затосковал по работе. Хотя отец и подымался, как обычно, раным-рано, он о топоре забывал, сворачивал папироску и курил, курил… Вздохнет этак и скажет:

— И надо же вот такое горе. Морочь теперь себе голову.

— А без мороки-то как же? — встревала тут же мама. — Чем боле поморочишься, тем и дело пойдет лучше. Давно это известно.

— Говорить-то легче, — сердился отец. — Попробовала бы сама.

— А что? И попробовала бы, — отвечала мама. — Мне бы токо чуточку грамотешки, дак я бы… Не заглядывала бы лодырям в зубы, как цыган кобыле. Хошь жить по-человечески — роби, не ленись. Робить за тебя, лодыря, никто не будет. Вот и сдыхай, еслив так. Ларион-то небось умел.

— Ларион — светлая голова, — говорил отец, — да и то крепко осекся. Ладно, что обошлось ему все так гладко, а то бы не на Урал укатил, а куда-нибудь в тайгу, лес валить. Ну, а я-то уж наверняка доработаюсь. Хоть сейчас же заранее сухари суши.

— Блажи-и! — не нравилось маме. — Ты лучше берись за дело сурьезно. И меня слушайся. Плохого я тебе не подскажу.

— Ишь ты! — усмехался отец. — Как же это получается? Ты будешь командовать, а отвечать потом за все мне? Умно! Бери тогда в свои руки все дела колхозные и валяй, а я посмотрю.

Мама все же кое-что отцу подсказывала дельное. Но, бывало, советовала и плохое, чтобы он урывал что-нибудь немножко от колхоза для своего дома, для семьи:

— Другие-то небось брали, а ты чё, хуже их? Вон ребятишкам одеть нечего и у самого последние штаны дорываются. Какой же ты председатель — с заплатками на заднице?

— Подь ты! — возмущался отец. — Мне лучше в заплатах ходить, чем с голой совестью.

Как-то воскресным днем взял он с собой меня, второклассника, в поле, где уже шла жатва. Мы ехали на ходке среди светло-голубых трав и стрекотания кузнечиков, среди широкого и вольного простора, тихого земного раздолья. День выдался солнечный, дремотно-спокойный. Лишь кое-где белыми барашками обозначались в голубоватом небе облачка. Воронко шел легкой рысцой, жирные куропатки так и шарахались из-под его ног, падали в блеклую путанину травы, исчезали.

Пшеница за зимником в некоторых местах полегла. Отец, будто обращаясь ко мне, рассуждал:

— Вот надо убирать, а как? Маловато в колхозе и жнеек, и людей трудоспособных. А с бабами вообще трудно говорить. Той сегодня приспичило постираться, у той дите захворало, а у этой еще какая-то беда стряслась. Как им откажешь? А хлеба — они ждать не будут. Хоть самому садись на жнейку, с серпами всей семьей выходи. А скажи сейчас тем же, слезливо просившимся бабенкам, что вот скоко уберете — все ваше, они бы ночами тут пропадали, но не отступились бы. Такая вот психология частнособственническая. Попробуй с ней справиться.

Отец умолкал, глядя на восково-желтое поле, на тот его край, где строгими шеренгами, как часовые, выстроились позолоченные осенью березки. В серо-зеленых глазах отца была этакая грусть хлебороба. Я хорошо понимал отца, а помочь ему ничем не мог.

Приехали мы на точок, устроенный под молодым березняком на поляне. Работа тут шла полным ходом. Приглушенно тарахтел трактор, гудела монотонно молотилка. Новоиспеченный тракторист Петруха Старостин широко нам заулыбался, что-то мне прогундосил, но я уже соскочил с ходка и направился к молотилке. Очень это интересный процесс — молотьба!

Крепкий мужичонок Митрий Конюхов-в сером картузе, с высокой скирды вилами сбрасывает на покатый деревянный помост снопы пшеницы. Тут их успевает брать, разрезать ножом и подавать в барабан молотилки дед Иван Красное Солнышко, старший брат Ивана Малыги. Барабан словно захлебывается, пожирая снопы, ворчит глухо, и пока дед Иван Красное Солнышко готовит следующий сноп, он начинает завывать на высоких нотах. Над молотилкой курится в лучах солнца золотисто-серебряная пыль, солома с этаким фырканьем вылетает желтыми клочьями позади молотилки, и мужики вилами отбрасывают ее в сторонку. Сыплется, сыплется зерно на разостланный брезент. Я беру с брезента пригоршню еще тепленького душистого зерна, жую с наслаждением и чувствую на языке сладковатый вкус — вкус хлеба. И подымается в тебе великая радость от того, что ты тоже из семьи хлеборобов и что тебе суждена прекрасная доля пахать и сеять, убирать и молотить, молоть и печь хлеб.

Приехал из Угуя председатель сельсовета Пастухов, человек спокойный, рассудительный. Объезжали они с отцом поля, смотрели, как идет жатва.

— Урожай прямо на славу, — говорил потом тяте Пастухов. — Вот убрать бы вовремя, пока погода позволяет. Было бы совсем хорошо. И надо, наверно, Василий Александрович, на жатву бросить всех людей. А то ведь, не дай бог, почнутся дожди, тогда пропадет хлеб. Влетит нам с тобой обоим. Я позвоню в район, что они мне еще скажут. Но ты тут пока действуй. Нажимай. И с бабами не церемонься, не давай им слабинку. Ты меня понял?

Уполномоченный из района Полынцев, этот неприятный тип, выговаривал отцу за то, что он будто халатно относится к своему делу. И угрожал: если сорвет план хлебозаготовки — будет наказан.

Отец нервничал, жаловался маме:

— Такая вот от них, тех архаровцев, помощь. Только требуют да душу тебе мотают, а чтоб как-то по-деловому помочь — извини-подвинься.

Отец прилагал все силы, чтобы убрать хлеб вовремя. Да и не только хлеб, а еще овес, лен, рыжик… И подсолнухи надо убирать, и Коноплю, а там еще и турнепс из земли выковыривать, брюкву, репу. Есть еще и горох, и вика, которые совсем уж подошли, напоминая о сроках их уборки. Где же взять на все то людей, необходимую технику? Просто хоть разорвись!

Хлеб был таки убран. С большой, правда, задержкой, но убран. Оставшиеся на полях суслоны к ноябрю свезли на точок, и там их молотили чуть ли не до ползимы. Опять и опять наезжало районное руководство в лице самого товарища Курмачова. Отцу он сказал:

— Не оправдал, товарищ председатель, ты наших надежд. Не оправдал! План хлебозаготовки сорвал, и падеж молодняка в твоем хозяйстве непозволительно большой. Словом, привел колхоз к печальным результатам. Подумаем, что с тобой делать. Боюсь, что придется судить.

— Ну судить так судить, — сказал отец. — Раз хреново работал, то и отвечать надо. Другой раз умнее буду.

Судили отца по статье не шибко строгой и дали ему не так уж и много — годик принудительных работ в местах определенных.

Отбывая с милиционером Тороповым из дому, отец сказал:

— Настоящему трудовику нигде не страшно. Вот отроблю с честью свое и примчусь к вам, если только там не облюбую хорошее для жизни место.

Почти год целый не было отца. И однажды солнечным весенним утром проснулся я и вижу: сидит возле стола мой тятя, молодой и красивый, с сияющей улыбкой на лице. Я так и бросился к нему. Радости моей не было предела. Как же это он дома очутился?

— Да к тебе рвался, — говорит отец. — Знал — гостинцев ждешь, вот и отмахал за ночь больше ста верст.

Больше ста? Ого! И это по весенней-то бездорожице, да еще и с фанерным чемоданом?.. Вот это да-а! Вот это тятя мой, так тятя! Рубашка на нем сатиновая, нарядная, и брюки-галифе, и сапоги… Прямо франт какой ненашенский, из городских. И уж подумалось мне: неужто так нарядно одевают в том заключении? Но потом-то для меня стало все понятно.

Зашли к нам бывшие тятины напарники по плотницкой работе — Малыга, Захар, Кавшанка. Рассказывал им отец про город Кемерово, где он так же, как и тут, работал плотником. Работали без всякого конвоя, свободно можно было уходить из зоны по воскресным дням в город, если так уж тебе захочется, — в кино там или в театр… И с этакой важностью достал отец из кармана пиджака красную книжечку ударника и сказал:

— Видите, я вроде бы как человеком стал. Вот так-то! Да тама не то, что тут. Настоящего трудовика ценят. И жил я там, скажу вам, в почете. Меня и отпускать-то не хотели. Сам начальник просил: «Оставайся, Василий Александрович, мы тебе счас же и лесоматериала, и за два-три вечера дом вымахаем. Поезжай, семью забери и живи!» — И маме: — А что, Таня, давай рванем отсюда к такой бабушке в Кемерово, а? Хоть свет белый увидишь, не то, что с этими телятами. Вон Ларион правильно сделал, что укатил в Копейск. В этом колхозе да с таким народишком только на крест себе и заробишь. Ну дак что — поедем?

Уехать из родной деревни? Это и заманчиво и страшновато. Бросить вот так все, с детских лет дорогое, — дом свой, место свое насиженное? Многие вон поуезжали на те же прииски — Алдан, Соловьевск, Сковородино. Пишут — страшно тянет на родину, хоть и живут теперь хорошо. Вот то-то же — Родина!

— Нет, нет, Василий, — подумав, сказала мама. — Никуда мы не поедем. Я тама, поди, вся иссохнусь по родным-то местам. Заревусь. Да и ребятишкам в городе как будет? Тут летом и ягоды, и грибы, и раздолье. Нет уж, будем дома за землю-кормилицу держаться.

И снова стали сватать отца в председатели. Работавший до того председателем некий Щербин, человек из другого села, не прижился. Людей он не знал, не понимал их, да и люди наши не больно-то жаловали чужака, который только и умел, что пороть горячку да кричать на них без толку. При таком его руководстве дела колхозные пошли на ухудшение, и районному начальству надо было искать нового председателя. А тут как раз и отец подоспел. Ну чем же не готовый тебе председатель, если уж и опыт в этом деле имеет, и красную книжечку ударника труда?

Состоялось собрание, и отец снова поддался уговорам. Люди давали слово, что они-де теперь будут более сознательными, во всем будут поддерживать отца и все такое. Согласился отец быть председателем и совершил, таким образом, еще одну величайшую ошибку в своей жизни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Заботы, заботы…

В деревню к нам приехал новый человек — парторг Безносов. Не один, с семьей: женой и двумя дочками — Нинкой и Зойкой. Из городских. Поселили их в горнице деда Вакушки, и стали они нам соседями. Я вскоре же подружился с симпатичными девчушками. Они частенько бывали у нас, и мы вместе играли. Нина была очень сообразительна, веселая, с заразительным звонким смехом. Очень хорошо получались у нее стишки про домик двухэтажный, где наверху свисток отважный, что он «и свищет и поет, всех на фабрику зовет». Она много рассказывала о городе, большом и красивом. Все это будоражило мою детскую фантазию. И, сказать по правде, я влюбился в милую хохотунью и выдумщицу. И когда она потом вместе с родителями уезжала от нас навсегда в свой город, мне хотелось плакать. Смешно и грустно вспоминать теперь это.

Безносов — мужчина из себя видный, добропорядочный вообще человек. Он с первого же дня включился в работу. Отцу он сказал:

— Меня прислали к вам в помощники. Так что будем, Василий Александрович, сообща думать, как нам лучше организовать пахоту и сев. Ты в этих делах кумекаешь больше, вот и давай свои предложения. Что от меня надо будет — подскажу.

— Умный мужик, — говорил о Безносове отец. — С ним мне куда как легче будет работать.

— Вот и слушайся умного-то человека, — назидательно сказала мама. — Может, сам поумнеешь, не будешь шепериться, где не следует. К человеку-то надо подход иметь, а не с бухты-барахты, как тот же Щербин. Скотина-то и та понимает, когда к ней по-хорошему.

Дело с посевной, однако, затягивалось. Весна в наших краях обычно скоротечная, дружная. То лежат на полях, на огородах плотные снега, а тут вдруг пригреет солнце, подуют южные ветры, и за день, за два снег рухнет. И потекут, зажурчат торопливые ручьи, вспучатся синие озера, зачернеют, запарят взлобки и пашенные гривы. Еще неделя-другая — и можно выезжать на пахоту. Можно, если земля уже подсохла и ни лошадь, ни плуг вязнуть в ней не будут.

В тот год весна припозднилась. Снега сходили медленно, нехотя, а когда, где-то в первых числах мая, уже открылись поля и надо было выезжать с плугами, вдруг опять обрушился невиданной плотности снег. Навалило его столько, что пришлось даже и на санях ездить. Снег тот держался что-то около недели, а когда его развезло, то поля превратились в этакую хлябь, трясину. О пахоте и думать было нечего. Безносову отец говорил:

— Оно-то вроде и хорошо. Снег этот, как и поздний сев, — к урожаю. Старики-то не торопились с пахотой и севом. Знали свое. Это теперь — давай да давай как поскорее, для отчета. А что тогда получается?.. Недаром же поговорка: поспешишь — людей насмешишь.

И Безносов поддержал отца. Но вот в колхоз заявился Полынцев. Он взъярился, что председатель преступно тянет с посевной. Отец пытался было растолковать Полынцеву, что пахать именно сейчас безрассудно — угробишь лошадей, сам намытаришься, а главное — навредишь будущему урожаю. Спокон веку известно, что крестьянин не спешит с посевом, чтобы «обмануть» сорняки. Но Полынцев ничего не хотел слушать.

— Морочишь ты мне голову, — сказал. — Я вам не Заиграйкин, чтобы шуточки со мной шутить. Выполняй указание, а не то снова пойдешь туда, где уже был.

— Брось ты, Полынцев, пугать, — рассердился отец. — Пуганный уж, не страшно. Там с умными-то людьми работать куда легше, чем тут, прости господи, с безмозглыми баранами. Не разбираются в нашем крестьянском деле, а суют свой нос.

— Кого это ты баранами обзываешь? Советскую власть? — аж позеленел Полынцев. — Ну, хоррошо! Посмотрим, что ты запоешь потом, когда тебя к ответу притянем.

— И отвечу. Вместе с парторгом, — сказал отец.

Но Полынцев, еще не остыв, пригрозил:

— Парторга тоже притянем. Под твою дудочку, видать, пляшет. Но с ним разговор будет особый. Жаль, что его сейчас нет на месте, а то бы…

Полынцев огрел застоявшегося рысака плеткой, и ходок рванулся вперед по не совсем еще просохшей дороге, аж ошметки грязи полетели из-под колес.

Отец с блуждающей улыбкой на лице смотрел вслед удаляющемуся уполномоченному и молчал. Может, думал, что вот опять не поладил с начальством и опять придется сушить сухари.

Оказавшийся тут дед Грец сказал отцу:

— Ты, Лександрыч, ходочек бы яму маслецом подмазал, а в коробок сзади барашка поклал. Было бы яму мягше сидеть, и он бы помягшал. Хе-е! У меня этак-то бывало. Еслив рассказать…

— Не к месту, старина, байки твои, — сказал старику отец. — Тут не до смехунечков.

С посевной все вроде бы обошлось, однако парторга и отца вызвали в район, откуда отец приехал мрачнее тучи.

— Поди, опять что стряслось тама? — спросила мама. — Влетело, поди, хорошенько?

— Мало того, что влетело. Рогожку вон, как дураку какому, всучили заместо знамени. Это навроде как позор на весь район, на всю область. Ну ничё-о! Я им ешо докажу, каких я кровей. Это уж как пить дать докажу!

— Вот и докажи, — сказала мама. — Раз уж взялся за гуж… А парторг-то што?

— Влетело и парторгу по партийной линии. Там он пока доказывает что-то, да уж чего тут… И пошто это я послушался тебя и мы не уехали? Потюкивал бы теперь топориком, в почете ходил бы. Вот и радуйся теперь, сын божий, что поп на бога похожий. Эх!

Теперь отец все время ходил сумрачным. Не помню, когда уж слыхал я от него, чтобы он пел. Не до песен, видно, было ему. И сожалел, что хорошего человека — Безносова; — от него забрали. Отпала вроде необходимость держать при колхозах парторгов.

Уезжая, Безносов советовал отцу вести свою линию твердо, с лентяями не цацкаться, крикунов осаждать своей властью и строго наказывать тех, кто наплевательски относится к общественному делу. И отец стал крутоват с людьми, особенно с теми, кто пытался увиливать от работы, нарушая дисциплину. Строг был и к тем, чей скот оказывался в потраве. Таких приходилось вызывать на правление колхоза, делать соответствующее внушение, штрафовать. Люди обижались, выражали свое недовольство. Обижался на отца и учитель Петр Сысоич, которого отец вынужден был оштрафовать за неоднократную поимку его телушки в колхозной пшенице. Учитель припомнит потом отцу свою обиду и возьмет сторону тех, кто хотел суда над тятей.

Однажды пьяные мужики — Митька Удалов, Ленька Николашин и Ванька Соловьев — решили свести счеты с отцом и напали на него. Было это летними сумерками. Ко мне прибегает дружок Колька и кричит, что там мужики бьют моего тятю. Я тут же сорвался и побежал. И вижу: совсем недалеко от нашего дома те пьяные негодяи молча, ожесточенно бьют кулаками отца, а он только согнулся, защищая лицо. Меня аж затрясло от охватившей меня немальчишеской ярости. Не помня себя, схватил я валявшуюся возле тына березовую палку и что есть силы врезал ею по башке плечистого и сильного мужика Митьку Удалова. Митька охнул и закачался, ухватившись за голову, а этот ржавый корч болотный — Ванька Соловьев — вырвал из моих рук палку, но я, как волчонок, тут же впился в его руку зубами. Я бы начисто перекусил ему, негодяю, руку, да тут подоспевший дядя Ваня Малыга навернул Соловьева своим кулачищем, и тот упал. А тогда стал тусовать и Митьку, не давая тому опомниться. Ленька же заковылял, заковылял в сторону проулка, что ведет к Маленькому озеру.

Малыга сказал отцу:

— А твой-то, — кивнул на меня, — вон как за отца! Ну и молодчага, парень! Уж он-то себя никогда в обиду не даст!

Отец прижал меня к себе, и я услышал, как часто и гулко бьется его сердце.

— Мой сыно-ок! — нежно гудел он. — Заступник ты мой драгоценный! Ну ничё, мы с теми сволочами поговорим не так — иначе. Поговори-им!

Не знаю, как уж хотел поговорить с теми пьяными хулиганами отец, но только все закончилось по-мирному. Приходили к нам драчуны, их жены, очень просили, чтобы отец не подавал в суд. И мягкосердечный наш тятя простил им. Только мама потом на него ворчала:

— Вот, вот. Прощай вот таким злодеям, а тогда они тебя ни во что ставить не будут. Нет, ты, Василий, тряпка, а не мужик. Истинный бог!

— Какой уж есть, таким и умру, — ответил отец, и на этом разговор их с мамой был закончен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ужасное лето

Тем же летом в нашу глухомань приехал из самой Москвы зоотехник Василий Иванович Стрельцов, симпатичный мужчина, одних, пожалуй, с тятей лет. Приехал Василий Иванович проводить занятия с доярками, телятницами, свинарками, овчарами. Словом, зоотехник нес в наши края необходимые знания о том, как надо ухаживать за скотом. Был Василий Иванович человеком обходительным, внешностью красивый и нравом веселый. Поселившись в той же половине деда Вакушки, где жила семья Безносова, он рассказывал нам, ребятишкам, много о Москве, о Красной площади, о Мавзолее Ленина.

— Подождите, ребятки, вот вырастете, приедете ко мне в Москву, и уж тогда я повожу вас по всем знаменитым местам.

Как-то я спросил у Василия Ивановича, что такое Москва, и он ответил так:

— Москва, дружок мой, это наша столица, главный город нашего советского государства, сердце его. Ну, а само название Москвы — это, знаешь… вроде как от мозга. Вникни-ка. Мозг, мозгва, Москва. Ты понял? Вот и знай теперь, что столица наша — это есть мозг всего нашего большущего государства. Родины нашей.

Я чистосердечно поверил Василию. Ивановичу. Вот и наша Коршуновка называется так потому, что тут у нас кругом болота, где обитают желтобрюхие коршуны.

Однажды Василий Иванович смастерил мне бумажного змея. Я принес сухие камышины, шпагат, нитки достал, и Василий Иванович принялся за дело. Вскоре змей был готов и взвился высоко в синее небо, размахивая мочальным хвостом. Ребятишки от восторга кричали, задрав головенки, а старушки крестились, причитая что-то о боге, о нечистой силе.

Когда же змей, ковыльнув в небе, пошел вниз, падая на избенку бабушки Микулихи, то старушка побежала с перепугу в избу, да на низеньком крылечке споткнулась и больно ушиблась головой о дверной косяк.

— Бабуля, — сказал ей Василий Иванович, — извините. Моя это вина. Ребятишек хотел порадовать, а вышло, что вас напугал и боль причинил. Поправляйтесь, бабуля, да не удивляйтесь теперешнему нашему времени. Придет скоро такое, когда и машины в небе будут летать.

Дела в нашем колхозе пошли на лад. Открыли у нас и ясли, и женщины теперь могли спокойно работать в колхозе, не переживая за своих ребятишек. Тогда по решению колхозного собрания плотники приступили к расширению школы, чтобы все три класса могли заниматься в одну смену.

Большим событием в нашей деревне было появление немого кино. Разве это не чудо, когда на белом полотне, натянутом на стене конторы, бегали, суетились, вытворяли всякое-разное живые люди! Мы с увлечением смотрели, как толстопузые, лысые и мордатые мужики сходились на шпагах, как обжирался и обпивался на каких-то поминках волосатый поп с крестом на чреве. Тут уж удержаться от смеха, от хохота не было никакой возможности. А вот когда посмотрели про Чапаева, про тех моряков, что из Кронштадта, то уж тут и подавно только и жили этими кинофильмами.

Появился наконец и у нас в колхозе патефон. Слушали мы его вечерами, собравшись в конторе. И вспоминался мне дом Заиграйкиных, граммофон с большой медной трубой, из которой лилась музыка и звучали красивые голоса певиц и певцов. Патефон пел потише, чем граммофон. Да еще — экая досада! — быстро тупились иголки и патефон шипел, сипел и хрипел, как простуженный. И этот самый, ну, который все читал так потешно: «Попы, цари, монахи! На кой черт вы нам сдались!» — он тоже будто простудился, и теперь у него выходило что-то такое непонятное, словно говорил он через силу, шамкая и кашляя. А отец все шутил:

— Устал мужик. Поговори-ка столько кажный день божий, дак и без языка останешься.

Радостно мне было еще и потому, что из Копейска вернулась семья дяди Лариона Емельянова, дружки мои — Володька и Санька. Не вернулась только их мама — тетя Нюра. Умерла она будто от чахотки, а может, как говорила моя мама, от тоски по родному краю.

Дядя Ларион сразу же взялся за топор и вместе с плотниками пошел делать к школе пристройку.

Отец ему говорил:

— Может, тебе, Андрияныч, меня сменить? Ты и грамотный, да и опыта у тебя побольше. А мне бы лучше с топором. Один раз побывал уж там за свою деятельность, боюсь, что снова запроторят. Вот бьюсь, как рыба об лед, а толку мало. У тебя-то получалось куда как лучше.

— С меня, Василий, тоже хватит того председательства, — сказал дядя Ларион. — Хочу пожить спокойно, без дерганины и всего такого. Так что, друг мой любезный, старайся. Надо будет, я в чем-то советом тебе помогу.

И Василий Иванович постоянно подсказывал отцу, как лучше справляться с колхозными делами, как убеждать людей, а не ругаться с ними.

А тут в наш дом пришла беда — захворала годовалая сестричка Катя, а вслед за ней и девятилетняя Зоя слегла пластом. Буквально за неделю и сгорели обе. Сперва Катя, потом и Зоя. Маленькую задавила скарлатина, а старшую унес брюшной тиф.

Я тяжко переживал смерть моих сестренок, которых вот уж как любил, и особенно маленькую — Катю. Бывало, от зыбки не отойду, пока с ней не наиграюсь, не расцелую ее в беленькие пухленькие щечки, пока все пальчики не пообсасываю. А она гугукает что-то, лампасеевый свой носик раздувает, ножонками сучит и улыбается ангельски, глядя на меня синими, как полевые колокольчики, глазенками.

С опечаленным сердцем смотрел я на лежавшую в белом гробике сестричку. Была она, как живая, лишь только височки ее синели мертвенно да синими были ноготочки на меловых, застывших на грудке пальчиках. Смотрел и не верил, что ее скоро унесут и закопают навсегда в глубокую яму землею. Не верил… А тут вот и Зои не стало.

Умирала Зоя тяжело. Она мучительно корчилась и стонала. Мама рвала на себе волосы, у нее плохо стало с сердцем. Я, забившись на печку, видел, как она с побелевшим смертельно лицом и какими-то бессмысленными, обезумевшими глазами то выбегала зачем-то из избы в сенцы, то возвращалась назад, хватаясь за грудь и задыхаясь.

— Ма-ма… ма-мочка… — слабым голоском звала Зоя, когда ее отпускали смертельные муки. — Тятенька… вынеси меня на улку…

Тятя взял Зою на руки. Ее головенка со светлыми косичками опустилась ему на плечо, длинные ноги безжизненно повисли.

Отец носил ее по двору, заливаясь горькими слезами. Ну, почему же, почему такая вот жизнь несправедливая? Почему?…

Зоя так и умерла на руках у тяти, едва августовское солнце выкатилось из-за Галчьего леса.

В гробу Зоя походила на какую-то старушку, одетую в черное с красивыми цветами платье, в черный же кашемировый платок, подвязанный у подбородка. Губы у покойницы были почти черные, словно она ела голубику или чернику, на восковом лице застыло страдание. Милая, милая ты моя сестреночка Зоя!

Точно ураган страшный пронесся в нашем доме, словно пожар отбушевал, оставив после себя жуткую пустоту. Мама совсем извелась, чуть ли не лишилась рассудка от такого вот горя. И винила себя в смерти дочерей. Не обратилась вовремя к врачу Кирпикову, сама делала отвары из разных трав, теперь вот и казнись. И плакала, плакала… Она то и дело уходила на могилки и ревела, упав на желтые холмики и уткнувшись в землю лицом.

Отец сердито ей выговаривал:

— Ну и заревись теперь, ложись в моилу сама! Оттуда их уже не вернешь, а надо за остальными вон смотреть, как бы тоже того…

Со временем мама перестала ходить на могилки и лишь тяжко вздыхала да крестилась на угол, где на божнице стояла темноликая икона с изображением богоматери. И не знала мама, что еще одно горе ждет ее впереди.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Трудная дорога

Настал и мой черед. Захворал я, как и Зоя, брюшным тифом.

Мама совсем переполошилась, насыпалась на тятю: вези и вези малого в Татарку, в больницу, а то и этого, как и тех, ухайдакаем.

И отец меня повез. Ехали мы эмтеесовской полуторкой, груженой мешками нового обмолота. Меня укутали в тулуп, потому что утрами уже выпадали холодные росы, а по лугам стелились серые предосенние туманы. Леса вокруг с тихой грустью роняли свою позолоту, отдавая извечную дань извечной природе. Иногда пробрызгивали ленивые дожди, и солнце все чаще пряталось в низко ползущие лохматые тучи.

То ли дорожные впечатления повлияли, то ли длительное пребывание на свежем воздухе, но только по приезде в город я, на квартире у неких Долбиных, знакомых моего отца, почувствовал себя несколько лучше. Выспавшись хорошо, наутро я поднялся и через окно увидел базарную площадь, ту самую площадь, где когда-то с мамой продавали овец, когда отец отбывал принудиловку. Тогда город ошеломил меня своей многолюдностью, такой муравьиной суетой, громоздившимися друг на друга домами и домишками с длинными кривыми улочками, криками паровозов, громыханием коричневых и зеленых вагонов. Я пробовал сосчитать вагоны, но сбивался, едва зная счет до тридцати. Помню, как мама покупала мне белые вкусные сайки и арбузы, которые до этого в своей жизни не видал и не едал.

Мне и теперь захотелось арбуз, и отец сходил на базар и принес большой полосатый арбуз. Но съел я только один малиновый ломтик, пахнувший первоснежьем, и почувствовал в животе легкое покалывание. Потом у меня начался озноб и отец поскорее повел меня к врачу.

Шагали мы с отцом по деревянному тротуару, а перед глазами у меня мельтешили черные мурашки. Меня качало, и если бы я не держался за руку отца, наверняка свалился бы в грязную канаву.

В чистенькой, светлой комнатушке поликлиники, где шибко пахло скипидаром, осмотрел меня потешный дяденька врач в белом халате, в белом колпаке на голове, в круглых очках, едва сидевших на крупном, в крапинках пота, носу. Положил он меня на кушетку, холодными пальцами щекотно прощупал мой живот, помял, выспрашивая, где болит. Потом простукал худющие мои ребра и язык показать заставил. Все это сносил я терпеливо и язык старался высунуть как можно больше. А смешной доктор сказал улыбнувшись:

— Язык у тебя, брат, великолепный. Любишь, наверно, сметанку у матери из горшков вылизывать, как кот, а?

Он стал что-то писать, обращаясь к отцу:

— Страшного с вашим сыном ничего такого не вижу. Вот вам рецепт. Думаю, что все обойдется хорошо. А ты, герой, — сказал мне, — не поддавайся больше никаким болезням и крепись! Сибиряк ты или кто? — и легонько этак, дружески-игриво дернул меня за мочку уха.

Мне было приятно, что доктор так весело и просто обошелся со мной — пошутил.

И опять мы с отцом шли длинной улицей все по тому же деревянному тротуару, пока не попали в аптеку, где нам выдали лекарства и посоветовали все-таки обратиться в городскую больницу. Может, меня там и положат.

В больнице меня опять заставили раздеться до пояса. Красивая и молодая тетенька тоже прощупала меня сильными пальцами, язык показать заставила и ласково мне улыбнулась говоря:

— Живы будем — не помрем. — И уже серьезно добавила: — Парень ты ладный, выпечен из хорошего теста и жить тебе век полный. Вот так!

Она тут же дала мне выпить солено-горькое лекарство, дала еще какую-то пилюлю-горошину, от которой во рту у меня приятно захолодило. Потом, в ожидании отца, задержавшегося у врача, стоял я на больничном дворе и смотрел, смотрел на проходившие недалеко железнодорожные составы. Стучали и стучали колеса, катились они по рельсам куда-то далеко-далеко, и не знал я тогда еще, что по этим рельсам через десяток лет укачу я сопливым новобранцем на Дальний Восток, чтобы там принять участие в боях с японскими империалистами. Не ведал и того, что тут, на этом больничном дворе, в одном неказистом сарайчике будет лежать безжизненно мой отец.

Выбраться из города нам никак не удавалось. Наша грузовушка ушла еще с утра: надо возить зерно на элеватор. Попутных же машин не было, а идти пешком, тем более со мной, больным, было безрассудно. Отец переживал, потому что ему, председателю, обязательно надо быть в колхозе, если идет уборка и обмолот хлеба. Торчать же в этой опостылевшей, как говорил отец, Татарке — гиблое дело. Только на четвертые сутки попался нам грузовик, который довез нас до Матюшкина. А от Матюшкина до нашей деревни еще верст двадцать с лишним. Остановились мы заночевать в одном доме на окраине.

Добродушная хозяйка дома наварила нам картошки в мундирах, дала по куску ржаного калача, по кружке парного молока. Съел я все это с большим аппетитом, а тетка сказала:

— Это тебе, сынок, на поправку. Ложись-ка теперь спать, а назавтра и вовсе выздоровеешь.

Она постелила нам с тятей на полу собачью доху, дала большую периновую подушку, и мы укрылись тулупом. Я пригрелся возле отца и заснул.

Утром съел я горяченьких оладьев с молоком, немножко толченой картошки на бараньем сале и сказал доброй женщине спасибо. Она мне на это ответила матерински ласково:

— На здоровьичко, сыночек. Не хворай боле.

Утром ни грузовушки тебе, ни подводы не случилось, и мы пошли потихоньку. Может, попадется что-то дорогой.

Ох, до чего же длинной и трудной казалась мне та дорога! От самого села убегала она прямо-прямо, куда-то туда, к желтеющей на горизонте полоске леса. Я, как только вышли мы за огороды, с боязнью подумал о том, что не осилю этакого расстояния. Но я старался не отстать от отца, который, не замечая ничего вокруг себя, все шел и шел вперед, оставив меня далеко позади. Я оглянулся назад: дома совсем будто не отдалились, стоят рядом, а до леса ой как еще далеко! А тут еще солнце хорошо пригревает, и мне жарко в моем бумазейном пальтишке, купленном в городе. Отец остановился и подождал меня. Взяв за руку, он некоторое время тянул меня за собой.

Но вскоре как-то вновь позабыл обо мне и ушел настолько далеко, что мне показалось, будто он бросил меня посреди этих чужих мне полей. Не сдержав горькой обиды, я сел на обочину дороги, примяв ковыли, и захлюпал.

Плачущего, отец поднял меня с земли.

— Ну чего ты разнюнился? — сказал он.

А я думал: совсем тятя меня не любит, если даже не пожалеет, не посочувствует мне. Но он тут же предложил:

— Ладно, давай маленько передохнем. Ты, я вижу, совсем пристал. Тяжело тебе, хворому-то. Может, машина какая на наше счастье покажется.

Он расстелил на поблекшую траву тулуп, что нес с собой, и мы прилегли на него.

Машина нам все-таки попалась. Это была черная «эмка» директора эмтеес, в которой ехали главный механик и шофер. Так мы и припожаловали на точок, что был недалеко от нашей деревни.

Санька Новиков, бригадир, сообщил отцу неприятную новость: сгорела скирда необмолоченного хлеба. Отец даже за голову схватился: вот это номер так номер!

— А как же это случилось? — спросил наконец отец.

Санька только плечами пожал и рыжеватые брови поднял: ничего, мол, тут не разберешь. Сгорела, а как и отчего — неизвестно.

Отец матюкнулся. И надо же такому вот горю случиться! Ведь за сгоревший хлеб в первую очередь с него, с председателя, спросят. Бросил колхоз в самую горячую пору молотьбы, а тут хоть трава не расти. Теперь держись!..

Опять ходил отец мрачнее тучи. Из района наезжали какие-то люди, разбирали дело с пожаром, и было похоже, что за сгоревший хлеб надо отвечать отцу.

— Теперь они мне припомнят все, чего и не было, — говорил он маме. — Там и Полынцев этот, и тут… тот же учитель. Придется тебе, Исправников, за твою справедливую строгость и доброту свою снова садиться на скамью подсудимых, не иначе.

На этот раз отцу дали три года лишения свободы. Нашлись такие, что написали, будто и силос по вине председателя сгнил и еще какие-то там непорядки в колхозном хозяйстве. Отца защищали дядя Ларион, ставший председателем, и Василий Иванович. Последний даже и в район ездил, чтобы доказать невиновность тяти. А дядя Ларион писал обо всем в Москву, и о силосе, который оказался доброкачественным и которым почти всю зиму кормили колхозный скот.

Отцу скостили-таки два года, и он весной тридцать девятого года пришел из Татарки домой. Опять, как и тот раз, заявился чуть свет. Но ни чемоданишка с гостинцами, ни красной книжечки ударника у него уже не было. А привез он только какие-то странные песни про пропитую им свободу, про Мурку шухарную. Да еще привез большую обиду на несправедливость и вообще на паскудных людишек. А чтобы мстить кому-то — этого у него не было в крови. Только говорил:

— Научили дурака! Теперь меня в этом колхозе никакими цепями не удержать. А этот-то, учитель-то наш. Вот ведь какая шкура, а ешо детей такой сволочи учить доверили. Подписался, что силос сгнил. Запомнил он мне потраву. С такими-то поживи!..

В то же лето всей семьей переехали мы в соседний совхоз, где отец договорился работать плотником. Там он соорудил на разъезде небольшую мазанку и из той мазанки ушел на фронт.

Встретились мы с ним почти через девять лет, когда я в сорок девятом прибыл в краткосрочный отпуск с Дальнего Востока. Тогда уже семья наша жила тут, в этом городишке — Татарске, в доме, поставленном отцом вблизи железнодорожной линии. Это был третий и последний дом, сооруженный его руками для своей семьи. И теперь лежал он с остановившимся сердцем, проводя последнюю свою ночь в этом доме.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Впереди — вечность

Ночь миновала. В окнах забрезжило, а я так и не сомкнул глаз. Надо было вставать и видеть лежащего в гробу отца. А совсем ведь недавно мы с ним подымались вот так же, чуть светочек, и, прихватив топоры, шли в соседнее село Бурково, где тятя подрядился поставить новую школу.

Мы тогда втроем — я, Иван и Сашка — приехали навестить родных, Сибирь нашу нетленную. Втроем, такие лбы, мы раскатали старую школу по бревнышку за полдня. Отец удивился нашей сноровке, полюбовался нами — такие у чего сыновья! И совсем расцвел, увидев себя самого в молодости.

По дороге в Бурково под березовым лесочком расположился цыганский табор. Среди зеленых кустиков и березок стоит фургончик, а рядом с ним белеется палатка, горит костерочек, и над ним приспособлен таганец. Две нарядные цыганки шевелятся там — еду готовят. Черномазые цыганята кувыркаются, визжат. Слышится пиликанье гармоники, и приятный мужской голос выводит красивую мелодию цыганской песни.

— А ну, сынки, — загорелся вдруг отец, — покажите, каких вы кровей сибирских! Порадуйте меня и цыган.

Мы завернули в табор, поздоровались с красивыми цыганками — совсем еще молоденькой и пожилой, в которой я тотчас же узнал ту, что танцевала тогда в таборе под замечательную игру на гармонике своего мужа, кудрявого цыгана Канки. Да неужели ж? Или мне только так показалось? Прошло ведь уже столько лет… Кажется, она это. Вот только располнела и лицо ее в морщинках. Но глаза те же — смородиновые, разве что без того самого молодого, жизнерадостного блеска.

— Тятя, — сказал я тихонько, — да это, наверно, та самая. Ну, когда мы ездили на Тартас. Помнишь?

— Черт-те! — вздернул плечами отец и тут же заулыбался, сказал цыганке: — Здорово, кумушка! А мы, кажись, знакомы. Вот сынок мне шепчет. Память-то у него крепкая. Неужто это ты? Гадала ешо мне и плясала — держись, Самара-городок!

— Ба-а! — Цыганка посмотрела на тятю широко раскрытыми черными глазами. — Да ведь это же ты, Васька-огородник? А это те самые ребята, цыганята твои? Батюшки, твоя воля! — и руками всплеснула. — С того света вы, что ли? Вот так встреча! Канка-то мой тоже изумится. Это он там наигрывает. Пошли, пошли…

Цыганята шустро умотнулись в сторону палатки и там наперебой загалдели. Гармонь и голос певшего смолкли, а когда мы подошли к палатке, то увидели красивого мужчину с густой сединой в кудрях, в пестрой помятой рубахе, расстегнутой чуть ли не до пупа. То был Канка. Сидел он на земле с гармонешкою на коленях, а перед ним на разостланной бело-розовой скатерке стояла еда в мисках и тарелках, бутылка водки, выпитая наполовину. Слева от Канки сидел на земле мужчина, совсем еще молодой, темноволосый, кареглазый, видимо, зять Канки. При нашем появлении оба как-то подобрались вдруг, уставились на нас, готовые тут же пригласить к столу пожаловавших к ним в гости незнакомых людей. Но когда жена Канки сказала, кто мы, тут уж Канка весь просиял, с земли подхватился, протянул отцу руки, говоря:

— Мама моя благоверная! Кого я вижу! Хасием! Тогда прошу к нашему шалашу. У нас сёдни маленький праздник.

Отец спросил про Лавруху — что теперь с ним?

— Эге-е! — мотнул седыми кудрями Канка. — В войну не стало моего родителя. Семи десятков ему ешо не было, да со смертью не договоришься. А я на войне был, а вот живым остался. И сёдни мне ровно пять десятков. Старик не старик, а внуков вон цельная куча. Вот и давайте еще понемножку. Давай, дед Василий, с дедом Канкой и за ваше здоровье и за упокой и светлую память моего отца Лаврухи — сына божьего.

Мы, кажется, немножко засиделись. Воспоминания и все такое. А Канка по просьбе отца взял в руки гармонь, проиграл что-то свое, цыганское, и даже спел всем полюбившуюся современную «Где же вы теперь, друзья-однополчане». Хорошо Канка спел, с душою. И вдруг Ванька попросил у Канки гармонь.

— А разве тоже можешь? — спросил Канка.

— Да мо-ожет! — сказал отец и Ваньке: — Ну-ка, сынок, что-нибудь там по мелочи хватани, чтоб солнце вон зажмурилось.

Ванька с присущей ему завзятостью гармониста принял из рук Канки почти новенькую хромку с малиновыми, как маков цвет, мехами, надел через плечо ремень и тут же пробежал пальцами по пуговицам сверху вниз и обратно. Гармонь весело и голосисто откликнулась бархатистыми переборами, словно обрадовалась, что ей наконец-то посчастливилось попасть в руки настоящего мастера. И тут же залилась, почти захлебываясь всеми своими голосами и подголосками, запостанывала сладостно басами, так и выговаривала известную уже нам степановскую плясовую. И видел я, как ошарашенно улыбался цыган Канка, как восторженно глазел его кареглазый и темноволосый зять. Выражение их лиц так и говорило: «Ох, до чего же ты это, братец, здорово играешь! И под какой счастливой звездой родился твой талант необыкновенный?»

Зачарованно слушали Иванову игру и цыганки, просветлев красивыми лицами. И цыганчата скучились, прижавшись друг к другу, лупато глядя на играющего.

Когда Иван закончил играть, то некоторое время стояла абсолютная тишина и было слышно, как потрескивают в пламени костра сучья валежника.

— Да-а, мамочки мои! — сказал Канка и потянулся было к бутылке, но тут Иван кивнул мне, завел любимую тяти и мамы «Вспомни, милый, тот вечер заветный».

Мы пели и видели, как любовно смотрел на нас отец, как улыбался довольно, гордясь своими сыновьями. Он одобрительно покачивал головой, и захмелевшие чуток глаза его излучали любовь к нам, своим сыновьям.

Песню нашу цыганы приняли с восторгом и попросили спеть еще что-нибудь. И мы спели. Вернее, пел только я, весь уж отдаваясь порыву души, как это всегда было со мной в моменты особого вдохновения:

Сиби-ирь, Си-ибирь, горжусь, что я твой сын!..

Иван тонко, с любовью аккомпанировал мне, а потом не выдержал и включился в песню. У нас всегда с ним получалось хорошо, а сейчас мы с ним прямо-таки вышли, как говорится, из берегов.

Канкина жена сказала:

— Ай-яй-яй! Весь советский эсэсэр объехала, а такого еще не слыхала.

Отец нам потом говорил:

— Родил я вас, сынки, не напрасно. Одно только плохо — не при нас с матерью вы живете. И занесло же вас куда-то. Подумаешь иногда вот так: и зачем только вас растил?

Слова его глубоко тронули меня. Но что поделаешь: так в жизни вышло, что живем врозь. А если бы жили вместе, то не было бы той праздничной радости, что охватывает тебя при встрече после долгой разлуки. Жизнь тогда шла бы однообразно, без тех же встреч и расставаний, которые как бы снимают с тебя усталость прошлого, обновляют душу и прибавляют сил для новых и новых дел. И не было бы радости общения с родным краем, по которому соскучился и который для тебя даже и в ненастье — дождь, ветер, пургу — становится бесконечно дорогим.

В последнюю нашу с отцом встречу зимой прошлого года отправились мы в городскую баню. Отец шагал с веником под мышкой, по-стариковски чуть сгорбившись. Он все молчал, а тогда и говорит:

— Я вот хожу в баню и вижу, как там отец с сыном моются. Михалёвы. Я их знаю. Старичок-то седенький, сухонький такой. И шайку-то сам с водой не подымет. А сын так уж возле него. И головенку-то ему намылит да помоет, и в ушах, и спинку, и каждый пальчик на руках и на ногах потрет. Ей-бо! А старичок-то, батюшки, такой уж довольный!..

К чему это клонит тятя, я хорошо понимал. Попарил я хорошенько его, как когда-то парил он меня, пацана, на полке в нашей бане, потом долго тер ему мочалкой худую спину, помассировал больную поясницу.

Отец остался мной очень доволен. Одеваясь в гардеробе, он мне сказал:

— И чего бы не жить нам вот так вместе? Ходили бы в баньку, ёк-макарёк!..

Он терзался тем, что ни один из трех его сыновей не живет при нем. Мне хотелось тут же ему сказать: «Хочешь, тятя, никуда я больше не поеду от тебя, от мамы? Дом здесь выстрою, под окном, как и ты, посажу ранет и тоненькую березку. Ходить будем друг к другу в гости по вечерам, по воскресным дням и отводить душу песнями». Но не сказал.

И теперь было мне больно, что не довелось пожить, поработать с отцом вместе хотя бы с годик. Не довелось…

Вырезал я пластинку из старой алюминиевой кружки, выравнял ту пластинку, почистил от зеленого налета и кончиком ножа выцарапал старательно: «Сибирскому орлу от сыновей». И ниже фамилию, имя и отчество покойного, год рождения и смерти: «1900—1965». Последний мой сыновний долг отцу. И впервые будто осознал: ведь его больше нет и никогда уж не будет. Останется только на какое-то время вот этот сосновый крест с алюминиевой пластиной да еще желтый холмик. И все! Вот только в памяти нашей он будет жить вечно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Прихватить бы топор…

Солнце расщедрилось на свет и тепло. Воздух зыбкий, прозрачный. Высокое, без единого облачка небо по-осеннему высветлилось, поредело. В такие дни любо-мило побыть в лесу, слушая тугую тишину, вдыхая с наслаждением горьковатый запах осинового листа и сознавая себя частицей прекрасной и вечной природы. Да, как бы хотелось уйти в ближний лесок, что там вон, за круглым полем, забыться бы от тягостных дум, от гнетущего состояния избавиться.

В настежь распахнутые ворота шли прощаться с отцом те, кто знал его. Съехались и отцовы сестры. Из Ольгина приехали племянники и сестра Катя. Та самая тетя Катя, которая когда-то так красиво пела с отцом.

В душной избе с закрытыми окнами, в сумрачной и угрюмой тишине слышались сдержанные вздохи, слезливые пошморгивания склонившихся над гробом. Говорили вполголоса, словно боялись потревожить вечный сон отца.

Мама, выплакав все свои слезы, ходила как потерянная, с пожелтевшим лицом, с красными полукружьями под сухими поблекшими глазами. Мне было очень жаль ее. Ну какая у нее была жизнь? Что хорошего видела она в этой своей жизни? Может, до семнадцати лет или до первого своего замужества не знала она, что такое женская доля. А потом… Потом все завертелось, как в чертовом колесе. Революция, гражданская война, коллективизация, раскулачивание, первые крутые годы новой жизни с голодовками и прочее. Потом опять война самая страшная, а там… Да что тут говорить! Маму я помню только в постоянных заботах, как обуть, одеть и накормить нас, детишек своих, выучить грамоте. И не припомню, чтобы была она когда нарядно, броско одета. Поношенная рыжая шубенка или домотканый шебур, подшитые пимы или же смазанные дегтем чирки, — вот это вся ее одежда и обутка, в чем она ходила на ферму к колхозным телятам. И давило, постоянно давило ее горе по умершим дочерям, Кате и Зое. Материнское сердце — оно всегда в тревоге, в переживаниях за своих даже и взрослых детей.

Гроб с телом отца поставили в кузов грузовика, предварительно застелив грязные и побитые доски какими-то дерюжками. Грузовик полз на первой скорости по длинной и ухабистой Краснофлотской. Благо, что день был погожий, жаркий даже, а случись дождь — пришлось бы помесить грязь.

Маму, совсем обессиленную, посадили в кузов, и теперь она, ухватившись обеими руками за край гроба, склонилась в глубоком трауре над покойником. И только теперь отчетливо увидел я, как она сильно постарела. И с грустью думал, что вот и ее жизнь заканчивается. Быстро как-то пролетело время в тревогах и волнениях, в постоянном труде с надеждою на лучшее.

Грузовик поравнялся с базарной площадью. Была она сиротски пуста в свете послеполуденного солнца, в окружении серых деревянных домишек, будто подернутых глубоким трауром. Среди этих домишек есть и тот, с зелено-белыми ставнями, где мы с отцом когда-то провели трое суток в ожидании попутной машины.

Еще до выезда на улицу Володарского заметил я старушку, которая, сгорбившись, с клюшкою в руке, шла за гробом. Одета она была во все черное. Я боялся, что старушка вот-вот за что-либо зацепится и упадет. Но кто-то догадался усадить ее в кузов, и теперь она сидела возле гроба покойника напротив мамы. Я обратил внимание на темно-коричневое пятно на левом виске старушки. Неужели это та самая, о которой мне в свое время рассказывал отец?

Шел двадцатый год. Уцелевший на фронте и от тифа, отец кое-как в разбитой теплушке добрался в Татарск. На дворе осень с промозглым, часто моросящим дождем. Грязь кругом — ног не вытянешь. Городишко совсем обезлюдел, мертвенно пустой, холодный и неприютный. На станции, возле деревянных пакгаузов и на болотистой привокзальной площади валяются трупы, видно, выброшенных из вагонов тифозных солдат.

В потрепанной куцей шинельке, в разбитых солдатских ботинешках, меся сланцевую кашу, отправился сумерками отвоевавшийся солдат домой, в свою деревню Ольгино. Дорога вела через старое кладбище, и тут отец услышал, будто человек стонет.

— Пошел между крестов на стон, — рассказывал отец, — гляжу и глазам не верю: в ямке такой лежит она. Бабенка та. И что делать — не знаю. А она, слышу, просит: «Помоги, добрая душа. Моченьки моей больше нет». Ну, я и разгреб ту землю-то руками, вытянул ее из моилы. А она-то — мамочки мои! — как шкилет, вся иссохла. И одежонка на ней — одни рямки, ноги босые. Ай-яй-яй! Я на плечи ее и поволок. К каким-то старикам в избенку ее занес. За ночь-то тама она маленько ожихорела, повеселела. Бабенка она была ешо не старая, лет под сорок, может. Ну-у, раз из моилы ты, баба, выкарабкалась, дак и жить теперь тебе до сотни.

В сумке у меня завалялись полтора сухаря да крошки. Запарил все это кипяточком и ей: «Ешь, ешь, подруга!» Сам собрался — и бывайте здоровы. Нда-а!..

Потом-то уж, много позже, спросил я у отца про ту женщину — жива ли она? На это отец ответил:

— Да кто ее знает, сынок? Жила тутка, а теперь, поди, и умерла.

Был отец у нас в Киеве, на новоселье у меня. Осмотрел придирчиво цепким глазом комнаты, еще пахнувшие красками, сказал:

— Ну и ну! Отгрохали! Раньше у нас лишенцев аа болото отправляли, а тут хоть вас теперь раскулачивай, — шутил.

В Киеве ему не больно-то нравилось.

— И что вы тут хорошего нашли? — будто с самим собой рассуждал. — Бугры да ямы. И построились-то в яме. Прямо как в моиле. Осыпь меня золотом, а жить тут ни за что не согласился бы. У вас-то в Сибири какой простор! Равнина. Глянешь — все видно с одного конца и на другой конец. Да что тут говорить!..

Мы провожали его из Киева последний раз. Был он в подавленном состоянии. На вокзале, вылезая из такси, Иван прибил ему дверцей пальцы на правой руке. Он скривился, и мы пошли с ним в привокзальный медпункт. Симпатичная девушка в белом халатике осторожно перебинтовала ему пальцы, а он, забыв уж о боли, смотрел на нее, на девушку, добрыми глазами и улыбался:

— Поедем, красавица, к нам, в Сибирь. У нас-то, в Сибири, — эх! И мужики все орлы, как и мои сыновья. С такими не пропадешь.

Он стоял в проеме двери вагона возле проводницы и, подняв в прощальном жесте забинтованную руку, говорил:

— Сынки мои! Дети мои! Прощайте, мои дорогие!

В голосе его слышались и гордость, и любовь, и тоска.

— Прощай, тятя! До свидания, тятя!

Впереди показалось кладбище. Открытое, на ровном месте, без единого деревца. Последнее пристанище моего родного человека, отца моего — вечного, как сам он говорил, труженика. Все…

Он как-то сказал шутя:

— Я умру сразу, никому не надоем болезнями. А смерть… Она мне не страшна. Хоть в рай, хоть в ад. Тут ад, пожалуй, пострашней был, но выстояли. А там… Не пропаду и там. Вот только бы не позабыть топор с собой прихватить.

Отец уходил из жизни навсегда — в вечность, оставляя после себя заметный след добрых дел человеческих.

ГРОЗА НА ЕЛЕНЬ-ОЗЕРЕ

Повесть

1

Старик Устюгов вылез из своей избенки на улицу, словно медведь из берлоги после долгой зимней спячки.

Апрельское солнце в бирюзовом небе ослепило его ликующим светом. Старик прищуренно смотрел на оранжевого петуха, который стоял на ветхом плетне и мятежно горланил. Устюгов чему-то усмехнулся в курчавую, с малиновым отливом, черную густую бороду и покачал головой. Ведь за ночь всё так изменилось. Серый сугроб, который еще вчера заслонял собою до половины оконце и застил свет в избе, теперь лежал грязной ковригой, истекая серебряными ручейками; просторнее будто стало в ограде; выше поднялся амбарушко, на зазеленевшей крыше которого сидел нарядный, в радуге, скворец и радостно высвистывал. Пахло пробуждающейся землей, перегаром навоза, дымком спаленной прошлогодней травы, завалинкой и нагретыми на солнце бревнами. Чем-то близким, неповторимым повеяло вдруг на Устюгова, что-то вспомнилось из далекого, навсегда ушедшего детства — такое тихое, ласковое и бесконечно дорогое. Но это было лишь мгновение. Воспоминания и чувства прошлого, вызванные запахами и красками весны, не удерживались в голове старика и ускользали, как мальки из рук.

Устюгов ни с того ни с сего вдруг вспомнил сына Степана, которого вот уже без малого восьмой год носит где-то нелегкая. Как сорвался из дому, так и залился по белу свету. Счастье свое ищет, да, видно, никак не нападет на него, на счастье-то. Да и вряд ли когда нападет. «Тут оно, при родительском доме, при родной деревне и своих людях, Степаново счастье», — рассуждал Ефрем Устюгов. Сам вот он всю жизнь прожил на одном месте, в тихой Куликовке. От родителя перенял он рыбачье ремесло и не жалеет — лучшего не сыскать. Думал Ефрем Устюгов и сына приобщить к этому делу, да ничего не вышло. Другим человеком, не устюговского будто корня, оказался Степка — непослушный и своенравный. Сколько всего пережил из-за него старик. Да и теперь…

— Эх-хе! — вздохнул Устюгов и полез в карман за кисетом и трубкой. Набивая мелко рубленным табаком трубку, он с прищуром глянул на бирюзовое небо и подумал: «Ишь ты! Как бы не закоптить этакое диво…»

Затрещал крыльями петух, закукарекал.

— Тю ты, горлопан! — беззлобно заругался старик и собрался было пройти под навес сарая, чтоб взглянуть на развешенные там рыболовные снасти, но тут его окликнули. Окликнули несмело, как могут только окликать нездешние люди.

Устюгов потоптался на месте, не спеша, всем корпусом повернулся на голос. Возле ворот стояла незнакомая, нарядно одетая женщина с мальчонком лет этак пяти-шести, которого держала за руку.

Была женщина с виду совсем еще молоденькая, смуглолицая, с чернющими глазами, которые блеском своим прямо-таки удивили старика. «Вот ужо глаза!»

Неожиданно раздался звонкий, заливистый лай, и лохматый черный клубок подкатился к плетню.

— Цыть, Негра! — шумнул на собаку старик. — Пшел вон!

Собака виновато опустила голову и, ворча, отправилась в глубь двора.

— Скажите, пожалуйста, — заговорила женщина, глядя жгучими глазами на Устюгова, — не вы ли будете Устюгов Ефрем Калистратыч?

«Вот те-те! — екнуло сердце старика. — Это  о н о…» Он будто давно ждал этого «оно» и вот теперь наконец дождался. Предчувствуя нечто важное, Ефрем заторопился с ответом.

— Я и есть Устюгов Ефрем Калистратыч, — сказал, с любопытством рассматривая женщину и мальчонка.

Успел заметить, что у малого глаза тоже черные, да и лицом цыгановат, как женщина. Догадался: мать и сын, не иначе. Как большая рыба и рыбешка. И от этого сравнения старику вдруг стало весело, так весело, словно ему шепнул кто такие интересные слова, каких он давненько уж не слыхивал. Сощурив в легкой ухмылке еще зоркие синие глаза, сказал женщине:

— Если ко мне — так милости прошу в избу.

И засуетился, заспешил, открывая покосившиеся, из жердочек, ворота и пропуская вперед нежданных гостей. Все это время старик чувствовал в себе праздничную радость, которая всегда предполагает и щедро накрытый стол, и живые, интересные разговоры.

Хозяйка дома бабка Катерина, с виду строгая старушка, очень, видно, обрадовалась свежим людям в их тихой избенке. Она тут же, не пытая у красивой молодайки, кто она и откуда, быстренько сварганила на стол, поставила самовар.

Чай пили с малиновым вареньем, от которого в избе сразу запахло летом.

Устюгов слазил на подызбицу и принес вяленых, похожих на щепы карасей. Рыба больше всего понравилась мальцу, и он ел ее с аппетитом волчонка, разрывая острыми, крепкими зубами.

— Ешь, ешь, пострел. Вот… — Старик выбирал побольше карася и клал перед малым. — Рыбы у нас хватит. Сколько хошь. Вдоволь…

— Осторожней, Сашок, косточкой не подавись, — предупредила женщина мальца, который, впрочем, тут же застеснялся чего-то.

— Сын, поди? — вкрадчиво спросила бабка Катерина.

— Сын, — ответила гостья, и лицо ее вдруг зарделось. Ей вроде бы неловко стало, что у нее, совсем еще молоденькой, такой большой сынишка. Она опустила черную бахрому ресниц и тихо сказала: — А что же вы, люди добрые, не спросите у нас, кто мы такие и зачем к вам пожаловали?

Старики Устюговы переглянулись: экие мы недогадливые. Дед Ефрем поскреб за ухом:

— Дык видно — из городских вы. Может, родня какая. Родни-то у нас хватает. Ого! Только вот попробуй угадай, чья ты будешь.

Женщина посмотрела своими чернющими глазами сперва на старика, потом на старушку и негромко сказала, словно боясь, что ее услышит еще кто-нибудь.

— Не знаю, как вам и сказать. Родня — не родня, а только сына вашего Степана я знала хорошо. Жил он у нас в Томске…

Бабка Катерина так и встрепенулась:

— Ну-у, милая, расскажи нам что о нем. Ветер ведь он у нас, ой, ветер! А матери-то и такого жалко. Да ешо жальче…

— Шалопута жалеть! — махнул Устюгов рукой.

Лицо его стало сердитым, и глаза налились густой синевой. Бабка Катерина насыпалась на мужа:

— Сиди уж, бессердечный! Тебе бы токо озеро да рыба, а чтоб о единственном сыне когда заикнулся — куда там!

— Хм! — Глаза Устюгова сощурились в ядовитой усмешке.

Бабка Катерина недовольно насупила брови и обратилась к приезжей:

— Так что ж Степан? Как он там у вас жил?

— Рассказывал мне Степа о вас. Правда, давно уж это было, — неуверенно начала гостья. — Воспользовалась вот его советом, Сашу к вам привезла. А зовут меня Антониной. Тоня. В институте я занимаюсь. В медицинском.

— Ишь ты! — одобрительно качнула головой бабка Катерина, не спуская внимательных глаз с Тони, которая продолжала:

— У нас сейчас экзамены, а Сашу не на кого оставить. Вот я и решила вам… Ненадолго, может, на месяц всего. Вы уж извините, если что… Но он у меня славный мальчишка, послушный.

— Об чем калякать! — обрадовался Устюгов. — Хоть и на целое лето. С ним-то нам веселей будет. Верно, баба?

— Спрашиваешь, — отозвалась бабка Катерина, внимательно глядя на смирно сидевшего мальца и слушавшего разговор взрослых. — За внука нам будет. Своих-то не послал господь.

Тут старушка горестно вздохнула. Устюгов склонился к мальцу:

— Ну что, Шурка, останешься у дедушки с бабушкой?

— А я не Шурка, а Саша, — поправил старика тот, искоса позирая на него большими черными глазами.

Мохнатый рот старика растворился в редкозубой ухмылке.

— А ты сурьезный парень, — сказал он. — Это мне ндравится. Вот и подружим мы с тобой, а? Рыбу на озеро поедем ловить.

— Выдумывай — на озеро! — запротестовала бабка Катерина. — Утопить ребенка?

— Говори-и! — вскинул рыжие брови Устюгов, видя, как при последних словах жены гостья изменилась в лице. — Я вон с малых лет, с таких же вот, как он, на воде, и ничего. Да что там! Идем, Шурка-Сашка, лодку конопатить, а то, если слушать баб, и рыбаком не станешь.

Мальчонок с радостью принял предложение, судя по тому, как загорелись его умные черные глазенки и как он заторопился из-за стола.

Солнце заглянуло краешком в окно, проложило по белой скатерти яркую дорожку и огненно заиграло на медной конфорке самовара, бросив зайчики в темный угол. Бабка Катерина сытно икнула и, покосившись на угол, подумала: «Не пресыщайся, раба божья Катерина, до безобразной икоты глупой овцы». Она даже засмущалась. Гостья, чтобы сгладить неловкость старушки, поблагодарила за угощение и поднялась из-за стола.

— Не обессудь, милая, — сказала бабка Катерина. — Чем богаты…

— Да что вы, бабушка! — весело перебила Тоня. — У вас все так вкусно — и рыба, и варенье, и творог со сметаной. Давайте лучше я помогу вам убрать со стола.

Проворными и ловкими руками она собрала тарелки, блюдечки, стаканы и все это сложила в медный тазик, который успела подсунуть ей старушка, отговаривая, впрочем, от лишних хлопот. Но Тоня уже все залила горячей водой из самовара, и вскоре посуда влажно заблестела в шкафчике за стеклянными дверцами. Потом Тоня нашла себе другую работу — начала чистить золой вилки и самовар.

— Ах ты, боже мой, Тонюшка, — говорила растроганная старушка, — зачем ты все это? Я б и сама… Фартушек вот. Фартушком хоть подвяжись.

Она с материнским умилением наблюдала за тем, как женщина повязывала на тонкую талию пестренький ее фартук, как принялась потом за дело, отчего и самовар, и тазик вскоре загорелись золотом. Горело и лицо Тони молодым здоровым румянцем. Старушка любовалась ею и думала о том, что вот такую бы жену Степану, а ей — невестку. И красивая, и простая, и умная, и работящая.

В ней бабка Катерина увидела себя, когда была такой же молодой. Это старушку растрогало, и она незаметно от гостьи всплакнула, чего с ней давненько уж не случалось.

Между тем Тоня придирчиво осмотрела избенку и предложила старушке навести красоту. Она старательно обмела с потолка, со стен паутину, побелила их, протерла окна, вымыла до восковой желтизны полы, и изба сразу преобразилась. Стены будто распрямились и раздвинулись, больше стало света и теплого, веселого уюта, от которого на душе у старушки стало так радостно, что она вторично прослезилась. Вот ведь оказия! Скоренько смахнула пальцем с ресниц слезинки и сказала разгоревшейся от работы Тоне:

— Проворна-а-а ты, девонька, ой проворна!

Морщинистые губы ее тронула блуждающая усмешка. Как бы спохватившись, спросила у Тоне о муже. Ведь полагала, что у такой женщины муж, должно быть, очень хороший. Может, ученый, как и она. Но была очень удивлена и больше того — возмущена, когда услыхала от Тони, что муж ее бросил. Даже руками всплеснула!

— Бросить этакую-то кралю с этаким птенцом? Да где же у него, подлеца, сердце? В суд бы на него, молодчика, подать. Приструнить… Сыну-то хоть платит?

— Нет, бабушка, мы с ним не были расписаны. Да и вообще-то я не хочу от него ничего. Только вы, бабушка, уж об этом Сашеньке не говорите. Отца-то он совсем не знает, и я все его обманываю, говорю, что папа уехал в командировку.

Бабка Катерина совсем разволновалась и стала ругать отцов-подлецов, бросающих по белу свету детей. Вспомнила и про своего Степана.

— Тоже, поди, ребенка где вот так же оставил. Атлет он хороший, нечего сказать. Закрутит какой дурехе голову да и… Ведь мы же, бабы, какие? Прежде на красоту заримся да сладкого слова ждем. А наш-то Степан — он что? Красоты ему не занимать и на язык мастер.

Тоня слушала старушку со стыдливо опущенными глазами. Потом стала расспрашивать про Степана — где он, пишет ли?

— А пес его, Тонюшка, знает, — махнула рукой бабка Катерина. — Осенью как было письмо, так с тех пор ровно заплутал. Совсем парень отбился от рук, очужел. Писал, на Амуре будто, на пароходе, а теперь, може, ешо куда нелегкая занесла. Письмишко бы ему, разве, послать? А то, может, и не пишет, что мы ему не отписываем. Я-то совсем темнота, а старик отказался от Степана — сердит на него. Вот если бы ты, Тонюшка, села да написала ему от меня?..

Тоня согласилась. Бабка Катерина полезла на полку, достала синий конверт, нашла тетрадку и карандаш. Сели за письмо.

Узловатые, жилистые руки старушки покоились на столе в солнечной луже. Была она сосредоточена и диктовала так, будто разговаривал со своим сыном. Она то осторожно корила его за непочтение к родителям своим, то жаловалась на тоску-кручинушку по нем, единственном, как соринка в глазу, ненаглядном сыночке, то упрашивала, умоляла его, ветра буйного, приехать домой хоть на часок, чтоб она могла на него посмотреть своими выплаканными глазами. При этом она засморкалась в кончик платка.

— Ты бы, Тонюшка, и от себя что написала, — посоветовала. — Знакомые ведь… — Бабка Катерина подумала о том, что может случиться и такое: опомнится Степан, вернется домой, и уж тут она все и расскажет ему про Тоню. Может, они и сойдутся да будут хорошо жить, как это нередко случается в жизни. — Напиши, Тонюшка, что ты у нас вот была и Сашеньку нам оставила.

— Хорошо, хорошо, бабушка, я про все это напишу ему, — сказала Тоня, не переставая о чем-то думать.

Она будто боролась сама с собой, решая, написать ей что от себя своему Степушке или не писать. Но пускай он знает, бродяжная душа, пускай знает…

Когда была поставлена точка и Тоня облегченно вздохнула, бабка Катерина попросила ее прочитать письмо — как оно все получилось. Тоня, заметно волнуясь, тихо сказала:

— Да ничего такого, бабушка, я ему от себя не написала. Все — как вы просили. И привет от себя и от Сашеньки ему передала.

— Вот и хорошо, Тонюшка, — осталась довольна старушка. — Пускай он тама почитает да подумает. Может, образумится. Домой, может, душенька запросится.

— Ой, бабушка, — вздохнула Тоня, — а есть ли она у него, душа-то эта?

Старушка непонимающе смотрела на нее.

2

На другой день после обеда Тоня уехала. Провожали ее старики Устюговы, Саша и его новый дружок Колян, соседский мальчишка, в крапинках веснушек на тонком носу, в большом картузе и вельветовой курточке, в таких же штанишках, заправленных в голенища сапожек. В окнах домишек виднелись настороженные лица, неясные фигуры любопытных маячили возле плетней и заборов.

День выдался жаркий, с петушиным горланием, с маревом, на горизонте, где синей дымкой плыл вдали сосновый бор. Сиял под солнцем чистенький грузовичок, что шел до пристани. И шофер — молоденький вчерашний ракетчик — тоже сиял радостной улыбкой, когда Тоня, немножко грустная после прощания с сыном, садилась в кабину.

Саша не плакал, не просился с матерью в дорогу. Вместе с Коляном они с любопытством, наблюдали за тем, как два воробья с вишневыми макушками купались в луже на дороге. Они топорщились по-смешному, отчего вокруг них летели радужные брызги.

Ребята так увлеклись, что Саша не слыхал даже, как мать из кабинки тщетно звала:

— Саша! Сашенька! Сыночек!

— Помаши мамке, — тронул старик легонько руку мальца.

Но в этот момент грузовичок скрипнул скоростями, зафырчал, откашливаясь сизым вонючим дымком, и покатил по черной дороге, курившейся, как горячая картошка, сиреневым парком. Колеса размотали две пары ровных и четких узорчатых дорожек.

Старики постояли некоторое время, молча глядя в конец опустевшей улицы, и так же молча пошли домой. Уже в ограде бабка Катерина с грустью сказала:

— Жалко-то мне ее как, право. Ровно дочь родную проводила.

Устюгов лишь усмехнулся в бороду и сказал:

— Ну что, Сашок, начнем новую жисть? Как, бишь, твое фамилие? Не знаешь?

— Знаю! — бойко ответил Саша. — Утюгов.

— Как-как? — Старик даже остановился. — Старуха, ты чуешь? А ну, Сашок, повтори.

— Утю-го-ов! — громко, с расстановкой произнес Саша, а старик стоял и смотрел на него, ровно еще что-то ожидая услышать.

— Ты смотри! — сказал наконец и качнул головой. — Выходит, мы чуть ли не однофамильцы. Саша Утюгов… А я — Устюгов. Одной ведь буковки недостает, а?

— Ну так что? — сказала бабка Катерина. — Блажной ты, старик, однако. Нашел чему удивляться. — И пошла в избу.

Устюгов проводил ее ястребиным взглядом и сказал мальцу:

— А ну идем, Саша Утюгов, да будем теперь лодчонку смолить. Дружок-то твой где?

— А его мамка зачем-то позвала, — ответил Саша.

— А-а! Ну, ничего, прибежит ешо. — И Устюгов, чуть сутулясь, направился в огород.

Они пришли на задворок, где на чурбаках лежала опрокинутая вверх дном лодка. Лодка напоминала Саше «рыбу кит», которую видел он у себя дома в книжке. Об этом еще вчера сказал старику, когда они паклей конопатили днище. Конопатил, правда, дед, а Саша крутился возле и отвлекал его от дела всякими расспросами. Но старику было приятно объяснять Саше, когда тот сравнил лодку с китом. Он даже отошел поодаль и посмотрел на лодку, щуря глаза. Сказал серьезно:

— Пожалуй, верно. Только кит будет поболе. Этак раза в два, а то и в три.

— Ого! — удивился Саша. — Вот бы поймать!

— Ишь чего захотел, — сказал старик. — Может, когда и пымаешь, если рыбаком станешь. Кит-то в море живет. В наших озерах он не водится — тесно ему тут. Тут мы с тобой карася ловить будем. Золотую рыбку. Слыхал про золотую рыбку? Нет? Тогда садись и слушай.

Когда старик кончил, Саша спросил:

— Это ты, дедушка, про себя рассказывал, да?

Устюгов зашелся в беззвучном смехе, весь сотрясаясь.

— Ох ты, умора! — сказал и обнял мальца. — И как ты только смикитил, что про себя я это? Вот, вишь, избушка одна и осталась. Да мы со старухой. Даже корыто есть — вот оно. — И старик стукнул по лодке рукой. — А старуха-то моя была ого! Влады-чи-ца! — И опять зашелся в беззвучном смехе.

А когда рассказал про это бабке Катерине, то очень было весело в старенькой избенке рыбака.

— А море где, дедушка? — спросил Саша.

— Какое ешо море? Ах, вон ты о чем, — догадался старик. — А море, Сашок… Море в озеро опрокинулось. Бо-ольшое озеро! Елень! Скоро ты его сам увидишь. А теперь вот что…

Они развели огонь под чугунным котлом, установленным на кирпичах. Устюгов положил в котел вару со свиную голову и плеснул из лагушка дегтя.

Саша сидел на чурбашке и подкладывал в веселое пламя щепки с закрученной на них колечками берестой. Негра, который успел уж подружить с Сашей, лежал возле его ног, наблюдая умными глазами за тем, что делал его новый приятель.

В котле скоро забормотало, запшикало, и оттуда стали выстреливать клубочки вонючего, едкого дыма, отчего Негра зачихал и отошел от костра подальше. А Саша все сидел и смотрел на эту удивительную картину в котле, вообразив себе невесть что.

Пришел и Колян. Саша вот как ему обрадовался, закричал:

— Колян! Иди посмотри! Тут война идет. Пушки стреляют. Пах! Пах!

Саша подвинулся, давая дружку место на чурбашке, и они вдвоем стали смотреть в котел, где клокотала смола.

Забегая наперед, скажу, что у Саши с Коляном завязалась большая дружба, хотя за день они умудрялись не раз повздорить, не поделив что-нибудь. Обиженный Колян уходил к себе домой, взбирался на прясла, что разделяли два соседских двора, и, держась за колья, гнусаво кричал:

Шсашска-таракасшска,

Черная букасшска!

В ответ на Колянову выдумку было уже готово и у Саши:

Колян-бубу

Упал в трубу.

Труба тришшит,

Колян пишшит!

Устюгов в таком случае, чтобы помирить дружков, придумывал что-нибудь, говоря:

— А ну, мальки, ступайте-ка ко мне, да поживее. Мордушку вот помогите на попа поставить.

— А на какого попа, дедушка? — не понимали ребятишки и щерились, предвидя в этом подвох.

А старик говорил:

— Так вы не знаете, как на попа поставить? Эх вы, а ешо рыбаками собираетесь стать. Вот смотрите сюда.

И, увлеченные объяснением старика, ребята забывали про ссору.

А сейчас они с интересом наблюдали за тем, как дед Ефрем смолил лодку. Большая, с воронье гнездо, пакля на гладком деревянном черенке от лопаты елозила взад-вперед по бокам и хребту лодки, дымила, как потухший факел. Дымила и рыжая трубка в зубах деда Ефрема синей паутинкой — затухала. Старик совсем про нее забыл, увлекшись делом. Увлеклись и ребятишки. Они настолько близко подступили к лодке, что старый рыбак должен был их предупредить:

— А ну, мальки, отступите чуток, а то носы вам повымазываю.

А когда все было кончено и лодка нарядно поблескивала воронеными боками, Устюгов вспомнил про трубку. Пососал, почмыхал ею, а потом достал из пепельного костра уголек, положил его в трубку и притоптал большим пальцем. Попыхивая дымком, он критически посмотрел на лодку, как бы оценивая свою работу, кивнул ребятишкам и спросил:

— Ну, что скажем?

Колян замялся, показав щербину, а Саша поинтересовался:

— А что еще будем делать, дедушка?

— А ешо… — сказал старик. — Теперь обедать пойдем. Работа сделана, и за это нам бабка Катерина шти душистые подаст из печи и топленого молока с пенкой нальет. Так что приглашай и своего конопатого дружка.

В избе у бабки Катерины были гости: соседка, тугая на ухо старушка Михеевна и тетка Валька — большая приятельница бабки Катерины.

Женщины сидели, нюхали табак, сплетничали. Новостей, верно, было много, и разговор потому был оживленный, если еще из сенцев услышал Устюгов бубнящий голос тетки Вальки и резкий, похожий на крик ночной птицы, — Михеевны.

Когда Устюгов с ребятишками протиснулся в избу, голоса смолкли и глаза двух женщин остановились на Саше: что за малой?

— Опять, нюхалки, собрались? — сказал гостьям старик. — И как это вы удосужились не заявиться к нам эти два дня? Я уж было собрался нарочного за вами послать, Вон, Негру. Соскучился. Пра!

— Чиво, чиво?! А? — закричала Михеевна.

Но Устюгов махнул рукой: сиди, мол, глухим два раза обедню не служат.

— Ну уж и заскучал, — пробубнила тетка Валька, беря деликатно толстыми, не женскими пальцами с ладони левой руки табачок. — Теперь-то тебе весело. Вон какой помощник появился. — Она поднесла к толстому носу щепотку табака и втянула этот табак сперва одной, а потом и второй ноздрюлей. — Вишь, какой глазастый.

— Не Степанов ли уж это малой? — опять закричала Михеевна, вытягиваясь вся и глядя испытующе на Устюгова.

— А его! — шумнул старик и посмотрел на бабку Катерину: уж не она ли тут наговорила?

Но та сидела на лавке со строго поджатыми губами, а тогда поднялась и зашаркала по избе к печи — налить в рукомойник воды.

Пока Устюгов хлюпался над лоханью, отмывая теплой водой приставшую к шершавым рукам смолу, женщины знакомились с Сашей.

— Да чернющий-то какой, — говорила тетка Валька. — Тебя, наверно, цыганы из повозки выронили, а мать нашла? А ну ступай ко мне, черноглазый цыганенок! Да не бойся, не съем.

— А чего это у вас нос зеленый? — неожиданно спросил Саша, подступая к тетке Вальке.

А та прямо диву далась. И ладонями всплеснула.

— Ба-а-а! — точно запела она. — Что за парнишка такой? Сразу-то все ему хочется знать. И на «вы» меня, чуете, бабоньки? И почему у меня нос зеленый? А ты хошь, чтобы и у тебя был зеленый? Хошь попробовать? — Тетка Валька высыпала из пузырька на ладонь немножко табаку. — А ну подставляй свой нос. Вот та-ак! А теперь тяни в себя. Да глубже, глу-убже!..

Саша шмыркнул носом и тут же скривился. Стоял, хватая, как рыба, ртом воздух, а глаза его налились слезой. Тетка Валька с настороженной улыбочкой смотрела на беднягу, а когда тот с громким чишком выстрелил зеленую свечку, она так и зашлась, залилась довольным, радостным смехом плутовки.

— Отдери — примерзло! — закричала, ощерившись провалившимся ртом, глухая Михеевна.

— Апчхи! Чхи! — разрядился Саша.

— Чертовы нюхалки! — заругался Устюгов. — Сами никак не наедитесь да ешо малого травите.

Он грубыми пальцами сердито вытер Саше нос и потянул было его к рукомойнику, но мальчишка заупрямился:

— А я, дедушка, еще хочу. Мне не больно. Нисколечко!

Устюгов хмыкнул, покачал головой, а тетка Валька опять всплеснула ладонями и зашумела на всю избу:

— Ну вот, вот! Я же говорю, что он распотешный парнишка. И как такого-то мог бросить отец?

Сказала и пожалела: Устюгов так и пригвоздил ее строгим взглядом. Не менее строго посмотрел он и на жену, которой и без того уж была понятна ее ошибка.

— Про какого это ты отца, Валька? — потянулась Михеевна.

— Ша! — гаркнул Устюгов, и в избе стало тихо. — Подавай, баба, на стол, мужики проработались.

3

Проходили дни. Они рождались в пурпурных предмайских зорях и угасали в светло-лиловых закатах за деревней, над ветряком, что раскинул деревянные свои крылья и все никак не мог взлететь.

По утрам слышалось со скотного двора, что находился возле вонючего болота за огородами, ребячье блеянье колхозных овец и мычание коров, ожидавших дойки.

Шли на ферму говорливые куликовские доярки — девчата, прошлой весной закончившие десятилетку. С теньканьем ломался под их ногами ледок, за ночь затянувший небольшие лужицы на дороге. Иногда тарахтел по мерзлой земле фургон молоковоза — одноокого Евтеича, и пустые фляги жестяно вызванивали: дрим-дрим-дран-дрень! Под эту музыку Евтеич, удобно рассевшись в передке на своем обычном месте, сонно позевывал, широко раскрывая рот, словно норовя проглотить куцехвостого Пегаша. Завидев в ограде Устюгова, Евтеич, не останавливая лошадь, глухим тенорком кричал:

— Здорово, кум! Раненько ты это…

— Угу! Здорово, Евтеич.

— Всё сети небось вяжешь? Ну держись, рыбка!

— А ты всё молоко возишь? План государственный перевыполняешь? На такой-то кляче?

Евтеич, минуя двор, торопливо отвечал:

— Ничё-о! Поболе б молочка!

А однажды прямо-таки ошарашил Устюгова:

— Ну, теперь молочко потечет. Машиной скоро коров доить будем. Лектричеством. Во как!

«Да что же он, чудак, думает, машина та сама будет давать молоко?» — размышлял потом Устюгов над словами Евтеича.

Не любил Ефрем забегать вперед и делать преждевременные выводы по поводу того, какая, например, будет корысть колхозу от той же электродоилки или же от квадратно-гнездовой посадки картофеля. Надо проверить сперва все это на деле, а уж потом и говорить, стоит или не стоит оно чего. Впрочем, Устюгова в его лета мало как-то интересовало все новое, что человек для себя придумывал. Но он по-мужицки радовался за своих односельчан: многие повыстраивали себе большие светлые дома, обзавелись городской мебелью, купили приемники, мотоциклы. А колхозный кузнец Егор Телешев приобрел магнитофон, или «сплетник», как его тут окрестили. Запишет вот такая штуковина болтовню подвыпившего мужика, а потом ему же на другой день преподнесет. Да и не только ему одному. Совестно мужику за себя станет, а ничего не попишешь. Ловко этот самый ящик с зеленым, как у кошки в ночи, глазом подкузьмил его. Чистый тебе «сплетник»!

А теперь люди поговаривают о телевизорах, да вышку вот надо строить, чтобы из Томска да из Москвы концерты разные смотреть, а то и праздничные парады на Красной площади. У некоторых появились уж телевизоры, и рогатые антенны выросли на крышах домов. Люди ждут, когда наконец соорудят эту самую мачту и начнутся передачи.

Устюгов в шутку говорил жене, чтоб тоже купить телевизор. Но бабка и слушать не хотела, отмахивалась:

— Выдумал чего! У меня в доме иконы: спаситель, Николай-угодник, матерь божья.

— Ишь ты! — подзадоривал Устюгов. — Да нешто им не опостылело столько-то лет сохнуть в углу на божнице? Побыла бы ты на их месте! А так они посмотрят телевизор, отведут душу да и придумают что-нибудь для тебя хорошее. А?

И старик беззвучно хохотал. Бабка делала вид, что очень на мужа рассердилась, но говорила примирительно:

— Ладно, ладно. Смейся знай, да токо не над богом. Вот есть на стене динамик, что на зарядку тебя подымает, и ладно.

— А ты язва, — Щурил старик глаза. — Зарядку придумала. Хы! — И шел заниматься своим делом.

С появлением Саши жизнь Устюговых резко изменилась. Теперь было ради кого жить. И они баловали мальчонка, как балуют обычно родители своего единственного ребенка, так счастливо появившегося в их семье. В свободе Саша не знал ограничений, не то что в городе, где без разрешения матери нельзя пойти на улицу, по которой снуют автомашины и с грохотом бегут трамваи. Теперь Саша целыми днями пропадал на улице, в огороде, играя с Коляном или вертясь возле дедушки, который копошился по хозяйству, готовясь к выезду на рыбалку: тщательно просматривал и, если надо, ремонтировал сети, мордушки, которых у него была целая дюжина. Они висели под навесом на длинных казыках, словно большие корчаги.

Прибегал откуда-то Саша и говорил:

— Дедушка, а там травка зеленая вылезла!

И начинал рассказывать взахлеб, как пужанул камнем серого кота, который крался к скворечнику.

— И откуда ты такой бедовый взялся? — восторгался старик и с грубой нежностью прижимал к себе мальчугана, щекоча жесткой бородой лицо смеющегося Саши.

И когда мальчик обхватывал своими тонкими ручонками шершавую шею старика, сердце Устюгова екало и заходилось в отцовской любви. Тогда невольно всплывало его прошлое с теми волнующими моментами, когда он, совсем еще молодой отец, вот так же тискал, прижимал к себе белокурого сынишку своего Степана — такого же вот вертлявого, любознательного и не очень к нему ласкового.

Устюгов давно потерял всякую надежду на то, что будет дедом, будет радоваться Степкиным детям. Вот и отводил теперь душу с Сашей. Полюбил он этого черноглазого сообразительного мальца, да и тот к нему привязался, как к родному. Все «дедушка» да «дедушка». Они стали неразлучны. Вместе завтракают, обедают, ужинают, вместе ложатся спать в горнице на деревянной кровати, которую бабка Катерина хорошо прошпарила кипятком.

И у старушки с Сашей хлопот полон рот. То он вместе с Коляном взобрался на поветь и провалился через ветхую крышу в сарай, то увяз под амбарушкой в дыре, проделанной Негрой, вымазал в грязи штанишки и рубашонку.

— Горюшко ты мое! — причитала бабка, отмывая над лоханью лицо и руки шалуна либо прикладывая к шишке на лбу лезвие столового ножа. — Где это тебя угораздило?

Устюгов лишь усмехался. Ничего, мол, это на пользу: до всего сам дойдет — крепче будет.

Приходили Михеевна и тетка Валька, которая, как только заявлялась, нарочито громко кричала:

— Да где же этот черномазый парнишка? Где цыганенок Саша? — А увидев его, говорила загадочно; — А ну ступай ко мне, ступай. Посмотри-ка, что я тебе принесла. — И клала ему в кармашки конфеты или тыквенные семечки, совала в руку какой-нибудь крючок-багричок, мимоходом целуя мальчика в смуглую щечку.

— Может, понюхаешь? — предлагала вдобавок.

— Будет тебе, Валентина, — вступала в разговор бабка Катерина, — старик заругается.

Бабка ревновала Сашу. Ей казалось, что мальчик все больше льнет к Валентине, если охотно принимает от нее гостинцы и даже ходит к ней на дом послушать радиолу, терпеть которую старушка не могла.

Как-то недвусмысленно сказала Валентине:

— Выходила бы ты, милая, замуж. Попадался же ведь тебе хороший человек — плотник Савелий, а ты сбрындила: бурлака не хочу. Какого же тебе ешо надо? Может, царевича ждешь? Как же!

Тетка Валька молча рукой махнула и потянула в себя табак. Дескать, что там толочить о каком-то вдовце, коли я себе цену знаю. И начинался разговор, которого Устюгов не любил. Баб только послушай. Вон и по селу пошли слухи, да еще какие! Чешет бабье языком, будто Устюговым невестка привезла внука. Оставила, а сама поехала разыскивать Степана, который закатился от нее на край света, чтобы не платить алименты.

— Хе! — качал головой Устюгов. — Придумают же такое, чертовы трещотки. Неве-естка! Ишь! — И тут же говорил себе самому: «А может, оно и так — невестка. Как знать?»

Он считал, что все эти разговоры исходят от тарахтелки Валентины, которая сказала как-то его жене, что Саша чем-то похож на них, Устюговых.

— Да будет тебе, Валентина, выдумывать, — слабо махнула рукой бабка Катерина.

А Валька ей:

— И не выдумываю. Вы токо хорошенько к нему присмотритесь. Такой же крученый, как ваш Степанушка. Разве не видно?

— Тебе видно, а нам еще видней, — резко сказал старик.

Но слова Валентины ржавым гвоздем засели у него в голове. А что, если права эта языкатая нюхалка? И почему это чужая женщина привезла им в дом своего ребенка? Да и опять же фамилия — Утюгов. Все это очень и очень загадочно…

Устюгов стал приглядываться к Саше, только ничего такого, что говорило бы о его родстве с устюговским корнем, не находил. Не находил и сердился неизвестно на кого.

— Ерундовина! — говорил сам себе и мрачно умолкал. И вдруг…

Тихим, ласковым утром отправился он с ребятишками — Коляном и Сашей — за деревню, к Чибисовому болоту, чтобы нарезать тальника для мордушек. Навострил на силке складной нож, прихватил сыромятный ремешок. Снег с полей уже совсем сошел и лишь в кустах тальника белел клочьями разбросанной ваты. В низинах зеркально поблескивали паводковые воды, и в них уже нашла себе раздолье домашняя птица — гуси, утки. Паслись на чахлой прошлогодней траве телята и овцы, пахали рылами землю горбатые свиньи, выискивая для себя что-то. В синем небе высоко и плавно, будто отдыхая, кружил бронзовый коршун, призывно и тонко кричали на болоте кулички-авдошки.

— Вот и прилетели кулики в свою Куликовку, — пошутил старик.

В низине, где начинались косматые кочки и выстроился малиновый частокол рапажа, вот-вот готового выбросить лист, стоял одиноко потемневший от времени столб. Столб был дубовый, хорошо поструганный и с толстым основанием. На нем видны следы птичьего помета, клочья шерсти. Это, понятно, чесались овцы, коровы, но столб не поддался их силе, стоял прямо.

Саша спросил у деда, кто тут похоронен, на что старик ответил не сразу. Некоторое время он угрюмо смотрел на столб. Потом сказал:

— Тут, Сашок, никто не похоронен. Это памятник.

— Памятник? — не понял Саша.

— А здеся громом убило, — пояснил Колян.

— Да, убило, — согласился старик. — Мальчонка. Чуть побольше вас. За лендышником он на болото ходил, а тут гроза сильная зачалась. Вот его здесь и ударило. Отец ему и поставил памятник.

Старик припомнил тот ливневый день. Тогда его гроза захватила на озере. Он ставил сети. Сильный ветер чуть не опрокинул его лодчонку, и он чудом добрался до берега, весь до ниточки промокший и оглушенный грозой. Такого страха никогда прежде, кажется, не испытывал.

В тот день, после ливня и грозы, особенно ярко светило солнце и капли дождевые на листьях деревьев и на траве горели разноцветными драгоценными каменьями. И небо было такое чистое и глубокое, что душа, казалось, со страхом улетала в него. И воздух был свеж, с запахом мяты, и дышалось так легко и здорово, как только дышится после бани с березовым веником.

И на другой день тоже ярко светило солнце, и люди, будто разморенные жарой, в скорбном молчании медленно шли за гробом, который несли на плечах мужики. Сосновый гроб казался золотым, и лицо покойного мальчика тоже было как золотое, словно на лице том навсегда осталось озарение молнии.

После похорон, на другой день, в воскресенье, страшнее грозы и горше родительского горя пришла черная весть о войне. А потом… Но об этом лучше не вспоминать. Не надо. Да, этот столб — памятник. Столько лет минуло. И так незаметно. И так вся жизнь. В постоянных заботах, в труде. А хорошо! Вот разве что Степан… Ах, если бы не его беспутное бродяжничество!

Старик держал под мышкой вязанку туго стянутого лозняка и шагал вслед за скакавшим верхом на прутьях Сашей и Коляном. Мальчишки резвились, вообразив себя лихими наездниками. Устюгов с ухмылкой посматривал на них и особенно на Сашу. И тут он заметил, что правую ногу Саша чуть выбрасывает в сторону, будто загребает ею. Постой, постой… Вроде бы и Степка так же вот? Да неужли?..

Придя домой, Устюгов позвал жену. Когда та показалась на пороге, он сказал, кивая в сторону Саши, который относил к сараю вязанку лозняка:

— Ты, мать, что-нибудь замечаешь?

— Ну а то как же, — ответила Катерина. — Давно заметила. Ногой он гребет.

— Вот, вот! Правой! — обрадовался Устюгов. — А что ты скажешь, мать, на это? Чтой-то знакомо…

Катерина удивленно посмотрела на мужа, сказала:

— Постой, старик. Совсем ты у меня стал бестолковый. Ведь сам ты гребешь этак-то ногой.

— Я? Гребу? — так и опешил Устюгов. — Да ты что, баба? — Он начал мять бороду, о чем-то думая. Потом очнулся, подозвал к себе мальца и осторожно у него спросил: — Так, говоришь, Утюгов твое фамилие? А, Сашок?..

— Ага! — ответил Саша.

— А может, не Утюгов, а Устюгов? — допытывался старик, понимая, что все это вовсе ни к чему. Саша отрицательно потряс головой. Тогда спросила бабка Катерина.

— А как же твоего папу звать, Сашенька?

— А я не знаю.

— Не знаешь? Фамилию вот помнишь, а как звать отца — позабыл?

— А папка уехал, когда я был маленький, — разъяснил Саша.

Но бабка Катерина и не думала так скоро отступать.

— Дык что же, мамка рази тебе не говорила, как твоего папку зовут?

Саша был поставлен в очень неловкое положение. Он не понимал, чего от него хотят бабушка и дедушка.

— Довольно! — сказал жене Устюгов. — Чего это мы ему допрос учинили? Беги, Сашок, вон Колян тебя ждет.

Старики посмотрели друг на друга и молча разошлись. А вечером бабка Катерина достала карточку сына, подошла к Саше и тихонько, чтоб не услышал старик, спросила, тыча кривым указательным пальцем в нечеткое изображение:

— А ну посмотри сюда. Посмотри, может, это он? Хорошенько посмотри. — Старушке совсем было невдомек, что мальчонок никогда не видел в лицо своего отца, что тот оставил его, едва он появился на свет.

Саша криво усмехнулся, глядя на дрожавшую в руке бабки картонку с изображением какого-то дяди и сказал:

— И нет. Мой папа не такой. Мой папа красивый. Он скоро приедет с Северного Ледовитого океана.

— Катерина! — зашумел Устюгов. — Будет тебе! — Но поняв, что слишком резко обошелся с женой, уже тише и мягче добавил: — Чиво мы у дитя домагаемся? Вот приедет она, тогда… — И умолк.

Старушка завздыхала, заохала, ругая себя за недогадливость, что не расспросила она тогда у Тони обо всем толком. И с тех пор будет ждать приезд Тони. Но Тоня не приедет ни через месяц, ни через два и ни через три. Вообще не приедет и даже письма не пришлет. Сын ее будто мало уж интересовал, будто он и не был ее сыном, ее единственным родным существом, с которым ей так нелегко было расстаться.

4

Прошло немногим больше месяца, как Саша стал гостить у стариков в деревне. За это время он ни разу не вспомнил о матери, о доме.

— А что ему? — говорил Устюгов чем-то озабоченной жене. — Что ему мать? Этакое тут раздолье, как мальку в Елень-озере. Вот скоро мы поедем на то озеро, так там ему такое увидится…

Но бабка Катерина вздыхала и говорила:

— Вам, мужикам, легче на свете жить.

И шла на огород, где сажала на высоких навозных грядках огурцы, втыкая в лунки с жирной землей желтые, с белыми росточками семена.

На дворе было уже по-летнему тепло, и кожица на молодом ранете, что перед окном, нежно зазеленела, а почки набухли и стали клейкими. Скворцы уж так не высвистывали красиво, ибо пришла пора думать им о потомстве.

Целыми днями, с раннего утра и до позднего вечера, распахивая землю, весело гудели у дальнего соснового бора трактора. Они походили на больших жуков, ползающих друг за другом. Иногда и ночью жужжали, светя по-волчьи огоньками.

В колхозе давно уж началась посевная, весь народ трудился в поле, а Устюгов чувствовал себя как бы не у дела. Он был готов к выезду на рыбалку, да все мешкал. Прежде он выбирался из дому, едва озеро освобождалось ото льда. Но теперь он боялся за Сашу. Говорил:

— Обождем маленько, Сашок. Озеро-то не продыхалось от зимы. Пускай прогреется лучше.

Он наметил выехать этак через недельку, сразу же после Первомайского праздника. Но накануне неожиданно запуржило. Еще с вечера небо заволокло низкими тучами, и пошел густой, непроглядный снег. Все вокруг стало белым-бело, и даже не верилось, что только что земля была убрана в яркую зелень, жирно чернела пахотой огородов и полей у дальнего соснового бора. Всю ночь за стенами дома со стоном металась пурга, а перед утром все стихло, и выкатившееся из-за горизонта солнце немало удивилось произошедшему: опять столько работы. Снег запрудил всю улицу, перепоясал ее этакими бурунами, синими клочьями висел на ветках ранета под окном, пушистой голубой шапкой лежал на скворечнике, на перевернутом в ограде чугунке — посудине Негры, белыми оторочками проглядывал между бревен амбарушка и соседских изб. И среди этой белизны ярко алел вдалеке на колхозном клубе кумачовый флаг.

— Мда-а, — глядя в окно и щурясь, сказал Устюгов. — Привалило. Поздравило с праздничком ладно.

— То-то что говорят: май — коням сена дай, а сам на печку полезай, — отозвалась у печи бабка Катерина.

— Ничё-о, — повернулся к жене Устюгов. — Это последнее издыхание зимы-матушки. Седня же снега и не станет. Вишь, солнце-то какое глазастое.

И в самом деле, до вечера снега почти не останется. Лишь белые островки притаятся, как зайцы, в низинах да там, куда лучи солнца не доставали. Огороды и пашни почернеют гуще, земля расквасится. Грязь будет налипать к ногам и тащиться в избу, однако это ничуть не испортит людям праздничного настроения.

Этот день Первомая в доме Устюговых прошел в радостном оживлении, в этаком душевном подъеме стариков, как это было у них прежде, в пору далекой молодости. Бабка Катерина поднялась заполночь, вытопила печь, наготовила всякой всячины, отчего в избе надолго устоялся охмеляющий запах сдобы и разного там жареного и пареного. Устюгов настроился на праздничный стол с самого рана. Умылся теплой водой с духовитым мылом, надел любимую свою синюю косоворотку, сохранившуюся чуть ли не со свадьбы, расчесал роговым гребешком бороду, усы и уткнулся в потрепанную пухлую книжку. Книжка называлась «Робинзон Крузо». Принес эту книжку когда-то из школы Степка: он получил ее в подарок за хорошую учебу. И с тех пор Устюгов в свободное от работы время только и читал про Робинзона Крузо и все удивлялся смекалке и сообразительности этого чудаковатого англичанина.

Молочный утренний свет заливал избу, озарив прежде темные углы и закоулки. Динамик в простенке между окон изводился музыкой, но музыка будто вовсе не трогала увлеченных своими делами хозяев дома, как не трогала она и серого кота, что сидел на печи возле трубы и «замывал гостей».

Первым и самым ранним гостем был Колян, одетый во все новенькое — от картуза и до сапожек. Сашу тоже нарядили в обновы, купленные бабкой Катериной в сельмаге и пошитые теткой Валькой. Ребятишки отправились по чистому, податливому снегу в школу на детский утренник. Вернулись оттуда веселые, возбужденные и долго наперебой рассказывали о концерте школьников. Пришедшие к ним тетка Валька, глухая Михеевна и бабка Катерина, слушая их, притворно сожалели, что им не довелось посмотреть такой концерт. Глухая Михеевна чивокала, обращаясь за разъяснением то к подружкам, то к Саше и Коляну. Устюгов же был, как всегда, сдержан и только сказал ребятишкам:

— Эх вы, мальки мои! — И обоих сгреб к себе.

Второй день праздника был залит щедрым солнцем, земля подсохла, а уж на третий Устюгов и Саша чуть свет отправились в правление колхоза, потом — на ферму. Оттуда они прикатили домой на телеге, запряженной мухортым мерином. С ними были два молчаливых мужика. Мужиков этих послал в помощь рыбаку бригадир Мишка Брянцев, чтобы они погрузили лодку, доставили ее на место и спустили на воду.

Устюгову бригадир, как бы между прочим, сказал:

— Чтой-то ты, Ефрем Калистратыч, на этот раз с запозданием едешь. Вон твой приятель из Юрт-Еленя — Харипка давненько уже рыбку ловит. Как бы твою не повытягивал.

— Не беда, — ответил рыбак. — Моя рыбка в его сети не попадет. — И пошутил: — Моя рыбка знает, что наш бригадир тоже ой как любит ее… жареную. А?

— Ну и дед! — ухмыльнулся Мишка Брянцев и тут же спросил: — А что, Ефрем Калистратыч, если мы тебе лодку моторную приобретем? Это не то что руки на веслах выворачивать. Завел мотор — и пошел. Милое дело!

Устюгов внимательно на него посмотрел: шутит человек или говорит всерьез? Усмехнулся, головой покачал, съязвил:

— Может, Михаил, суденышко какое с Оби перетянем да меня капитаном поставите? Будем тогда рыбкой торговать. Или вовсе никакого хрена не будет. Пораспугиваем мы рыбку ту трескотнею моторной да озеро мазутой всякой позагваздаем. Не-ет, я ешо пока не спятил, чтоб людям вред делать и природу живую губить.

— Вон ты как, — сказал бригадир и, увидев Сашу, спросил: — Верно говорят, будто внук твой?

— Говорят, говорят, да зря не скажут, — отделался шуткой старик и недовольно насупил рыжие брови.

Лодку погрузили быстро. Молчаливые мужики оказались сильными и ловкими. Они хорошо и скоро увязали лодку на телеге и по обеим ее бокам повесили мордушки, которые Устюгов попарно связал бечевками.

Мухортый мерин дремал, не обращая внимания на возню вокруг него. Ему, верно, давным-давно все это было знакомо, потому надоело. Зато Саше было интересно и очень весело.

Он радовался, что поедет с дедом далеко, что увидит озеро, которое сделалось из моря. Только вот жалко — конопатого дружка его, Коляна, родители на озеро не пускают. В другой раз, говорят. И Колян был по-детски огорчен.

Бабка Катерина в который уж раз приказывала мужу, чтобы смотрел за Сашей, не пускал бы одного на озеро, а то, не дай бог, долго ли до горя. Устюгов, кажется, не слушал жену.

Подвода выехала из ворот и медленно покатила через всю деревню, за поскотину, миновала луг в яркой зелени и дальше поплыла по малоезженной узкой дороге через березовый лесок, где пахло болотом и тянуло оттуда прохладой.

Длинная дорога ничуть не утомила Сашу. На все окружающее Саша смотрел восхищенными глазами первооткрывателя. И то, что держал в руках волосяные вожжи, сидя впереди, возле самого хвоста лошади, и то, что с правой стороны шел дед Ефрем с погасшей трубкой в зубах, положив левую узловатую руку на мордушку, и то, что Негра бежал, высунув малиновый лоскуток языка, а телега чуть повизгивала, словно бы жалуясь на тяжесть, — все это радовало Сашу. Его большие черные глаза горели, и голова на тонкой шее так и вертелась по сторонам. Ему хотелось все увидеть и запомнить. А тут еще дед Ефрем нет-нет да и скажет что-нибудь интересное про птицу, что выпорхнула прямо из-под колес, про странный крик, что эхом стоголосым разнесся по темному лесу, про березку, что отстала от своих белоногих подружек и теперь остановилась с распущенными космами возле самой дороги, чтобы пропустить их и пожелать им счастливого рыбачества.

— А сейчас, — сказал Устюгов, — как только подымемся на горбок, так и озеро нам откроется.

И в самом деле. Сперва из-за бугра показались острые вершины сосен, а потом уж и само озеро. Оно сверкнуло светлой полоской и спряталось за кустами. Когда же подвода миновала те кусты тальника, Саша неожиданно увидел нечто изумительное. Это и было озеро, пришедшее из сказки, — такое синющее и широченное. Оно вдруг очутилось перед ним, подкатившись, подкравшись неслышно прозрачной водой к самой телеге. Саше даже показалось, что мерин уже ступил передними ногами в это озеро. Он испугался, натянул крепко волосяные вожжи и закричал:

— Тррр! Тррр!..

Но лошадь и без того уж стояла, а дед Ефрем весело сказал:

— При-иехали! Вишь, Сашок, какое наше озеро? Ба-аское!

Саша привстал и засмотрелся на озеро. Там дальше, по ту сторону широкой водной полосы, виднелись дома. Они походили на вагоны игрушечного поезда, и это забавляло Сашу.

— Дедушка, домики! — закричал он и протянул вперед руку.

— Это, Сашок, деревня, — пояснил старик. — Люди там живут. Деревня называется Юрт-Елень. И озеро — Елень.

— А мы туда, дедушка, поедем?

— Да начто нам туда ехать? — сказал старик. — Жить у нас есть где. Вон она, избушка. Ты разве ее не заметил?

И верно, избушка! Два окна — как два смешно прищуренных глаза подслеповатой старушки. И крыша зеленая, будто чепец на голове, а пазы между бревен — как глубокие старческие морщины на лбу.

Стояла избушка чуть поодаль от воды, словно шла, шла к озеру, да так и не дошла — умаялась, присела отдохнуть под смешными двумя сосенками.

В соседстве с этими двумя сосенками избушке рыбацкой, верно, было совсем неплохо и летом и зимой, когда озеро засыпало под толстым ледяным покровом.

Саша соскочил с телеги и со всех ног бросился к озеру. Негра, опередив его, жадно лакал воду. Саша наклонился к воде и окунул в нее руку. Пальцы сразу потолстели, искривились, на них появились маленькие, как бисеринки, пузырьки. Саша вынул руку, и пузырьков не стало. Лишь светлые капли повисли на кончиках пальцев, которые Саша тут же с удовольствием слизал языком.

Тем временем молчаливые мужики сняли с телеги лодку и спустили ее на воду. Устюгов хорошо привязал ее к деревянному колку и стал хозяйничать в избушке.

Мужики сложили под соломенный навес мордушки и сети, съездили и привезли откуда-то пахучего сена для постели. Они посидели немножко на бревнах возле избушки, подымили самосадом и уехали, не сказав на прощание ни слова. Устюгов крикнул им вослед:

— Бригадиру скажете, пускай подводу шлет дня через два. И чтоб не мешкал! Чуете?

Но мужики лишь кивнули головами.

— Дедушка, а почему они как немые? — спросил Саша.

Устюгов широко улыбнулся, сказал:

— А они, Сашок, молчуны. Два брата-молчуна. Но ребята славные. Трудовики. И силачи, как Илья Муромец и Добрыня Никитич. Слыхал про таких? Нет? Ну, тогда я тебе расскажу. Потом расскажу. А сейчас давай устраиваться.

5

В избушке были деревянный пол и низкий, из досок, побеленный потолок. По правую сторону от двери лежала на кирпичах с прогоревшим боком, будто раненый зверь, буржуйка, по левую — стоял топчан. За топчаном примостился в углу низенький столик-раскладушка, на котором скучала коптилка без керосина.

В маленьких окнах стояло озеро, с какой стороны и с какого расстояния в них не посмотри. Если смотреть от порога, озеро заливало окна полностью, а если с середины избушки — оно как бы опускалось и тогда были видны домишки на той стороне озера. Все они утопали в серебряном мареве, растянувшись вдоль берега.

Устюгов и Саша перво-наперво приготовили себе великолепную постель. Топчан застелили сеном, накрыли мешковиной, байковым одеялом, и получился славный матрац — мягкий, с хрустцой и пахучий.

Саша попрыгал на новой постели, подурачился. Потом они с дедом обедали за маленьким столом, а Негра сидел в ожидании напротив.

— И не стыдно тебе? — пожурил собаку старик. — Люди едят, а ты, срамник этакий, в рот им заглядываешь. Ай-яй-яй!

Негра виновато моргнул одним глазом, вздохнул, нехотя отправился к порогу и там лег, обиженно свернувшись калачиком.

— Знай, сверчок, свой шесток, — сказал Устюгов и улыбнулся Саше.

Пообедав, старик выкатил из-под навеса дубовый чан и затопил его в озере, чтоб замок. Чан этот служил посудиной для выловленной рыбы на случай, если за уловом своевременно не приходила колхозная подвода.

Пока старик занимался своим делом, Саша и Негра знакомились с озером. Для Негры все это было давным-давно знакомо, а вот для Саши… Впрочем, он узнал, что берег у озера не везде одинаков — твердый. Есть и такой, что под ногами проваливается, вздыхает, пуская пузыри. Старик пояснил потом Саше, что это зыбун, оттого, что он зыбится, качается, и что ходить по зыбуну Саше нельзя: можно угодить в прорву и утонуть.

На зыбуне нежно-розовым огнем горели какие-то меленькие цветы. И еще рос камыш, густой и высокий, с коричневыми, как эскимо, махалками. Саше хотелось нарвать махалок, но идти по зыбуну он побоялся. Зато Негра пошел смело, шлепая по воде, пока не спугнул утку. Утка сполошенно забила крыльями и полетела низко-низко, едва не задевая хвостом махалки камыша. Негра остановился, обнюхал что-то, полакал воду и вернулся назад. Вместе они спустились к воде по сочной травке, мягко стелившейся под ногами.

Недалеко от берега на широких зеленых листьях-островках комочками снега белели кувшинчики, а еще дальше, за густыми кустами тростника, тоже как кувшинчики, только большие, плавали два лебедя, красиво изогнув длинные шеи. Лебеди повернули головы к Саше, издав ликующие звуки: длю-юлю! длень-елень!

— Слышишь? — сказал дед, который оказался рядом. — Слышь, как они поют? Елень-елень. Вот и озеро потому так зовут. Елень-озеро. А лебеди эти — давние мои знакомцы.

И стал рассказывать про лебедей, которые подплывают к самой избушке и ждут, когда им кинут хлеба.

Ночью, лежа в пахучей постели, Устюгов продолжал рассказывать разные истории про птиц, что живут на гостеприимном Елень-озере. От истории дед незаметно перешел к сказке. Рассказывал тихонько, не торопясь, и все скреб своими шершавыми пальцами голову мальчонка. Скреб так, будто ласкал, будто вышаривал каждый волосок, чтоб его погладить. А мальчонок лежал тихо, как мышка, слушал старика, прислушивался к его ласковому, убаюкивающему шебуршанию на голове и незаметно засыпал. А со двора в черные окна таинственно заглядывала летняя ночь, вздыхало озеро, сонно всплескивая о низкий берег, кричала выпь, словно кто дул в пустую бутылку из-под молока: фу-а! фу-а! Все было так знакомо и близко Устюгову. Только теперь эти ночные звуки, эта прелесть вечно молодой и красивой природы были старику ближе и дороже. Может, потому, что рядом с ним тихо и сладко посапывал маленький человек, жизнь которого была частью его собственной жизни.

С теплыми отеческими чувствами к Саше, с радостью в сердце старик и сам заснул. Ему ничего не снилось, и сквозь сон он постоянно ощущал возле себя горячее тело мальчонка. Руки его обнимали Сашу и бережно прижимали к себе. Так и спали они в обнимку: один — старческим чутким сном, другой — крепким, детским сном.

Поднялся старик чуть свет, с зарею, и отправился на лодке проверять поставленные с вечера сети. Собрался тихо, стараясь не стукнуть, не брякнуть ничем, чтобы не разбудить Сашу. Вышел из избушки на цыпочках и дверь притворил легонько, чтобы не хлопнуть ею. Он даже смазал дегтем петли, чтобы они не пели.

Садясь в лодку, сказал провожавшей его собаке:

— Ты тут, Негра, смотри — не лай сдуру под окнами.

И пес повилял хвостом: ладно, мол, так уж и быть, не буду попусту тявкать. Но едва лодка удалилась от берега. Негра, подумав, побежал к избушке и попытался лапами открыть плотно причиненную стариком дверь. Когда же ему это не удалось, он начал тихонько скулить, а потом взвизгивать, а визг помимо его собачьей воли, перешел в лай. Лай этот походил на плач, на жалобу, на просьбу, на что угодно, лишь бы там, за дверью, его могли услышать. И Негра добился своего. Саша проснулся, впустил пса в избушку, а тот в восторге стал прыгать Саше на грудь и из благодарности целовать в лицо. Такая «любезность» со стороны пса кончилась для Саши тем, что он, плохо держась на ногах спросонья, повалился на пол, а пес (ох, до чего ж хитрые эти безмолвные твари!), а пес — он тоже повалился на бок, потом на спину, сложив лапы и посматривая одним глазом на Сашу: ну что, мол, тут попишешь, как видишь, мы оба шлепнулись.

Когда Устюгов возвратился назад с уловом, на берегу его встретили Саша и Негра.

— Дедушка, — весело сообщил Саша, — а Негра как загавкает, как завизжит в дверь! А я как проснусь, а тебя нет. Мы с Негрой смотрим на озеро, а ты далеко-далеко на лодке.

— Беспутный пес, — добродушно проворчл Устюгов, привязывая лодку к колку. — Неслух какой-то. Вот за это мы и не возьамем его завтра с собой. Пускай знает.

— Нет, дедушка, возьмем, — стал упрашивать Саша, — а то он тут один плакать будет.

— А пускай поплачет, в другой раз умнее будет, — сказал старик.

Но уже на другое утро они втроем отправились на лодке. Саша с Негрой сел впереди, в самом носу. Саша — на скамеечке, Негра — у его ног. Старик работал длинным веслом, ловко и легко перебрасывая его с одного бока лодки на другой. Вода булькала с тихим звоном, крутилась волчком, оставляя позади лодки воронки. Низко над озером с коротким скрипучим криком носились серые чайки. Иногда они крыльями бороздили воду, и Саша изумленно вскрикивал, а Негра в этот момент успевал лизнуть его в нос, в губы.

Устюгов понимал, как интересно Саше на воде в лодке. В нем самом навсегда сохранилось ощущение той радости, которая пришла к нему, когда отец впервые, вот так же мальчонком, посадил его в лодку. И озеро для него навсегда осталось именно таким, каким он его увидел и почувствовал тогда, в детстве.

Озеро будто проседает под лодкой и раздается поэтому в берегах. И берег плывет и зыбится, и небо зыбится. А в той стороне, где вовсе не видно берега (это направо, к востоку), озеро сливается с небом, и кажется, что нет ему конца-края.

Саша не отрывал своих черных больших глаз от упругой, широко расстелившейся под ярким солнцем золотисто-зеленой глади озера. А тут вдруг ему захотелось погрести веслом, и он попросил:

— Дедушка, дай я маленько.

— Валяй! — согласился старик. — Поразомни косточки, только смотри весло не упусти, а то придется Негру за ним посылать.

Саша взял весло, попытался грести им, подражая старику, но у него ничего не получилось. Старик утешил его:

— Ничего, Сашок, научишься ешо.

Рассекая зеленую ряску, лодка подкралась к мордушкам. Мордушек, как и сетей, не было видно, одни лишь колышки из воды торчали. И только лодка поравнялась с колышком, как старик, стоя во весь рост, схватился за него и быстро, рывком потянул на себя, вверх. Запузырилась и забулькала вода. И вот на поверхность вынырнуло какое-то чудовище, с зелеными лохмотьями из колючей тины.

Из чудовища со свистом во все стороны рванули прозрачные струи воды, в середке что-то тяжело затрепыхалось. Это рыба. Караси.

Старик весело сообщил:

— Есть рыбка!

Он ловко затянул чудовище-мордушку в лодку, развязал на горловине бечевку, откинул деревянную крышку, и вот уж сыплются, падают на дно лодки золотым льющимся ручьем все те же караси. Крупные, на полруки, и поменьше, с ладонь. Караси изгибаются, пружинисто подпрыгивают, но в конце концов успокаиваются и лежат смирно, широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух, точно пьют и никак не напьются желанной для них водички. Или будто что-то хотят сказать и не могут — духу не хватает.

Старик разгребает их рукой, находит между них совсем маленьких карасиков, мальков, и выбрасывает их в воду, говоря:

— А ну, мелюзга, марш домой. Подрасти ешо надо.

Потом бросает в мордушку краюху черствого хлеба, или дольку подсолнечного жмыха, завязывает горловину и опускает снасть в воду, крепко, всем телом налегая на казык. И лодка плывет к следующему колышку, и все опять повторяется. А тут вместе с карасями шмякнулась из мордушки зеленым ошметком огромная лягушка, потом еще как-то выскользнула ужом полуметровая щука, вся в тонких полосках, будто исхлестанная просмоленным кнутом.

— Ух ты! — воскликнул Саша, а дед заулыбался, глядя на него.

Рыбу из лодки старик перенес в чан. Саша ему помогал: брал из ведра медных с подпалинкой карасей и опускал их в воду. Караси трепыхались в его цепких руках и били по воде хвостами, отчего брызги летели ему в лицо. А он смеялся и нарочно подставлял лицо. Устюгов лишь ухмылялся, глядя на эту картину. Балуйся, мол, Сашок, а то что же это за детство без баловства? Никакого от него впечатления.

После этого Устюгов сготовил уху. Не простую, уху-тройник. Старик заправил ее укропом, диким лучком, а для затравки бросил щепотку пшена. Вот уж до чего вкусной получилась уха! С дымком. Хлебали они эту уху тут же, возле костра, из большой алюминиевой миски деревянными ложками.

Устюгов сидел на земле, по-татарски подвернув под себя ноги. Саша тоже попробовал сесть так же, но повалился набок. И дед подмостил ему какую-то чурбашку, а миску с ухой поставил на опрокинутое вверх дном ведро. Уха была как огонь, обжигала губы.

— Что, кусается? — смеялся старик и посоветовал: — А ты подуй на нее, подуй.

Пот густо заросил смуглое Сашино лицо. А чтобы рыба поостыла, он ее выуживал из миски и клал на чисто вымытую досточку, на которой они со стариком потрошили карасей.

Ел Саша рыбу с увлечением, особенно голову — высасывал ее, долго перемалывая крепкими зубами. Устюгов говорил:

— Рыбаком будешь, Сашок, раз головы так любишь. Непременно. Это я тебе говорю.

Вечер был великолепный. Окна домов на том берегу вспыхнули ярким пламенем, долго горели, плавясь и тлея угольным жаром. Это садилось солнце, и его лучи прощально играли в стеклах окон. Саша ловил момент заката, чтобы полюбоваться необыкновенным зрелищем. Большой, как решето, диск цвета спелого арбуза падал к земле. Вот он уже острым краешком ложится на горизонт, разрезает надвое темную линию леса и медленно тонет в озере. Деревья на его полыхающем фоне — черные, как уголь, похожи на человечков, на танцующих, вокруг гигантского праздничного костра дикарей.

Если Саша долго смотрел на солнце, а потом отводил глаза, то перед ним вставал и медленно плыл в воздухе черный круг. А поморгать глазами, то черный круг удивительно вспыхнет, заиграет разными цветами. Моргать же, глядя на прозрачное вечернее небо, то ядрышко становится сине-зеленым, а ободок — малиновым.

Такое открытие привело Сашу в восторг, и он закричал старику:

— Дедушка, смотри, какое солнце!

Устюгов посмотрел на красную горбушку за озером.

— Да нет! Вот, вот! — тыкал Саша перед собой пальцем. — Горит красиво! — Но круг перед глазами все уменьшался, становился оранжевым клубком, потом бледно-желтым лимоном, потом светлым угольком. Уголек этот гас и падал куда-то к ногам черной точкой. — Уже нет, — разочарованно сообщил Саша, — потухла.

— Диковина, — пожал плечами старик, но тут же добавил: — Солнце спать легло, скоро и нам ложиться.

Но легли поздно. Спать не хотелось. На дворе было так хорошо! Сумеречные поля и озеро загадочно молчали. Сосновый лес вставал темным высоким забором, за которым непременно находились сказочные дворцы Змеев-Горынычей, Кощеев Бессмертных и зрели в волшебных садах плоды. Зелено-голубым абажуром светилось небо, и в нем сверкали серебром первые звезды.

Устюгов и Саша сидели возле тлеющего рубиновыми угольками костра и слушали тишину. Спать пора! спать пора! — где-то в стороне напоминала громогласная перепелка. — Спать пора! И они пошли спать.

На следующий день, где-то перед обедом, показалась подвода, и на коробке впереди сидела женщина в красной косынке, держа в руках вожжи. Это была тетка Валька. Она еще издали закричала чуть сипловатым голосом:

— Эй, рыбаки, принимайте гостей!

— Валентина?! — удивился старик. — Ты это зачем сюда? Кто тебя послал?

— По Сашеньке вот, цыганенку своему, истосковалась, — сказала тетка Валька. — И человека вот вам привезла. А ну, Колян, где ты тут?

Из коробка вынырнула светловолосая головенка, а затем показалось улыбающееся лицо Коляна.

— Колян! — закричал Саша, и дружки протянули друг другу руки.

У старика отлегло от сердца. Он уж подумал, не за Сашей ли прислали подводу. И когда тетка Валька спросила, много ли наловили рыбки, весело ответил:

— Хоть за грош, хоть за вошь — сколько хошь!

Тетка Валька вынимала из коробка узелки с разной снедью и говорила:

— Бабка Катерина гостинцев Сашеньке прислала. А Колян — тот, как узнал, что к вам еду, так прямо беда. Пришлось матери уступить. Пускай, говорит, недельку побудет там.

— Пу-ускай! — охотно согласился Устюгов и спросил: — А ты что, всегда будешь приезжать? Кто это тебя надумал послать?

— Сама, кто же еще. Сашеньку чтоб почаще видеть. А уха ваша где? — неожиданно спросила тетка Валька таким тоном, будто она заранее об этом договаривалась.

— Сварганим.

Но Валентина хлебнула ложки две, съела маленького белоглазого карасика, поблагодарила за угощение и тут же принялась за табачок. Нюхала она и тогда, когда принимала от старика рыбу. Но тот на нее шумнул:

— Да спрячь ты свой пузырек, язва. Рыбу мне усыпишь. Что тогда люди скажут?

— И-и-и! — махнула рукой Валентина. — Табачок не керосин — отмоется.

— С тобой говорить… — пробормотал старик, но тут же заторопился: — Ну, погоняй. Да не забудь полог у того рябого взять, а то без полога вся рыба поморщится, пока ты ее довезешь. Ни тебе, ни мне люди спасибо не скажут.

Уезжая, тетка Валька стала-наказывать старику, чтобы он тут смотрел за ребятишками, но Устюгов осадил ее:

— Трогай, трогай. Много будешь говорить — совсем голос пропадет. И песен нечем будет спеть.

— Ничего. — Тетка Валька приосанилась и, отъехав от избушки на какое-то расстояние, запела:

Хриповатый голосочек,

Хриповатый, да пою.

Не за голос милый любит —

За ухваточку мою…

Устюгов смотрел на удаляющуюся красную косынку и ухмылялся, качая головой.

6

Жить на озере привольно. Настоящий курорт. Да что там курорт! Здесь — земной рай! Такая красота, благодать, столько света, зелени, воды, птиц!

Сутками можно слушать птичьи концерты. Кукует далекая кукушка, роняя свои грустные слезы, из которых потом вырастают чудесные цветы с необыкновенным запахом; кричат в камышах кулички и утки, смешно плачут хохлатые чибисы. Иногда и лебеди словно на кларнетах проигрывают свое баское: длю-юлю! длень-елень!

Дни стояли тихие, задумчивые, со сладковатым запахом болотной прели, перемешанной с запахом рыбы. Жаркое солнце высоко ходило в белесом, как паутина, небе, и в полдень тени от двух сестер-сосенок почти исчезали, превращаясь в расплывчатые кляксы. Тогда выползали из своих норок и грелись на кочках серые ящерицы. Летали, шурша тонкими слюдяными крылышками, большие стрекозы-коромысла; разноцветными гвоздиками — ярко-синими и ярко-зелеными — неподвижно висели у самого берега, над водой, стрекозки поменьше. Саша и Колян охотились за ними, да все неудачно. Стрекозки тотчас же улетали, как только руки протягивались, чтобы схватить. Но иногда они сами садились на руки или на плечо, и тут-то их пленили. Однако старик сказал сорванцам, что стрекоз ловить не следует, потому что у них помнутся крылышки и тогда они не смогут так быстро летать за мошками и комарами. Вот бабочек — этих можно. Они хоть и красивые с виду, но в общем-то вредные, ну как вот, например, гриб мухомор, у которого так раскрашена шляпка.

Чтобы ловить бабочек, старик смастерил сачки, приспособив для этого марлю, привезенную теткой Валькой, которая приезжала сюда теперь каждый день. Она привозила харч и забирала рыбу. Однажды увезла с собой и Коляна, и тот никак не хотел расставаться с озером, с дружком Сашей, со стариком.

— Побудь маленько, дома, а потом опять приедешь к нам, — уговаривал Устюгов Коляна. — А то и Саша к тебе на недельку поедет.

И Саша почти целую неделю гостил в деревне. Без Саши старику было очень скучно, и он не выдержал, сам поехал домой и забрал мальчонка.

Дни опять наполнились веселой трудовой жизнью. Работалось старику как никогда легко и здорово. Даже никакой усталости не чувствовал, ровно было ему не семь с лишним десятков, а лет этак тридцать пять, сорок. Саше он говорил:

— Мы с тобой, Сашок, молодеем. Я молодею, а ты растешь, как молодой дубок, крепчаешь. За лето мы с тобою… Эге! — И старик игриво подмаргивал.

Рыба шла хорошо. Таких уловов, кажется, не было ни в один из прошлых сезонов. Часть рыбы старик оставлял, чтобы завялить. Саша помогал ему потрошить карасей, нанизывать их на бечевку и развешивать на солнце.

Теперь вяленой и сушеной рыбы было много. Совсем сухая, со звоном, висела под соломенным навесом сарая, в избушке, вдоль стен и на подызбице.

На рыбу старик был не жадный и угощал каждого, кто случайно или намеренно заглядывал к нему на озеро. Он даже радовался, видя, как гость с удовольствием ест вяленого карася или хлебает, обжигаясь, пахучую, дымящуюся уху. Люди тоже старались отблагодарить чем-то рыбака за его гостеприимство и щедрость души. Молодые ребята-косари приносили в картузах смородину, костянику, а колхозный пастух Махоня, сухой и длинный, как вилага колодезная, подарил старику искусно сплетенную им корзинку, а Саше — вырезанную из дягиля сопелку и научил его на ней играть. Сопелку эту Саша променял потом своему конопатому дружку Коляну на складник с белой костяной ручкой.

Со складником тем у старика с Сашей было немало хлопот. Складник не хотел лежать в кармашке коротеньких Сашиных штанишек. Все терялся, и его потом искали всюду, заглядывали во все щели, лазая по траве. Саша даже приговаривал: «Черт, черт, поиграй и отдай». Но черту, как видно, нравилось, что его просили, и он куражился. Находился складник обычно неожиданно, когда искать его уж отступались.

Последний раз Саша утерял складник, а Устюгов нашел его. Так складник и остался старику на память. Остался на память потому, что Саша… Но об этом потом. Не будем забегать вперед.

Словом, на озеро к Устюгову частенько заглядывали люди и свои, деревенские, и совсем незнакомые. Приехал однажды с того берега, с Юрт-Еленя, рыбак, татарин Харипка, тот самый, о котором говорил бригадир Мишка Брянцев. Харипка был большим приятелем старика Устюгова, потому что профессия сдружила их, а может, и кое-что другое. Харипка ставил сети на той стороне озера и ловил рыбу для своего колхоза. Изредка наведывался к Устюгову — поучиться у старого рыбака кой-чему да и так просто о чем-нибудь покалякать. И Устюгов всегда рад был видеть у себя в гостях незлобливого веселого человека татарина Харипку, то есть Харипа Идрисовича Мурзаева.

Вот и теперь Устюгов, еще издали завидев приближающуюся лодку, весело сказал Саше:

— А к нам, Сашок, гость жалует. Харипка, хороший рыбак, кунак мой.

Харипка, не доплыв до берега метров двадцать, закричал:

— Эй, Устюг, открывай ворота! Сам к тебе еду. Соскучился больно!

— Милости прошу к нашему шалашу! — ответствовал Устюгов.

Он протянул руку Харипке, который уже ткнулся остроносой лодкой в песчаный берег и теперь еле держался на своих кривых кавалерийских ногах. Сухое желтое лицо Харипки собралось в веселые морщинки, и белесые узкие глаза светились нежностью и добротой. Странно как-то торчали реденькие рыжие волосинки на верхней оттопыренной губе и в острой бороденке.

— Ой устал, совсем устал как, — пожаловался он. — Доплыл еле, духу не хватает. Не шибко гребу, маленько гребу, а твой берег никак не бежит ко мне. Фу-у, фу-у! Ну, как живем?

— Живем не тужим, всем богам служим, — пошутил Устюгов.

Харипка оскалил желтые, вконец прокуренные зубы и, хлопнув дружески по плечу Устюгова, сказал:

— Ну и веселый же ты, холера! — И вдруг пришел в восторг, увидев собаку: — Ай, Негра, Негра! Ну, драстуй, драстуй, хороший мой пес! Давно не встречал. Узнал Харипку? Спасибо! — И он прижал к себе голову пса, успевшего положить ему на грудь лапы. Потом уж Харипка заметил Сашу. — О-о! А это что за байбак? — спросил он Устюгова, но даже не у него, а просто так, у себя самого. — Что за черномазый такой? Может, внук твой, дед Устюг? Чего молчишь-то? Внук, да? Степанов сын, да?

— Не знаю, — схитрил Устюгов. — Посмотри получше. Разве похож?

Харипка долго вглядывался в Сашу и все почему-то качал головой и щелкал языком. Потом сказал:

— Какой красивый мальчишка. На тебя, вроде, дед, похож. На Устюгова. Ей-богу!

— Не гневи бога, Харипка, — сказал полусерьезным-полушутливым тоном Устюгов, — а то он тебе за это вместо рыбы какой-нибудь чертовщины в сети напихает.

— Пускай пихает, если он дурак, — нашелся Харипка. — Колхоз целый обидит, хороших людей обидит. А зачем так богу делать нехорошо, раз Харипка один виноват?

— Ишь ты, ё-моё! — засмеялся Устюгов. — Финтишь, брат Харипка. Изворачиваешься.

— Тьфу, тьфу! Шайтан, шайтан! — замахал руками Харипка и, чтобы покончить с этим неприятным для него разговори, спросил: — Скажи лучше, старуха как? Бабка Катерина?

— А живе-ет! — ответил Устюгов и в свою очередь спросил: — Ну, а твоя как? Опять, поди, брюхатая?

— Опять, Устюг, брюхатая, угадал! — беззаботно сообщил Харипка и вдруг сам себя принялся ругать: — Дурак, дурак Харипка. Пять ребятишек было — мало. Шесть стало — немножко мало. А потом сразу двоих родила, как овечка. И вот опять пузо растет. Большой дурак Харипка.

— Ну и хитер же ты, — сказал Устюгов. — Всегда ты вот так. Ругаешь себя, а сам все клепаешь. Ну ничего. Это хорошо! Семья у тебя, Харип Идрисович, ого! Скоро вон дочку свою, красавицу Гюйлю, замуж выдашь, а там сына Фарида женить будешь. Потом и те подрастут, на ноги встанут. Под старость обижен не будешь. Это не то, что я…

— Так, так, — соглашался Харипка, о чем-то думая.

Весь этот разговор между приятелями происходил на берегу озера и по дороге к избушке. Харипка внимательно и долго, как представитель из района, осматривал хозяйство своего приятеля, интересовался, как ловится рыба и все такое. Рассказал и о себе — как у него идут дела с рыболовством. Оба остались друг другом довольны.

Провожая Харипку, Устюгов насовал ему в лодку разной стряпни, которой у них с Сашей было за глаза.

— Твоим ребятишкам гостинцы. От меня и от Саши, — сказал Устюгов и добавил шутя: — Теперь тебе, никак, орден дадут.

— Какой орден? Чего выдумываешь, Устюг? — не понял Харипка.

— А за детей орден.

— Зачем он мне? — удивился Харипка. — Не я рожал — баба.

— Ишь ты! — сощурил глаза Устюгов. — А баба без тебя нешто родила б? Вся сила твоя, даром, что сухой, как сучок. А?

Харипка заулыбался всеми своими морщинами.

— Шайтан ты, Устюг, — сказал он. — Веселый, холера. Ну, будь здоров. Поплыл я.

— Будь здоров, Харип Идрисович, не забывай нас, заглядывай как-нибудь. Слышишь?

— Ага, слышу, — сказал Харипка, отталкиваясь веслом от берега. — Приеду, Устюг, приеду.

Устюгов и Саша долго смотрели вслед удаляющейся лодке. Старик, казалось, был несколько озабочен и взволнован этой встречей с хорошим человеком.

Но вскоре Устюгову пришлось пережить нечто более волнующее. На озеро к нему пожаловали очень интересные люди. Это случилось перед обедом. Старик только что приткнулся к берегу с утренним уловом и вместе с Сашей ведрами переносил из лодки в чан трепещущих карасей.

Послышался шум мотора, а потом и лай собаки. Из-за бугра вынырнула легковушка — «козел» с серым брезентовым верхом и зелеными боками. Он катил прямо к избушке. Старик насторожился. Сюда иногда наезжало районное начальство, будто бы посмотреть, как обстоят дела у колхозного рыбака, а на самом деле просто поживиться свеженькой рыбкой. Старик уж к этому привык. Но он удивился, когда машина остановилась и из нее высыпал целый гурт незнакомых людей. Сперва вышел высокий стройный военный со звездами на погонах, а за военным показался мужчина постарше, коренастый, в светло-сером костюме, за ним — еще один мужчина, потом подросток, потом опять подросток, чуть побольше первого, почти юноша, за юношей — рослый, плечистый, настоящий тебе богатырь. Последней вышла из машины женщина — невысокого росточка, кругленькая, гладенькая, как уточка.

Взрослые начали ноги разминать, а хлопцы — те тут же кинулись к озеру, словно они надумали, не раздеваясь, бултыхнуться в воду.

Устюгов не успел сообразить, что все это значит, как к нему уже косолапо шел мужчина в светло-сером костюме. Полное красивое его лицо счастливо улыбалось.

— Здорово, дядя Ефрем! — пробасил он, еще издали протягивая старику руку. — Не узнаешь?

Устюгов стоял и растерянно хлопал глазами. Нет, он не узнавал и не узнал бы, пожалуй, если бы мужчина не назвал себя.

— А Огородовых-то помнишь?

— Ё-моё! — вырвалось невольно у старика. — Никак Иван? Ванюшка!

— Он самый.

Огородов подал старику руку и заключил его в медвежьи объятья. Старик даже растрогался, но не заплакал. На слезы был он крепок, как кремень. Обрадованно спросил:

— Какими судьбами? Через столько-то лет…

— На годовщину смерти отца приехали, — ответил Иван грустно. — Нет у нас больше бати.

— Да-а, — посочувствовал Устюгов. — Слыхал я. Неожиданно как-то он. Крепкий ведь ешо был. Когда сено приезжал к нам косить, был у меня. А потом слышу… Даже не верилось. Такой был мужик. Молодчага. Ай-яй! Ну, да от этого не убегешь никуда, нет. Только рано он собрался, пожить бы надо было.

Тут подошли и остальные трое мужчин. Двое из них, кроме военного, улыбались.

— Теперь-то вижу, что это сыновья Матвея Иваныча, — сказал Устюгов. — Это вот, наверно, Лександр, это Митрий. Право, молодцы!

— А то вон — моя жена и два сына, — указал Иван кивком головы на подростков, баландающихся в воде, и женщину, разговаривающую о чем-то с высоким черномазым пареньком. — А вот наш хороший друг подполковник Кузовкин Алексей Ильич. Мы его попросили, чтоб свозил он нас в родную Куликовку. Хотелось посмотреть места, где мы родились и росли.

— Это верно, — согласился Устюгов и заторопился: — Да что мы стоим-то? Такие ведь вы у меня гости. Я счас вас рыбкой попотчую.

День этот для Устюгова был как праздник, какой редко случается в жизни. И он все говорил, говорил эти слова сыновьям своего покойного друга, и эти сыновья и все тут присутствующие с большим вниманием и уважением слушали его. Потом он сам слушал, что говорили его гости. И где они живут, и как живут, и что делают. Вспомнили и про покойного Матвея Иваныча.

— Жалко мне, вот как жалко Матвея, — говорил растроганно Устюгов. — Трудяга был. А пел как! У меня когда был, так мы с ним вместе вот эту самую: «Недалек, недалек тот калидор. Ой да огонечек да там горит…»

— Последнее время он больше любил другую, — сказал средний Огородов, Дмитрий. — Когда я прошлую зиму работал над дипломной и прилетал сюда, то отец все пел эту:

Главное, ребята, сердцем не стареть,

Песню, что придумали, до конца допеть…

Мы с ним тоже вместе пели. Мне эта песня тоже полюбилась.

— Эх, хлопцы вы, робята! — сказал Устюгов. — Какие же вы все хорошие люди! Вот и на могилку к отцу приехали, и со мной повидаться завернули. Спасибо вам, сынки.

— А ты, дядя Ефрем, — сказал Иван, — совсем не стареешь. Вон и борода еще черная и в голове ни сединочки. Сколько это тебе уж? Лет, наверно, шестьдесят пять? Одногодки вы с отцом, кажись, были?

— Э-э! — покачал головой Устюгов. — Мне уже, Ванюха, все семьдесят четыре. На девять годков я старше вашего родителя. Ну, а что борода черная и в голове ни сединки, так это уж такая наша порода. Мой-то отец умер за восемьдесят, а тоже без седины.

— А помните, дядя Ефрем, — вдруг оживился Иван, — помните, как мы у вас, на этом вот озере, мордушки вытряхивали? Пацаны были. И Степка вместе с нами. Чудно вспомнить.

Устюгов сказал серьезно:

— Было, все было! Но по мне лучше уж у родного отца мордушки вытрясти по молодости да по глупости, чем в здравом уме в душу ему наплевать, а может, и не токо ему одному. Это я о Степке. О нем, о нем…

— Так что же все-таки с ним? — спросил Иван.

— Закатился, — тихо ответил Устюгов. — Бросил он нас со старухой и домой совсем глаз не кажет. И писем не пишет. Блудит где-то по свету. Сибирь-матушка — она бо-ольшая. Стройки всякие повсюду. Может, Степка и работает на какой. Ну да что уж о нем!

Наступило неловкое молчание.

— Да-а, — сказал Огородов-средний, Дмитрий, чтоб как-то разрядить обстановку. — Сибирь наша далеко-о шагнула. Да и не удивительно: край богатющий. На Тюменской земле вот что делается — нефть, газ. А раньше кто мог об этом подумать? И вообще… Эх, тянет меня, страшно тянет сюда, на родину. Да вот если бы не семья. Приросли уж там.

— Это конечно, — согласился Устюгов. — Семья — она, брат, штука такая, по рукам и ногам свяжет, не выкрутишься. Вон и мы со своей-то, с Катериной… Тоже семья. Только зимой вместе и живем, а лето как настанет — она там, в Куликовке, куликов слушает, а я — тут вот, на своем Елене. Да-а-а… — Старик над чем-то задумался, а потом вдруг оживленно заговорил: — А жисть какая у нас была, а, робята? Ну, вы-то маленько знаете. Меня вот взять. То с Колчаком дрался, потом с бандами, а потом опять война. Отечественная. Как в урагане, все прошло. Токо ведь не жалею, не-ет. На всякое семя свое время. Да, да, робятушки!

Гости искупались в озере, покатались на лодке, а потом собрались уезжать. Старик положил им в машину два ведра свежей рыбы, вязанку сухой и сказал:

— Митриевне, матери вашей, от меня гостинец. И поклон ей от меня низкий.

Гости уехали, а Устюгова сильно потянуло на сон. Когда он проснулся, то никак не мог поверить, что совсем недавно, только что, у него в гостях были замечательные люди. Все это будто ему приснилось или привиделось. И так почему-то стало муторно на душе, что хотелось зареветь, как малому дитяти. Но, увидев играющего с собакой Сашу, душой так и потянулся к этому единственному теперь, пожалуй, и самому дорогому существу. «Совсем стареешь ты, Ефрем Калистратыч», — подумал он и кликнул Сашу:

— Сашок, пошли на озеро поглядим.

Это было утешением старого рыбака — смотреть на озеро, когда на душе не совсем ладно. Он будто смотрел в чистые, правдивые глаза доброго и честного человека-друга, у которого всегда находилось для него немножко тепла, ласки и, главное, — верности. Вечной верности в искренней дружбе и взаимной любви.

Они сели на деревянные, из жердин, мостки, некогда смастеренные самим Устюговым.

В тот предвечерний час озеро было прекрасным. Вокруг все замерло, будто к чему-то прислушиваясь. Камыш засмотрелся в дивное зеркало, в котором страшной глубиной опрокинулось мутное небо с первой робко светящейся каплей-звездочкой. По всему озеру выткалась серебром и золотом волшебная дорожка, а потом постепенно потонула вместе с солнцем. Озеро на мгновение опустело, отсвечивая бирюзой. А уж с востока надвигались волнами тени, и бледная теплая летняя ночь воцарилась над землей.

Тонко свистнула какая-то болотная птица; проснувшись, закричал коростель. Прямо над головой, с шумом рассекая воздух, пронеслась летучая мышь и, мельтеша, растворилась в темноте, как видение. Озеро фосфорически светилось, вобрав в себя бездну ночного неба со всеми его близкими и далекими звездами-мирами.

Взошла луна. Она выкатилась из белого тумана до блеска начищенным полтинником неправильной формы, и озеро сразу же покрылось серебряной чешуей.

Старик и мальчонок сидели неподвижно, завороженные дивной красотой Елень-озера. Обоим им казалось, что вот сейчас из таинственной глубины его выйдет на берег, тоже вся в серебряной чешуе, русалка и станет золотым гребешком расчесывать свои золотые волосы. Но русалка так и не показывалась, а двое все сидели в молчаливом ожидании, не в силах оторвать глаз от воды и одолеть в себе странные чувства, вызванные ночными красками и фантазией. Когда луна забелила озеро молоком, а ночная влага улиткой пробралась под рубашку и неприятно прилипла к телу, они нехотя поднялись и ушли в свою избушку.

Они ушли, а озеро продолжало жить своей таинственной жизнью. С рассветом оно зажжется изнутри молодецким румянцем и будет алеть, разгораясь вместе с небосклоном веселой зарей. А взойдет солнце, то в пучине его радугой заиграют золотые спицы-лучи и в лучах тех будут резвиться, поблескивая серебром и медью, проснувшиеся караси и гальяны. Озеро будет дышать бодростью и легкой свежестью прозрачного летнего утра, как отдохнувший за ночь здоровый человек. И как хорошо тогда, проснувшись, пройти к нему по росной тропке и сполоснуть лицо прохладной и чистой, как слеза, водой. И хлебнуть этой водички глотка три-четыре. Хлебнешь этой воды, а во рту потом долго еще будет сластить, как от конфет. Замечательная вода! А уж купаться в такой воде одно удовольствие. Сидишь, будто в ванне, а по всему телу — пузырьки-бисеринки. Шевельнешь ногой или рукой — они друг за дружкой наперегонки вверх. Интересно.

Все это Саша испытал прежде, когда залазил в воду, чтобы побаландаться с краешку возле берега, держась ручонками за жердину мостка. Иногда он брал с собой кусочек хлеба, щипал тот кусочек, бросая крошки в воду. Что тут тогда творилось! Вода закипала от рыбьей драки. Черные косяки мелюзги носились как угорелые, и Саше потешно было видеть это.

— Смейся, смейся, ашшаульник, — ворчал добродушно Устюгов. — Вот они тебе ноги-то поотгрызают.

— А я не боюсь! Не боюсь! — сверкал Саша черными глазами и бил по воде, сидя на мостках, ногами, отчего вокруг летели светящиеся брызги.

Устюгов тогда сказал:

— Давай, Сашок, поучимся плавать. Вон рыбешки-то как плавают? И Негра умеет…

Ну, если рыбешки и Негра, то Саше не научиться — стыдно. И он научился. Научился быстрее, чем этого ожидал старик. Правда, плавал он пока еще слабо, но это уже было достижением.

— Ничего-о! — говорил старик. — Теперь все пойдет, как по маслу. Теперь, брат, ты пловец. И рыбак. Помощничек мой золотой.

Старик тыкался лицом в темноволосую Сашину голову, а ему казалось, что целует он своего маленького сынишку Степку. Давно ли это было, когда он вот так же учил плавать сына, брал его с собой в лодку проверять сети и мордушки? Очень давно и совсем недавно. Будто вчера. И сам он, будто вчера, был таким же вот мальцом, и его отец, вечный рыбак, как и сам он, в этом же озере купал своего Ефремку, целовал в головку и по ночам рассказывал сказки. И говорил, что быть ему, Ефремке, как отцу, рыбаком. Это же самое говорил Устюгов потом сыну Степке, а теперь вот говорит черномазому мальчонку Саше. И странно, что мальчонок здесь, с ним вместе, и он так его любит. Странно, что в манерах Саши улавливает он что-то свое, устюговское. Или ему это только так кажется? И старик все присматривался к Саше, все прикидывал, чем же, однако, этот шустрый пострел похож на них, Устюговых?

— А ногой-то гребет. Гребе-е-от! — делал заключение старик, и то ли радость, то ли тревога наполняли его сердце.

«Неужели наш? — в который раз он задавался вопросом и не находил ответа. — Но если наш, то кто же тогда Степка? В роду нашем не было таких, чтоб детей своих кровных, как щенков, бросать. Ах ты, язви тя. Прямо беда, да и только!»

Но это была еще не беда, а полбеды. Беда-то вся надвинулась потом, позже. А пока… А пока лето подходило к своей середине, незаметно укорачивая дни. У разной дичи давно уж повыводились птенцы, и теперь они подрастали, оперяясь, тренируя крылышки для интересного путешествия по воздуху. Серые утята веселыми стайками выплывали в сопровождении своих мамаш на чистую гладь озера и беспечно плавали неподалеку от берега. У супругов лебедей тоже было потомство — каждому по дитяти, чтоб не было никому обидно. Лебеди не подходили на сей раз близко к берегу и прогуливались со своими серо-голубыми лебедятами возле зарослей тростника. Они уже не пели так красиво, а лить издавали короткий клекотящий звук, словно бы разговаривали между собой и с детьми, уча их хорошим манерам.

На огородишке за избушкой зрели овощи, цвели подсолнухи. Была посажена картошка и прочая петрушка. И все это благодаря тетке Вальке. Для Саши это она старалась. Для него только. И Саша потихонечку пасся в том огородишке. Он выдергивал бледные хвостики моркови, жевал сочные лопатки зеленого гороха, высматривал и находил очень вкусные, в пупырышках, огурчики. Все это он предлагал и Негре, но пес лишь меланхолически обнюхивал преподнесенное ему и отворачивался. Благодарю, мол, за угощение, но я такого не ем.

Особым же удовольствием, лакомством были для Саши шарики кувшинков, которые дед Устюгов прямо с лодки доставал из воды. Шарики эти и впрямь походили на те самые кувшинчики, в которых бабка Катерина присылала им сметану и топленое молоко. Откусишь макушку у шарика — а там кашка. Вязкая, тягучая, розовая — мелкая, как карасева игра, или бурая — крупная, как икра зернистая, только по вкусу не такая. Вкус у кашки сладковатый, с горчинкой, как у озерной воды. И Саша ел эту сладость с увлечением.

За месяц с лишним вольной жизни мальчик изменился — заметно подрос, окреп и загорел до сизоватого отлива кожи на руках и шее. Устюгов шутил:

— Ну, Сашок, теперь тебя ни в каких банях не отмоешь.

А тетка Валька радовалась, все всплескивала ладонями и возбужденно говорила:

— Миленький мой цыганеночек! Черный стал, как чугунка, одни глаза большие, как угольки, горят. — И чмокала Сашу в щечку, в ухо.

Бабка Катерина на ласку была скупа, но она, как только Саша появлялся дома, а это случалось не часто, все потчевала его то тем, то другим, что повкуснее да послаще, и все смотрела на него этак внимательно и вздыхала. Устюгову, когда тот приехал за Сашей, она сказала:

— Слышь, старик, а ведь он, кажись, в самом деле наш. Степанов. Чует мое сердце, ох чует.

— Ну, наш — так наш, — согласился Устюгов. — Мне все равно.

— Как так — все равно?

— А так, — буркнул и умолк, сердясь на себя за фальшивое равнодушие.

На самом же деле все эти разговоры тревожили старика, и потому он ершился, выдавая тем самым невольно свои истинные, глубоко скрытые чувства. Все разговоры о Саше он старался либо как-то замять, повернуть в другую сторону, либо резко и даже грубо оборвать, как это случилось совсем недавно при встречи с колхозным пастухом Махоней. А было это вот как.

Пригнал как-то Махоня к озеру на водопой свое пестрое стадо и по обыкновению завел разговор с Устюговым. Они сидели в тени сосенок, спрятавшись от палящего полуденного солнца. Саши поблизости не было. Он вместе с Коляном и Негрой был где-то возле коров.

— Славный у тебя внучок, Ефрем, — сказал Махоня, ничуть не льстя. — На Степку твоего похож. Ты знаешь, Степку я твоего любил. Помню, как ты со Степкой-то вот так же на озере… Только не помню я чтой-то, чтоб Степка твой был черный. Степка вроде светлый был. В старуху твою. В Катерину.

Устюгов слушал с угрюмой улыбкой на задумчивом лице. Ему и приятно было слушать такое от пастуха и в тоже время его тревожило, что другие вот так говорят о Саше, а сам же он только мучается в догадках. Выходит, что он и перед Махоней дурак дураком. И зло необъяснимое в нем вдруг закипело. Вот и надо сказать этому Махоне, чтоб не вякал. Пускай длинный дьявол не умничает, не бередит своим шершавым языком ноющую рану.

— Плетешь ты плетень, Махоня, как баба худая, — сказал он сдержанно, но резко. — Вну-ук, на Степку похож… А хочешь знать, что мальчонок совсем нам чужой.

Он нажал на это слово «чужой» и при этом так посмотрел на опешившего Махоню, что пастух неприятно поежился, как от мороза, и острый кадык его гусиной шеи задвигался.

— Как, тоись, — чужой?

— А вот так и чужой.

Устюгов хотел будто поскорее освободиться от какой-то давившей его тяжести и не мог. Нелегкий груз тот был где-то там, глубоко внутри, и вынуть его оттуда было не так-то легко. Но вынимать надо было, потому что держать его там теперь было и того труднее. И он стал выдавливать слова:

— Чужой. Женщина знакомая привезла погостить… Из Томска…

Он умолк, глядя сердито на Махоню. Тот, кажется, ничего не понимал. Или притворялся, прикидывался непонимающим. Да нет, он просто не верил. Неужели не верил?

Махоня был в эту минуту ему ненавистен, со своими дико вытаращенными бельмами, с усмешкой на обветренном, обиженно раскисшем, сером от пыли и загара лице. Уж лучше бы он встал и ушел прочь. Но он раскрыл свой желтозубый, как у хомяка, рот и сказал:

— Ай, врешь…

Устюгова вроде кто ошпарил кипятком. Он подскочил и, чуть ли не сжимая кулаки, процедил сквозь зубы:

— Ну и подь ты… Дуррак!

Махоня побледнел от обиды. Молча поднялся и поплелся к озеру. Оттуда были слышны сердитые выстрелы его кнута и грубая ругань, чего никогда прежде от него не приходилось слышать.

«Нет, сам я дурак, — раскаивался минутою позже Устюгов. — Набитый дурак! За что человека обидел? Он ко мне с душой, а я к нему с сердцем. Что же это со мной? Чего мне надо от людей?» Но не находил ответа и мрачнел.

7

Дни по-прежнему стояли сухие, горячие, и это грозило урожаю. Сеноуборочная страда на лугах давно закончилась, а дождя все не было. Дождь все собирался. По небу ходили облака с белыми, как вата, каймами. Где-то в стороне погромыхивал гром, будто везли порожние бочки из-под горючего по каменистой дороге.

В такие дни Устюгов, прежде чем отправиться на лодке, долго к чему-то присматривался, даже будто принюхивался и сам себе говорил:

— Должно, придет. Но я успею. — И веслом отталкивался от берега.

Саша и Негра оставались вдвоем. Брать сейчас с собой мальца старик не рисковал. Пускай уж лучше похнычет немножко, но это ничего. Это безопаснее, нежели оказаться в дождь и в грозу на воде. Устюгов хорошо это знал. Однако ни дождя, ни грозы так и не случалось. Дремотный зной обнимал землю, и земля, томясь, изнывала в его смертельных объятиях. Даже ночами было душно, и совсем не спалось.

Ночью Устюгов подымался, выходил на двор, раскуривал трубку и в серой недвижимой мгле шел по светлой стежке к озеру. Покряхтывая, он опускался на жердочки мостка и замирал. Негра тоже умащивался где-нибудь сбоку и тоже лежал не шевелясь. А озеро светилось, подобно северному сиянию, отливая, как сталь, густой холодной синевой. Оно казалось большим и добрым зверем, сладко подремывающим в своем уютном логове. От него исходила приятная свежесть с терпким запахом ила и водорослей.

Вокруг стояла такая тишина, что даже было слышно, как, сгорая, шипит и потрескивает в трубке самосад. Изредка всплескивала рыба, были слышны с Оби пароходные гудки, которые будили в сознании Устюгова мысль о приезде Тони. Глаза невольно устремлялись в ту сторону, влево, на восток, где над бледной полоской дремлющего озера угрюмо громоздились черные грозовые тучи. Тучи эти и принесли с собой дождь и грозу и эту первую большую беду, горе для стариков Устюговых.

Незадолго до этого старик был дома и бабка Катерина жаловалась ему:

— Неладно чтой-то со мной, старик. Сплю я намедни и чую — чижало мне. Прокинулась, а встать не могу. Сил моих нет. Душит меня домовой, пластом на мне лежит — ни рукой, ни ногой не пошевельнуть. Тогда я пытаю у него: «К худу али к добру?» А он: «К ху-у-уду!» Дыхнул холодом на меня и пропал. А у меня и сердце оборвалось. Не случилось ли уж, думаю, с вами что там?

— А может, ты соседа нашего Афоньку спутала с домовым? Мужик-то он — хват, знаю я его, — грубо пошутил старик Устюгов.

Бабка Катерина обиделась.

— Совсем-то ты, старик, из ума выжил, — сказала и надула, как в молодости, губы.

— Та-так-так, выжил, — согласился Устюгов и уехал на Елень-озеро, позабыв про этот бабский разговор о домовом.

В тот день как-то особенно ярко светило солнце. С самого утра оно стало плавиться и жечь пуще обычного. Облака обходили его стороной. Небо будто опустилось ниже и придавило своей горячей тяжестью землю, отчего земля разжарилась и дышала изнурительным зноем.

В полдень, пообедав, Устюгов собрался проверить поставленные им на зорьке сети. Саша тоже запросился с ним: хочу да хочу. Устюгов прикинул что-то в уме и согласился. Саша с радостью вскарабкался в лодку и сел на свое место, на скамеечке впереди. Негра — тоже за Сашей следом и, как всегда, умостился возле его ног.

Устюгов спихнул лодку с песчаного берега, вскочил в нее и, взяв в руки длинное, двухлопастное весло, стал выгребать. Лодка медленно развернулась и легко пошла вперед, распуская по сторонам водяные усы.

— По-ошли! — сказал Устюгов, и весло его весело заговорило о чем-то с водой.

Когда весло повисало в воздухе, чтобы снова опуститься в воду, с него падали светящиеся, как ранние звезды, капли. Над озером, у самой воды, с криками носились серые чайки, словно вызывали из глубины наружу глупых мальков, чтоб тут же сцапать их.

Озеро маслянисто сверкало, отливая расплавленным серебром, и не было ему ни конца ни края. Тот берег с домишками совсем исчез, растворился в колеблющемся горячем мареве и слился с озером, с белесым, выгоревшим небом, по которому, громоздясь, плыли нарядные облака.

Облака походили на что угодно — на высоченные горы с ослепительно белоснежными вершинами, на каких-то с курчавыми бородами старцев, на верблюдов, медведей, собак и кошек, на красивые сказочные дворцы и замки, — стоило только себе вообразить. Устюгов смотрел на эти облака с боязнью: как бы не собралась гроза. Да нет, может, и на этот раз все обойдется, утешал себя, продолжая грести. Он оглянулся назад, прикидывая расстояние. Берег с избушкой под двумя сосенками отодвинулся далеко, а до сетей оставалось совсем немножко. И старик, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей о грозе, заговорил, как обычно, с Сашей:

— Ну что, Сашок, хорошо?

— Ага, дедушка, хорошо-о-о! — искренне радовался мальчонок.

— Ах ты, малек, — прошептал старик, глядя влюбленно на Сашу. — А хочешь, Сашок, как дедушка, рыбаком стать, а?

— Ага, дедушка, хочу.

— Де-едушка, де-едушка… — как эхо, вторил старик, не сводя глаз с Саши.

Ему было отрадно слышать из уст мальчонка и это согласие быть рыбаком, и особенно трогающее его слово «дедушка». Старику вдруг вновь вспомнилась Тоня. Женщина, конечно, приедет и увезет мальчонка. И ждать ее надо со дня на день. Возможно, даже сегодня. Вот вернутся они назад, а она ждет их. И как тогда расстаться с Сашей, жизни без которого он уже себе не мыслил?

Никогда прежде не говорил он с Сашей о матери, все будто чего-то опасался, от чего-то оберегал мальца. А вот сейчас неожиданно для себя спросил:

— Вот, Сашок, мамка твоя скоро приедет и заберет тебя от нас в город. Как же мы тут будем без тебя? И я, и бабка Катерина, и Негра? Ты, наверно, соскучился по маме?

Саша молчал. Темные бровки его вдруг по-взрослому сбежались у переносицы. Он сказал, глядя куда-то на воду, мимо старика:

— А я, дедушка, не поеду. Я с тобой буду, дедушка.

Старик просиял.

— Ах ты, малек мой! — сказал он. — Со мной и с бабушкой, конечно, тебе хорошо, и нам с тобой хорошо. Только нельзя, Сашок. К мамке тоже надо. Она же родная твоя.

— А я, дедушка, потом приеду опять, — рассудил Саша.

Старик даже перестал грести и заговорил громко, возбужденно:

— Так ты приедешь опять? Ты все-таки приедешь к нам, старикам? Как хорошо ты это придумал, Сашок! Как хорошо! Да. Он приедет к нам опять… Ну и молодец. Какой ты у меня умница!

Он так и не досказал своей мысли. Послышался отдаленный раскат грома — глухой и тревожный, как гул орудийной канонады. Старик вскинул голову, посмотрел на небо над собой, на горизонт. Солнце уже было заслонено грозовыми облаками, которые надвигались с западной стороны, откуда вслед за ними, из-за далекого берега с изломанной чертой задымленного леса, подымалась большая, как полог, туча. Несомненно, она шла сюда и шла быстро, торопясь задернуть оставшийся с западной стороны синий лоскуток неба. Теперь хорошо было видно, как молнии золотыми нитями то и дело расшивали тучу со всех сторон в разные узоры, и гром слышался все яснее, все отчетливее.

Озеро померкло, замерло в каком-то жутком оцепенении, словно испугавшись надвигающейся грозы. Низко с криком продолжали носиться чайки, и крик их не обещал ничего хорошего.

— Ё-моё! Что же нам, Сашок, делать? — спросил старик. — Вот сейчас как хлобыстнет… Разве повернуть оглобли назад, пока не поздно? — Устюгов еще посмотрел на тучу, покачал неодобрительно головой. — Она сейчас над Галятином полыщет. Верст восемнадцать-двадцать отсюда. Минут этак за тридцать сюда придет. Может, одну снасть успеем забрать? Негоже как-то пустым ворочаться. А? — И тут же решил: — Успеем!

До сетей оставалось несколько сажен. Устюгов быстро, по-молодецки заработал веслом, и не прошло и минуты, как они подошли к торчавшему из воды колышку.

— Держи, Сашок. — Старик подал Саше весло, а сам взялся за колышек и потянул его на себя. Лодка чуть накренилась левым своим боком. — Рыбка есть, — сообщил он, выбирая сеть.

Вот уж над водой показались караси. Они отчаянно трепыхались в сети, не желая, видно, расставаться с водой и просясь на волю. Но старик, быстро и ловко перебирая руками, вытягивал из воды сеть с тяжело бьющимися карасями, и сеть эта ложилась в лодку, возле его ног, живой, все увеличивающейся горкой. Лодка между тем незаметно продвигалась по направлению к другому торчащему из воды колышку. Старик торопился: гром рокотал совсем уж близко, переговариваясь с другими, сердито ворчащими громами. Они будто вели между собой сговор о том, как лучше им разом обрушиться всей страшной, неземной силой на озеро, на тех, кто теперь был в лодке.

Старик иногда поглядывал на Сашу. Мальчик невозмутимо сидел на своем месте с веслом в руках. Нет, он даже чему-то радовался. Может, тому, что Негра с большим, не собачьим любопытством наблюдал за быстрыми движениями своего хозяина и за тем, как бестолково бились в сети глупые караси.

— Ну вот, — сказал старик, кладя в лодку казык и вместе с ним остаток сети. — Теперь — скоренько домой, не то…

Он взял у Саши весло, и вот уже лодка, развернувшись, пошла назад, к берегу. Стоя на ногах, Устюгов широко взмахивал веслом, сильно загребая воду, отчего она крутилась волчком и пенилась.

Вокруг совсем уж потемнело. Туча была рядом, на той стороне озера, такая невероятно огромная, разноцветная, многослойная. Она навалилась над землей всей своей свинцовой тяжестью, внушая страх. Вот стеганула молния, потом другая во всю длину озера, от горизонта и до горизонта. Резко щелкнуло и прямо над головой ухнуло и покатилось, будто столкнулись две горы, от которых с сухим треском и гулом летели тяжелые камни. Озеро сжалось, совсем затихло, притаилось, напуганное. Вода в нем стала почти черной, как деготь. Налетел ветер — влажный, с запахом дождя. Лодку слегка зазыбило.

— Иди ко мне, Сашок, — позвал старик. — Садись вот тут, у меня в ногах. А ты, Негра, пшел, не суйся сюда. Цыть!

«Успеть бы», — подумал Устюгов, раскаиваясь в том, что зря не вернулся назад сразу. Он больше всего боялся за Сашу. А ну как врежет ливень, тогда будет дело. Вспомнилось то далекое, когда он, захваченный грозой на этом же озере, едва добрался до берега. И работал веслом изо всех сил.

До берега оставалась еще добрая половина пути, а туча уже повисла над озером. Бурая дождевая стена скрыла тот берег и часть озера. Шла туча с сизо-зеленым, свирепо крутящимся, как смерч, валом, и старик с ужасом понял, что будет град.

Синяя молния ударила резко по глазам, ослепила. Вокруг все взорвалось, задребезжало, заухало надсадно и дико. И не успели отзвенеть в ушах тонкие переливчатые бубенцы, как вновь сверкнуло и треснуло над головой с такой силой, что старик так и присел.

— Ах ты, ё-моё! — заругался он и не услышал своего голоса, потонувшего в сплошном гуле канонады. Саша поднял к нему свое смуглое, с живо горевшими глазами лицо. Вид Саши успокоил старика.

— Ничего, ничего, Сашок! — сказал каким-то чужим голосом — глухим и фальшивым. — Держись!

На руки, на лицо упали первые крупные холодные капли. Потом они зашлепали по воде все настойчивее, все чаще, взбивая фонтанчики. И вдруг, словно прорвав тучу, дождь хлынул сплошным, больно хлещущим холодным потоком. Озеро закипело, заклокотало, покрывшись в один миг белой водяной пылью. Стало темно, как ночью. И не видно ни берега, ни избушки с сосенками. Они исчезли, растворились в серой массе ливня.

В одну минуту старик промок насквозь; рубаха и штаны прилипли к его костлявому телу, а в сапогах полно воды. Но ему не до себя было. Он старался прикрыть собою Сашу, который, словно неживой, скорчившись, сидел у него в ногах. Негра тоже подлез к ногам старика и скулил жалобно, тонко.

На мгновение стариком овладело отчаяние. Он растерялся. Он хорошо понимал, что при таком сумасшедшем ливне долго им на воде не продержаться. Ах, если бы он был один, а то Саша! «Какой же я бесшабашный человек. Теперь через меня, старого дуралея, и малец пострадает». И вспомнил вдруг несуразный рассказ жены о домовом.

— Нет! — стиснул он зубы. — Не дамся. Устою!

Весло он держал крепко, с силой загребая кипящую от дождя воду, которая теперь напоминала уж расплавленный свинец.

Ослепительные белые молнии с сухим треском ломались друг о дружку, об озеро. И казалось, в клокочущую воду со зловещим шипением падают раскаленные добела осколки неба. Гул несмолкаемой канонадой катился над озером, то замирая, то нарастая с новой силой. Озеро глухо и тяжко стонало. В стоне том чудился едва уловимый, душераздирающий вопль, похожий на человеческий: о-о-о! а-а-а!! Будто кто-то тонул и звал тщетно на помощь. Что это? Злые духи, в которых он, старик, не верил?

«Скорее бы берег, — в отчаянии думал он. — Берег — спасение». Он потерял счет времени. Казалось, прошла уж целая вечность, а берега все нет и нет. Неужто он сбился с пути и гребет совсем не в ту сторону?

Пошел град. Крупный, с голубиное яйцо. По лодке будто жахнуло картечью. Перестав на секунду грести, старик нащупал правой рукой мокрую головенку мальца и прижал ее к своему ввалившемуся животу. Ткнулся в Сашино ушко, прошептал:

— Ничё-о! Скоро берег. — А про себя подумал: «Неужто хана?»

Лодка до половины наполнилась водой, рыба в сетях уже рвалась вплавь. Воду необходимо было вычерпать, потому что лодка вот-вот может опрокинуться и пойти ко дну. Но как оставить Сашу? Старик напрягся так, что плечи его заныли, и изо всех сил греб и греб с тупым остервенением, не чувствуя ни боли, ни усталости. Он даже не почувствовал, а скорее осознал, как треснуло и переломилось надвое весло. «Видно, конец», — подумал старик.

Лодка тяжело качнулась и осела, замерев на одном месте. Негра вдруг рванулся из-под скамейки и с визгом, переходящим в короткий тревожный лай, бросился через борт в воду. В одно мгновение в голове старика созрело отчаянное решение.

— Саша! Сашок! — Устюгов осторожно потрогал ослабевшими руками совсем мокрого и будто заснувшего мальчонка. — Идем. Идем, сына…

Он обхватил Сашу правой рукой под грудь и поднял, прижимая к себе. Сердце у мальчонка билось резко и часто.

— Ой, дедушка! — вскрикнул Саша, хватаясь обеими руками за шею старика: градина больно стукнула его по голове.

— Потерпи, мы сейчас…

Устюгов перебросил затекшие и непослушные ноги через борт лодки и скользнул в теплую, как щелок, воду. Скользнул и стал на что-то твердое. Он вдруг понял, что это дно, берег, спасение!

Выходя на берег, он тянул за собой и лодку, ухватившись за ее борт правой рукой. Лодка послушно, как умаявшаяся лошадь, шла за ним, с разгону мягко ткнулась в берег и замерла. Устюгов бросил ее и, как пьяный, побрел по лужам туда, где вырисовывался темный силуэт избушки. Саша прижался к нему всем телом и мелко дрожал.

Град уже кончился, дождь обессилел и сеялся, как через мелкое сито. Белая вспышка молнии на мгновение выхватила из серебряных дождевых струй двигавшегося им навстречу человека. Это была тетка Валька.

— Боже мой! Боже мой! — осипшим голосом причитала она, вся уж потянувшись к Саше.

Она взяла его от Устюгова и что есть духу побежала к избушке. Дверь в избушку была распахнута настежь, и Устюгов, едва переступив порог, почувствовал смертельную усталость. С него тонкими ручейками стекала вода. Словно сквозь густой туман, он видел, как Валентина снимала с Саши мокрую, прилипшую к телу одежонку, как уложила его в постель, укутав одеялом и сверху еще чем-то.

— Ба! Ба! Да разъязви вас! — гудел ее охрипший голос. — Совсем с ума спятили. В этакую-то грозу, в ад этакий — и на озеро? Да это же гибель настоящая, живая могила. У меня и рученьки опустились, когда приехала, а вас нет. По берегу бегала, кричала, но куда там! Охрипла совсем. И сердце мое разболелось. Шуточки ли — утонуть?

И Валентина часто-часто заморгала глазами, захлюпала.

— Рыба… будь она неладная… — пробовал оправдаться Устюгов, но ему было тяжело говорить: язык не слушался. — А я-то, старый хрен…

Пол поплыл у него под ногами, и он едва успел нащупать рукой скамейку возле топчана, устало опустился на нее и сразу как провалился в темную медвежью берлогу.

Когда он снова открыл глаза — в избушке было светло. И тихо. Так тихо и светло, что он не вдруг сообразил, где он и что с ним. Но тупая боль во всем теле окончательно вернула его к действительности. Перед его глазами отчетливо встала ужасная, пережитая им картина. Даже не верилось, что все это было на самом деле, а не в тяжелом, кошмарном сне. Старик облегченно вздохнул и осмотрелся вокруг, как бы желая убедиться, что опасности больше нет. Гроза ушла. Слышалось только ее отдаленное и вовсе уж не страшное ворчание.

Старик тяжело поднялся со скамейки и склонился над Сашей. Тот спал, подложив под щеку левую руку, и тяжело дышал. Постоял над ним некоторое время, озабоченно и горько усмехнулся и вышел из избушки, толкнув плечом дверь.

От яркого света, ударившего в глаза, Ефрем зажмурился. Вокруг избушки, по берегу, влажно блестели, отражая солнце, матовые, с голубиное яйцо градины. Они истаивали весенним холодом. Трава, особенно резучка и молодой камыш, зеленела свежо и сочно. Туча скатилась за озеро, на восток, и на ее густо-синем, будто из баловства кем-то раскрашенном фоне, изредка нитями высвечивались молнии. Но грома совсем уж не слышалось.

Как чудо самой матери-природы, повисла в небе семицветная радуга. Один конец ее утонул в озеро, другой — опустился куда-то далеко за горизонт, за синий сосновый бор. Это туча набирала воду, как говорят в народе.

Было тихо и спокойно, и весь мир, казалось, был обновлен, омыт, озарен, раскрашен нежными, неподражаемыми красками всех цветов, напоен влагой и ароматом. Земля ликовала.

Устюгов пошел к озеру. Еще издали увидел он Валентину, которая в своей неизменной вылинявшей красной кофточке, с белой косынкой на голове, присев на корточки, копошилась в лодке. Старик понял: выбирает из сетей рыбу. Когда он подошел поближе, Валентина, бросив в стоявшее перед ней ведро карася, грустно улыбнулась и сказала с хрипотцой:

— Ну что, дед-рыбовед, идешь? Ожихарел? А я вот все думаю, все охаю, как это вы только не утонули? Такая ведь ужасть была, что не приведи бог. Я уж боялась — избушку смоет, в озеро унесет. А вы там… Ой! Ой!

— Весло поломалось, — объяснил старик нехотя. — И табачок вот совсем вымок, подымить нечем.

— О табачке печаль! — вдруг загорелась благородным гневом Валентина. — Да ты вон с малым-то что сделал! Колотит его, бедного, прямо как в лихорадке. Захворает ешо, будет тогда горе.

— Типун тебе на язык, — проворчал Устюгов, ступая в воду и высыпая из кисета на скамеечку темный от сырости самосад.

— Может, моего пока закуришь? — предложила Валентина.

— Интересная ты, Валентина, — сказал Устюгов, лукаво из-под лохматых бровей глядя на некрасивое, толстоносое лицо женщины. — Табак нюхаешь, по-мужски умеешь ругаться, да и винцо хорошо пьешь. Потому, наверно, и замуж не выходишь, а?

— И-и-и! Замуж — не напасть, — махнула рукой Валентина и тут же вызывающе посмотрела на старика. — А может, я люблю кого, а он, вроде вашего Степана, обманул меня. Только что ребенка не оставил. Не получилось. Вот!

Устюгов побледнел слегка.

— Ты это чего Степку-то сюда приплетаешь?

— А того, Ефрем Калистратыч, хоть ты и затыкал пне рот, а я говорила и говорить буду, что Саша — Степанов сын. Ваш он. Ваш и ваш! Да и сам посуди, старик, какая бы это мать привезла чужим людям своего родного ребенка и оставила на долгое время? На лето почти целое.

— Так чего ж она не сказала, что наш он? Чего ж ей скрывать от нас?

Устюгов хотел услышать, что скажет на это Валентина, чтоб убедиться в давно мучивших его сомнениях.

— И не сказала, потому что не нашла нужным, — ответила Валентина. — Сами смотрите, мол, дорогие родственники, бабушка с дедушкой, узнаете ли вы в этом мальчугане своего? Подскажет ли вам ваше сердце, что это кровь ваша? Вот что! Я бы тоже так сделала.

— Зачем же так делать, Валентина, зачем? — Устюгов надвинулся на женщину, словно та должна была за все держать ответ. — Да разве мы нелюди какие, что ли? Разве у нас сердца нет?

Устюгов умолк, повернулся и пошел прочь. Валька посмотрела на его ссутулившуюся фигуру и вздохнула. Вернулся старик с веслом в руках.

— Ты, Валентина, выбирай тут пока на бережку, а я поплыву, остальные сниму, — сказал он и стал вытягивать сети из лодки.

— Да перестань ты. Так умаялся и опять… Вроде другого дня не будет, — пробовала остановить его Валентина.

Но старик заупрямился:

— Нет! — сказал решительно. — Рыба тоже не любит, когда ее манежат.

Он ступил в лодку и небольшим ведерком принялся вычерпывать воду. Когда вычерпал, взял в руки весло и заработал им, выгребая. Озеро тихо курило, весело играя солнечными бликами. Шурша, раздвигались по обеим сторонам лодки обкатавшиеся до блеска в воде градины. Особенно много их было возле берега. Будто шуга прибилась, и потому так тянуло от воды холодом.

Устюгов плыл, и на душе у него было радостно и тревожно. «Саша наш! — говорил себе. — Наша кровь, устюговская! Эх, Валентина, растравила ты мне душу, окаянная баба! Хорошая ты женщина!»

Но вскоре радость его угасла. Едва он приткнулся к берегу, как Валентина печально сообщила:

— Саша захворал.

Старик поспешил в избушку с тревогой, гудевшей в груди. И когда он увидел Сашу — понял, что беда их не миновала. Саша лежал с воспаленными до красноты глазами, дышал тяжело, с хрипом и свистом в груди. Он был вялый, будто разомлевший на жарком солнце еще не распустившийся подсолнух.

— Дедушка, — горячо прошептал Саша, подымая с трудом веки, — дедушка, а Негра не утонул?

Тетка Валька сдернула со своей головы косынку и закрыла ею вдруг скривившееся лицо.

— Да нет, Сашок, нет, живой Негра, тутка он, — ласково, сдерживая сильное волнение, ответил старик и потрогал лоб Саши. Но и без того было ясно: Саша горел.

— Валентина, — сказал упавшим голосом, — малого надо скоренько везти домой. Плохо дело.

8

Да, это было большое горе стариков Устюговых. И не только их горе, но и Валентины, и глухой Михеевны, и Коляна, и всех тех, кто знал и любил Сашу. Его в тот же день, поздно вечером, увезли в больницу, в совхоз за девять километров. Возил сам Устюгов. В больнице ему сказали, что у мальчика двустороннее воспаление легких. Положили его в отдельную палату для тяжелобольных. Старик умолял молоденькую женщину-врача спасти Сашу. Врач обещала сделать все возможное, что только будет от нее зависеть. Старика это ничуть не утешило: всем так говорят.

Заполночь, когда уже серел восток, Устюгов вернулся домой. Перемучившись в мрачных раздумьях остаток ночи, старик с восходом солнца вновь отправился в больницу. Вместе с ним поехала и Валентина. В палату к Саше их не пустили, сказали, что мальчик в очень тяжелом состоянии и что его лучше не беспокоить. Говорили, что все должно обойтись хорошо, потому как молодой организм, да и лекарство какое-то новое применяют. Но положение не изменилось ни на второй, ни на третий день, ни на четвертый. Было ясно, что жизнь Саши висит на волоске, и это совсем убило стариков.

— Я, я тут во всем виноват, — казнил себя Устюгов. — Меня, старого хрена, бить надо. Мало бить, убить дурака. Утопить в том самом озере.

— Молчи уж, — отзывалась бабка Катерина. — Теперь об этом что говорить…

Они умолкали, и молчание их было тяжелым. Теперь они не знали ни сна, ни покоя. И кусок не лез в горло. Жили в каком-то тревожном ожидании чего-то страшного, подумать о котором и того страшней.

Бабка Катерина извелась вся. Ударится ли в окно какая птица, щелкнет ли пересохшая матица или икона — она во всем этом уж готова видеть знак недоброго. А тут еще Негра стал выть. Сядет где-нибудь под углом, задерет кверху морду и затянет свою тоскливую, душераздирающую песню: у-у-у! у-у-у!

Устюгов не был ни набожным, ни суеверным, но этот вой собаки приводил его в отчаяние.

— Ой, старик, не к добру это, — причитала старуха. — И сны, и собака вот… Не дай бог… Уж лучше мне заживо в могилу лечь. Мне-то теперь все едино.

— Заведу я проклятую собаку, — мрачно говорил Устюгов. — Убью и зарою где-нибудь.

— Да ты что! — отговаривала бабка, боясь, что старик и в самом деле сделает такое. — Собака-то, может, по Сашеньке тоскует, плачет. Собака-то плачет, а мать вот родная и голосочка не подаст. Глаз не покажет. Сообчить бы ей, да куда. Мы и адресть-то ее не знаем, не догадались, бестолочи, спросить. Ох ты, светы мои!

Приходили опечаленные Валька и Михеевна, заглядывали и другие соседи в дом к старикам, чтобы потужить с ними, ободрить их каким-нибудь хорошим словом. Поправится, мол, Сашенька, выздоровеет. Дети-то они все болеют. Переболеют — крепче становятся. И Саша тоже окрепнет.

— Дай-то бог, — говорила бабка Катерина. — Уж если поправится Сашенька, то я, старая грешница, ни в жисть боле не пущу с дедом на озеро своего дитяти.

Приходил и Колян справляться о здоровье Саши. Устюгов обнимал его, тихо говорил:

— Худо с Сашей. Хворает твой дружок, Колян. Шибко хворает. Не скоро, наверно, увидим его.

На седьмой день болезни кризис у Саши миновал, и старикам разрешили повидаться с внуком. Узнав об этом, Устюгов впервые за все эти семь тревожных дней и ночей выкурил с наслаждением несколько трубок пахучего самосада. Дома он достал из сараюшки ножовку, топор, молоток и гвозди, вынес из-под навеса сухие доски и стал мастерить калитку. Хотелось, чтобы к приезду Саши двор выглядел красивым.

Когда калитка была готова, старик выкрасил ее в голубой цвет и остался очень доволен. Потом они со старухой отправились в больницу, к Саше. Пошли пешком в воскресный солнечный день, понаряднее одевшись и набрав для Саши разной сдобы. Однако ничего этого у них пока не приняли, но в палату к больному впустили. Саша, как только увидел стариков, так сразу же потянулся к ним, воскликнув:

— Дедушка! Баба!

Был он худой, бледный, с лицом лимонной желтизны. Голова на тонкой шее казалась очень большой, большими были оттопыренные уши, провалившиеся внутрь глаза сверкали горячими смоляными каплями.

Глядя на Сашу, бабка Катерина растрогалась, но не заплакала, чтоб не расстроить ребенка. Она наклонилась и поцеловала его в темный вихор на лбу. При этом украдкой вытерла кончиком платка выкатившуюся из глаза слезинку и сказала тихо, проникновенно:

— Родной ты мой воробышонок!

А Устюгов положил худенькую Сашину ручонку в свою, заглянул ему в глаза и как можно веселее сказал:

— Ну здоров, Сашок. Вот мы и встренулись. А ты уж совсем герой. И вытянулся как. Мужчина прямо.

— Дедушка, — спросил вдруг Саша, — Негра тоже пришел?

— Негра, Сашок, дома остался, тебя ждет не дождется. Соскучились они с Коляном по тебе шибко. Ты поправляйся скоренько, ешь хорошенько, и тогда мы тебя заберем отсюда домой.

— И на озеро поедем? — спросил Саша.

— Поедем, а как же! Непременно поедем! — оживился старик. — Без озера нам никак нельзя, нет.

Находившаяся в палате врач сказала:

— Саша у нас молодец. Не капризничает, слушается, от лекарства не отказывается. Хочет поскорее вылечиться. Верно же, Сашуня?

Саша кивнул головой.

— А знаете, — продолжала врач, — знаете, кем он хочет быть? А ну скажи, Сашок, скажи дедушке и бабушке, кем ты хочешь быть.

Саша застеснялся, глядя на деда. Но тот уже догадался, и лицо его осветилось улыбкой.

— Рыбаком, — пояснила врач. — Буду, говорит, как дедушка, рыбаком.

— Да он уж и есть рыбак, — сказал польщенный старик. — Да какой ишо. Креще-еный.

— Крещение-то это чуть ли не стоило ему жизни, — заметила врач, знавшая о случившемся на озере. — Хорошо, что все обошлось благополучно. Будем считать это первым серьезным испытанием для начинающего рыбака. Теперь ему ничего не будет страшно.

Сашу выписали из больницы. Ездил за ним Устюгов на гнедом рысаке, запряженном в ходок.

Дома Сашу с волнением ждали бабка Катерина, тетка Валька, Колян и Михеевна. Женщины сидели на лавочке возле палисадника в тени пятилетнего кленка, нюхали табак, посматривали в конец улицы, откуда должна была показаться подвода.

Колян, с вылинявшими от солнца, как лен, волосами и облупившимся носом, тихонько выковыривал из большого, как решето, подсолнуха серые семечки. Но шелуху он сплевывал не на землю, как делал обычно, а себе в кулачок.

Плевать на землю было негоже, потому что сам же он к приезду Саши помогал бабке Катерине подметать возле дома и на улице.

Порядок они навели идеальный, как перед праздником. И принарядились по-праздничному. Михеевна достала из сундука свою плисовую юбку-колокол, которую сама не помнит, когда уж и одевала. А Валька сменила красную сатиновую кофточку на нежно-розовую, цвета шиповника, безрукавку.

Бабка Катерина зарезала курицу-пулярку, и теперь в печи, в большой жаровне, допревала курятина с картошкой, допекалась кулебяка с рыбой и лучком. Топленое молоко с золотистой, как утренняя заря, пенкой стояло на шестке в зеленом обливном горшочке. На железном листе остывали помазанные сливками расстегайчики и ватрушки с клюквой, с творожком на сахаре. Начищенный до золотого блеска самовар ждал своего часа, когда в трубу ему кинут распаленные лучинки и он весело запоет-заварганит, созывая гостей за праздничный стол.

К чаю Валентина принесла в хрустальной вазочке засахаренной брусники, а Михеевна — леденцы-монпасье, «ломпасеи», как они их называли. «Ломпасеи» от долгого хранения спаялись в цветной ароматный комок, и их пришлось разбивать скалкой, завернув в холщовое полотенце.

Когда рысак, украшенный по бокам чуть привянувшими березовыми ветками, остановился возле новой голубой калитки, женщины так и бросились к ходку, где на подушках, укрытый красным байковым одеялом, сидел улыбающийся, счастливый Саша.

— Сашенька! Сашунчик! Цыганеночек наш! Приехал!

Руки тетки Вальки потянулись к мальчонку, чтоб снять его, но тот запротестовал:

— Я сам! Сам!

И, едва очутившись на земле, тут же с неповторимым радушием подбежал к улыбающемуся Коляну.

Колян, не долго думая, молча, деловито сопя, разломил, а вернее разорвал, надвое подсолнух и ту половину, что была в правой руке, щедро протянул своему долгожданному дружку.

Саша молча принял угощение и так же молча, как и Колян, принялся выбирать крупные серые семечки и отправлять их в рот. Они стояли, не зная, что сказать друг другу.

— Ба-а-а! Да вы токо на них посмотрите, — комментировала тетка Валька. — Вы токо полюбуйтесь. Закадычные дружки-приятели опять повстречались. Вот уж соскучились друг по дружке, что все слова порастеряли от радости. Ну, пойдемте, дружки, в избу. Там у бабки для вас такое приготовлено!..

Валька не спускала глаз с Саши. И за столом все восхищалась, какой он красивый, хоть и похудел сильно, вытянулся и серьезным стал, как дед Устюг.

— Хм! — качнул головой старик, искоса посматривая на Вальку.

— Дедушка, — спросил Саша, — а на озеро мы когда поедем? Сегодня, дедушка, ага?

Но тут женщины в один голос заговорили, что на озеро ехать рано еще и что вообще ехать туда нечего, потому что надо хорошенько поправиться, набраться силенок.

Саша было состроил кислую рожицу, но Устюгов ласково погладил его по голове и сказал:

— Рыбачонок ты мой черноголовый. Озеро от нас не уйдет, не убежит никуда. Елень-озеро ждет нас с тобой. Только, Сашок, ехать нам туда пока и впрямь рановато. Давай подождем маленько. Ты хорошо поправишься, и тогда мы все — я, ты, Колян, Негра поедем на наше озеро. Верно, Колян? — спросил у мальца, и тот потупился, кивнув согласно головой.

9

Теперь, после столь тяжелой болезни и всего пережитого, Саша старикам Устюговым стал еще дороже, еще ближе и роднее. Бабка Катерина так и говорила подружкам своим:

— Переболевший пальчик всегда жальче, а он, Сашенька-то, один ведь у нас — и того жальчей.

— И то правда, — соглашались женщины. — Истинный бог!

Забот у бабки Катерины теперь хватало. Кажется, всю любовь свою перенесла она на Сашу. С самого раннего утра и до позднего вечера хлопотала она возле печи, готовя что-нибудь вкусное. Делала все, чтоб Сашенька сытно и сладко поел, хорошенько поспал, поиграл на улице с ребятишками и чтоб у него всегда была чистенькая отутюженная одежонка. Но гладить старушка поручала Вальке, у которой это получалось куда ловчей.

Устюгов не суетился, как жена, но тоже по-своему старался занять чем-то внука, чтоб ему не так было скучно и чтоб не просился на озеро. Он стал учить Сашу плести сети.

В ограде, в тени амбарушка, Устюгов поставил широкую, грубо сколоченную скамейку, вбил в бревно гвоздь, на который накинул недоплетенную сеть. Усадил подле себя Сашу, взял в руки челнок и стал им орудовать, зацепляя нитку за нитку. Он делал это медленно, растолковывая мальчишке, как получается ячейка, в которой застревают караси и окуни. Потом передавал челнок мальцу и заставлял его плести. У Саши ничего пока не получалось, но дед уверял, что все будет хорошо — научится Саша плести рыбацкие сети, как научился он плавать. И когда замечал, что мальчонок уставал, говорил ему:

— Ну, а теперь, Сашок, ступай поразомни маленько костки. Вон и дружок тебя ждет, Колян.

Саша убегал, а старик провожал его пристальным влюбленным взглядом, щурил в улыбке синие глаза свои и над чем-то задумывался.

Нюхалки сидели на лавках, мяли в ладонях табак и щепотками отправляли его в нос, шумно втягивая в себя воздух. Хрипловатый голос Вальки был слышен далеко. Она излагала последние новости: какая-то там девка-скороспелка, будто бы дочь совхозного бухгалтера, связалась с женатиком, неким залетным Копейкиным, и умелась с ним в Томск, опозорив тем самым своих почтенных родителей. Валька осуждала теперешнюю молодежь, особенно девушек, которые сами к мужикам липнут, а потом, когда принесут в подоле, то стараются ребенка спихнуть родителям или еще кому. Невольно разговор перешел на Тоню: почему так долго не едет, где у нее сердце материнское? Право, легкомысленная женщина! Но бабка Катерина защищала Тоню. Неправда, мол, она женщина порядочная. Два дня неполных всего лишь побыла в доме, а до сих пор стоит перед глазами, такая красивая, такая умная и душевная. И теперь старушка все еще не может позабыть ее приятного голоса, ее доброй, ласковой улыбки и рук ее золотых, которыми навела в избе такую красоту, что сердцу радостно стало. Нет, не права Валька, совсем не права. Ну, не приезжает, так что? Приедет еще. Теперь-то у нее, поди, учеба, времени нет, а то, может, и просто хочет, чтоб Сашенька пожил у них тут в деревне подольше. Что ей беспокоиться? Не у плохих же людей оставила она сына. Да и по совету Степана, как она сама тут говорила. Вот и пускай Сашенька живет хоть и еще год, два, пока не пойдет в школу. Да и им, старикам, с ним вот как хорошо.

За внука он им тут. А то, может, он и есть внук. Чует сердце, что внук им Сашенька. Да и люди вон говорят, та же Валентина. Ну, а Степка-то так до сих пор ничего и не пишет, не отвечает на их с Тоней письмо. Правда, что бессердечный шалопут, как говорит это старик. И бабка Катерина попросила Вальку бросить на Степана.

Тетка Валька мастер была гадать на картах, на бобах, на маковом семени, на стоячей воде и на всем, на что только было способно ее пылкое воображение бурлачки. Гадание на бобах не удовлетворяло бабку Катерину, и тогда Валька прибегнула к испытанному средству — картам. Она брала колоду в руки и начинала быстро тасовать, приговаривая:

— Тридцать шесть картей четырех мастей, четырех вальтей, королей и дам, скажите всю истину нам. А соврете — в печку пойдете. А пока пойдите вот сюда. — И клала карты под себя, и начинала их придавливать, говоря: — Вот так, вот так вас, чтобы не соврали. — Потом выбирала из колоды бубнового короля и подавала его бабке Катерине, предупреждая: — Смотри, Митриевна, бога не вспоминай, а то ничего не получится: врать будут карты.

Бабка Катерина тут же бросала взгляд в угол, на иконы, как бы прося у бога прощение за свое отступничество, брала карту в зубы и начинала что-то шептать, загадывая на Степана. Валька в это время раскладывала карты по столу.

Но и по картам ничего утешительного не выпадало: все казенный дом да бубновые хлопоты. Глухая Михеевна, которая тоже немножко кумекала в картах, громко говорила:

— Рази сидит где за что? Казенный-то дом…

— Бог с тобой! — пугалась бабка Катерина и махала на Михеевну рукой со сжатой в пальцах щепоткой табака. — Выдумываешь! Спаси бог!

— Ну вот, все пропало, — разочарованно говорила Валька, осуждающе глядя на бабку Катерину, которая тут же, поняв свою ошибку, виновато умолкала, обиженно сложив свои морщинистые губы. А Валька быстро собирала карты и ворчала: — С вами, старухами, рази можно ворожить? Все бог на языке. А карты не любят этого. Карты от сатаны, а сатана даже имени господнего боится.

— Так, так, — соглашалась бабка Катерина и просила бросить на Тоню. О боге она обещала не вспоминать боле и Михеевне приказала тоже помалкивать.

По картам выходило, что крестовая дама при бубновом короле в крестовых интересах и хлопотах.

— Ишь ты! — удивлялась бабка Катерина, и на сухом, строгом лице ее появлялось выражение растерянной задумчивости и наивного женского любопытства. — Кто же это такой — бубновый-то король? Уж не Степанушка ли мой? Не о нем ли она хлопочет? Не к нему ли прибивается? Дай-то бог.

— Митриевна! — уже не выдерживала Валька. — Опять ты…

— Тьфу! Будь ты неладный совсем… — спохватывалась старушка и опять смотрела в угол, крестилась. Гадание теряло всякий смысл.

— Опять вы тут разложились, чертовые колдовки! — как гром с ясного неба, раздавался голос Устюгова.

Нюхалки, захваченные врасплох, пугались и поспешно собирали карты, прятали в карман.

— Смотрите, будет вам на том свете. Ой будет! — вроде бы шутил Устюгов. — Не посмотрит бог на ваш возраст и запроторит в ад. Да, да! И тут, на земле, милости вам не будет.

Бабка Катерина бледнела и крестилась истово, а Михеевна подхватывалась и выметалась из избы. Одна лишь тетка Валька оставалась равнодушной, словно ничего такого и не произошло. Говорила, хитро щуря глаза:

— А откуда, дед, знаешь ты про все это? Рази был на том свете? Да ить карты — не колдовство. Начто бы их тогда продавали?

— С тобой спорить — надо прежде пообедать хорошенько, — говорил Устюгов беззлобно и просил жену собирать на стол.

Саша все чаще, все настойчивее стал проситься на озеро, и старик наконец сдался.

— Ну хорошо, Сашок, — сказал как-то после обеда, — поедем завтра, раз такое дело. Озеро-то ждет нас не дождется.

— И Колян с нами поедет?, — спросил Саша.

— Непременно. Как уговаривались. Так что скажи ему.

Саша взобрался старику на колени и запустил в густую курчавую бороду его свои смуглые с белыми ноготками пальцы. Он любил теребить бороду старика, когда тот, выкурив после обеда трубочку, располагался где-нибудь в тени кустов на берегу Елень-озера, чтоб «маленько прикорнуть». Саша опускался подле и сперва осторожно, а потом все смелее и настойчивее начинал теребить бороду. Старик замирал, притворяясь спящим, и в тот момент, когда Саша вовсе не ожидал подвоха, вдруг встряхивал отчаянно головой и с возгласом «гам» делал вид, будто хочет его укусить за руку. Саша с легким вскриком испуганного зайчонка отдергивал, как от огня, руку и заходился радостным, звонким смехом, поблескивая влажными черными глазенками. Старик наблюдал за ним из-под прищуренных глаз и прятал ухмылку в усах. А Саша, отсмеявшись, вновь тянулся к лицу старика. Начиналась игра между старым и малым, которая обычно кончалась тем, что старый обнимал малого, прижимал к себе и начинал щекотать его лицо своей жесткой растительностью, а потом клал рядом с собой и говорил:

— Будя, Сашок, побаловались. Давай теперь послушаем, как травка растет.

А то старик предлагал мальчонку послушать, как шушукается камыш, как переговариваются птицы, как тяжело дышит разморенное на жарком солнце Елень-озеро. И это было так интересно! Прозрачная тишина наполнялась веселой разноголосицей птиц, тонкострунным комариным звоном, скрипучим треском кузнечиков, мягким, убаюкивающим шелестом камыша и едва уловимым тягуче-бесконечным, спокойным, глухим гудением земли. И это гудение становилось все сильнее, все различимей, поглощая остальные звуки, которые наконец пропадали совсем в легком, зыбком тумане, и сон чарующей рукой волшебника неслышно закрывал веки, смежая бахрому ресниц.

Старик засыпал, странствовал в иной жизни — чудной и малопонятной. Его окружал мир сказочный, без солнца и жары, весь в тихом голубом сиянии, в котором виделись будто заснувшие, загородившие собою все дремучие леса, будто знакомые и незнакомые с медовым запахом поля, озера — то ли Елень-озеро, то ли какое другое, но с такой прозрачной водой, что просматривались и песчаное дно, и расставленные сети. В сетях дергались, просясь на волю, медные караси. Старик выбирал из воды сети, только вместо карасей оказывались то ли тина, то ли листья табака, и он разочаровывался. Но тут же говорил себе, что все ведь это неправда, он видит во сне все это, что вот проснется сейчас и посмеется над собой.

Но сон не проходил, и Ефрем продолжал жить удивительной жизнью.

Во сне вместе с ним постоянно был Саша. Хотя не всегда видел его, но ощущал возле себя. А однажды он забыл о нем, а когда вспомнил, то нигде не увидел. И он заметался, стал громко кричать, звать мальчонка, но того нигде не было. Его будто никогда с ним ие было. Только он знал, что это не так: мальчонок был с ним и теперь где-то прячется от него, а может, потерялся в камышах, утонул? И вдруг он с ужасом увидел его в прозрачной воде. Тот лежал на золотом дне с остекленевшими, широко раскрытыми глазами, в которых радугой играли зеленые лучи солнца. Был Саша нем как рыба и холоден как льдина, а на мраморном лице его застыло выражение муки, боли, недетского упрека за то, что его не уберегли. Старик потянулся руками в воду и громко, с болезненным надрывом закричал: «Сашо-о-ок!»

— Дедушка, дедушка, — смутно доносилось до него. — Да деда! — Он хорошо понимал, что голос, который он слышит, — голос Саши, но не мог понять, откуда доносится. А голос звучал все явственнее, и кто-то тормошил старика. — Деда!

— А-а?

Старик раскрыл глаза и вдруг с радостью осознал, что все случившееся с ним было сном, тяжелым, кошмарным сном сытого человека. Он видел Сашу, который низко склонился над ним, глядя на него огромными черными глазами. Старик подхватился, оттолкнулся от земли, которая все еще крепко к себе тянула, обнял мальчонка и горячо зашептал ему на ухо:

— Ах ты, малек мой черномазый!

— А ты, дедушка, кричал, — сказал торопливо Саша. — Ты, наверно, тонул во сне?

— Тонул, тонул, Сашок, а ты меня спас, — поспешно согласился старик. — В сетях я, как рыба, запутался, да ты меня выручил. Позвал, а я и проснулся. Фу!

Теперь, вспомнив тот сон, Устюгов опять с тревогой посмотрел на Сашу. «Чепуха все это», — сказал он себе и все же ощутил легкую тревогу за мальца. Он уже не переживал о том, что Сашу от него увезут, а боялся чего-то другого, может, такого же несчастья, как случилось на озере.

Устюгов шумно вздохнул, чмокнул Сашу в ухо и сказал жене:

— Ну, баба, собирай нас на рыбалку. Мы с Сашком завтра отправляемся на озеро. Стосковались больно по нем.

10

На следующий день, в тихое теплое утро, когда Валька стояла с подводой возле ворот, запряженной все тем же мухортым мерином, и рядом с ней на козлах — прилаженной к коробку доске — сидели счастливые Саша и Колян, ожидая замешкавшегося в избе деда, к дому подошли двое — длинный мужчина и маленькая, тоненькая, как щепка, белокурая девушка.

Мужик был не кто иной, как колхозный пастух Махоня, а девушка приехала из Томска. Была девушка в шелковом синем платье, отчего лицо ее казалось мертвенно-бледным, несмотря на то, что на впалые щеки ее были густо положены румяна. В руке у девушки была белая сумочка на тонком длинном ремешке, и сумочка эта тоже выглядела тощей, чахоточной, как и ее хозяйка.

— Батюшки! — говорила потом Валька о приезжей. — А худущая-то какая! Прямо насквозь светится. Зато в шелках, городская. А у городских-то наверху шелк, а в животе — щелк! — И Валька смеялась, подперев руками пышные груди.

— Здорово, Валентина! — громко приветствовал Махоня.

Тетка Валька так и подскочила на месте, ровно ее кто кольнул чем-то острым снизу:

— Тьфу на тебя, лешего! Перепугал.

Но тут же, заметив незнакомую девушку в ярком платье и с белой сумочкой в руках, приосанилась, повела бровью. Незнакомка вдруг бросилась к подводе и детским, звонким голосом воскликнула:

— Сашенька! Да ты ли это? Я тебя и не узнала. Вырос-то как!

— Тетя Люба! — обрадовался Саша и потянулся к девушке.

— Узнал! Узнал! Миленький мой!

Люба обняла бросившегося к ней Сашу своими худенькими, как плети, ручонками. Вышедшие в этот момент из избы старики Устюговы остановились в удивлении, соображая, что все это значит. А когда сообразили, то сразу как-то растерялись, оробели. Особенно бабка Катерина.

— К тебе, приятель, принимай, — сказал Махоня Устюгову.

После того случая на озере Махоня не встречался с Устюговым, хотя особой обиды в себе на него не носил. А теперь он был рад случаю вновь наладить прежние дружеские отношения с рыбаком. А то и коров к озеру гоняешь на водопой, и старика с мальчонком постоянно видишь, а подойти к ним как-то неудобно, будто виноват в чем-то перед ними. И вот теперь…

Устюгов вроде бы не обрадовался Махоне. Лишь взглянул на него, как на чужого человека. И Махоня решил оправдаться за свое, возможно, неуместное тут появление. Он сказал:

— Спросила вот, где Устюговы живут, ну, я и… Так что, Калистратыч, извини, если что.

— Да что ты, что ты! — будто очнулся от неприятного сна Устюгов. — Заходи, гостем будешь. И ты, дочка…

— А я ведь за Сашенькой приехала, — пояснила Люба старикам.

На бледном лице ее блуждала рассеянная улыбочка в чем-то виноватого человека.

— Пошли в избу, — пригласила бабка Катерина, и в голосе ее не было радости. — Заходи. И ты, Махоня, иди.

Люба пошла за бабкой Катериной, низко сгибаясь в дверях, чтобы не стукнуться о косяк головой.

В избе Устюгов спросил Любу, внимательно на нее глядя:

— А скажи, дочка, кто ты такая? Почему ты должна Сашу забрать?

Люба смутилась, по лицу ее пошли алые пятна. Сбиваясь, она сказала:

— Сестра я Тонина. Меньшая. Вашей… Той, что у вас была и Сашу вам оставила.

«Сестра? — удивился старик. — Та — черная, как цыганка, а эта — белая. И такая худющая. Прямо ночь и день».

— А сама-то пошто не приехала? — спросила бабка Катерина о Тоне, гремя посудой.

Глаза у Любы забегали, она будто не знала, куда их деть, спрятать.

— Некогда ей, занята очень по хозяйству, учебой, — ответила Люба и нервно закусила тонкую верхнюю губу.

Чувствовала она себя неловко перед стариками, видя и понимая их озабоченность. Люба растерянно умолкла. Молчали и Устюговы и пастух Махоня, который столбом стоял возле печи, подпирая головой полати в ожидании чего-то. В избе наступила неловкая тишина.

И вот среди этой тишины взвизгнула жалобно дверь, словно ужаленный осой глупый щенок, и тетка Валька, просунув голову в красной линялой косынке, спросила своим хрипловатым голосом:

— Ну так что, дед, поедем мы али как?

Старик встрепенулся, заторопился:

— Поедем, поедем… Куда мы поедем? Рази не видишь?

Валька повела на Любу большими глазами, будто спрашивая: «А ты что скажешь, кукла городская?» И «кукла городская», словно поняв ее, сказала:

— Мы ведь с Сашенькой сегодня должны уехать. Даже, если можно, сейчас же?

И это прозвучало как приговор. Старики поняли, что настала пора расставаться им с Сашей, только они никак не думали, что все это совершится так неожиданно скоро. Прямо какой-то сон дурной.

— Да как же это так — сегодня же? — встрепенулась бабка Катерина. — Ты что это, девонька, не успела порог переступить в чужом доме — и уж сразу бежать, не сказавши ни здравствуй, ни имени своего не назвав? Нет, милая, у нас этак не бывает. А то мы, чего доброго, рассердимся и Сашеньку-то тебе не отдадим. Вот ведь что.

Бабка Катерина хитро подмигнула, кивнув в сторону молчавших Вальки, Махони и своего старика. Те, все трое, оставались серьезными — чего, мол, тут уж говорить?

Люба даже побледнела при последних словах бабки Катерины, голову низко опустила, виновато молчала. Она, казалось, готова была разреветься, и бабке Катерине стало ее жаль.

— Ладно уж, Люба. Так, кажись, тебя, дочка, зовут? Садись сперва за стол в нашей хате да будь гостьей. — Старушка рукой показала на стол и даже чуть склонила в знак полного доброжелательства голову.

Такое внимание и любезность со стороны хозяйки дома больно растрогало Любу. Она, к удивлению всех, всхлипнула, как девочка, которую обидели, отобрав любимую куклу, или нашлепали несправедливо. Всхлипнула жалостливо, трогательно и стремглав выбежала вон из избы, оставив дверь нараспашку…

Вскоре Люба, успокоившись, вернулась и молча села на лавку.

— Да что ты такая, Люба, чудная, — говорила бабка Катерина, глядя на девушку влажными, умоляюще-вопросительными глазами. Она будто хотела тем самым хоть чуточку разжалобить капризную гостью, тронуть ее каменное сердце. — Садись, попробуй нашей деревенской еды. А то ведь мы подумаем, что ты брезгуешь нами.

— И верно, — вставила тетка Валька и с умыслом добавила: — Не у чужих ведь!

— Так, так, — заквакала и Михеевна, которая, тоже была тут как тут.

Люба лишь блеснула влажными глазами в сторону Вальки и опять закусила верхнюю губу. Устюгов сказал:

— Зачем силком заставлять, раз не хочет? А то, может, человеку и в самом деле надо ехать.

— Да, да, — поддакивала Михеевна, глядя зачем-то на вкусную еду на столе.

Туда же устремил свой меткий глаз и Махоня. А на столе, истаивая сладким парком, стыла в глубоких тарелках похлебка; заманчиво белел творог, залитый холодными, из погребка, сливками; красовались подрумяненные пирожки с груздочками и клубничкой; окунувшись острыми уголками в растопленное коровье масло, лежали на сковородке ноздреватые, с золотой подпалинкой блины. Еда сиротливо ждала своего часа.

Бабка Катерина совсем расстроилась. Для нее не было ничего огорчительнее, когда гость в ее доме отказывался от угощения, которое она приготовила с таким старанием, с такой любовью. Она смотрела на стол чужими виноватыми глазами и никак не могла взять себе в толк: отчего все так получается, что ты к человеку со всей душой, а он тебя и понимать не желает? Старушка пригласила за стол всех остальных.

Махоня признательно крякнул и, стягивая с жидковолосой, клинистой головы замусоленный, неопределенного цвета картуз, сказал:

— Этта мо-ожно. Я человек не гордый, меня просить не надо. А еслив от души, то чиво ж ложки две-три похлебочки из курятинки не откушать?

Он опустился на лавку с краешка стола, пригладив указательным пальцем левой руки прокуренные усы. Михеевна вытерла под носом зелень, спрятала в кармашек кофтенки пузырек и тоже вслед за Махоней села за стол, куда она уж не однажды садилась и где у нее было свое насиженное место — справа, возле окна, поближе к самовару.

Саша был весел. То крутился возле Любы, заглядывая нежно ей в глаза, то подбегал к Устюгову, тормошил его за штанину, тянулся к нему и ворковал, не ведая того, что это его голубиное воркование бередит больно сердце старика.

— Дедушка, а мы с тетей Любой поедем далеко-о-о! На пароходе поплывем. К маме моей. Ты, дедушка, поедешь с нами? Поедешь, да? А потом опять домой, к бабушке, приедешь?

В узловатых пальцах старика запутались темные волосенки внука.

— Нельзя, Сашок, — говорил он наигранно бодро. — Нельзя, брат. Знаешь, как в песне? — Он вспомнил почему-то покойного своего дружка Матвея Огородова, который так голосисто пел «Узника» с теми последними словами, которые, верно, сам придумал:

Нельзя нам, товарищ, нельзя улететь.

Нам век здесь с тобой суждено просидеть.

Закованы руки, и ноги в цепях,

И нет больше силы в могучих плечах.

— Да-а! — вздохнул Устюгов, медленно уходя в прошлое и тут же возвращаясь в настоящее. — Нельзя, нельзя…

Собирали Сашу в дорогу так, словно уезжал он невесть в какие дальние края. Бабка Катерина готова была положить в дорогу Саше все, что было у нее в доме лучшее из еды: яйца, сырые и вареные, топленое, в обливном горшочке масло, целый берестяной туесок сметаны и такой же туесок грибков, узел разной стряпни, жареную курицу, которую она приготовила на озеро мужикам, и прочее. Сам Устюгов туго набил вялеными карасями мешок.

— Это твоя, Сашок, рыба, — сказал он, укладывая мешок в коробок вместе с другими продуктами. — Вон сколько ты наловил, помощничек мой золотой. Не зря время проводил. Теперь вези, мать потчуй. Обрадуется-то она как!

Люба начала было говорить, куда это столько всего накладывают, но бабка Катерина заметила строго:

— Да нешто вы будете голодными этакую даль плыть? На пароходе где вы что купите? Да и Антонине гостинцы от нас привезете. Вот уж как она мне пондравилась. Я все ждала ее, ждала… Поговорить с ней хотела, важно поговорить.

— О чем это поговорить? — спросила Люба, делая вид, будто она не понимает, к чему клонит старушка.

— Да вот о Сашеньке, — сказала бабка Катерина и вдруг совсем тихо спросила: — Ты, Любушка, вот что мне скажи. Только истинную правду скажи, не бойся. Сашенька-то ведь наш? Сын Степана? — Старушка смотрела на Любу с надеждой и боязнью. На бледном лице девушки загорелись нервные очаги, тонкие губы вздрогнули.

Она покачала отрицательно головой и, отведя глаза в сторону, сказала:

— Да нет, что вы? Нет. Разве бы я что? Не сказала бы разве? — Люба посмотрела в глаза бабки Катерины, и жалкая усмешка спряталась в уголках ее маленького рта.

— Ох, боже мой милостивый! — вздохнула старушка и посмотрела на небо, на чистое небо, грустными, увлажненными глазами глубоко оскорбленного обманом человека. — Ну, счастливого тебе, дочка Люба, пути. Сашенька, сыночек, поди ко мне. — Она с материнской нежностью обняла подошедшего к ней мальца и поцеловала его в смуглую щечку, в бровку и в волосы. — Хороший ты мой. Приезжай к нам опять, а то бабушка тут без тебя как будет?

Из глаз ее юрко скатились по носу две крупные и тяжелые, как ртуть, слезинки. Старушка не вытирала их фартушком и вообще она будто о себе забыла совсем, забыла обо всем на свете и не видела никого, кроме одного Сашеньки, которого она все еще держала в своих сухих, морщинистых и узловатых руках, не желая его от себя отпускать.

Глядя на бабку Катерину и на Сашу, плакала и Михеевна, приложив к губам кулак правой руки. Слезы у Михеевны текли обильно, в два ручейка. Михеевне очень было жаль свою приятельницу: — бабку Катерину, которая, казалось, без малого совсем осиротеет. Михеевна помнит, как убивалась Катерина по сыну своему Степану.

— Будет вам! — резко и грубо сказал Устюгов. — Размокроглазились. Хороните ровно. Сашок, садись. Валентина, трогай! — Старик посадил Сашу на козлы, к Вальке. Валька подобрала вожжи. Лошадь проснулась, повела ушами.

— С богом, — сказала бабка Катерина и тут же спохватилась: — Сашенька, сынок, с Коляном-то, с дружком-то своим, простись. Что же ты?

Но лошадь уже тронула. Куры, которые греблись возле ног мерина, испуганно шарахнулись во все стороны.

Колян, стоявший все это время молча в сторонке с серьезным выражением на озабоченном лице, грустно улыбнулся и нерешительно поднял руку в ответ на Сашин прощальный жест.

— Эх, чего там! — Устюгов сграбастал Коляна и усадил на пахучее сено в коробок. — Проводишь дружка за поскотину.

Потом и сам примостился на задке лицом к провожающим. Ходок покатил по пыльной деревенской улице, мягко пощелкивая во втулках колес, хорошо смазанных дегтем-березняком. Следом за ходком побежал и Негра.

Бабка Катерина и Михеевна стояли у ворот, глядя печально на удаляющуюся подводу.

11

До пристани тащились часа четыре. Приехали, когда солнце заметно склонилось к западу и тень от лошади вытянулась по земле силуэтом верблюда, запряженного в причудливую арбу.

Было тепло, но солнце уже не так грело, и свет его разливался вокруг широко и спокойно, мягко окрашивая в бледно-розовый цвет бревенчатые избы, сбегающие к реке, и поблекшую неровную поляну за ними, и темно-зеленые, выстроившиеся на высоком берегу ели, и реку, которая перерезала дорогу широкой тесной полосой. Река, казалось, не двигалась. Но это только так казалось. Когда же подвода спустилась к пристани — голубенькому домику с белым флажком на остром шпиле тесовой крыши, — сразу стало видно, как живет красавица Обь. По воде стремительно плыли какие-то предметы — то ли доски, то ли топляки; качались островерхие красные пирамидки бакенов; скользили лодчонки с неподвижно маячившими в них силуэтами рыбаков. От реки тянуло свежестью, пахло водорослями и гниющей рыбой. Этот запах Устюгов уловил сразу и подумал, что тут, как видно, с рыбой обращаться не умеют, а может, и не хотят по дикой своей неразумности.

Пароход пришлось ждать долго: он опаздывали Устюгов предложил тетке Вальке возвращаться домой и не ждать прибытия парохода, но та наотрез отказалась говоря:

— Чего дед выдумал! Приеду домой одна, а что твоя старуха скажет? Нет уж, вместе поедем. Посадим их честь по чести на пароход и поедем.

А потом, спустя несколько дней, тетка Валька рассказывала соседушкам своим, как Устюгов с Сашей прощался…

— Вы знаете, милые мои, никогда не позабыть мне этого. Прямо все так и стоит перед глазами. Сроду не видывала, чтоб старик плакал, а тут вижу: глаза у него слезой зачерпнулись…

Старику Устюгову разлука с Сашей причинила острую боль. Он, по сути, давно свыкся с мыслью, что Саша — их крови, устюговской, и не хотел думать иначе. А слова Любы разбередили ему душу. Всю дорогу думал он об этом. И чем больше думал, тем больше убеждался в том, что Люба сказала неправду и Саша — их внук.

Поговорить с Любой откровенно, вызвать ее на честный разговор, выспросить у нее все Устюгов не решился, боясь неосторожным словом обидеть хрупкую девушку, в глазах которой он видел будто постоянный испуг, готовый в любой момент вылиться жалкими слезами. А слез женских Устюгов не переносил, потому что по природе своей был человеком суровым, с «крепким» сердцем.

До прибытия парохода Устюгов почти не разлучался с Сашей. Они вместе ходили к реке, смотрели, как удят на спиннинг ребята, вспоминали и о своей рыбалке… Эх-хе! Устюгов накупил в буфете Саше конфет, Саша угостил тетку Вальку и Любу.

Перед самым прибытием парохода старик отозвал в сторонку Любу и протянул ей что-то, завернутое в белую тряпицу.

— Что это? — не поняла девушка.

— Бери, бери, — сказал Устюгов, — это деньги. Саше на пальтишко, на штанишки там…

— Да что вы! — сконфузилась Люба. — У нас все есть. И пальтецо, и…

— Бери, говорю! — рассердился старик. — Мало ли что там есть. А это от нас со старухой. Подарок.

Люба с нерешительностью приняла из рук старика деньги и не знала, что с ними делать.

— Спрячь их подальше, за пазуху, не потерять чтоб, — посоветовал Устюгов.

Потом пришел пароход. Он напомнил о себе протяжным басовитым гудком, таким же самым, какие часто слыхал Устюгов там, у себя на Елень-озере. Только отдаленные гудки не вызывали в нем тревогу, а этот заставил его сердце биться еще сильнее.

Люба засуетилась, кинулась к лавке, на которой спал Саша. Мальчик перед этим капризничал, плакал, просясь назад в деревню. Его уговаривала тетка Валька, но он на нее рассердился, уткнулся лицом в скамейку да так и заснул. Люба бесцеремонно растормошила его. Он проснулся и захныкал, недовольный тем, что его потревожили. Девушка взяла его за руку и потянула за собой.

— Скорее, скорее, пароход пришел, — говорила она. — Домой, домой к маме поедем…

Небольшой белый пароход медленно, будто нащупывая берег, подходил к деревянному причалу, на котором уже стояло в ожидании несколько пассажиров с корзинами, кошелками и чемоданами возле ног. Был вечер. Солнце висело над лесом пылающим оком, и вода вокруг парохода взблескивала, словно начищенные о жирную землю лемеха.

Погрузка началась тотчас же, как только были спущены сходни. Устюгов и Валентина занесли на палубу багаж Любы и Саши, стали прощаться.

— Ну, Сашок, — сказал Устюгов, — поцелуй дедушку на прощание.

Саша обнял ручонками шершавую шею старика и уткнулся лицом в его волосатое, хорошо знакомое лицо.

— Ух ты! — застонал Устюгов, и внутри у него все закипело.

— Дедушка, поехали с нами, — просил Саша, не отпуская старика. — Поехали, деда-а-а…

Тревожно загудел пароход. Люба оторвала от старика Сашу и торопливо взбежала по скрипучим сходням.

— Что ж, старик, поезжай, коль внук просит, — сказал, шутя, немолодой матрос с рыжими усами-сосульками. Он приготовился убрать трап. — Бесплатно провезем, раз такое дело.

Устюгов грустно усмехнулся, не придавая особого значения словам матроса. В это время он смотрел на одного-единственного человека — на Сашу.

Дизель взревел, и винт до белизны взбил воду. Пароход стал медленно отчаливать.

— Дедушка-а-а! — кричал Саша, махая ручонкой.

В глазах его стояли слезы. Старик хорошо это видел. Он поднял руку и так замер на одном месте.

— Дедушка! — вдруг донесся голос Любы. — Спасибо вам за все!

Старик признательно кивнул, хотя из всего сказанного Любой он уловил только слово «спасибо». А Люба продолжала кричать:

— Извините, дедушка! А Саша-то и в самом деле ваш!

— Что?! — не понял старик.

Проклятый дизель! Как он ревет. Прямо по мозгам стучит.

— Ваш, ваш Саша! — кричала Люба.

— Да слышим, слышим! Знаем! — прозвучал над ухом Устюгова сердитый голос тетки Вальки.

Старик как-то дико и виновато посмотрел на нее и спросил:

— Что она там шумит? Не разберу никак…

— Да так, — махнула рукой Валентина. — Пустое…

— Как же это?..

Устюгов шагнул к самому краю причала, будто намереваясь догнать пароход и переспросить у Любы, о чем это она еще говорит. Но пароход уходил быстро, вспенивая воду и оставляя за собой широкую светлую полосу. Ровный, глухой шум винта и дизеля катился по реке вслед за удаляющимся пароходом.

Солнце уже село, и сумрак быстро сгущался над землей, окрашивая воду в пепельно-серый цвет. И на этой пепельно-серой полоске реки, убегающей в сумеречную даль, долго еще маячило светлое пятно парохода, на котором слабыми звездочками мерцали электрические огни.

Глаза старика устали от напряжения, но он все стоял и смотрел в сумеречную даль. Его окликнула Валентина. Устюгов очнулся от невеселых мыслей и, повернувшись, зашагал к зданию пристани. Он зашел в буфет. Девушка в белом переднике, склонившись над столиком, считала выручку. Она удивленно уставилась на подошедшего к стойке старика.

— Налей-ка, — глухим голосом сказал Устюгов и полез в карман за деньгами.

Буфетчица молча откупорила бутылку, налила чуть больше половины граненого стакана.

— Полней, — велел Устюгов.

Скрывая неловкую улыбку, девушка налила полный стакан — «стожком», подала старику бутерброд с тоненькими ломтиками сыру и сказала:

— Не много ли для вас, отец?

Старик ничего не ответил. Как-то судорожно сграбастал стакан и поднес его к губам. Глаза его смотрели отрешенно куда-то в сторону, мимо буфетчицы. И вдруг скривился и с отвращением поставил стакан на прежнее место, не расплескав водки ни капли. Положил на прилавок зеленую бумажку, повернулся и пошел прочь.

— А сдачу? — крикнула вслед ему буфетчица. — Дедушка!

Но старик уже закрыл за собою дверь. Он направился к скамейке, на которой совсем недавно спал Саша. Вот здесь, возле окна.

Устюгов остановился. И сразу в воображении его возникла эта трогательная картина: на скамейке спит Саша, на смуглых щеках его блестят от высохших слез дорожки. И тут он увидел ножичек. Тот самый ножичек, который подарил Саше Колян. Он обрадовался находке, наклонился и взял складник со скамейки. Сколько раз Саша терял подарок дружка, и потом они вместе искали его. И вот опять!.. Ах, Сашок, Сашок!..

Устюгов рассматривал ножичек, будто впервые видел его. Он вспомнил, как Саша строгал этим ножичком прутик тальника, когда они плели мордушки на берегу озера. Мальчик сидел тогда на чурбачке — сосредоточенный, увлеченный интересным занятием. Нижняя толстая губа его была деловито оттопырена, и зелено-белая стружка тальника падала на траву, на босые Сашины ножонки. Он тогда, натрудившись, уснул, и ножичек выпал у него из рук. Устюгов осторожно перенес спящего мальца на сухое сено в тени рапажа, укрыл простыней от мух. Постоял некоторое время над Сашей, глядя влюбленно в его спокойное дорогое лицо, и тихо запел, как пел когда-то вот так же сынишке своему Степке:

Сын ты мой, сыночек,

Ты же мой кнопок.

Я тебе в веночек

Увяжу снопок…

Потом присел перед спящим Сашей на корточки и был бесконечно счастлив, как может быть счастлив человек, которому от жизни надо совсем немного: ясный солнечный день, синее озеро без берегов, сливающееся с голубым небом, да еще маленькое живое существо — ребенок, смуглолицый малек, от любви к которому у старика заходилось сердце.

— Саша! Сашенька! Сашок!..

Устюгов стиснул в руке ножичек, повернулся и медленно побрел к выходу, не замечая удивленно смотревшей на него Валентины. Именно тогда-то Валентина и увидела слезы в глазах старика Устюгова, о которых она потом рассказывала при случае своим любопытным до всего деревенским кумушкам.

Старик шел к реке. Шел не к причалу, а мимо, левее, на высокий берег, туда, где четко, словно вырезанные из жести, темнели на сером фоне потухающего августовского неба островерхие сосенки, а над ними беззаботно и влюбленно перемигивались бледно-сиреневые звезды.

Устюгов остановился над кручей и вновь стал смотреть в ту сторону, куда пароход увез Сашу. Там ничего уж не было видно. Лишь неясным бледным пологом едва вырисовывалась река, да одиноко светились огоньки бакенов. Вокруг было тихо и пустынно. Пустынно как-то было и в душе старика. Он чувствовал себя одиноким, беспомощным и, казалось, никому больше не нужным. Жизнь будто кончилась, оборвалась, как обрывается стальной канат, отслуживший свою долгую службу. И все. И ничего больше для него уж нет. Ни тут, ни там, куда теперь он должен вернуться. Но почему, почему?..

Старый рыбак, так много повидавший на своем веку, так много переживший, на этот раз готов был разрыдаться. И он, как тогда на озере, в грозу, стиснул до боли зубы и крепко сжал кулаки.

— Сы-ын ты мо-ой, сыно-очек… — простонал и умолк.

Он закрыл глаза, и ему показалось, что родной сын Степка смотрит на него виноватыми синими глазами и что-то хочет сказать.

— Эх ты-ы! — осуждающе покачал головой старик и опять надолго умолк.

Он слышал, как терлась возле его ноги собака, верный друг — пес Негра, зовя его тихим поскуливанием назад в родную деревеньку, в отчий дом.

И стоял старик Устюгов над кручей, переживая нелегкую разлуку с маленьким Сашей, в чьих жилах, он знал, текла его, устюговская кровь.

Он стоял и думал о жизни, о детях и внуках, о своей старости и смерти. Он думал о том, зачем живет на земле человек, если потом приходится оставлять ее навсегда…

Он думал, а где-то там, внизу, под ним, тихо хлюпала и журчала вода. Это красавица Обь билась и билась своим мускулистым телом, словно пыталась раздвинуть тесные для нее берега, и катилась, катилась в царственной, скрытой ярости куда-то далеко на север, чтобы отдать свое тепло вечно холодному океану…

ПОПУТЧИКИ

Рассказы

Гордость

— Три их у меня, орла, — сказал старик Мохов, воткнув топор в сруб и доставая из кармана фуфайки кисет.

Он сказал это своему напарнику Гурьяну Саблину, с которым у него вдруг зашел разговор о детях.

— Три, — повторил, скручивая заскорузлыми, старческими пальцами папироску. — И все — один к одному, как на подбор. Герои, можно сказать. Старший, Федор, и меньший, Владимир, в Ленинграде на больших заводах работают. А средний, Сергей, — шахтер. В Донбассе. Пишут: живут хорошо, семьи имеют, деньгу приличную зашибают… Словом, вышли хлопцы в люди.

Мохов затянулся дымом, закашлялся.

— Герои, говоришь? — отозвался Саблин, посматривая на Мохова и пряча ухмылку в свои седенькие редкие татарские усы. — А толку-то?.. Они-то живут, а ты вот… Тебе, старику, за такими-то хорошими сыновьями приходится корчиться, как псу, на морозе. Не-ет, Степан Захарыч, не одобряю я нонешних детей. Не одобря-яю. Забывают они кровь свою. О себе токмо и думают.

— Не говори так, Гурьян, — возразил Мохов. — Не все дети одинаковы. Я вот за своих могу ручаться. То, что они живут не с нами, не вместе, — не беда. Но случись какое горе — заболей али еще что, — они, я уверен, ежели сами не прискачут, как зайцы, то уж помош от них будет наверняка. Да!

— Э-э! — махнул рукой Саблин и стал корить нерадивых детей.

Мохов хмуро молчал.

Все время, до конца работы, думал он о сыновьях. Вырубывал ли паз, обтесывал ли бревно, в голове была думка — о детях. «Не согласен я с тобой, Саблин, не согласен, — говорил сам себе. — Мои дети не такие. Не поверю я. Росли они в нужде, жизнь понимают. И напрасно так… А хочешь знать, то вот напишу им, что захворал, и тогда увидишь, как зашевелятся. Посмотришь, рыбья голова…»

Свои мысли Степан Мохов не высказал Саблину, а, придя с работы домой, взял лист бумаги, карандаш и стал писать старшему, Федору, письмо.

«Здравствуй, дорогой сынок, — ложились на бумагу корявые строчки. — Пишет тебе твой отец, Мохов Степан Захарыч. Дорогой сынок, с твоим отцом случилась беда. Стропилой мне повредило руку, и теперь я долго не смогу работать. Старуха моя тоже прихворнула, верно, все в-заботах о вас…»

Мохов умышленно не просил помощи и письмо закончил поклонами и хорошими пожеланиями в жизни невестке и внукам. В конце разборчивым почерком написал: «Ваш отец Степан Мохов».

Он знал, что через Федора все это станет известно и меньшему, Владимиру, которого он недолюбливал.

На другой день, в среду, по пути на работу занес письмо на почту, запечатал в полосатенький конверт с красными буквами «авиа» и отдал знакомой девушке-почтарке, строго-настрого приказав отправить сегодня же.

Весь день тюкал он на морозе топором. Вырубывал пазы, долбил отверстия для шипов и потом хорошо подогнанные бревна садил на паклю, приколачивая их плотно одно к другому. Мороз жег лицо, руки, но он не чувствовал его. Старик он был еще крепкий. Высокий, плечистый, с сильными жилистыми руками и лицом сухим, но свежим. Всю жизнь проработал Мохов с топором в руках. Строил для колхозов коровники, амбары под зерно, ставил для людей новые дома, ремонтировал старые. С каким-то веселым задором тягал он на своих богатырских плечах тяжелые лесины, балки и не боялся надсадиться. Тюкая топором, тихонько напевал он песни:

Там, вдали за рекой, потухали огни…

А как побывал на фронте и стали немецкой отведал, здоровье его пошатнулось, и он стал петь тихим, слегка надтреснутым голосом. Теперь к старым песням прибавились и другие, новые:

Сядь-ка рядом, что-то мне не спится.

Письмо в Москву я другу написал…

Эту песню он затянул было и сегодня, но вдруг оборвал себя и больше не начинал петь до конца работы. Он вспомнил про свое письмо, посланное в Ленинград сыновьям. Стал прикидывать, и выходило, что этак дня через три Федор получит письмо, а еще через день-два надо будет ждать ответ.

Два дня Мохов жил своей обычной трудовой жизнью. Вставал чуть свет, выкуривал папироску злого самосада, кашлял и шел умываться. Споласкивал из чугунного рукомойника теплой водой заспанное, небритое лицо и садился завтракать. Потом одевался потеплее и, захватив в углу топор, не спеша шел на работу.

На работе, как всегда, вели они с Саблиным разговор про разные дела, про политику тоже. Домой приходил вечером, когда простуженное февральское солнце опускалось на острую крышу станционной водокачки и убегающие вдаль железнодорожные рельсы блестели, как серебряные струны.

Мохов устало брел вдоль железной дороги, а мимо с металлическим лязгом и грохотом проходили составы, груженные углем, лесом, сельскохозяйственными машинами, автобусами и еще чем-то, чего никак не мог уловить глаз.

Легко катились электрички, пассажирские поезда, обдавая ветром. В широких окнах с раздвинутыми желтыми и голубыми шторками были видны настольные лампы с разноцветными абажурами и лица пассажиров. Их было много, и все они, казалось, смотрели на него — Мохова. А он не отворачивался и все старался уловить в этих проплывающих мимо лицах знакомые…

Он думал о детях. Ночью он видел их во сне, просыпался, курил, снова думал о них.

Мимо все так же с грохотом мчались составы, сотрясая своей тяжестью землю, раздавались короткие, требовательные гудки электровозов. Жизнь не прекращалась ни днем, ни ночью. А Мохов думал о детях. Он представлял себе, как они прочтут его письмо и будут напрасно переживать. Ему даже становилось неловко от того, что написал такое письмо. В жизни своей он никогда не обманывал и с негодованием смотрел на людей, способных на такую подлость.

Хотелось опять сесть и написать, извиниться за свою неразумную выходку. Но вспоминал слова Саблина, и сердце больно щемило: а может, и прав он, Саблин-то? Вот уже пять лет ни один из них не приедет, не попроведает. Живите, мол, как знаете. Ох, дети, дети…

Теперь Мохов не пел своих песен. Не пелось как-то: из головы не шло, что зря все-таки он так поступил. И думал о том, что вот сегодня письмо его получит старший, Федор. Вечером был уверен, что Федор уже получил письмо и теперь спешит к Владимиру. Старик даже усмехнулся, вообразив себе тревогу детей. А-га-а! Так-то! Ну, теперь не сегодня-завтра надо чего-то ждать. Обязательно.

Но прошло еще три дня, потом еще. Никаких известий от сыновей не было.

Мохов загрустил.

— Из Ленинграда… ничего нет? — настороженно спрашивал он жену, приходя с работы.

Добродушная Егоровна смотрела на мужа доверчивыми глазами, говорила:

— Штой-то давненько уж не пишут. Забыли, поди.

— Забыли, — как эхо, отзывался Мохов и тяжело опускался на скамейку. Угрюмо молчал, думая свою нелегкую думу.

— И чего ты так убиваешься? — глядя на него, говорила Егоровна. — Напишут ешо. Им, поди, некогда — свои заботы… Молодые, много всего надо. А нам-то, старикам, чего уж теперь…

Дни для Мохова стали казаться годами. Ленинград молчал, словно разгадав его хитрость, и старик совсем пал духом.

— Да что они там, будто повымирали! — сердито говорил он кому-то, не в силах больше молчать.

— Дались они тебе, — увещевала Егоровна, сочувствуя мужу. — То, бывало, не вспомнит о них ни разу, а тут вдруг заладил. Соскучился больно уж, что ли?

Но Мохов лишь вздыхал и качал головою.

На работе он тоже вел себя странно. Делал все не так, как надо, и с Саблиным почти совсем не разговаривал. От невеселых дум лицо его осунулось, похудело, и сам он весь как-то сгорбатился, словно нес на себе какую-то непосильную тяжесть.

«Не может быть… Не поверю…» — печально размышлял сам с собою.

Когда же ожидания стали невыносимы, Мохов снова пошел на почту к той самой кудрявой девушке, которой отдавал письмо, и спросил:

— Ты, дочка, отослала тогда мое письмо?

— Отослала, дедушка Степан, — ответила серьезно девушка. — В тот же день. А что?

Мохов помялся.

— Да вот… Ответа все нет… от сынов… из Ленинграда.

— А это так важно?

— Важно, дочка, он как важно!

— Подождите еще немножко, — успокаивала его девушка.

— А с самолетом ничего не могло случиться? — вдруг спросил Мохов. — Нигде не слышно, чтоб самолет того… упал?

— Что вы, дедушка Степан! Самолеты теперь надежные.

— А может?…

— Да нет, не беспокойтесь. Пришлют вам ваши сыновья ответ. Вот увидите.

— Ну спасибо, милая, на добром слове спасибо.

— А может, вам телеграмму дать? — предложила девушка, которая от всей души сочувствовала старику. — Отвечайте, мол, беспокоюсь…

Мохов отрицательно покачал головой:

— Не надо, не стоит…

Он попрощался и ушел. Дорогой ему повстречался старый приятель, с которым когда-то вместе плотничали.

— Здорово, Степан Захарыч! — поприветствовал приятель Мохова.

— А-а, это ты, Спиридон Савельевич?

Они крепко пожали друг другу руки.

— Ну, как поживаем? — спросил Спиридон Савельевич, пытливо щуря свои по-юношески голубые глаза. — Да ты, брат, что-то совсем подался. Похудел и такой какой-то… Не заболел ли?

— Да нет, вроде не болею, — ответил Мохов, — а так что-то на душе не спокойно.

— Старость чувствуешь. Это понятно. Я вот тоже иногда так-то… Ну да что ни пой, а кончать придется. Ничего не попишешь, брат.

Спиридон Савельевич шумно вздохнул.

— Меня это не пугает, — сказал Мохов с холодным безразличием. — Жизнь свою я прожил, можно сказать, хорошо. Не жалею. Другое у меня на душе, приятель, и сам не пойму отчего…

Слово за слово — разговорились. Вспомнили и о детях. Мохов не хотел сперва говорить про свое наболевшее, но в конце концов не вытерпел и рассказал, что вот, мол, сыновья даже на письмо его не отвечают, молчат.

— Дети теперь, Захарыч, — сказал Спиридон Савельевич, — избалованы. Надеяться на них особо не приходится. Я вот на своих не очень-то… Разъехались, ну и пускай… Лишь бы с меня не тянули. А для себя я еще найду кусок хлеба. Руки-ноги пока что действуют, голова на месте. Так-то, Степан Захарыч…

Поздно ночью возвращался пьяным домой старик Мохов. На душе у него было как-то муторно и хотелось плакать. Раза два он спотыкался и падал в снег. Ворочался, кряхтел, упирался скрюченными от мороза пальцами в холодный пух снега, подымался и шел дальше. Иногда ему самому хотелось плюхнуться в глубокий сугроб и больше не вставать…

— Дети… дети… дет… — шептали его губы.

Открывая калитку, он упал и больно ушиб колено. Подняться у него уже не было сил, и он попытался ползти, судорожно цепляясь окоченевшими руками за снег. Ему было обидно, что так обессилел и что тут ему, видно, придется замерзнуть. Он стал кричать, звать на помощь жену. Не хотелось умирать глупой смертью под окнами собственного дома.

На крик выбежала Егоровна. Она с трудом втащила его в избу, раздела и уложила в постель. Никогда еще не доводилось ей за долгую совместную жизнь видеть мужа в таком состоянии. Она не стала приставать с расспросами, а он, поворчав что-то себе под нос, скоро заснул.

Утром жаловался на головную боль и боль в колене. На работу не пошел. Лежал на кровати с провалившимися глазами, черный, неузнаваемый. Дышал тяжело и часто. Иногда облизывал языком пересохшие губы.

Егоровна переполошилась: неладно что-то со стариком.

— Ты что, старик, совсем занемог? — спросила осторожно. — Может, врача кликнуть?

— Не надо, — слабо ответил Мохов. — Дай лучше рассолу.

Пил жадно, проливал себе на грудь. Потом голова его бессильно упала на подушку, и он снова дышал неровно. Егоровна потрогала его голову.

— Да ты как огонь, — испугалась она. — Что это уж с тобой?

— Дети…

— Дались ему эти дети, — слегка пожурила мужа Егоровна. — Что там дети? Они, слава богу, живы-здоровы. Чего о них сокрушаться-то?

— Бросили они нас, забыли, — сказал с тоской Мохов. — А я-то…

— Выдумываешь, — упрекнула Егоровна. — Они у нас славные ребята. А если уж так затосковал, то возьми и напиши им. Так, мол, и так…

— Нет, нет, — замотал головой Мохов. — Пустое. Уж я-то знаю. Я уж это проверил. Почти две недели… Прав Саблин, да и Спиридон Савелич прав.

— Нашел кого слушать — Саблина, — разгневалась Егоровна. — У того и детей-то сроду не было. А язык у него острый, как сабля. Не зря он Саблин.

— Саблин прав, — повторил Мохов. — Дети теперь скоро все позабывают. Все… Ты помнишь, как мы с Федором-то носились? — вдруг повернулся он к жене лицом. — На стол, на чистую скатерку клали. Ручки, ножки целовали. Первый сын — радость родительская. От радости-то и сами целовались… — Мохов закашлялся. Отдышался, продолжал: — А помнишь, как ездил я в Урман и привез калач?..

— Зачем ты про это, старик? — сказала Егоровна, готовая расплакаться.

— Ты подожди, старуха, — предупредил Мохов, — я не сказал главного… Знаешь, на что я выменял тот калач? Все боялся тебе говорить. На фронт уходил, не сказал, а теперь вот скажу, хоть ругай, хоть не ругай. Все одно… — Мохов посмотрел на жену, по морщинистым щекам которой катились слезы. — Выменял я его в Низовой за твое обручальное золотое кольцо. Вот…

Он облегченно вздохнул.

— Ах, Степан Захарыч, сивая головушка, — ласково сказала Егоровна, утирая кончиком платка слезы. — Да я ведь все про то знала. Мне Федюшка сказал тогда. Видел он, как ты его, колечко-то, прятал в карман.

По лицу Мохова скользнула грустная усмешка.

— И заметил же, варнак, — сказал, и в голосе его послышалась тоска.

Помолчали.

— Все теперь забыто, — с горечью сказал Мохов. — Не нужны стали. Отработали, как ломовые, всю жизнь тянулись на них, и вот она, благодарность. Теперь можно и того… помирать.

— Будет уж тебе выдумывать, — снова упрекнула Егоровна. — Все бы от этого умирали. Тебе ешо жить да жить. И детей ешо увидишь, и все.

Мохов не отвечал. Он думал, что вот сам сдуру накликал на себя беду эту. И надо ему было спорить с тем Саблиным? Но ведь задело же за живое. Задело! А что теперь получается?..

Послышались чьи-то шаги. Со скрипом растворилась дверь, в избу вместе с холодными клубами мороза неуклюже ввалился Саблин.

— Пришел на работу, жду своего Мохова, а его все нет и нет, — заговорил он, стягивая с головы рыжий, из собаки, треух и вешая его на гвоздь возле самой двери. — Ну, думаю, никак, приболел мой дед. Не иначе… Что с тобой?

— А то што же? — вступила в разговор Егоровна. — Вон ведь как его скрутило, не подымается. А все ты виноват, — вдруг обрушилась она на Саблина. — Твой язык подкосил его.

Гурьян Саблин виновато заморгал глазами.

— Да я что?.. Мы с им ничего… Какие у нас с им разговоры? — стал оправдываться.

— Зря ты на него, баба, — вступился за своего напарника Мохов. — Саблин тут ни при чем. Хотя…

— Да ты помирать собрался, что ли? — спросил Саблин, присаживаясь на скамейку поближе к больному.

Мохов только слабо махнул рукой.

— Ну ты это бро-ось! — серьезно заметил Саблин. — Умирать нам пока что не к спеху. Повременим. Мы с тобой ешо не один дом срубим. Пускай люди вспоминают нас добрым словом.

— Отрубился я, наверно, — тихо проговорил Мохов. — Израсходовал всего себя, всю свою силушку на них…

— Это ты о ком? — не понял Саблин.

— Да о детях все, — пояснила Егоровна. — Вот уж скоко дней заладил все о них да о них… Прямо беда. А теперь вот…

— Рази ж так можно, Степан Захарыч? — упрекнул Саблин. — Ну, дети… Они и есть дети… кровь твоя. Сам же ты говорил, что они у тебя хорошие.

Мохов тяжело вздохнул.

— Мои дети… — сказал и вдруг замолчал, отвернулся к стене.

— Врача не мешало бы вызвать, — посоветовал опечаленной Егоровне Саблин.

— Говорила — не захотел.

— А что его слушать? Я вот счас пойду и заверну в больницу. Мало ли что может быть.

Кряхтя по-стариковски, Саблин поднялся со скамейки. В этот момент в дверь постучали. Егоровна метнулась в сени. Кто бы это мог?

— Входите, входите! Кто тама! — зашумела.

Дверь распахнулась, и в избу вошла незнакомая молодая девушка с раскрасившимся от мороза лицом. Она осмотрелась по сторонам, перевела дыхание и вдруг весело, как сорока, застрекотала на всю избу:

— Вроде бы невелик наш городишко, а вас еле отыскала. Здравствуйте! Забыла поздороваться.

Егоровна удивленно воззрилась на гостью.

— На почте я тут работаю, — пояснила девушка. — Извещение вам принесла. Денежный перевод на сто пятьдесят рублей. Дедушке Степану. Из Ленинграда.

Мохов так и подхватился.

— Мне? Из Ленинграда?! — почти вскрикнул он и начал зачем-то застегивать непослушными руками ворот рубашки. Губы его дрожали, глаза оживленно блестели. Подавая ему извещение, девушка, улыбаясь, сказала:

— А я вам, дедушка Степан, что говорила? Вот и откликнулись ваши дети, деньги прислали.

— Спасибо, милая моя, — сказал Мохов. — Деньги, конешно… Почто бы хоть одному из них не приехать к нам, старикам?

— Приедут еще, дедушка Степан, — заверила девушка-почтарка. — Обязательно приедут, вот увидите!

— Дай-то бог! — сказала Егоровна.

А Мохов тут же:

— Ну, приедут, не приедут — это уж их личное дело, а пока, старуха, — обратился к жене, — собери-ка по такому случаю на стол.

За столом Степан Мохов сказал раскрасневшемуся, как помидор, от выпитого полстакана водки Гурьяну Саблину:

— Так что, Гурьян, какие у меня дети? А-а!.. Это же кровь моя! Гордость моя!

— Да-а! — тянул Саблин, по-смешному раскрывая рот и показывая редкие прокуренные зубы. — Конешно, дети у тебя, Захарыч, и у тебя, Егоровна, — у вас обоих — хорошие робята. Чё уж там!

Мохов слушал его, глубоко уйдя в свои думы. Потом вдруг придвинулся поближе к Саблину и тихонько зашептал на ухо:

— Признаться, положа руку на сердце, ведь я тогда написал им… Обманул, можно сказать. И на душе у меня теперь и радостно и того… неспокойно.

— Хм! — усмехнулся Саблин, светя на Мохова зеленоватыми своими глазами. — Выходит, допекло? То-то же! Только я думаю, зря ты так, Захарыч…

— Зря, верно, — согласился Мохов. — Сам это понимаю, что зря, а вот не мог. Характера своего не сдержал.

— Бывает, — заключил Саблин и тут же весело добавил: — Ну да что уж теперь? Напишешь им и все объяснишь… А вообче-то, может, ты и прав. Кто знает?..

На следующий день пришло письмо от Сергея из Донбасса. Средний сын писал, что они с Федором переговорили по телефону и теперь собираются приехать.

Мохов очень даже повеселел, но когда прочитал, что Владимир болен и не приедет, — помрачнел и сообщил Егоровне:

— Владимир захворал. Может, сурьезно. Не пишут, что-то от нас скрывают…

Егоровна заволновалась:

— Слабенький он у нас, а за всем угнаться хочет. И работает, и учится, и семья же опять…

Мохов хмуро молчал. Потом вдруг засуетился, а когда оделся, сказал:

— Достань-ка, баба, полсотенную…

Он молча сунул деньги за пазуху и вышел из избы. На почте полученные деньги от сыновей и свои пятьдесят рублей он выслал в Ленинград Владимиру. Знакомой девушке-почтарке Мохов объяснил:

— Сын у меня болен… Владимир.

Выходя из почтового отделения, он думал: «Почему Сергей написал об этом, а Федор и сам Владимир — ничего? Не хотят тревожить нас, стариков? Как же так? Ах вы, молокососы! Ну подождите…»

На скрипучем от мороза крыльце он потоптался, о чем-то думая, потом вернулся назад и попросил бланк для телеграммы.

Непослушной рукой написал:

«Не выезжайте. Я сам к вам еду. Мохов».

Попутчики

Наш поезд рвется сквозь ночь и тайгу. Колеса выстукивают свой однообразный танец. За окнами призрачно мелькают телеграфные столбы и разноцветные огни светофоров. С пронзительным свистом стремительно, как метеоры, проносятся встречные поезда. Спят пассажиры, убаюканные темнотой и легким покачиванием. Лишь я не могу заснуть. Во мне еще не улеглось волнение, вызванное событиями минувшего дня. Этот день встряхнул нас и, пожалуй, многим открыл глаза на некоторые, можно сказать, простые и понятные истины. Но расскажу по порядку.

1

Ехал я с женой и дочкой Любашей в Приморье, к родителям жены в гости. Ехать в такую даль мне вовсе не хотелось. То ли дело с удочкой над речкой посидеть. А тут томись в духоте вагонной. Да и попутчики сперва попались неинтересные. Инженер-строитель Хлопов — флегматик с лысеющей жирной головой и брюшком. Мне он напоминал сдобный пирог, начиненный приторной сладостью. Вставал Хлопов позже всех, долго ел, с тщательностью хирурга выбирая рыбные косточки и громко чавкая. Потом заваливался на часик-другой для «усвоения пищи», сладко похрапывал, чмокал, как ребенок, губами — блаженствовал во сне. Выспавшись, он до обеда сидел, уткнувшись в газету или журнал, ни на кого и ни на что не обращая внимания.

Под стать Хлопову был старик-букан. В темной чуприне его ни единой сединочки, и зубы белые, как первый снег.

Зубами теми он постоянно что-то переламывал, сидя в уголке на нижней боковой полке. Я был уверен — положи ему в рот камень, он и его раздробит, как сухарь или кусочек сахару. С такими пассажирами от тоски сдохнешь.

На другой день пути, когда я проснулся чуть свет, будто от какого-то внутреннего толчка (в поезде я плохо сплю), то увидел лежащего на боковой средней полке нового пассажира. Мичманка и китель с тремя звездочками на серебристых погонах и нашивками на рукавах висели на крючке в ногах спящего. Молодой еще, лет этак тридцать, не больше. Я ему обрадовался: моряки — народ веселый.

Наш поезд стоял. В вагоне было тихо. Пассажиры досматривали свои дорожные сны. А старик будто и не спал. Сидел в своем углу одетый и что-то жевал. Брезентовая торба была зажата между ног. На мое «доброе утро» он никак не среагировал. Вот уж тип!

Проснулся моряк. Легко соскочил с полки и улыбнулся мне, как старому знакомому.

— Павел, — протянул мне руку. — Вершников.

Рука у него широкая, жесткая, словно морской водой продубленная. И сильная. Мою интеллигентскую ручку он сжал, как тисками. Мне это понравилось. Вялых рукопожатий я не терплю: кажется, человек делает тебе какое-то одолжение.

Вершников не был похож на «морского волка», о коих мне приходилось читать в книжках или видеть в кино. Коренаст, сутул и форма на нем будто с чужого плеча. А вот лицо веселое, из бронзы будто отлито, голубые глаза, спокойные и ясные, светились мальчишеской радостью. Из его рассказа я понял, что гостил он месяц у стариков-родителей в Ярославле и теперь возвращался в свою бухту, куда-то на побережье Камчатки.

Мы с ним походили по перрону большой станции и вернулись в вагон, когда тронулся поезд. Жена моя уже сидела на постели с подобранными под себя ногами, поправляла волосы, посматривая в зеркало напротив. Острые локотки ее методически двигались, в тонких нервных губах были зажаты костяные приколки. Лицо заспанное, но веселое. Мне она улыбнулась из зеркала серо-зелеными глазами, но тут же, увидев моряка, вспыхнула, будто от большого стыда. Она поспешно поправила на груди разъехавшийся халатик, взяла из губ приколку и стала втыкать в волосы. Приколка выскользнула из рук на пол. Жена совсем смутилась. Это меня удивило. Вот как! И шевельнулись во мне забытые чувства ревности, но я тут не приглушил их: «Полно, полно, чего ты?» Стараясь казаться спокойным, я отрекомендовал моряку жену:

— Елена.

Она протянула ему свою красивую руку с золотым обручальным кольцом на тонком безымянном пальце. И я опять заметил: рука у нее мелко дрожала. Что с ней? Похоже, любовь с первого взгляда? У моей-то жены? Ну и ну! А я почему-то думал, что жена моя не способна на такие душевные тонкости и что, кроме меня, ей никто не нужен. Об этом красноречиво говорило ее какое-то рабски-покорное заискивание передо мной, ее безропотное и, можно сказать, ревностное подчинение моему слову, моей воле. И вот… Нет, я не ревновал. Просто во мне проснулся муж-эгоист. А жене, как видно, пришло в голову немножко поизводить его, мужа-эгоиста. Женщины ее склада характера, то есть тихие и покорные, могут иногда выкинуть такое… Сколько слышал я случаев, когда очень преданная жена вдруг влюблялась в какого-то там и уходила с ним, несмотря ни на что. С моей женой такое, конечно, не случатся, потому что я человек…

Словом, в туалете жена пробыла довольно долго и вернулась оттуда неузнаваемой. В нежно-зеленом, воздушной легкости платье с красивым вырезом на груди и волнистой отделкой. Золотой медальон в виде сердечка висел на тонкой цепочке, густые светлые волосы уложены пышными волнами, что придавало ее голове античную красоту. Артемида!

Любашку она причесала, переменила платьице, и дочка была уж на руках у моряка, который прельстил ее батончиком шоколада. Уплетая шоколад, Любашка с подобострастием рассматривала на черном кителе моряка лунно блестевшие пуговицы с якорями.

— А они золотые, да? — допытывалась она, боязливо дотрагиваясь прозрачным пальчиком до металла.

— Совершенное золотые, — шутил моряк.

— А оторвать их можно?

— Ну зачем же их отрывать? Уши тоже можно оторвать, но ведь это очень больно. Давай попробуем?

Жена улыбнулась, глядя счастливыми глазами на Вершникова и на Любашку. Меня это трогало. Конечно, я никогда так с дочкой не беседовал, не уделял ей своего отцовского внимания, потому что за работой над чертежами не оставалось для этого времени.

Неожиданно жена предложила сыграть в подкидного. Себе в напарники выбрала моряка. Моим оказался лупоглазый офицер-танкист из соседнего купе. Хлопов, этот сдобный пирог, вежливо отказавшись от моего предложения, уткнулся в книгу и сидел в таком положении, пока мы играли в карты.

Семь — три. Такой результат в пользу наших противников. И в этом повинна жена. Неузнаваемая в своем поведении, она изводила меня и при каждом выигрыше старалась как побольнее досадить мне.

— Ну что? — выкрикивала. — Хотите еще? Эх вы, слабаки! — И моряку: — Продолжаем, Павлуша, в таком же духе? Пускай знают наших!

Меня это бесило. Я еле сдерживался, чтобы не наговорить жене грубостей.

За нашей игрой следили любители из других купе, готовые тут же сразиться с победителями. Под их взглядами в напряженной тишине я сидел, как на иголках. В зеркало я видел себя. От многих школьных моих товарищей слышал, будто внешностью и особенно лицом напоминаю я римского императора Гай Юлия Цезаря. Это мне льстило. В тот же момент… Ха, Цезарь! Просто глупейшая рожа с огромными глазищами, полными холодного эгоизма и злобы.

— Довольно!

Я сорвал со своих плеч шестерки, повешенные женой, бросил карты на столик и поднялся, метнув на жену уничтожающий взгляд. А она вдруг усмехнулась, будто говоря: «Кипятись не кипятись — мне все равно».

Направляясь в тамбур, я увидел еще старика-букана. Он, как всегда, жевал и на меня, кажется, посмотрел с издевкой. «Ненажорливая утроба!» — едко подумал я о нем.

Я тогда был зол на весь мир. Я возненавидел себя самого. И чтобы успокоиться, я стоял возле открытого окна в тамбуре и курил, глядя на сизо-голубой луг, залитый солнцем. Вдали, среди сочных болотных трап, осколком зеркала блестело озерцо, за ним, ближе к горизонту, темным шпилем и маковкой без креста маячила церквушка. Все это: и луг, и озерцо, и одинокая церквушка двигались в медленном хороводе, будто невидимый великан ради забавы поворачивал землю.

Я не слыхал, когда сзади ко мне подошел Вершников и дружески положил мне на плечо руку. Я так же дружески предложил ему папиросу, но он отказался, объяснив, что с куревом покончил давно.

— Идемте в ресторан, пивка попьем, — сказал он.

Я охотно согласился. Мы пили «Жигулевское» и продолжали беседу. Я узнал, что моряк разошелся с женой, не простив ей измены.

— Некоторые проступки, — сказал он, — даже смерть не может оправдать.

Я смотрел на него с интересом. Нет, он мне чертовски нравился, этот сутуловатый моряк!

— Вы ее любили, наверно? — спросил неосторожно я.

— Наверно, — сказал он с неохотой и попросил: — Но не будем об этом, ладно?

Не будем, так и не будем. Мне-то что? Но тут же зачем-то сказал:

— Женитесь. Их вон сколько всяких.

— Их-то много, — сказал он, — а полюбить надо одну. Полюбить!

— Полюбить — не секрет, — сказал я. — А вот если полюбишь, да безнадежно, тогда как?

Он пристально на меня посмотрел, как бы оценивая сказанное мною. Потом сказал твердо:

— А я, Иван Маркович, знаю — в жизни ждет меня мой человек. Это определенно. А в общем-то, моряку можно и не жениться. У моряка жена — море.

2

Вечером того же дня в наше купе села молодая особа с шустрым мальчуганом лет пяти-шести. Катенька. А уж красавица!.. Боязно даже было на нее смотреть! Особенно на ее глаза, сияющие, с золотистыми ободочками вокруг зрачков. Не глаза, а синие озерца с радугой. И ресницы такие, что от воздуха колышутся.

Появилась Катя, и в нашем купе будто посветлело, стало оживленней. К нам начали заглядывать незнакомые мужчины. Кому-то вдруг понадобилась какая-то книга, кто-то пришел с предложением забить «козла». Солдат-пограничник, наш сосед по купе, оставил свою румянощекую девушку, с которой все время заигрывал, и тоже потянулся к нам. Даже Хлопов зашевелился, и поверх газеты, что он держал в руках, показались его большие, как у быка, глаза, которые пристально и нагло обшаривали новую пассажирку.

Я, грешным делом, тоже подпал под Катины чары. И когда она хотела было поднять на верхнюю полку чемодан, я с готовностью подскочил к ней. Случайно коснулся лицом ее волос, уловил их аромат и совсем близко увидел ее глаза. Ух ты! Так будто и полетел в синюю бездну. И тут же отрезвел, почувствовал острую боль выше правого колена, ровно кто папироской прижег. Я глянул и успел заметить, как скользнула вниз рука жены, а глаза ее так и жалили меня. Хотел было разозлиться, да только усмехнулся: теперь мы квиты.

Лена с появлением Кати сразу нахохлилась, как капризная барышня. Это и понятно: красота Артемиды поблекла перед красотой Юноны. Однако женщины, как только познакомились, сразу и подружили. Ну, а наши дети… О них и говорить не приходится. У детей все гораздо проще, чем у взрослых. Игорек (так звали мальчонка) тут же нашел общий язык с Любашкой. Но вскоре оставил ее и подбежал к Вершникову, который только что появился в купе. Он стал нетерпеливо дергать моряка за китель и говорить:

— А я знаю, вы моряк! А мой папа летчик! А я буду космонавтом!

Вершников с улыбкой потрогал мальчугана за темный чубчик, говоря:

— Боевой парень. Космонавт из тебя получится неплохой. Может, полетишь к самой дальней планете.

Игорек подпрыгнул, намериваясь ухватиться за верхнюю пуговицу на кителе моряка. Мать строго ему сказала:

— Игорь, не шали. — Взяла его за ручку и потянула к себе. — Как ты себя ведешь? — И Вершникову: — Вы уж извините.

— Ничего, ничего, — пробормотал моряк и как-то еще больше ссутулился, опустился на свободное возле меня место и притих. Он будто оробел перед Катей, украдкой на нее поглядывая. Я спохватился, сказал Кате:

— Простите, вы еще не знакомы. Наш сосед…

Они назвали себя, подав друг другу руки. Катя мило улыбнулась и стала говорить моей жене о трудностях поездки с детьми, о том, что она загостилась дома и муж, наверно, заждался ее. Слово «муж» произнесла она как-то холодно и будто бы застеснялась. При этом она взглянула на Вершникова и быстро опустила глаза. Вершников поднялся и молча удалился. Катя проводила его настороженным взглядом. На красивом лице ее было выражение не то какого-то недоумения, не то разочарования. Лена с плохо скрываемым любопытством уставилась на нее, а она доверительно сказала:

— Вы знаете, этот моряк очень похож на одного человека.

— Бывает.

Тонкие губы жены искривились в иронической усмешке. Мне это не очень нравилось. Я строго взглянул на жену и тоже поднялся, чтобы поговорить с Вершниковым. Что-то уж подозрительное было в его поведении.

Нашел я его в ресторане. Он сидел за столиком, перед ним стояли бутылка пива и стакан, до половины наполненный янтарной жидкостью. Мне он, кажется, не очень-то обрадовался. Натянуто улыбнулся, сказал:

— А-а, это ты?

Разговор у нас не клеился. Моряк явно не был к этому расположен. Я начал было о Кате, полагая, что это, может, как-то оживит моего угрюмого собеседника, но он этак странно на меня посмотрел и сказал:

— Давай, Иван Маркович, оставим эту тему на более удобное время. Договорились?

«Так, так, так! — думал я, возвращаясь один в вагон. Вершников не захотел идти со мной вместе, и это лишь убедило меня в том, что причиной всему — Катя. — Понятно! Синие роднички с радугой… Понятно…»

В нашем купе было шумно. Лупастый старлей увлеченно о чем-то рассказывал собравшимся тут пассажирам, и те весело хохотали. Равнодушным оставался лишь Хлопов. Старик — тоже. Первый сидел, скучая по постели, второй же опять что-то жевал. Кажется, на сей раз у него был положенный ужин.

Когда в вагоне засветились белые плафоны, к нам пожаловал еще один субъект. Петр Петрович Савраскин, как он себя отрекомендовал и тут же оговорился:

— Не тот, конечно, что написал знаменитую картину «Грачи прилетели».

Стоявший рядом паренек заметил:

— Того, кстати, знают как Саврасова.

— Вот поэтому, молодой человек, я и говорю, что не тот, — повернулся к нему Савраскин и тут же придавил парня: — Я вам, уважаемый, не советую щеголять своей эрудицией там, где в этом нет необходимости. Будьте скромней. Так-то.

Он обвел всех присутствующих победным взглядом, словно совершил невесть какое геройство. На нем был ярко-синего цвета костюм, белая сорочка, голубенький галстучек, пришпиленный булавкой с рубиновым глазком. От него, исходил тонкий аромат дорогих духов. Густая шевелюра с проседью, крашеные усики-картинки, в наигранной улыбочке безупречная белизна крепких зубов, глаза черные, с желтоватым отливом, как у старого цыгана, — весь его облик напоминал этакого… селадона. Я и раньше на него обратил внимание, как увивался он возле двух совсем еще молоденьких девчушек, рассыпался перед ними в любезностях.

Он долго держал в своей руке Катину руку, ворковал:

— О-о! Катя, моя Катя, купеческая дочь. Но вы, пожалуй, царица, если и не выше.

Он сразу же, как говорится, завладел аудиторией, и теперь хорошо отрепетированный его голос не смолкал ни на минуту. Он, если только ему верить, прошел колоссальную школу жизни и отлично разбирался в вопросах политики, философии, гражданского и процессуального права, межпланетных путешествий, любви и смерти. Ораторствовал он довольно красноречиво, сопровождая речь свою движениями рук, держа их перед собой и покачивая ими так, будто мысленно ощупывал растопыренными длинными пальцами по крайней мере земной шар. Вот уж артист!

Жена моя ошеломленно притихла. Игорек глаза и рот раскрыл, слушая вранье о межпланетных путешествиях. Катя с недоверием смотрела на болтуна и, кажется, терпеливо ждала, когда он наконец выдохнется.

Я не вытерпел и сказал Савраскину:

— Не пора ли кончать, уважаемый? Время уж отдыхать.

Он тут же руку к груди приложил, чтобы все видели, какое у него на пальце массивное золотое кольцо, на меня воззрился, улыбаясь льстиво.

— Ах да, да! Простите великодушно. Я закругляюсь. Ухожу, ухожу. Еще раз прошу прощения.

Прежде чем уйти, он галантно поклонился моей супруге, затем и Кате, прижимая руку к груди. Я уж думал — он сейчас потянется к ее руке, поцеловать чтоб, но этого не случилось. Он смылся от нас легко и бесшумно, как волшебник, а старик-букан сказал сердито:

— Трещотка чертова! Аж зубы заломило от его болтовни. И откуда такие берутся?

Катя улыбнулась:

— Без таких-то, пожалуй, на земле было бы скучно.

— Подожди, милая, — возразил старик, — как бы вам от такого-то не стало бы потом оччень весело. Знаем мы таких, повидали…

Катя, как я понял, весь вечер ждала Вершникова, а он пришел поздно, когда все мы легли уж на отдых. Молча стянул ботинки, китель и вскарабкался на свою полку, не разбирая постели. Долго лежал, подложив руки под голову, потом в мою сторону посмотрел, посмотрел вниз, где спала Катя с сынишкой, вздохнул и отвернулся к стене.

3

Уже с утра в нашем купе было людно и шумно. Пришел и Савраскин, рассыпаясь в любезностях. С Кати он прямо-таки не спускал своих масляных глаз, заигрывал с Игорьком, щекоча его под бочок. Мальчишка дергался и бодал мать головой в грудь. Кате пришлось усадить Игорька подальше, в уголок. Была она в то утро — как ясная зорька. Видеть ее было просто радостно. И все, я это заметил, смотрели на нее с радостью, любовались ею. А она украдкой посматривала на Вершникова, который сидел тихо, и вдруг попросила:

— Павел Юрьевич, расскажите что-нибудь о море. Я так люблю море! Мечтала даже когда-то плавать на океанских пароходах. Правду говорят, что моряки — романтики?

— Это смотря кто как понимает романтику.

— Ну, романтика — это болезнь, в основном, молодежи, — тут же вмешался Савраскин. — А моряки — они что? У них это обычная служба. Не так ли, Павел Юрьевич?

Разговор о романтике незаметно перешел к разговору о любви. Спор разгорелся вокруг любви с первого взгляда. Жена моя била себя в грудь, доказывая, что полюбить человека можно после длительного с ним знакомства. Она так и сказала — «длительного знакомства». Хотя меня это и возмутило, но я смолчал, думая припомнить как-нибудь супруге о нашем кратком с ней знакомстве и поспешном браке. Молчал и Вершников, не желая, видно, спорить с моей женой. Зато в атаку на нее ринулся Савраскин. Он страстно заговорил:

— Простите, уважаемая Елена… как вас по батюшке? Ага! Елена Петровна. Я с вами, уважаемая Елена Петровна, в корне не согласен. Хотите знать, ваша любовь — любовь выгоды, холодного расчета. Да, да! Как у хорошего дельца, который в редчайших случаях остается в проигрыше. Полюбить за что-то?.. За ум, скажем, за красоту, за толстый карман. Все равно. Какая это, простите, к дьяволу любовь? Фальшь! И брак от такой «любви» в кавычках — гнилой. В таком случае по любому поводу — ссора, скандал. Верно? Верно! А вот настоящая-то любовь… Эге-е! Настоящая любовь, как я понимаю, приходит совершенно неожиданно. Вот ты увидел человека — и полюбил. — Он метнул глазами на Катю. — За что полюбил? Неизвестно. Полюбил, и все тут. Объяснить это невозможно, как, скажем, невозможно объяснить процесс возникновения мысли в мозгу.

Савраскин обвел всех торжествующим взглядом. Тут подал свой голос старик.

— Что там любовь, — сказал он. — Ерунда все это — любовь. Выдумка. Вот ты мне скажи… Ты вот, к примеру, любишь Маньку, а она — Ваньку, а Ванька-то — Кланьку, что по тебе, дураку, сохнет. Как тут быть? Ну-ка скажи. Бегать друг за дружкой, в догоняшки играть? Ну и бегай, язык вывалив. А толку-то? То-то же! А бери-ка ты Кланьку, и будет она тебе верной женой. Ну, а любовь эта самая… Для мужика — ночь переспал, вот тебе и любовь вся. Да и детям опять же все равно, от какой они любви, — и он кивнул в сторону Игорька и Любаши, умолк, довольный собой.

Наступило молчание, затем снова заговорил Савраскин:

— Я не берусь с вами спорить, папаша, от какой любви все тут присутствующие, но я защищаю свое. Я хочу только настоящей любви. Счастливого брака.

— Кому ты это хочешь-то? Себе? — подкусил тут же старик. — Поди до этой поры все еще не женатый? Все ждешь, в догоняшки играешь?

Кто-то всхохотнул. Савраскин посрамленно закраснелся и ответил:

— Ну знаете ли, папаша, это уж слишком. Это даже оскорбительно для меня. И если бы не были в таком возрасте…

— А то что? — запетушился старик. — Взял бы меня за грудки?

Послышались смешки, и Катя, видимо, желая поддержать Савраскина, сказала:

— Напрасно мы спорим. Любовь — она для каждого из нас приходит по-разному. Вот только мы часто бываем нерешительными. Потом спохватываемся, да уж поздно.

— Почему? — не выдержал Вершников. — Ну, а если бы, например, вы полюбили другого, зная, что он тоже полюбил вас, разве вы не пошли бы за этой любовью, которая для вас все — ваша жизнь, ваше счастье?

Катя слегка растерялась от такого вопроса.

— Как вам сказать? — Она посмотрела на Вершникова умоляюще. — Все это так сложно, Павел Юрьевич. Очень сложно. Ведь рушатся сразу две семьи.

— Две семьи? — Вершников даже подался вперед. В глазах его появился какой-то странный блеск. — А на мой взгляд, лучше одна счастливая семья, чем две несчастных.

— Ой, как это верно! — воскликнула румянощекая девица и испугалась собственного восторга, глянув на своего военного кавалера, который, как я заметил, не спускал с Кати глаз.

Я мысленно согласился с Вершниковым, хотя до этого был согласен и с моей женой, и с Савраскиным, и со стариком. Катю я, пожалуй, понимал больше других. Я вдруг представил себе ее мужа — совсем несимпатичного мужчину, летчика, которого она не любит и вышла за него потому только, что ей по молодости и глупости своей хотелось быть женой летчика. И вот теперь она совсем разочарована в своем выборе, но надо жить вместе вопреки своим желаниям. Жить без любви, по привычке, ради ребенка, как я вот живу со своей. А жить без любви — какое это насилие над собой!

Я, человек в общем-то строгой морали, возрадовался втайне, когда в тот же день увидел на какой-то остановке вместе Вершникова и Катю. Они прогуливались вдоль вагона и, казалось, забыли обо всем на свете, увлеклись очень для них важным, интересным разговором. Лицо Вершникова было вдохновенным, будто озаренным изнутри. Катя осторожно шла по перрону, сложив на груди руки в золотистом загаре, и глядела себе под ноги. Иногда поворачивалась лицом к моряку, смотрела на него счастливыми глазами. Темные, в крупных кольцах волосы ее при этом, казалось, со звоном сваливались набок, обнажая тугую шею. Порой она смеялась, и смех ее напоминал мне почему-то цвет незабудок, усеявших своей трогательной красотой весь мир.

С того дня Катя и Вершников все чаще стали уходить из купе куда-то. В вагон возвращались радостные, возбужденные, совсем не замечая косых взглядов старика. А тот как-то в их отсутствие сказал желчно, ни к кому не обращаясь:

— Видать, стреляная птица. Не успела сесть в вагон, как шашни любовные завела. А к мужу-то небось приедет святой. Хоть на божницу станови. Эх, времена!..

— Что ж тут плохого? — вступилась за Катю и Вершникова румянощекая девица. — Люди в дороге… Почему бы им и не поговорить о чем-то интересном?

— Вместе едут! Что плохого! — окрысился старик. — С разговорчиков-то все и начинается. Вот и ты тоже… Скромности-то никакой.

— А что я? Что вам я?

Лицо девушки мгновенно залила краска стыда, а в глазах уж угадывались слезы обиды. Хлопов хмыкнул и покрутил жирной головой, как бык, когда он отмахивается от назойливой мухи. Тонкие губы моей жены искривились в злорадной усмешке. Меня это возмутило больше всего, и я сказал довольно резко старику:

— Вы, уважаемый, подбирайте выражения, когда разговариваете с девушками, которые вам в дочки годятся. Нечего тут показывать бестактность свою.

Старик не осмелился возразить мне, съежился весь и даже жевать перестал, глядя на меня робко. Хлопов было разинул рот, но я так на него посмотрел, что он тут же спрятался за газеткой, заслонился ею, как щитом. Девушка признательно мне улыбнулась, и я улыбнулся ей весело.

Поезд наш продолжал отстукивать километры. Жизнь в вагоне шла своим чередом. Жена моя и Катя обсуждали свои дела. Мы с Вершниковым тоже частенько беседовали, но никаких разговоров о Кате у нас с ним не было.

Лично для меня и без того было кое-что понятно. Понимали это и другие. В вагоне все чаще и чаще можно было слышать разговорчики об отношениях Вершникова и Кати. Однажды, проходя по вагону, я услышал:

— Они, кажется, снюхались. Не зря говорят: красивая жена — чужая жена.

Говорил это белобрысый верзила с приплюснутым монгольским носом, один из постоянных завсегдатаев нашего купе. Сказанное им мне не понравилось. Оно будто предназначалось не Вершникову и Кате, а мне. Я остановился, смерил взглядом говорившего и сказал:

— Помолчал бы…

Не знаю, почему вдруг я, человек, повторяю, строгой морали и правил, пошел в защиту Вершникова и Кати? Потому, может, что вообще не мог терпеть мещанства, в какой бы форме оно не выражалось. Или потому, что в отношениях моряка и Кати не видел я ничего плохого. Напротив, в их отношениях видел я нечто светлое и радостное.

Глядя на них со стороны, можно было подумать, что это не случайно подружившиеся за дорогу попутчики, а милые, добрые, с детства любящие друг друга брат и сестра. Все в них было по-человечески просто, естественно, и эти простота и естественность сделали их будто моложе и красивей.

И не верилось, что у Кати есть шестилетний сынишка, что едет она к мужу. Она скорее походила на семнадцатилетнюю девушку, которая только-только ступила в самостоятельную жизнь, и для нее открывался загадочный мир, полный интересных приключений и большого счастья.

Вот потому-то мне и доставляло истинное удовольствие быть рядом с ней, видеть ее красивой и нежной, слышать музыку ее голоса. Она и волновала меня, заставляла грустить по ушедшей молодости. Я уединялся и курил, думая о своей опрометчивой женитьбе, о мужьях и женах, принуждающих себя жить вместе и делающих вид, что они вполне довольны своей судьбой. Думал и о Вершникове, жена которому изменила и которой он не мог простить.

В один из таких моментов, когда я одиноко стоял в тамбуре и под мягкий перестук колес курил и думал, ко мне подошли Вершников, Катя и моя жена. Моя жена сказала:

— Иван Маркович (она всегда так ко мне обращалась в присутствии посторонних), не поддержим ли мы компанию нашим друзьям и не пообедаем ли с ними в ресторане?

Я будто давно ждал этого предложения и сразу же согласился. Мы заняли крайний столик возле окна. Получилось так, что я оказался против Кати, а Вершников против моей жены. Обед наш проходил весело, в приятной беседе. Солнце заливало наш стол, искрилось в фужерах с вином, которое чуть подрагивало в наших руках, когда мы подымали дружеские тосты. Фужеры празднично звенели, вплетаясь серебряной мелодией в нашу веселую разноголосицу. Я с удовольствием слушал Катю, которая говорила:

— Да, в дороге и особенно в поездах люди как-то быстро сходятся. И грустно потом расставаться, будто ты прожил с этими людьми долгое время. Правда же?

Она посмотрела на Вершникова так, словно хотела сказать еще что-то такое, что предназначается ему одному. И тот отлично понял все и нежно посмотрел на нее, а потом вдруг на мгновение задумался, словно взвешивая в голове только что сказанное ею.

А Катя в каком-то детском восторге продолжала:

— Мне иногда хочется познакомиться с многими людьми, как вот с вами. Сколько было бы тогда знакомых! Тогда можно было бы найти настоящего, друга. Хорошо, я думаю, искать дорогу к людским сердцам. Если бы только все понимали это…

Она умолкла, глаза ее подернулись легкой грустью. Я ей позавидовал: она-то уж непременно нашла бы дорогу к сердцу каждого, как вот нашла дорогу к моему сердцу, к сердцу моряка и моей жены. И еще я думал, что с такой женщиной, как Катя, жизнь наверно была бы очень интересной.

4

Давно миновали Байкал, Улан-Удэ, Читу. Поезд наш теперь все чаще нырял в тоннели, петлял среди сопок, густо поросших соснами, елями, черной березой. Замечательные места! Я уже не первый раз еду по этим местам, а все равно с интересом наблюдаю эту почти девственную красоту природы. Вот бы где пожить хотя бы с годик, оторвавшись от суеты и сутолоки городской. Поставить в той вон ложбинке, возле речушки, сосновую хижину, насладиться сполна рыбной ловлей, охотой, простором необозримым и покоем. Да вот только как оторваться? Нет, это невозможно. Так уж загнуздала жизнь, что остается только тешить себя сладкою мечтою да любоваться увиденным.

О Вершникове и Кате разговоры не умолкали. Дались они им, этим нашим любопытствующим пассажирам! Даже и старик-букан вроде бы совсем забеспокоился, сказал моей жене:

— Беда прямо! Что же они думают, горячие головушки?

Лена дипломатично промолчала. Кто-то из присутствующих сказал:

— А что им думать? Обменяются адресами — и будь здоров. Мало ли всяких встреч и знакомств в дороге.

Старик с недоверчивостью посмотрел на говорившего. Потом он подозвал к себе Игорька, погладил по головке, спросил:

— Кого ты любишь больше — папу или маму?

— И папу и маму, — ответил мальчуган. — Обоих.

— Ну да, ну да! — поспешил согласиться старик и, отпуская Игорька, вздохнул: — Ах, эти матери…

Старик не напрасно беспокоился. Дело-то тут, как оказалось, было куда сложнее и серьезнее, чем думал я. С Вершниковым у нас наконец состоялся откровенный разговор.

Мы сидели в ресторане и пили пиво. Моряк был в хорошем настроении, даже несколько возбужден. Я его осторожно спросил:

— Павел, ты помнишь наш с тобой первоначальный разговор в тамбуре?

— Да, конечно. Очень даже хорошо помню. Помню и буду помнить, потому что был он для меня, вернее, стал для меня пророческим.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Да, я хочу сказать, — перебил он меня, глядя прямо мне в глаза. — Я хочу тебе сказать, случайный и добрый мой друг Ваня, что предчувствие мое сбывается.

— Выходит, — сказал я, — Катя тот самый человек, о котором ты мне говорил тогда?

Он крепко стиснул мне руку выше запястья и спросил:

— Скажи, Ваня, ты когда-нибудь любил?

— Как еще любил! — ответил я.

— Нет, ты не любил! — сказал он жестко. Я даже несколько растерялся. Он продолжал: — Ты только не обижайся… Я это тебе по-дружески. Но ты знаешь, что такое любить по-настоящему? По-настояще-му! О-о! Уж я-то теперь знаю. Знаю! Ты только это пойми, Ваня! Если бы Катя не согласилась со мной поехать…

Он вдруг умолк и улыбнулся странной, загадочной улыбкой.

— Что ты говоришь? — не поверил я. Мне показалось, что он несет какую-то несуразицу. — Поехать с тобой? А как же муж, ребенок?

— Все это решится на месте. Словом, как бы там ни было, а она теперь уж навсегда моя. Но об этом пока никому ни слова. Понял?

Мне сделалось нехорошо даже, затошнило слегка. Меня всегда чуть тошнит, когда я сильно волнуюсь. Вообще мне страшно было подумать о том, какая семейная трагедия разыграется вскоре.

«И это все любовь? — думал я. — Что же она такое, если делает человека слепым и бездумным? Так просто решить судьбу свою собственную и своего ребенка? Нет, нет! Ничего, пожалуй, из этого не выйдет. Была вон и у меня эта любовь. Была! Я безумствовал, можно сказать, хотел покончить с собой. Но рассудок взял верх, все перемололось, прошло, отболело. И тут тоже все еще может измениться».

Но вот поезд приближался к станции, на которой Катя должна сойти. Вела она себя неестественно возбужденно. То без умолку говорила о разных разностях, то вдруг умолкала и подолгу сидела с тупым выражением на лице. Неожиданно, совсем без всякого повода, завела с Леной разговор о муже, фотокарточку его достала, где он был снят в форме летчика-майора, показала жене и тут же с холодным спокойствием, за которым чувствовалась сложная душевная борьба, спрятала в сумочку. Игорька вдруг отхлестала за что-то по рукам, потом прижала к себе с нежностью и чуть ли не плакала вместе с ним. Беспокойство ее становилось все более заметным по мере приближения к станции. Беспокоился и Вершников, и все мы. Что же будет-то? Что будет?..

Катя то начинала собирать Игорька, то укладывала свои вещи, но, взглянув на Вершникова, тенью появлявшегося в купе, опять садилась на свое место — растерянная, горемычная. Мне было ее жаль. И не верил я, совсем не верил, что она решится уехать с моряком, хотя знал — от женщин можно ждать всего. Вон у Цвейга про женщину сказано… А сколько в жизни таких случаев бывает…

Вершников и Катя отсутствовали где-то около часа. Вернулись, и по их лицам нельзя было понять, какое окончательное решение они приняли. Ясно было одно — разговор у них был серьезный.

У меня еще возникла мысль поговорить с Павлом, может быть, даже уломать его не поступать так опрометчиво, но я побоялся, что моряк не поймет и может еще обидеться.

В вагоне чувствовалась этакая неестественная напряженность. Где-то в противоположном конце вагона пробовали запеть:

Жить без любви, быть может, просто,

Но как на свете без любви прожить?

Но песня тут же оборвалась, и напряжение стало еще ощутимей. Где-то перед самой станцией в вагоне стало сумрачно. Небо затянула темно-лиловая туча, запахло грозой. Но неизвестно еще было, где скорее должна разразиться гроза — там, в небе, или тут, на земле.

Пришел Савраскин, распространяя запах духов.

— Ну что, Катенька, — сказал он, присаживаясь, — будем прощаться? А жаль, жаль. Осиротеем мы без вас. Или вы решили ехать с нами до конца? Вот это было бы совсем здорово!

— Иди-ка ты отсюда, балаболка! — не выдержал старик. — Не суй носа без спроса.

— Ты что, старик, совсем того? — Савраскин покрутил пальцем возле виска, чем еще больше рассердил старика.

— Иди, говорю, а то получишь и того и этого! Я ить не посмотрю, что ты такой умник, живо отвешаю по загривку.

Сказано это было настолько убедительно, что Савраскину ничего не оставалось, как подняться и удалиться.

— Чудак-человек, — сказал уходя.

Никто, однако, даже слова не сказал в защиту Савраскина.

Промелькнули первые строения. Поезд медленно подошел к перрону, остановился. Пассажиры выжидающе замерли. Я увидел майора. Он шел по вагону — высокий, стройный, широкоплечий. Впереди него семенил седоусый проводник. Майор мне показался очень красивым. Мужчина что надо! Игорек, завидев его, бросился ему навстречу и закричал:

— Папа!

Майор улыбнулся сыну, прижал его к себе. Рука моя невольно потянулась к карману, нащупала ореховый портсигар. Опять затошнило, будь оно неладное. Но не успел я сунуть папироску в рот, как чья-то рука молниеносно выхватила ее. Смотрю — это Вершников. Лицо бессмысленное, руки дрожат, губы плотно сжаты и белые, как пергамент. Я ему дал прикурить, и он засосал папироску так, словно намеревался проглотить ее с огнем вместе.

Катя при появлении в вагоне мужа чуть вздрогнула, поднялась, растерянно на него глядя.

— Ты что, Катя? Что с тобой? — спросил майор с легкой тревогой в голосе. — Давай поживее, у нас времени мало. Где вещи?

Кто-то указал на чемодан. Кажется, Хлопов. Майор стянул с полки чемодан, остановил взгляд на Кате, которая все еще стояла в нерешительности, с низко опущенной головой.

— Да что все-таки с тобой? — совсем уже встревожился майор. — Что случилось?

Он с недоумением посмотрел по сторонам на притихших людей, в поведении которых было что-то странное. Взгляд его скользнул по мне, с меня перескочил на Вершникова, ничего не понимая. Лицо его слегка побледнело. Он повернулся к жене, легко тронул ее за плечо, сказал:

— Пошли, Катюша, пошли. Очнись же ты наконец. Поезд не будет нас ждать. Извините, товарищ, — сказал он присутствующим и пошел с чемоданом на выход.

— Мама, пошли, а то поезд нас увезет, — сказал Игорек и взял мать за руку, потянул слегка.

Катя подняла голову, и я увидел в ее глазах слезы. Она глянула на потемневшего, как туча, Вершникова с болью и медленно побрела вслед за мужем и ребенком. Жена моя подхватилась, нагнала Катю и сунула ей в руки забытую ею черную, переливающуюся серебром сумочку.

Уходила Катя при гробовом молчании всего вагона. А когда она вышла на перрон, то все бросились к окнам. В этот момент сверкнула ослепительно Молния и раздался оглушительной силы треск, будто ломалось небо. По крыше вагона забарабанили редкие капли дождя. Катя уже скрылась в белом зданьице вокзала.

Вершников все стоял в той же неестественной позе, как громом пораженный, и курил, курил, жадно втягивая в себя дым, словно решил им удушиться. Жена моя смотрела на моряка повлажневшими глазами, Хлопов так сжимал в руках газетку, что толстые пальцы его посинели, как у мертвеца. Старик сидел с каменным лицом пророка.

Снова сверкнула молния, громыхнуло над головой и покатилось, покатилось, дробясь на мелкие камушки. И хлынул дождь сплошным хлещущим потоком.

Раздался свисток локомотива. Поезд дернулся, и белый одноэтажный вокзальчик медленно поплыл назад. Проползли пакгаузы, куцый блок-пост с человеком, закутанным в дождевик с желтым флажком в руке. И поезд наш, точно освободившись от какой-то тяжести и набирая скорость, рванулся вперед.

А Вершников все стоял и курил. Смотрел я на него и думал: «Ну вот и все кончилось. Вот и вся любовь. И у меня, и у него, и у всех на свете так же. Да нет же, нет никакой любви!»

Так-так-так! — выстукивали колеса. — Так-так-так!

Дождь косо и резко хлестал по окнам вагона и курился водяной пылью. В купе все еще стояла напряженная тишина. А Вершников курил и курил, ни на кого не глядя. «Никакой любви, никакой любви», — билось в моем мозгу, и в подтверждение этого выстукивали колеса.

Вершников вдруг бросил под ноги папироску и сердито растоптал ее. Затем посмотрел на меня долгим взглядом, взял с полки чемоданчик, серый плащ и решительно направился к выходу.

«Да он что? — подумал я, — Совсем свихнулся?» Я хотел броситься следом за ним, остановить, но непонятная сила удержала меня от этого. Люди приникли к окнам, приник и я. Увидел, как фигура человека в черном отделилась от поезда.

Кто-то ахнул, видя всю эту картину. Но моряк не упал, будто поддерживаемый своей любовью. Лишь только покатились под откос блестевшие от дождя камушки и галька.

— Далеко ему придется топать, — сказал старик, тоже смотревший в окно. — Но он дойдет. Он-то уж непременно дойдет.

Я взглянул на заплаканную жену, на посерьезневшую вдруг Любашку, и опять рука моя невольно потянулась к карману. Я вспомнил слова Вершникова: действительно, у меня никогда не было никакой любви.

Так-так-так! так-так! — подтверждали колеса. — Так-так-так!

Я еще раз посмотрел на жену, на ее красивые руки, грудь, шею, на тонкие нервные губы, вздрагивающие от волнения, и она показалась мне совсем чужой и далекой. С глубоким разочарованием отметил я для себя, что оба мы с ней в жизни — случайные попутчики…

Так-так-так! так! — выстукивал вагон. — Так-так-так!..

Я уходил на войну

Лютый мороз стоял в то декабрьское утро сорок четвертого года. Земля трескалась, пощелкивала, дух перехватывало. Косматая, низкорослая вся обросшая куржаком сибирка бухала коваными копытами по укатанной до зеркального блеска и гладкости дороге, трусила, громко фыркала, отдувалась будто от тяжести и стужи.

Я кутался в старенький, весь в дырах, отцовский тулуп, ноги поглубже в солому зарывал. Но мороз все равно неистов был ко мне, тысячью иголок больно вонзался в каждую косточку рук, сковывал, леденил все тело. Из-под лохматого воротника тулупа краешком глаза видел я студеное небо и гаснущие в нем, как искры на снегу, звезды. Низко висела над дальним темным березником громадина-луна уродливой формы. Свет от нее — багрово-кровавый — был холоден и зловещ.

Рассвет молодел, мороз становился все злее, и я не вытерпел: где-то на четвертом километре пути соскочил с саней, побежал следом, колотя рукой об руку. Не я будто, а кто-то другой бежит за ускользающими санями, пытается спасти себя от неминуемой гибели. Хана мне, закочерыжусь…

— Чё, сынок, жарко? — обернулся ко мне дед Меркулов по прозвищу Суета. — Жметь морозец! Терпи, брат. Теперича ты — солдат. Солдату надо терпеть. Привыкать надоть. В Матюшкино приедем — обогреемся. Но, ты, мертвая! — задергал он вожжами.

«Тебе-то что, буржую, — думал я. — Одет, как купец какой. Полушубок почти новый, дубленый, поверх него — доха волчья, на голове треух из мерлушек, на руках — мохнашки пестрые, кривые тарбаганьи ноги в белых, из зайца, унтах. Такому никакой мороз не страшен, а вот мне…»

Я еле нагнал сани, упал вниз лицом и замер, прислушиваясь к гулкому бою сердца. Казалось, будто совсем остановилось время. Будто плыву я куда-то назад, назад… А впереди-то сто с лишним километров пути. Сто с лишним километров по такой-то стуже! Хана, хана, замерзну к хренам, окочурюсь где-нибудь на полдороге между селениями. Кровь-то не больно греет. Да и с чего ей греть-то? С тех самых пустых щей, что получал я по талончикам в совхозной столовке? От голода в желудке постоянно сосало до тошноты. А в то утро особенно.

Со мной в холщовом мешочке была провизия: пайка овсяного, горько-колючего хлеба, кусочек кровянки, кружок замороженного молока и ржаная, наполовину с тертой картошкой шаньга. Шаньга была помазана сверху не то сливками, не то взбитым яйцом. Скорее всего яйцом.

И кровянку и шаньгу принесла мне на дорогу Петровна, жена кузнеца Афанасия Дятлова, у которого я работал молотобойцем. Шаньги было две, и кровянки было побольше, но половину кровянки и одну шаньгу отдал я маленькой сестренке Капе и брату Митьке. Свое они съели сразу же, а вот я… Не-ет, мне надо терпеть. Впереди-то день целый, рассчитывать не на кого.

Я старался думать о чем-то другом. Вспоминалось почему-то детство. Один лоскуточек, одно светлое звенышко из него. Будто в волшебную трубочку увидел я широкое поле в горячем свете солнца. По всему полю — островки цветов, то ярко-лиловых, то нежно-пурпурных, то темно-синих или желто-белых. Между тех островков тихонько и мягко катит наш ходок. Я сижу на свежескошенной пахучей траве и смотрю, как поодаль серебристым дымком стелется ковыль. А вот движется навстречу переднему колесу шапка белоголовника. Я ловлю ее и срываю, чтобы лизнуть кончиком языка сахаристую пыльцу. Мне хорошо и бездумно. Рядом отец. Он сидит в передке боком ко мне — молодой, красивый. Лицо загоревшее, из бронзы будто. Отец крепко поработал, перенося и сметывая в стожок копешки сена близ Гагауч-озера. Теперь вот, всем довольный, напевает тихонечко. Зеленоватые глаза его прищурены от солнца и устремлены куда-то далеко, за белесый горизонт, туда, где плывут и качаются, качаются и плывут заснувшие в июльском зное одинокие три березки.

Трансва-аль, Трансва-аль, страна-а моя-я,

Горишь ты-ы вся-я в огне-е-е…

На свой манер, врастяжку и задумчиво поет отец, и голос его, тихий, задушевный, распаляет мою детскую фантазию, будит во мне воображение. Горит сплошным огнем не знакомая мне страна Трансвааль, сидит под деревом старик, сыновья которого сражаются за свободу…

Да, война, война!..

Я мысленно переношусь на наш фронт, где теперь отец мой и брат. Вижу их вместе в заснеженном окопе с винтовками в руках. Вот и сейчас прозвучит это «За Родину!» и… Нет, не верил я, что их может убить. Не думал как-то об этом. У меня были на то основания. Вон отец, он и в гражданскую воевал, и с японцами на Халхин-Голе дрался, и всю финскую пробыл, а целый остался. Даже никакой царапины. Отец говорил, что он удачник. Такая будто у него природа. Ну, а все мы, его сыновья, очень были на него похожи. Выходит, и мы были удачниками.

Только что ж это за удача? Моя, например. Впереди неизвестно что, а там, позади, за морозной далью осталось мое прошлое с покосившимся крестом на могиле мамы, с тяжелым молотом и горном, возле которого обогревал я свои босые, покрасневшие, как у гуся, от осенней слякоти ноги, с голодными ребятишками, глядевшими на меня с тоской, разрывавшей на части мое сердце. Такая вот удача.

Я, по сути, бежал от маленьких сестры и брата, оставив их на дряхлую старушку. Но разве я мог поступить иначе? Я достаточно вырос, чтобы держать винтовку и стрелять!..

В Матюшкино мы притащились с восходом солнца. Село нас встретило ленивым лаем собак и запахом березового дыма, густо валившего из всех труб. Бревенчатые избы будто съежились от стужи, глядя на нас бельмастыми от куржака окнами. В одной из таких изб мы обогрелись возле весело потрескивающей буржуйки и снова тронулись в путь.

Теперь нас было трое. С нами ехала девушка лет двадцати или чуть постарше. Попросилась подвезти до райцентра. Ничего так из себя девчонка. Росточком маленькая, щупленькая, с живыми серо-зелеными глазами и обветренным симпатичным носиком. На ней голубенькое пальтишко с облезлым воротником из хорька, кожаная шапка-ушанка, синие шаровары, заправленные в голенища черных добротных катанок. В руках у нее был желтый, под крокодилью кожу, потертый портфель на два замка. Такие портфели видел я у инспекторов и разных там агентов, что наезжали откуда-то оттуда в наши глухие края.

«Интеллигентка!» — неодобрительно подумал я, исподтишка рассматривая попутчицу. Суета тоже обошелся с ней не очень-то ласково. На ее объяснение, кто она и зачем ей надо в райцентр, он махнул рукой:

— Да что там! Места в санях хватит. Вот токо боюсь, как бы ты, девка, не закочерыжилась дорогой-то. Уж больно легко одета, милая. Не по такой стуже.

— Ничего, — возразила она, — не замерзну: привычна.

— Ну раз так — полезай в сани. А если что — к солдату вон моему приткнешься. Вдвоем-то теплей будет.

Дед плутовато мне подмигнул. В прокуренных усах его пряталась хитрая ухмылка.

«Ну и чего ты, старый хрен, лыбишься? — чуть ли не сказал я от злости. — Ну и приткнется, так что? Деваха она вроде ничего, не обижу, поди. Не в тебя ж, этакого буржуя!..»

Она на меня глянула, и я почувствовал себя сразу как-то неловко. Стою длинный, как гриб-поганка, в заплатной фуфайчонке, в братниных, тоже заплатных, штанах, в пимах-бахилах, подшитых мною накануне резиной от автомобильного ската. А-а, ничего! Теперь не один я в таком-то наряде.

— Садись уж! — сказал ей грубо и первый вскочил в сани и завернулся в тулуп.

Она умостилась рядом, и ее левое плечо слегка касалось моего предплечья. Я чувствовал неудобство. Мне теперь нельзя было пошевельнуться, даже кашлянуть или высморкаться. Вот еще!..

Время текло медленно и незримо, словно вода в реке, скованной льдом. Повизгивали сани, озябшие придорожные кусты тальника проплывали мимо в сонном молчании. Молчали и мы — она, я, Суета. Но я знал: долго нам так не просидеть — мороз доймет.

Солнце висело низко в фиолетовом кругу, сверкал холодным, неприветливым огнем снег. В открытом поле вдруг задул сиверко — колючий, злой. Зазмеилась между снежных гребней поземка, белыми волчками перебегая наискось дорогу.

Девушка съежилась, губы у нее посинели. Она поглубже натянула шапчонку, подняла воротник и уткнулась в него. Рыжие волосинки хорька тут же стали обрастать голубым инеем. Иней посеребрил и лохматый околыш шапчонки, пушистой бахромой повис на ее длинных ресницах. А я думал, что вот сейчас прямо у меня на глазах вся она покроется снегом и уснет под ним навсегда. Мне стало ее жаль. Сбросил с себя тулуп и сказал:

— Хочешь, укроемся вместе?

Она будто того и ждала. Два изумрудных глаза радостно засверкали из-под белых ресниц. Она кивнула и произнесла тихо:

— Да!

Мы укрылись тулупом с головой и сразу же из морозного дня перекочевали в летнюю ночь. Мы будто очутились в очень тесном шалаше, вход в который был наглухо закрыт. Только дырочки в тулупе напоминали звезды. Ночь, звезды, шалаш, и мы с ней вдвоем. Суета не шел в счет. Он был где-то там, далеко от нас, совсем-совсем в другом мире.

Не знаю, откуда у меня, сельского парня, нашлось тогда столько и смелости и внимания к девушке. Мне почему-то стало казаться, что один я отвечаю теперь за ее жизнь. И я грел ее тонкие, хрупкие пальцы в своих широких, грубых от кузнечного молота ладонях, а она рада была этому. Близость ее, безропотная покорность вызвали во мне незнакомое до этого теплое, нежное чувство. Мне хотелось сделать для нее еще что-то хорошее, приятное.

— А ногам не холодно? — заботливо спросил я. — Ты их поглубже в солому зарой. Как я вот.

— Спасибо! — Ноги ее завозились возле моих. Мягко зашуршала солома. — Ты такой… А сперва мне показалось…

Она умолкла, и я почувствовал на себе ее взгляд. Приятно мне было слышать ее тихий, ровный голос, будто пробившийся из-под земли источник, нежно и ласково журчащий. И все беды, все невзгоды отодвинулись в сторону.

Была только она, я да маленький мир шалаша, в котором нам вдвоем нисколько не было тесно. Я держал ее руки и ощущал ее сердце, которое билось трепетно и нежно.

— Вам не страшно? — спросила она неожиданно.

— Чего? — не понял я.

— На фронт не страшно ехать?

«За кого она меня принимает?» — подумал я и внушительно ответил:

— Я не ребенок, чтобы бояться. Фашистов надо бить.

— Конечно… — согласилась она и опять спросила: — Девушка у тебя, наверно, осталась? Или ты никого еще не успел полюбить?

Я тут же почувствовал на себе сатиновую, много раз штопанную мною же рубашонку, братнины заплатные штаны. Ох, как они меня всегда смущали перед девчонками!

— Что же ты молчишь? — допытывалась она. — Или любил кого?

— Нет, никого, — признался я и в свою очередь спросил: — А ты? Ты любила?

Она ответила не сразу. Я попытался рассмотреть ее лицо. Оно было близко-близко от моего лица, но я видел лишь губы и широко раскрытые глаза. В глазах этих, как в глубоких родничках, светились звездочки. Мне показалось, будто я уже где-то видел эти глаза, нос, губы. Теплая волна пролилась мне в душу. Я готов был отдать ей все, всего себя, ничего не требуя взамен.

— Я да… Я любила… — сказала она и, помолчав, добавила: — Но его уже нет. Погиб он…

Я вспомнил своего брата и ту круглолицую молоденькую учительницу из нашей школы — Надежду Ивановну. На днях она опять у меня спрашивала о брате. В ее глазах было столько тревоги!

Мы замолчали надолго. Будто целая вечность прошла мимо нас. Целую вечность повизгивали полозья, целую вечность бухали и бухали о дорогу кованые копыта сибирки.

— Эй, вы там! — послышался вдруг из другого мира приглушенный бабский голосок Суеты. — Чё притихли? Не задубели чай?

— Не-е, — отозвался я, хотя уже не чувствовал ног.

Неожиданно что-то тяжелое упало на нас сверху, и в шалаше нашем стало совсем темно и глухо, будто на нас опрокинули воз сена. Я догадался: Суета расщедрился, укрыл нас поверх тулупишка своей дохой.

…Где-то на повороте сани наши с разгону ударились, видно, об пень или о кромку снежного наста, и девушку отбросило от меня. Я подхватил ее на краю саней, привлек к себе и ощутил ее горячее дыхание на своем лице. Сердце забилось гулко, и мне отчаянно захотелось поцеловать ее. Но я не решался: вдруг обидится. Она оказалась смелее меня, взволнованно прошептала:

— Чудной! — и поцеловала в губы.

Я тут же обнял ее и тоже поцеловал. Полушутя, полусерьезно она сказала:

— Вот уж и видно, что никого не целовал.

— Никого, ей-богу, никого! — почти закричал я, и она тут же закрыла мне рот своей маленькой теплой ладошкой.

— Тише! Старик…

— Он глухой, — соврал я, но она, кажется, не поверила мне.

— Чудной! — опять сказала она и опять поцеловала.

Тогда я сграбастал ее по-мужицки бесцеремонно в охапку и крепко, до хруста костей, прижал к себе. Она молчала, она была покорна. Я целовал, целовал ее, зажмурясь, будто от солнца, а она, запрокинув назад голову, неровно и горячо дышала. А потом сказала:

— Целовать надо так, будто ты что-то даришь. Вот так…

Это был какой-то неистовый порыв, какое-то безрассудство. Я упивался своим мгновенным счастьем, пьянел от поцелуев, как от крепкого вина, как от первой затяжки злого самосада, забыв обо всем на свете.

Потом мы слезли с саней, шли по укатанной до блеска дороге и дурачились. Она хлопала меня по руке и бежала вперед, говоря: «Догони!» Я устремлялся за нею, но задубевшая на моих пимах резина скользила, и я падал. Она заразительно смеялась, и на ее симпатичном облупленном носике сбегались милые морщинки. Глядя на нее, смеялся и я. А один раз я догнал ее, обхватил руками, и мы вместе полетели в снег. Она оказалась подо мною. Глаза ее были устало смежены, а губы — в настороженной улыбке, припухшие от поцелуев, сочные, как переспевшая малина, — губы чуть вздрагивали. Вздрагивали и длинные черные ресницы. И показалось мне, будто она нарочно заснула и ждет теперь, чтобы я разбудил ее. Как в той сказке, где околдованную злой ведьмой принцессу принц поцелуем возвращает к жизни. И я поцеловал ее в трепетные губы. Она не проснулась. Тогда я поцеловал еще и еще. «Принцесса» открыла глаза и почему-то грустно сказала:

— Какой ты…

Я заглянул ей в глаза и попытался ее снова обнять, но она легонько отвела мою руку, поднялась и пошла по дороге. Я виновато молчал, глядя на светло-серую стену алапов — камыша, выступавшего впереди нас. Где-то за теми алапами скрылись наши сани, и надо было их нагонять. Сказки больше не было.

Но когда вошли мы в узкий коридор камыша, она снова повеселела, прытко так забежала мне наперед, заиграла изумрудными глазами и, тормоша меня за рукав фуфайки, сказала:

— Ну чего ты? Я же ведь так, просто… Ну дай поцелую, чтоб не сердился. — И потянулась ко мне.

Мы нагнали сани, вконец запыхавшись. Суета ухмыльнулся в матовые сосульки на усах и бороде, сказал:

— А-а, прилетели снегири со свадьбы снегириной. А я тут уж, старый хрыч, думал, не грузди ли уж отправились собирать, едят тя мухи!

— Что ты, дед Меркулов, — сказал я, видя, как засмущалась она, — какие теперь грузди?

— Ну да я ить так, про между прочим, — стал оправдываться старик и опять плутовато мне подмигнул.

Приехали в деревушку, утонувшую в сугробах. Как только вскочили мы в тесную, полутемную избу с безликими образами в красном углу, она скоренько скинула с себя пальтишко, шапчонку, стянула катанки и шмыгнула на печь. Поманила меня глазами, и я тоже вывернулся из настывшей одежонки и тоже — на печку, к ней.

Едва я очутился возле нее, как она с радостью приникла к моему плечу щекой и я обнял ее чуть ниже острых лопаток так, что две репки ее грудей уперлись мне в грудь. Благословенный миг! Сердце мое зашлось в гулком бое, и я всем существом почувствовал, как на бой моего сердца часто-часто билось, трепетало, словно пойманная в руке пташка, ее маленькое сильное сердечко. Она откинула назад голову, и темные колечки ее волос рассыпались по ржи-рощонке, сушившейся для помола на кулагу или сусло.

Поцелуй был долгий. Я не хотел так скоро расставаться с ней и задохнулся. Она просительно на меня посмотрела, сказала тихо:

— Не так, крепче!

Мы отодвинулись подальше к запечке, к голбице, на которой в вязанках хранился золотистый лук и шуршали тараканы.

— Ты теперь мой, мой! — счастливо и горячо шептала она, прижимаясь ко мне, не ведая того, какой огонь любви и страсти разжигает во мне.

Целуясь, мы не заметили, как на печку заглянула хозяйка дома и попросила нас подать щепок, чтобы разжечь самовар. Она виновато улыбнулась и сокрушенно покачала головой.

— Господи, — донесся уже снизу ее голос, — такое кругом горе.

Потом мы сидели с ней за столом. Мы сидели рядышком, как жених и невеста. Я извлек из мешочка почти весь свой дорожный запас и поделился с нею. Она не стала отказываться, глянув лишь на меня с благодарностью.

На столе пыхтел самовар с конфоркой, он почему-то напоминал мне городового из кинофильма «Юность Максима». Хозяйка дома, расторопная, хлопотливая женщина с усталым лицом, поставила на стол кружки и кринку с квасом. Квас был устоявшийся, бражный. Я выпил полкружки и опьянел. В голове зашумело, как в кузнечном горне, раздуваемом мехом, а в животе приятно зажгло. Все вдруг по-чудному изменилось, и мне стало весело. Я смотрел только на нее, и мне она казалась самой красивой в целом свете.

Мне вспомнилась почему-то та шумная свадьба, которую сыграли года за два до войны в нашей деревне. Только что вернувшийся со срочной службы широкоплечий красавец Серега Вяльцев взял себе в жены самую красивую девушку на селе — Марину. Они сидели рядышком за свадебным столом, как и я вот с нею теперь. Только тогда на той свадьбе было торжественно, шумно — дым коромыслом, а тут…

От этих воспоминаний сделалось мне немножечко грустно. Как ведь бывает в жизни! Работали люди, веселились, и на тебе — война. И я уж вырос, совсем мужчина. Вчера еще будто играл в войну, а сегодня вот иду на войну настоящую…

Суета запряг лошадь, и мы распрощались с гостеприимной хозяйкой, с ее низеньким, с заиндевевшими окнами бревенчатым домом.

Много мне потом приходилось встречать на своем пути таких же домов с такими же добрыми, сердечными хозяйками, но тот дом навсегда остался в моей памяти. За его столом я будто отпраздновал свою свадьбу. Где ты теперь, моя неназванная невеста, моя первая любовь?

Прощались мы с ней в райцентре на постоялом дворе. Прощались, чтобы никогда уж не встретиться. Она подала мне руку и деланно веселым голосом сказала:

— Ну вот и все! Как говорят, не поминай лихом. Воюй и возвращайся с победой!

А я смотрел на ее губы, те самые губы, которые лишь я целовал после того, погибшего на фронте, парня, и мне хотелось сказать: «Ты моя, моя! Я хочу, чтобы ты ждала меня, сколько бы ни продлилась эта проклятая война!» Но я не сказал этого. И распрощались мы, не догадавшись даже сказать друг другу своего имени.

Я проводил ее за ворота и долго еще смотрел вслед, стараясь навсегда запомнить маленькую, хрупкую фигурку в голубеньком кургузом пальтеце. Медленно, нехотя уходила она по извилистой, проторенной в снегу ленточке-дорожке. «Прощай! Прощай!» — мысленно кричал я. И она, будто услышав, обернулась, помахала рукой в синей варежке и крикнула в ответ:

— До свидания!

И скрылась за углом дома. И все.

Когда я вернулся в дом, Суета подозрительно на меня посмотрел и объявил, что через полчасика поедем, чтобы успеть добраться засветло еще до одной станции. Устало опустился я на крашеную лавку и стал невольно смотреть через морозные елочки окна в направлении, куда только что ушла она. Громко тикали в доме часы-ходики, сердито гремела посудой молодая хозяйка, и хныкал, надоедливо хныкал карапуз, прося у матери сырник:

— Мама-а, дай сы-ырника! Дай сырника, ма-ма-а-а!..

И вот тут-то я вдруг словно пробудился от приятного сна и вновь соприкоснулся с суровой прозой жизни, где для меня было оставлено самое безрадостное продолжение этого дня. Тоска вдруг на меня навалилась, зверски засосало сердце. Мне не хватало ее! Нет, так нельзя! Сейчас же, немедленно надо еще раз увидеть ее. Надо… Подхватился, сказал Суете, что я должен бежать по делу очень, очень важному. Старик тупо на меня посмотрел, сказал:

— Ну-ну, ступай. Седня мы уж не поедем, ночь передохнем. А ты, Василий, иди, раз надо. Иди, сынок…

Я торопливо шел по улице от дома к дому, позирал на окна, но ни в одном не увидел серо-зеленых глаз, ее дорогого лица. Это было печально.

Совершенно подавленным возвращался я на постоялый двор. И тут мне попалась на глаза вывеска: «Почта». Я решил узнать, нет ли для меня писем. Ни от отца, ни от брата ничего не было давно. Последнее письмо от отца было из-под Ленинграда. Он писал, что воюет, бьет фашистов, и просил меня быть хозяином в доме, смотреть за ребятишками. Еще он писал, что хотя и тяжело ему там без нас, но ничего не поделаешь — война. Кому-то во сто раз тяжелее. Это, наверно, он имел в виду ленинградцев, находившихся в голодной блокаде.

Тогда же я ответил отцу, что все мы живы-здоровы, целуем его, и желаем поскорее вернуться домой с победой целым и невредимым. Я не писал ему о том, что где-то под Гомелем погиб смертью храбрых его лучший друг и тезка Алексей Юрков и что недавно вернулся из госпиталя без обеих ног и с покалеченной правой рукой сосед Григорий Луковцев. Не хотел расстраивать отца. Ему там и без того своих несчастий хватало. Письмо я закончил бодро, написав, что расту быстро и, наверно, доведется еще нам вместе громить врага. Ответа я так и не дождался и думал, что, возможно, теперь перехвачу его тут. А может, от брата есть. Может, он не мне, так хоть своей учительнице написал. Брала же она у меня его адрес.

Я дернул на себя тяжелую, обитую соломой дверь и переступил высокий порог. Входя, я слышал дробное постукивание, точно где-то под полом работал плохо отрегулированный движок. Это за стеклянной перегородкой светловолосая бледнолицая девушка штемпелевала письма. При моем появлении она прекратила работу и подняла на меня вопрошающие светло-голубые глаза.

Для приличия я помялся, затем спросил — нет ли случайно почты для нашего совхоза. Она ответила, что есть, и тут же достала откуда-то из-под стола пачку писем.

— Вы новый почтальон? — спросила.

Я все ей объяснил. Она еще спросила мою фамилию, и ее худенькие светлые ручки привычными движениями стали перебирать конверты. На стол падали квадраты и треугольники. Больше — треугольники.

Половина писем была уже на столе, но я не терял надежды: и мне что-нибудь должно быть.

Вдруг рука девчушки замерла на сером, вдвое сложенном листочке. Мне хорошо были знакомы такие листочки. Они не приносили людям радости. В них были слезы сирот и вдов. Я испугался. Горячая волна, сменяясь холодной, прокатилась по всему моему телу от головы до пяток. «Кто? Отец?.. Брат?.. — больно хлестнула мысль. — Нет, нет, это не мне», — силился я себя успокоить, но по растерянному выражению лица девчушки, по тому, как она неловко пыталась спрятать листок между конвертами, я с ужасом все понял.

— Дайте! — потребовал я и не узнал своего голоса — глухого и сиплого. Девчушка попыталась что-то объяснить, но я перебил: — Дайте!

Развернул листок: «Отец!!»

Не помню, как вышел из конторы, как брел по глубокому снегу в неизвестном направлении. Только больно стучало в висках: «Отец! Отец! Отец!..»

Опомнился я у рва, занесенного снегом. За ним виднелся мелкий березник, а дальше — безлюдное поле, над которым полыхала багровая заря, и снег в ее отблесках казался кровавым. Он был окрашен кровью отца.

Я опустился на насыпь и зажал голову руками. И опять привиделось поле, усеянное цветами, и мы с отцом на ходке.

Сы-ынов всех де-евять у-у-у меня-я,

Трои-и-их уж не-ет в жи-ивы-ых…

Звучала в голове эта песня, и я почти простонал:

— Нет, тятя, не девять нас, а только трое. И все мы живы, а вот тебя…

И опять встает перед глазами эта картина: урчат грузовики, набитые мужиками, слышится плач женщин, детей. Рядом со мной мама с сестренкой на руках, старший брат и младший. Младший хнычет, а у меня лишь в горле комок. Отец целует нас по очереди, говорит матери, нам:

— Ты, Дуня, береги их тут. И себя… А вы, сынки, слушайтесь. Мы скоро вернемся. Сломаем мы немцев. Что они, а что мы?..

Слова отца перемешались с глухими ударами мерзлой земли о крышку гроба мамы.

И вот ни мамы, ни отца. Горе петлей захлестнуло меня, и нечем стало дышать…

На постоялый двор пришел я, когда над землею опустились ранние зимние сумерки и в небе зажглись первые робкие звезды. Суета совсем уж расположился на ночевку. Разбросил на полу возле стола свою доху, снял унты и теперь сидел на скамейке в черных чулках и курил перед сном. На меня посмотрел так, словно собрался мне что-то сказать или о чем-то спросить, да так и не решился.

— Будем выезжать, дед Меркулов, — сказал я ему. — Запрягай лошадь. Да что ты смотришь на меня так? Слышал же, что я тебе сказал.

Старик крякнул, как на морозе, поспешно натянул на свои кривые ноги унты, почти машинально сорвал с деревянного гвоздя в стене свой малахай и торопливо, безропотно стал натягивать его на косматую, седую голову.

И снова мы были в пути.

Поют и поют свою бесконечную, грустную песню полозья, бухают и бухают копыта, сердито покрикивает на лошадь Суета. Медленно, как живые призраки, ползут назад, в холодный сумрак ночи, придорожные кусты краснотала. Над нами повисло огромное, все в звездах небо. Прямо посредине него, через весь этот звездный хаос, белой дымкой, подобно широкой реке, пролег Млечный Путь.

Слышал я, будто вдоль Млечного Пути летят весенними и осенними ночами птицы с юга на север и обратно. А вот теперь вдоль этого пути, с севера на юг, ехал я. На фронт. Громить ненавистного врага, мстить за смерть отца, за все то горе, какое он принес на нашу землю…

Синеет речка Тара

1

Осенью 1942 года в далекое сибирское село Порань, что стоит на тихоструйной речушке Таре, пришел с фронта солдатский треугольник на имя колхозницы Сусаньи Башкановой.

Все эти неимоверно долгие дни жила Сусанья в тревожных ожиданиях — не было никакой весточки от сына Тимоши. Сердце материнское предчувствовало беду. А тут еще ночами пощелкивала в доме матица — не к добру это. Прежде она почти не верила в бога, но теперь все чаще стала мысленно обращаться к всевышнему, прося услышать ее материнские молитвы и защитить, оградить от пули вражеской, от сабли острой и огня-пламени сыночка Тимочку. За мужа Дементия молила тоже, и вышло так, что теперь муж Денюшка, как ласково она его называла, лежит тяжело поранетый в далеком северном госпитале, а где он, тот госпиталь, — бог его знает. Денюшка известил недавно письмом о своем горе. Но с горем этим можно еще мириться, ежели теперь вон кругом горе почернее — идут и идут похоронки.

«Ох, только бы не это, — просила Сусанья своего бога. — Спаси и сохрани, господи…»

И вдруг — это.

У нее дрожали натруженные после работы на ферме руки, когда она принимала от почтальона деда Фатея этот злосчастный треугольник. И боялась развернуть его тут же: испугал незнакомый почерк. И все уже в ней гудом гудело, криком кричало, когда она разворачивала этот треугольник.

Только первые строчки пробежала глазами, как тут же и оборвалось все внутри. Со смертельно бледным лицом опустилась она на лавку.

— Ой! — то ли вскрикнула, то ли простонала, и вся так и закаменела.

Из остановившихся глаз выкатились две тяжелые, как ртуть, слезинки и упали со звоном на заскорузлую телятницкую юбку.

Васька и Володька тоже оцепенели возле матери, поняв, что в дом пришла беда.

— Мама! Ну, ма-мочка! — затормошил ее за плечи старший — Васька.

Она вздрогнула, посмотрела на сына каким-то диким, отсутствующим взглядом обезумевших темных глаз.

— Нет, нет, нет, — словно протурусила она болезненно, до сыновей непослушными руками дотянулась, прижала их к себе и занемела.

А в висках больно стучало: «Нет, нет, нет!» И вся-то как в угаре — туман сплошной поплыл перед глазами, земля зазыбилась. И боль, ужасная, тупая, сдавила грудь, сердце — дышать стало нечем.

«За измену Родине», — кроваво полыхали незнакомые строчки, но никак не хотелось этому верить. Нет, нет! Тима не мог. Ее сын не мог изменить. Так за что же они его, за что? И жить больше не хотелось.

Какой-то фронтовой Тимин товарищ писал, что расстреляли его без суда и следствия. Безвинно расстреляли. И клялся тот товарищ, что отомстит за смерть друга, и просил ее, чтобы она собрала все свое мужество и чтоб сердце ее материнское превратилось бы во всесжигающую ненависть к палачам ее сына и других истинных патриотов отечества.

Сусанье хотелось завыть волчицей и бежать, бежать куда-то на край света — от горя ли страшного, от самой ли себя, но бежать, бежать до полного изнеможения, чтобы и упасть бездыханной.

Вот уже и нет больше сыночка ее Тимочки — тихого и ласкового. Его расстреляли за измену Родине. Расстреляли… О-о-о! Да какое же материнское сердце снесет такой удар? Вечный позор матери, родившей и вырастившей сына-изменника. Вечный-вечный позор… И зачем тогда жить? Лучше умереть, руки на себя наложить… А как же тогда ее дети — Васька и Володька? В чем же они, эти ее неслухи, виноваты? Совсем-то тогда осиротеют. Совсем…

— Нет больше нашего Тимочки, — сказала она ребятишкам и легко так отстранила их от себя. — Убило моего сыночка, а вашего братца. Ох, убило!

Сказать правду — упаси боже! Знать им такое нельзя. Васька в шестом уж классе, книжки про героев читает, а тут…

— Ух, гады! — по-мужски тяжело сказал Васька. Кулаки его стиснулись до белизны, а лицо стало бледным, совсем бескровным. — Ух, проклятые!

Ваське сейчас бы прямо туда, на фронт, автоматом бы строчить, строчить, пока всех до единого сволочей этих фашистов… Всех до единого! Он рыжую шубенку быстренько на себя, схватил шапку и, давясь слезьми, выскочил вон. Пошел поделиться страшным своим горем с дружком Петькой Бугровым.

Через какое-то время приползла Петькина мать Марья Бугрова, одних с Сусаньей лет женщина. Она через порог едва переступила, как тут же и запричитала слезливо:

— Ой горюшко да разнесчастье лихое, соседушка ты моя дорогая! И ты вот теперя без сыночка свово Тимочки. Ох, ох!

Марья опустилась на скамейку, тяжело расплываясь грузным, большим телом. И лицо ее по-старушечьи огрузло, хотя и годами не так еще стара — чуть-чуть за сорок. На мужа Митрия похоронка была, а сына Михаила в середине лета на войну снарядила, теперь вот носит в сердце тревогу. Мишка-то еще не на фронте, обучается пока где-то тут, в Кузнецке, да скоро, скоро повезут и его туда, в тот ад кромешный. А какие они вояки? Совсем ведь ребятишки, вчера только школу закончили, вчера по восемнадцать сравнялось, а уж и воевать надо, головушки свои буйные ложить. Вот и Тимочка… Дружки были они с Мишей, на фронт вместе рвались, да каждому пришел свой черед.

У Сусаньи опять все закипело внутри от причитания Марьи. И прошлое нахлынуло, захлестнуло жгучей волной. Так тяжело и так горько было ей теперь вспоминать это. Когда еще Тима был в Кузнецке, она получила от него письмо. Сын писал, что через неделю-другую их отправят на фронт, и очень просил приехать на станцию. И день указал, когда они туда поездом приедут. Проездом, значит, будут. «Приедь, мама. Может, и не увидимся больше», — писал Тима.

И Сусанья засобиралась. С письмом сына пошла она к председателю сельсовета Матвею Силычу Крикунову. Был Крикунов человек уважительный, давно уже работавший в Порани и ставший совсем своим человеком. Он выслушал Сусанью внимательно, даже письмо Тимино прочитал, долго думал, а тогда со вздохом сказал:

— Отговаривать тебя в таком разе, Башканова, я не могу. Не имею права. Но работа же ведь. Каждый час нам теперь дорог, каждая минута на строжайшем учете. А погода какая? А транспорт? Больше ста километров по такой-то слякоти?.. Жалко мне тебя, Башканова, намытаришься только, изведешься. А может, случится и так — не будет его в тот день на станции. Может, позже поедут, а то и поезд на станции не остановится — проскочит. Такое сейчас время… Но смотри сама. Два грузовика эмтээсовских хлеб повезут послезавтра… Как грузчика направлю. Желаю!

И Сусанья поехала. До большака не дотянули грузовики, в солончаках застряли. Буксовали, буксовали они в той гиблой солончаковой низине, а дождь беспрестанно моросил — надоедливый, холодный, сентябрьский секолист. Сусанья подумала, подумала, что этак они и за двое суток не доберутся до места, а дома — ребятишки одни остались. Подождала еще с часик, поболе, помокла, совсем продрогла и вернулась назад. Прошлюндала в чирках по вязкой грязи четыре версты, вымокла основательно. И сумка холщовая, в которой везла сыну сколько-то пирожков с капустой и морковкой, две ржаных шаньги, немного сбитого из сливок масла, — тоже вымокла, в воде ровно побывала.

Плакала потом, что зря вернулась, да было поздно. Оказалось, грузовики выбрались из солончаков, сходили на станцию и назад пришли через трое суток. Сердце разрывалось, когда виделось ей, как сынок Тима мечется по перрону, ее, мать свою родную, высматривает. И горько потом рыдала над письмом, в котором Тима писал:

«Мамочка! Я так был раздосадован, когда нигде тебя не увидел. А так хотелось, так уж хотелось еще раз посмотреть в твое дорогое лицо, милая мамочка! Но не горюй. Вернусь с фронта — радостней будет встреча, если не погибну героем. Но постараюсь остаться живым. Буду жить твоим материнским благословением и любовью к Родине. Твой сын Тимофей Башканов».

После того случая в волосах у нее прибавилось седины, а на лице — морщин. А теперь за одну только ночь Сусанья совсем постарела. Глубокие морщины очертили рот, легли под глазами, в которых навсегда уж затаилась глубокая материнская скорбь. Ночь напролет Сусанья не сомкнула глаз, промаялась, как в горячке. Она охала, стонала, тянулась в темную пустоту ночи руками, чтобы защитить сына от позорной смерти. Да как же это так? Мыслимо ли смириться с тем, что сына ее, честного и совестливого, расстреляли как изменника Родины. До конца дней своих мучиться ей теперь мукой жестокой. Только не труса и не изменника Родины родила и воспитала она! Нет, нет! Ни за что с этим не смирится, И неожиданно пришло отчаянное решение.

2

Рано-ранешенько поднялась Сусанья будто вся побитая, затопила печь, картошки для ребятишек сварила в чугуне, испекла на бараньем жире пшеничных лепешек, сдоила коровенку. Делала все это ровно не своими руками, думая о погибшем сыне, о муже, которому она ничего не напишет о случившемся. О ребятишках думала, что вот должны они оставаться дома одни на много-много дней, если ничего с ней не случится.

Одела Сусанья чирки с шерстяным чулком, плюшевую старенькую душегрейку, что сохранилась от самого девичества, голову повязала черным кашемировым платком и Пошла в сельсовет.

Солнце еще дремало за дальним окаемом темного леса, что по ту сторону речки Тары, но село уже пробудилось. Всегда-то люди по селам и деревням вставали раным-рано, а теперь и подавно. Надо было пшеницу на току домолачивать, триеровать и перевозить подводами в амбары или сразу же эмтээсовскими грузовиками отправлять на станцию. Грузовики придут потом, может, к обеду, если ничто не задержит, а вот подводы с людьми уже снарядились на ток. Потеплее одетые бабы и девки сидели в фургонах, свесив промеж дробин ноги и тихонько переговариваясь. Грубоватый голос бригадира Мишки Косорукова поторапливал:

— Давай, Матрена, поживее — люди, поди, ждут!

Сусанью увидел, спросил:

— Ну что, Мелентьевна, не поедешь седня? — и посочувствовал: — Слыхал — горе у тебя большое. Да-а-а… Что тут поделаешь? У всех оно теперь.

Мишка картузишко за козырек на клинистой седой голове передернул, виновато отвел в сторону глаза, вздохнул. Бабы в фургоне тоже завздыхали, заохали. Некоторым из них — Сусанья знала — уже были похоронки.

Ступила Сусанья на деревянный мостик, остановилась невольно, глядя больными глазами на светлую, переливающуюся рябью ленту реки. Лента эта терялась среди травянистых берегов с камышовыми заводями и кустарниками ивняка и краснотала. Курилась розовой дымкой вода, хлюпала, журчала между сваями. Речка Тара о чем-то говорила ей, Сусанье, что-то напоминала.

О, как много было связано с этой неспокойной речушкой у Тимы! С малых лет пропадал он на этой речке, а Сусанья все боялась, как бы не утонул сынок. А он, Тима, со временем обзавелся удочками, подымался чуть светочек и бежал, торопился на речку, на ее зеленые ласковые берега, умащивался где-нибудь под кустиком и успевал до восхода солнца надергать на ушицу разной мелочи — окуньков, язей, подлещиков. Совсем счастливым выглядел, когда-удавалось ему поймать тупорылого сома или полосатую щучку. Боже, боже! Все теперь будет напоминать о нем, пока носят ноги и видят глаза. А лучше бы умереть. Только должна она знать всю правду-истину о сыне. Но как об этом сказать Крикунову, как объяснить?

Матвей Силыч будто специально ждал ее. Он сидел за столом возле окна в мутном свете утра, втянув крупную лысую голову в квадратные плечи. Кепка лежала на столе рядом со стопкой каких-то бумаг, придавленных счетами. Между большим и указательным пальцами правой руки Крикунова, покоящейся на столе, тлела папироска, но он, кажется, не обращал на нее внимания, о чем-то крепко задумавшись. А думать-то было о чем. Забот теперь хватало всяких. Только когда Сусанья поздоровалась, Матвей Силыч поднял голову и сказал:

— А-а, Башканова? Здорово, Сусанья Мелентьевна. Проходи, садись, в ногах правды нет. О горе-то твоем я уж знаю. — Крикунов затянулся папироской, дым через ноздри с шумом выпустил, а уж тогда: — Похоронки тебе вроде не было. Или письмом кто известил?

Сказать правду председателю Сусанья боялась, но что оставалось делать? Матвея Силыча в Порани все уважали, за помощью и за советом обращались к нему, поверяли все свои горести и беды. Многим он помогал и словом и делом. Может, и в этом ее страшном горе, думала Сусанья, он посоветует, как ей дальше быть.

— Ох, Матвей Силыч! — со стоном вырвалось у Сусаньи. — И тяжко мне говорить, а надо. Сыночка-то мово Тимочку… расстреляли. Наши же, свои.

Матвей Силыч даже вытянулся, непонимающе глядя из-под лохматых бровей на Сусанью — уж не турусит ли она?

— Что ты говоришь, Мелентьевна? — осторожно спросил. — Откуда тебе такое известно?

— Да друг его, Тимочки, написал… — Сусанья, борясь со слезами, достала из-за пазухи душегрейки треугольник. — Вот…

Крикунов с опаской взял из ее рук треугольничек, развернул и придвинулся к окну. Седые брови его насупились, желтое морщинистое лицо посуровело, приняв серый оттенок.

— Невероятно! — произнес он, дочитав письмо, и быстро глянул на Сусанью.

— Матвей Силыч! Это неправда, неправда! — взмолилась Сусанья. — Мой сын не мог изменить Родине. Тима не мог плохое сделать. Ты же знаешь, каким он у меня был послушным да работящим.

— Подожди, Мелентьевна, — сказал глухим голосом Крикунов. — Что-то, я тут ничего не пойму толком. Письмо какое-то странное. Ни тебе военной цензуры, ни обратного адреса. Ошибка какая разве или кто пошутил зло?

— Да зачем же шутить так-то, Матвей Силыч? — Сусанья молила уж бога, чтобы все это так и было — пусть пошутили над ней зло. Только не было у нее врагов лютых, чтобы вот так над нею шутить. — Зачем?

— Конешно, — вздохнул Крикунов. — Случай тяжелый. Всякое теперь может там быть. Только ты, Мелентьевна, погоди так убиваться. Давай вот так: напишем на полевую почту, где Тимоша служил. Пускай официально сообщат. А так… верить какому-то письму… В этом, я думаю, надо еще разобраться.

— Я, Матвей Силыч, решила: сама все разузнаю, — сказала Сусанья жестко. — Поеду туда, в часть, и разузнаю. Пускай, если што, и меня стреляют. Я хоть и счас на казнь. Ты токо, Матвей Силыч, отпусти меня. Очень тебя прошу.

Крикунов уставился на бабу усталыми глазами — уж не спятила ли она?

— Отпусти, Матвей Силыч. Я хочу… я добьюсь… Мне правду о сыночке Тимочке надо…

— Да ты што, Сусанья Мелентьевна, думаешь, о чем говоришь?

— Ночь думала. Руки на себя наложить хотела, да ребятишки… Токо жисть мне все одно теперя… Не будет мне теперя той жисти. Не будет, не будет…

Мимо окон промелькнула тень, и в контору вошла секретарша Нюська Кошелина. Поздоровалась и притихла, увидев невеселую картину.

Крикунов сказал Нюське:

— Ты, дочка, пока погуляй там. И смотри, чтобы сюда никто пока не заходил.

Крикунов достал из кармана пиджака серый платочек и вытер им вспотевшую лысину.

— Отпустить тебя, Башканова, я не смогу, — сказал. — Это же безрассудство. Ну подумай лучше сама, Мелентьевна. Подумай, голубушка, фронт — это же далеко. Да и кто тебя туда пропустит? Нет, не отпускаю я тебя, Мелентьевна, хыть сердись, хыть не сердись.

— Спасибо тебе и за это, Матвей Силыч, — жестко сказала Сусанья. — А токо все одно я поеду. Либо я поеду, либо я решу себя, а жить боле так не смогу. Вот!

— Хорошо, — сказал Крикунов, думая о чем-то своем. — Ладно, Мелентьевна. Ладно! Быть по сему — езжай. Отпускаю я тебя, сознаю. Только вот уверен — никуда дальше станции тебе не продвинуться. Ах, Мелентьевна, Мелентьевна!..

3

Неделю спустя ехала Сусанья в кабине грузовика на железнодорожную станцию. Присмотреть за ребятишками упросила она Марью Бугрову, объяснив той, что едет она в госпиталь к мужу в далекий северный городишко. Сусанья и в самом деле так думала: побывает у мужа, а потом уж станет искать часть, в которой воевал сын. Картошку на огороде она с ребятишками выкопала, в подполье ссыпала. Осталась только одна капуста в самом низу, на побережье речки. Капуста еще вилкуется, набирает соки, а с первыми заморозками и сахаристости наддаст, до скрипоты станет тугой, годной к шинкованию и засолке. Марья обещала сделать все, как полагается, только бы дорога у Сусаньи была легкой и удачной. Марья прослезилась, провожая соседку, а Сусанья ребятишек к себе пригорнула, глотая слезы. Боялась, как бы они тут без нее совсем не заросли грязью, не завшивели, не натворили чего-нибудь плохого. И наказывала им во всем слушаться тетку Марью, в доме оравой не собираться, не проказничать, особенно не курить. В основном это касалось старшего — Васьки, который был заводилой всяких шумных сборищ и тайком покуривал.

В город приехали перед вечером. Грузовики пошли на элеватор, а Сусанья пешком отправилась на станцию, чтобы билет на поезд достать или же уехать с каким-то эшелоном красноармейцев.

Городок небольшой, горбатыми домишками растянулся вдоль линии, ощетинился в небо скворечнями и телеграфными столбами. Шла Сусанья по главной улице деревянным тротуаром, дивясь пустоте и безжизненности городка.

Прежде, до войны еще, приходилось ей бывать тут — продавала на базаре двух ярочек и овцу, чтобы на вырученные деньги купить маленькому тогда еще Тиме что-нибудь из магазинной одежонки. Ну, и для дома там что из ситцев на рубахи, на наволочки, на занавески. Тогда городок был понарядней, поприглядней, люду на улицах сновало, как муравьев на пригретом солнцем муравейнике. По деревенской своей привычке Сусанья первой здоровалась с каждым встречным, и каждый встречный тот оглядывался на нее, дивовался — странная какая-то молодушка. Когда дома про это рассказала, то не раз уж побывавшие в городе ровесницы ее смеялись, вспоминая и свой конфуз. Век вот живи и век учись, а дураком, видно, помрешь. Деревня, что тут скажешь.

И теперь, собравшись в нелегкую дорогу, боялась Сусанья попасть где-нибудь впросак. Люди-то теперь, поди, страшно обозленные, недоверчивые, глухие к чужому горю, потому как у каждого полно своего горя горького.

Блеклое осеннее солнце клонилось к земле, воздух становился студенее. Еще неделя-другая — и падут заморозки, а там и зима не замедлит нагрянуть с севера. Вторая военная зима. Первая была до того уж суровой — конца, казалось, ей не будет. Еле весны дождались. На душе легче стало, когда солнышко пригрело и речка чуть льдом засинела, напоминая кем-то оброненную ленту среди малиновых косм тальника и вербовника. Какой же будет эта зима для Сусаньи? И кончится ли она для нее? Придется ли ей детишек своих увидеть, дом свой родной над синеющей по весне речкой, сверкающей холодным пламенем под яростным солнцем?

На станции было людно. По небольшой площади между деревянным вокзалишком и другими приземистыми строениями суетились люди — гражданские, военные. Под дощатым забором за длинной лавкой стояли три или четыре старушки, одетые потеплее. Они торговали жареными семечками, творогом и какими-то бледными не то оладьями, не то ватрушками. Лица у старушек были какие-то отрешенные, неживые будто.

Слышались паровозные гудки и железное лязганье вагонов, почему-то пугающих Сусанью. В сердце закрался страх от нахлынувших мыслей: что ждет ее теперь впереди? Удастся ли купить билет, удастся ли вообще попасть туда, если кругом такое творится? Она вспомнила слова Матвея Силыча Крикунова. Возможно, он и прав был, говоря о ее безрассудстве, о невозможности поездки на фронт. Но раз уж так задумала… Да какая же она будет тогда мать, если не защитит сына, не узнает о нем всю правду? И сил у нее на это хватит. Хватит!

В тесном деревянном вокзалишке было народу набито, как овец в колхозной овчарне — не протолкнуться. И на полу порасселись с узлами и чемоданами, и по всем лавкам тесно сидят. Кто дремлет, а кто о чем-то переговаривается. Большинство стариков и детей, ребятишки хнычут, верещат — ад кромешный. И дух тяжелый от пота да от грязи. Вот горе-то. Возле окошечка билетной кассы тоже толпились разношерстной оравой люди, слышался недовольный голос кассирши.

Пегобородый дедок, когда Сусанья с ним разговорилась, сказал, сокрушенно качая головой:

— Ах, голуба душа! Мыслимо ли такое — ехать на запад? Тутка вот на восток-то к своим никак не уедешь. Вторую неделю сидим на узлах, а поездов все нету и нету. То с ранетыми идут, то за техникой боевой, за живой силой для фронта. Не знаю, голуба душа, тебе, может, и повезет. Чем черт не шутит, когда бог спит. Попробуй, попробуй…

Меж узлов и людей по залу пробиралась женщина в красной фуражке и белом кителе. Женщина торопилась к выходу; а за нею увязалось сразу несколько человек.

— Товарищ дежурная! Товарищ дежурная! — доносилось возбужденное, просительное до Сусаньи. — Ну будьте ж вы человеком. Это же какое-то наказание. Которые уж сутки!..

— Не могу, граждане! — отвечала дежурная, проталкиваясь к выходу. — Понимаете — не могу! Нет у меня поездов. Идите вон к военному коменданту, он все эти вопросы решает. Да и то… Нет, нет! Ждите пока, ждите.

Обескураженные таким ответом, люди один по одному отступались, отходили в сторонку недовольными, не зная, как им быть дальше.

Сусанья подумала, что всем-то дежурная не может помочь, а вот ей-то одной уж уважит, когда узнает про ее горе. Да и упросит она ее, уговорит. Был у Сусаньи к любому человеку свой особенный подход. С детства еще умела она ласковостью своей расположить к себе человека, если ей от него что-то было надо.

Пошла Сусанья следом за дежурной, которая торопилась на перрон, где стоял поезд с зелеными вагонами. На одном из тех вагонов увидела она красный крест с полумесяцем и поняла — это санитарный поезд. Он, видно, только что прибыл. Паровоз еще тяжело пыхтел, отдувался, совсем будто запыхался, пробежав столько-то верст оттуда, с войны, взяв раненых бойцов.

С узких подножек соскакивали молоденькие девчушки в белых халатиках и в белых косынках с красными крестиками. Были девчонки все какие-то бледные, измученные на вид, и Сусанье стало их жаль.

В окне вагона из-за дрогнувшей белой шторки показалось лицо раненого — желтое, изможденное, в заросшей щетине. Был человек уже в годах и смотрел на Сусанью с невыразимой немой тоской и болью. От его взгляда у нее защемило сердце. И уж совсем она растерялась, когда увидела такую печальную картину. Двое мужиков-санитаров в защитном военном обмундировании вынесли из вагона на носилках, видно, умирающего паренька. Закатное, кроваво-багряное солнце освещало строгое, восковое лицо с глубоко запавшими глазами, с плотно сомкнутыми синими губами. Юноша будто стиснул зубы, чтобы не стонать, но стон все-таки вырвался из него — протяжный, мучительный, когда носилки стали подавать в кузов подоспевшей темно-зеленой машины. Дверцы машины со скрежетом захлопнулись, и она, рыкнув сердито, покатила в город по неровной дороге.

«Полегче же, господи! Полегче», — молила Сусанья, провожая печальным взглядом удаляющуюся машину. И все думала: «Нет, не жилец уж он на свете белом. Ой, не жилец! Прольются горькие материнские слезы, как узнает она про смерть сыночка».

Угрюмо провожала она уходивший на восток санитарный поезд. Поезд тот увозил муки и стоны покалеченных людей, горе матерям, женам — всем родным. Вслед поезду светило багровое низкое солнце, холодно сверкая на стальных громыхающих рельсах. Это стонала, сверкала и громыхала война.

Дежурная в красной фуражке и белом кителе одиноко шла по опустевшему перрону с тяжело поникшей головой. Сусанья еще колебалась: обратиться или не стоит? Но, когда дежурная поравнялась с нею, сказала:

— Здравствуйте, товарищ начальница.

Дежурная точно запнулась о что-то, подняла голову, посмотрела на Сусанью красивыми, как цветики льна, молодыми глазами.

— Вы это ко мне? — спросила тихим дружеским голосов.

— Товарищ начальница, — Сусанья стояла в покорной позе просительницы. Видя, что дежурная со спокойным выражением на красивом лице слушает ее, продолжала: — Извините уж меня, деревенщину. Может, и я стану вам надоедать, а токо выслушайте, пожалуйста.

Она рассказала все, как есть, утаив лишь о страшном письме. Что вот едет она в госпиталь к тяжело пораненному мужу, что дома у нее остались двое ребят под надзором соседки Марьи Бугровой, которая сама шибко горюет по убитому на войне мужу, по сыночку Мишеньке, который вот-вот должен отправиться на фронт, в пекло это ненасытное, дьявольское. Поэтому она очень, очень просит помочь ей с билетом.

Дежурная терпеливо выслушала пространный рассказ Сусаньи, и на красивом лице ее не выразилось ни удивления, ни озабоченности. Она сказала:

— Смелая вы женщина. Решиться-то на такое?.. Только я на вашем месте никуда бы не ехала, а оставалась при детях. Помочь вам я ничем не могу. Сочувствую, но не могу. Нет пока никакой возможности. Все поезда забиты, и даже не могу сказать, будет ли что в самое ближайшее время.

— Да мне бы, милая, хыть в какой ни есть вагонишко, теплушку, — упрашивала Сусанья, трогательно и преданно глядя в синие глаза дежурной и не упуская надежды на положительный результат. — Хыть в уголочке каком, а токо бы ехать. Помоги, девонька. Вернусь — хорошо отблагодарю. Пра!

— Ни к чему вы это — отблагодарю, — насупилась дежурная. — Я и без того бы всем вам помогла, да не господь-бог я, а простая смертная, как и вы. Повторяю — нет у меня пока никакой возможности помочь вам. Подойдите ко мне на всякий случай завтра.

— Спасибо, милая, спасибо! — поблагодарила, кланяясь, Сусанья.

Солнце село, и сразу же все вокруг наполнилось зябкой сумеречностью. Небо будто застекленело, поднялось выше, а пристанционные постройки прижались друг к другу, насторожились, ожидая ночи.

Чувствовала себя Сусанья одинокой в этом городишке среди незнакомых ей людей. Придется на вокзале перебиться ночь до следующего дня. А на перроне опять скопилось народу. Большинство из собравшихся были молодушки, и в руках у них, как и у Сусаньи, были узелки с продуктами, кошелочки. К одной из них, лет, примерно, таких же, как и сама она, Сусанья подошла и спросила:

— Извини, подруга, я смотрю — наверно, поезда все ждут? Не скажешь, куда он идет?

Женщина, скорбная, смиренная, как овца, посмотрела на Сусанью доверчиво и сказала с тоской:

— Поезд, милая ты моя, на фронт он пройдет. Сыночка я свово, Ванюшку, кровиночку свою, счас должна встренуть. Ох, милостивый ты наш господь!.. — И перекрестилась.

Перекрестилась и Сусанья. Ей трудно стало дышать. Вспомнила опять, как непростительно она вернулась тогда назад, домой, а сын Тима мотался тут, по этому вот самому перрону…

— Господи, господи! — повторила она вслед за женщиной и еще раз перекрестилась, глядя на заледеневшее небо.

Послышался долгий тоскливый гудок паровоза. На перроне все так и замерло в ожидании. Вот промельтешили первые вагоны, в открытых дверях которых густо толпились люди в сером и зеленом. Сусанье казалось, что в этом составе едет ее сынок Тима, и сейчас, сейчас она его должна встренуть. Милостив же господь-бог, которому она столько молится. Не даст же он, всевышний, оставить ее в жизни великомученицей, а совершит свое великое чудо — Тима представится перед ее материнскими глазами.

Завизжали по-свинячьи тонко вагоны, остановились. И тут же будто град сыпанул — так дробно застучали солдатские сапоги, ботинки. Хлынула зелено-серая орава из вагонов на перрон, растеклась по нему, послышались возгласы, оханья, стоны, соленые поцелуи.

— Мама, мамочка! — услышала Сусанья голос Тимы, и сердце ее заколотилось — вот-вот выскочит.

Она смотрела во все глаза и не могла поверить. Прямо на нее шел он, ее родной сын, ее первенец, солнышко ее незакатное — Тимочка. Господи милостивый!..

— Тимоша-а! — заблажила она, и руки, немощные, непослушные, протянула ему навстречу.

Он так и упал в ее объятия.

— Мамочка! — услышала Сусанья его горячее дыхание над ухом.

— Сыночка! — задохнулась она от великого материнского счастья. — Тимошенька! Ну как же так?.. Ты живой. Живой! А я-то все казнилась… Я не верила все… Тебя оклеветали…

— Не надо, не надо, мамочка, — уговаривал он ее. — Не переживай. Все будет хорошо. Мы еще вернемся. Мы победим, мама. Обязательно победим…

— Узелочек-то, узелочек возьми, сына, — торопилась она, но руки ее не слушались. — Я ешо тогда… да не доехала. А ты-то и не уезжал… Но что же так-то?.. За какие такие грехи?..

— Спасибо, мама!

Он поцеловал ее в щеку, потом в губы. Она еще хотела ему что-то сказать, но тут раздался долгий-предолгий паровозный гудок и кто-то закричал:

— Анциферов! Тимофей! Поезд уходит!

— Мама, прощай! — крикнул он ей, отбежав уже на некоторое расстояние.

В руках его был узелок, что она ему передала.

— Что, Анциферов, — слышалось из вагона, — мать встретил?

— Была у собаки хата, — нехорошо пошутил кто-те из солдат.

— Заткнись! — загремело над всем этим. — Убью!..

У Сусаньи точно пелена с глаз спала. Только теперь, когда она все это услышала и увидела, как ребята из вагона тянут руки к парню, чтобы помочь ему к ним подняться, к ней пришло отрезвление.

Вот так же ей приверзлось в далекой молодости, когда она еще девкой ходила в лес по грибы. Закружила она тогда в том лесу: куда ни пойдет — повсюду перед нею море плещется и нет дальше ходу. И стала она творить молитвы, которым ее учили мать и бабушка. Но молитвы не помогали — море не уходило. Тогда она в отчаянии решила пойти прямо через море — что будет. И пошла. Идет и идет, а море все отступает и отступает. А когда она вышла на освещенную солнцем гриву, то совсем недалечко увидела в легкой сетке марева плывущие, как копешки сена в половодье, дома какой-то деревни. То было ее родное село Порань. Рассказывала она потом своим подружкам, матери, бабушке рассказывала, и они объяснили, что было это наваждение от лукавого. И кабы она не пошла через то море с господней молитвой, то быть бы ей тогда в вечном мытарстве у нечистого.

— Ма-ма! — кричал двойник ее сына из вагона уходящего поезда. — До свидания, мама! Мы отомстим за все-ех!..

А может, не он это кричал, а кто-то другой, и не ей, а родной своей матери. Подумала горько и сурово: «Все, все они наши дети. Все они дети единой матери — земли русской».

4

Мысли Сусаньи были далеко отсюда там, в неведомой и неизвестной ей стороне, которую она себе представляла в огне пожаров, в реве и грохоте орудий, всю-то истерзанную, изувеченную, истекающую кровью, но живую, взывающую к помощи и отмщению. И увидела себя Сусанья бредущей по бескрайнему — глазом не охватить — мертвому полю среди обезображенных трупов. Ей стало жутко, и она очнулась.

Вокруг уже сгустились сумерки, звезды пронзительно сверкали в вышине, переливаясь радужными холодными огнями. А тут, на земле, слабо светили редкие электрические фонари погрузившегося в ночь городишка. Только железнодорожная станция жила своей обособленной жизнью. Нарушая тишину, здесь гулко и тревожно раздавались паровозные гудки, лязгали вагоны, свирчали составители поездов, слышались голоса.

Теперь Сусанья думала о детях. Бросила вот ребятишек на чужого человека, а сама ударилась в этакую опасную дорогу. Пропадет еще где, загинет, вот и останутся Васька и Володька сиротами, изведутся. Домой, домой! — звало ее материнское сердце. К детям. Да, к детям. А там, дома, опять не будет жизни, а только одни терзания за Тимочку. Совестью будет мучиться, что не добилась о нем правды. О, нет и нет! Сама она все свои лета жила честно и правдиво и детей учит тому же. Дети у нее…

И вспомнился ей давний случай. В уборочную хлеб на поле загорелся, пластать начал. А Тима тогда с ребятами от комбайна лошадьми зерно отвозили. Он первым бросился в самое-то полымя, стал тушить. Примеру его последовали и дружки. Сбили, затоптали они огонь. Тима домой заявился — не узнать: волосы на голове опалены, одежонка — пиджачишко и штаны — во многих местах сотлела. Ладно — ожогов не было.

Потом о комсомольце Тимофее Башканове напечатано было в районной газете. Самому ему вроде как неудобно было, и он говорил: «Вот расписали, нашли героя. Один я, что ли, там с огнем сражался? Смеяться теперь ребята станут». — «Не станут, — сказала она ему тогда. — Какой же тут смех, сына? Над таким не смеются — грешно. Уважать за это тебя должны».

Да, и уважали, в пример ставили. А хороших друзей-товарищей у Тимы было много. Он и там, на фронте-то, сразу, поди, обзавелся дружками. Да только вот не смогли они, те дружки фронтовые, отстоять его, уберечь. Но есть же, есть на земле справедливость! Не за нее ли теперь идет эта кровопролитная война? И как же это так получается, что тот, кто честно пошел сражаться за эту самую справедливость, несправедливо лишен жизни? Ошиблись не разобравшись?.. Ох, как уж тяжки они, эти ошибки, как тяжки!

Сусанья не вдруг сообразила, что это к ней обращается дежурная по станции:

— Вам нехорошо, женщина?

Дежурная обеспокоенно смотрела густо-синими, почти лиловыми при тусклом свете глазами на Сусанью. От такого участия со стороны этой красивой молодушки в Сусанье вдруг как-то все отмякло, захотелось раскрыться перед доброй душой до конца, поделиться своими тяжкими муками и сомнениями. И со вздохом она сказала:

— Ах, милая, кабы ты токо знала… Горе у меня…

— Горя теперь всем хватает, — вздохнула и дежурная.

— Всем, всем, — закивала Сусанья тяжелой от дум головой. — Токо мое горе — не приведи бог! Я тебе тогда не сказала, что погнало меня из дому. Не сказала. А теперя вот и скажу. Ты славная молодушка, мне ндравишься, вот и послушай.

— А ну, зайдемте-ка ко мне, — кивнула в сторону своего кабинета дежурная и даже слегка тронула рукой руку Сусаньи.

Они зашли в небольшую комнатку, где возле окна стоял стол, на нем — настольная лампа с зеленым абажуром, телефон, какие-то бумаги.

Дежурная предложила Сусанье стул, на который она тут же тяжело опустилась, а напротив нее села эта женщина. Глухое гудение зала доносилось сюда через оконце с плотно прикрытой внизу форточкой.

— Так что же у вас еще такое важное? — спросила дежурная. — Может, я чем-то вам пригожусь?

— Нет, нет, — покачала головой Сусанья, — ничем ты мне, касаточка, не поможешь. Разве токо с билетом, а так… Горе-то мое страшное. Черное горе материнское. Сына моего Тимочку расстреляли. Свои же.

Сусанья увидела, как переменилось лицо дежурной — заметно побледнело и в густо-синих глазах выразился не то испуг, не то недоумение.

— Вот как! — сказала дежурная, не отрывая своих темных глаз от Сусаньи. — Но как же вы об этом узнали?

— Друг его, сына моего Тимы, письмом известил.

Сусанья полезла за пазуху.

— А-га-а-а! — протянула дежурная, принимая из рук Сусаньи треугольник. — Так, так, так…

Она долго и внимательно читала письмо, повертела его перед собой так и этак, головой покачала, как председатель, Матвей Силыч, а тогда поднялась и сказала:

— Посидите пока тут, я скоро вернусь. — И вышла с письмом в руке.

Сусанья ломала голову: что бы это значило? Может, билет по письму пошла брать. Но дежурная вскоре появилась и сказала:

— Идемте со мной. Вас хочет видеть комендант станции. Пошли.

— Пошли, пошли, — заторопилась Сусанья, предчувствуя что-то доброе. Может, с билетом все уладилось?..

— А не знаешь зачем? — спросила она по дороге у дежурной, и та ответила загадкой:

— Сейчас все сами узнаете.

5

Военный комендант станции, пожилой, лет за сорок, мужчина в звании капитана, сидел за канцелярским столом без головного убора с приглаженными набок жиденькими светлыми волосами. Уши у коменданта были сторчком, будто насторожены, чтобы все лучше слышать, не пропуская и единого слова. Сусанье он почему-то напомнил того скучного доктора, у которого была она однажды на приеме по случаю болезни груди. Комендант кивком головы указал Сусанье на стул возле стола, коротко и мягко сказал:

— Прошу сесть. Пожалуйста.

На столе перед комендантом, между черным рогатым телефоном и алюминиевой пепельницей-тарелкой с торчащими в ней смятыми окурками, лежало то самое письмо. С улицы вошел еще один военный — моложе, с помятым, невыспавшимся лицом. Комендант тут же протянул ему письмо, говоря:

— Посмотри-ка, лейтенант.

Лейтенант умостился с письмом за столик, что стоял возле окна слева от входа. Лицо его стало сосредоточенным, серьезным, когда он склонился над столиком, воззрившись в письмо. Комендант тем временем выпытывал у Сусаньи:

— А вы не скажете — сын ваш офицер или рядовой?

— Да я, товарищ… толком-то и не скажу, кто он будет, — отвечала покорно Сусанья. — После школы его забрали молодешеньким. Десять классов токо окончил. Скоко-то месяцев в том самом, в Кузнецком, пробыл, и на фронт отправили. Той ешо осенью.

— Мгы! — вроде бы откашлялся комендант. — Ну, а последнее письмо от него когда было? Помните?

— Да как же не помнить-то? Помню. В середине лета и было, — ответила Сусанья, блуждая в догадках, к чему бы все эти расспросы. — В середине, так… А писал, что будто стоят пока в каком-то лизерве, а тогда и в бой пошлют. И от той поры никакой весточки боле. Я уж вся истерзалась, а тут и это вот, как косой острой подкосило. Токо ведь не мог он, не мог! Кабы вы знали, какой он у меня был… Тимочка-то…

Сусанью опять охватило сильное волнение, и слезы подступили к горлу, но она держалась, чтобы не заплакать, глотала и глотала душивший ее комок. Комендант с суровым выражением на сухощавом лице смотрел на Сусанью — то ли сочувствовал ей, то ли решал какой-то сложный вопрос.

Поднялся из-за столика лейтенант, подошел к коменданту, молча протянул тому письмо.

— Ну, что ты скажешь? — спросил у него комендант.

Лейтенант пожал плечами и ответил:

— Сомневаюсь во всем этом, товарищ капитан. Либо тут какое-то недоразумение, либо злонамеренное действие.

— Вот именно!

Комендант тоже поднялся, взял со стола пачку папирос, вытряхнул одну, помял ее в пальцах и сунул в рот. Из кармана галифе достал белую зажигалку, высек огонек и от него прикурил. Жадно затянулся, в две струи пустил через хрящеватый нос сизый дым и сказал:

— Вражеская это рука действует. Фашистские штучки.

— Мне тоже так кажется, — подала свой голос и дежурная, которая все время молчала. — Надо быть последним негодяем или дураком, чтобы вот так писать матери своего друга. В голове не укладывается. Этак и убить человека можно. Ну ведь так же?

— А они и старались убить, — сказал комендант, — создать нездоровое настроение в тылу, когда нам так тяжело. Такой вот у них расчет. Но работа, надо признать, грубая. Кстати, такое уже мне встречалось.

— Ой господи! — взмолилась Сусанья, прижав руки к груди и с надеждой глядя на коменданта.

Она ничего еще толком не поняла из того, что он сказал, но ясно одно: эти люди не верят письму, они помогут установить правду. Ей стало легче, она уже спокойно слушала слова коменданта:

— Вы, женщина, возвращайтесь домой. Запаситесь терпением. Уверен, что с вашим сыном все вскоре выяснится. Расстрелять могут за измену Родине, за невыполнение приказа командира и за другие тяжкие проступки. Могут! Но тут совсем другое. Вы меня понимаете?

— Как же, как же! Все, как есть, понимаю, — заторопилась Сусанья и тоже поднялась. — Спасибо на добром слове. Токо вот пошто же весточки от него, от Тимы, никакой?

Комендант жадно затягивался папироской, собираясь с мыслями, как убедительнее ответить на вопрос Сусаньи. Докурив папироску, он затоптал ее в пепельнице и сказал:

— Может быть, это плен, дорогая мамаша. Фашистский плен. Но сейчас об этом говорить еще рано. Вот, выясним, тогда вам и сообщим обо всем. Возвращайтесь домой и ждите. А письмо пускай остается у меня. Оно вам не для чего. И дома у себя, — предупредил, — о нашем разговоре лучше молчать. Договорились?

— Да я разве чё? — сказала Сусанья, стараясь всем сердцем поверить этому человеку и поступить точно так, как велит он. — Мне бы токо тяжкий камень за сына в душе не носить. Вон скоко их, молодцов, сёдни проехало. А все ли домой-то вернутся? Вот и будет матерям горе. Не приведи бог узнать матери о сыне такое вот, как я. Не приведи бог. Лучше умереть самой. Да и в земле, поди, не будет костям покоя.

— Ох, как верно! — сказала дежурная. — Ваши слова слышали бы те, кто предал Родину, матерей своих.

— Да, да, — согласился лейтенант, который пристально смотрел на Сусанью добрыми сыновними глазами.

Комендант подал Сусанье руку, сказал:

— Желаю вам услышать о сыне добрую весть. И не думайте ничего плохого. У таких матерей, как вы, сыновья ни трусами, ни предателями быть не могут. Это точно.

Комендант пообещал написать в часть, где служил Тима, для чего взял у Сусаньи номер полевой почты.

— Спасибо всем вам, мои дорогие! — сказала Сусанья, трижды поклонившись в пояс — коменданту, лейтенанту и дежурной.

6

Миновала непомерно длинная, непомерно суровая третья военная зима. Весна, красная пришла с жаркого юга. Глазастое солнце с каждым днем расчищало землю от серых сугробов. Журчали торопливые ручьи, в порозовевшем березовом гаю весело горланили после долгой дороги грачи, чернели, исходя парко́м, проталины, свисали с крыш домов и амбарушек витые, точно из хрусталя, сосульки, звенела капель.

Село Порань оживало, перекликалось петушиными кукареканьями, ребячьими звонкими голосами, радующимися концу зимы и приходу светлой, ласковой поры. Весна отогревала людские души, пробуждала к жизни, вселяла большую надежду и уверенность в лучшее будущее. Хотя каждый понимал, что войне еще не видно конца, что многие еще погибнут и останутся жены без мужей, дети без отцов, матери без сыновей, но говорили с надеждою о разгроме немцев под Сталинградом, о том, что теперь наши попрут их, только нам тут надо еще крепче поднатужиться, помочь фронту трудом своим.

Но Сусанью весна не радовала. Ни веселые ее перезвоны, ни дуновение теплых ветров с полей, ни щедрое солнце в бездонном синем небе — ничто уж не могло, как прежде, пробудить в ней светлые чувства тихой женской радости и волнения. Прошло время, а сердцу нет никакого покоя — гложут, изъедают, как ржа железо, сомнения. До сих пор вот нет никакого ответа от того же коменданта, доброго человека. Обещал он сообщить, да что-то молчит. И на письмо Матвея Силыча ничего нет от командиров, у которых служил Тима.

Сусанья постарела еще больше, сгорбатилась по-старушечьи, стала неразговорчивой и рассеянной. Оглохла будто. Не вдруг отзывалась, когда к ней обращались. Ночами ей снился сын Тима. Черные руки злодеев стреляли в него из огненных стволов. От выстрелов тех и собственных вскриков она пробуждалась по ночам, и сердце колотилось так, будто вот-вот готово разорваться на части. Мужу Дене о случившемся она так ничего и не писала, умалчивала, изворачивалась. Предупредила и Ваську, чтобы тот в своих письмах к отцу о Тиме ничего такого не писал. Васька, повзрослевший, на мать глядя, на ее страдания, говорил, зло сверкая дегтярно-черными глазами:

— На фронт буду проситься. Я им, гадам, и за Тиму, и за всех отплачу!

— Вояка выискался, — говорила с легким упреком Сусанья. — Вырастить ешо надо. А то молоко материнское на губах не обсохло, а он туда же.

— Обсохло! — злился Васька. — Мне уже четырнадцать лет. Вон герои-пионеры были меня поменьше. Все равно буду проситься на фронт. Буду!

С Васькой спорить Сусанье не хотелось — ни к чему. Пускай себе ярится. Ненависть к врагам должна быть в душе мальчишки. И сама она люто ненавидела фашистов, этих нечеловеческих выродков. Через них, сволочей, все это: и голод, и муки, и горькие вдовьи слезы, и преждевременная старость.

Однажды, вконец уставшая, еле волоча ноги в дырявых опорках, шла Сусанья с работы домой. День уже близился к концу. Солнце зависло над темным ельником, что выстроился зубчатой стеной за излучиной речки Тары.

Тара вздулась и посинела, вот-вот готовая забухать, понести ледяные глыбы, громоздя их друг на друга. От нее тянуло свежестью, в которой угадывался огуречный запах.

Сусанья шла и прислушивалась к себе, к своему какому-то внутреннему беспокойству. Целехонький день не покидало ее предчувствие чего-то неизбежного. Как бы чего плохого не случилось с ребятишками. На лед еще нелегкая понесет, а там…

Не доходя до своего дома метров пятьдесят, увидела она выбежавшего из ворот и устремившегося навстречу Ваську. По всему ее телу будто волна горячая прокатилась: это то самое — оно! А Васька бежал, торопился, по-странному как-то размахивая рукой, точно ловил что-то в воздухе и не мог поймать.

— Мама, мама! — кричал Васька. — Письмо от Тимы!! Живо-ой!

— Ох! — слабо вскрикнула Сусанья.

Земля под нею качнулась и поплыла. Васька успел подхватить мать под руку, удержать. Но ее ноги все равно не слушались, подкашивались, и дыхание перехватило от подступившей к горлу радости.

— Ну что ты, мама? Ну, мама! — тормошил ее за руку Васька. — Живой же ведь он, живой!

— Живой, ох, живой, — как в бреду, повторяла Сусанья.

Ее всю колотило, словно в лихорадке. Слезы обильно хлынули из глаз. Она не помнила, как с помощью Васьки дошла домой и очутилась на лавке.

— Ох, что же это со мной? — спрашивала у себя самой, откинувшись к простенку и упершись руками в лавку. — Деточки вы мои… сыночки… Да неужли ж?..

— Да вот же, мама, вот. Сам он пишет! — совал ей Васька письмо. — Читай же!..

У Сусаньи руки дрожали, строчки расплывались перед глазами, слезы с мягким стуком капали на пожелтевший тетрадный листок. Она все еще не верила, не верила своему счастью. Неужели это он, ее сыночек Тимочка, говорит с ней и она слышит его живой голос, видит дорогое лицо — возмужавшее и посуровевшее.

«Дорогая мамочка! — ласковым, тихим голосом говорил он ей. — Я знаю — ты теперь выплакала все свои слезы по мне, считая меня погибшим. Я в самом деле почти был на том свете и только чудом ушел от смерти. Много тут описывать не буду. Скажу только, что попал я с другими моими товарищами в плен к фашистам, бежал из концлагеря, а теперь вот вновь сражаюсь против гитлеровских захватчиков в партизанском соединении под командованием Ковпака. Милая мамочка! Береги себя, не плачь, не тоскуй. Я постараюсь вернуться домой целым и невредимым. Постараюсь! И чести нашей фамилии не уроню. Привет всем моим землякам-труженикам. Крепко обнимаю братцев — Ваську и Володьку, всех вас целую!»

В конце письма было приписано:

«Мама, поклонись от меня речке Таре. Песенку о ней я ношу в себе. Твой сын, гвардии сержант Тимофей Башканов».

Сусанья уткнулась лицом в письмо, сидела так какое-то время, не шевелясь и не дыша.

— Тима… Тимочка… сыночек!..

Она поднялась с лавки и, не замечая Володьки и Васьки, оторопело на нее глазевших, пошла из избы — прямая и недоступная, с непокрытой седой головой. Спустилась с крыльца, прошла до сарайчика, миновала его и огородом, чернеющим прошлогодними грядками, направилась к речке.

Она вышла на берег в том самом месте, где нежно розовели кусты вербовника, густо разнаряженные голубовато-серебристыми сережками. Сюда, к этому месту, с ребяческих лет и до ухода на войну постоянно любил наведываться Тима. Это было его излюбленное место, его заветный уголок. Здесь он и рыбешек удил, и купался, ныряя в воду с крутого песчаного бережка, и просто отдыхал тут в жаркие дни с книжками и тетрадками. Сюда приходил он и в тот последний день — проститься с милой Тарой.

Он любил свою речушку, как любят и ценят все то, что для человека является неотъемлемой частью его жизни. И слово «Тара» звучало для него, наверно, так же, как слово «мама». Он и песенку-то эту сам, видно, сочинил, где такие вот слова:

Речка Тара, речка Тара,

Тара-тараторочка,

Ты моя подружка стара,

Моя синезорочка…

Песенку эту пели потом и по-другому:

Поплыву к подружке старой.

Где ж моя моторочка?

Солнце еще висело над зубчатой стеной ельника, бросая косые длинные лучи на освободившиеся от снега блеклые поля, на сгрудившиеся дома и постройки сараев и амбаров Порани. Празднично блестевшие окна домов радостно смотрели на Сусанью, на речку Тару.

Речка Тара синела густо, вобрав в себя всю синеву неба. Она дышала легкой весенней прохладой, отдавая по-прежнему свежими огурцами.

— Речка Тара, — обратилась к ней Сусанья, — Тимочка, сыночек мой, а твой дружок, — живой. Письмо прислал, велел тебе кланяться. — И низко опустила в поклоне седую голову.

Тишина стояла окрест. Все будто замерло в это торжественное мгновение материнского поклона. И вдруг раздался грохот, за ним другой третий, и звонкое эхо покатилось далеко-далеко на запад, к полыхающему золотым оком солнцу.

— Проснулась! Пошла-а-а!

Сусанья подняла голову и увидела, как к берегу от домов бежали ребятишки, чтобы посмотреть на великое событие — ледоход. Среди тех ребятишек были и ее — Васька и Володька. Они остановились на противоположном высоком и обрывистом берегу, горланили вовсю и махали руками. Радость-то, радость-то какая!..

Лед треснул во многих местах, из темных трещин бурно хлынула вода, поднимая могучей силой своей тяжелые, сверкающие холодным огнем глыбы.

— Ура! Ура-а-а! — неслось с того берега.

Сусанье казалось уж, что это кричат солдаты, с которыми ее сын Тимочка идет на врага.

Глядя на запад в том направлении, куда синей лентой уходила пробудившаяся от долгого зимнего сна речка Тара, Сусанья тихо прошептала:

— Спаси всех вас там и сохрани!..

Последняя высота

Брату

Константину Владимировичу Рыжкову

1

Егор Парфеныч поднялся по обыкновению чуть светочек, когда в восточной стороне, за необозримым прозрачно-пустынным пространством болота, только-только начинало брезжить. Вокруг плотная, до глухоты, тишина — та самая предрассветная августовская тишина, когда ни единая травинка не шелохнется под тяжестью серебра обильной росы и будто в тихой задумчивости, в ожидании нового дня стоит камыш, густо окаймляющий зыбучие берега еще чутко дремлющего озера.

С кряхтением и оханьем, превозмогая во всем теле старческую тяжесть, Егор, Парфеныч поднялся с лежанки, натянул на ноющие от старых фронтовых ран ноги видавшие виды бродни, чтобы выйти из тесной и душной копанки на простор. В темноте зашуршало, глухо брякнул котелок.

— Ну соседушки, туды вашу качалку! — заругался на крыс. — Когда-нибудь и уши поотгрызают. Чтоб вас, паскуд!..

Ругаться он, вообще-то, не любил: занятие гнусное для человека, но эти крысы… Когда и откуда только успели сюда пожаловать? И до полузаброшенной деревушки больше двенадцати верст, и до проселка около шести, так нет же!.. Видно, какая-то одна заплутала, и теперь их тут за два года расплодилось уйма. Нор понаделали, ночами шурудят, чуть ли не по головам шастают. Беда прямо! До того, проклятые, обнаглели, что даже при свете белом, когда сидишь в землянке, вылазят из своих нор и рассматривают тебя хищно поблескивающими глазками. Все равно, как тот драгоценный приятель Удачин. Ох уж этот товарищ Удачин! И навязала же его нелегкая на стариковскую голову, хоть караул кричи. А ничего не поделаешь: он тут — шишка на ровном месте, а ты…

Приезжал три дня тому назад на своей трещотке, свежих карасиков пуда полтора нагрузил в коляску и спасибо не сказал. Сунул только, как какому пропойце, бутылку горькой настойки — и бывай здоров! А чтоб тебя!.. Другие вон и разбиваются, а этого никакая холера не возьмет. Да и пускай живет — ну его совсем! Зачем же так грешно думать, желать смерти человеку? У него вон семья — жена-красавица, двое деток, совсем еще малых. Нет уж, пускай живет, хоть он и подлец совершенный.

А рыбка что ж?.. Рыбка пока в озерах не перевелась, хорошие бывают уловы, если все делаешь путем, не зеваешь да не ленишься. Да если к тому же и погода сопутствует. Не жалко той рыбы, когда она хорошо в сети и мордушки идет. Бери, уважаемый Удачин Клавдий Варфоломеич, угощай свеженькой своих милых деточек, жену свою красавицу. И не подумай только, что состарившийся фронтовик вроде бы из-за страха перед тобой, что ты тут чуть ли не сам господь-бог, дает тебе, эту рыбку.

Тогда пришел он в райфинотдел справиться о платежах по налоговым извещениям за земельный участок. В полутемном коридорчике учреждения его увидел начальник отдела Удачин.

— Родионов? — приостановился тот, взявшись уже за скобу двери.

— Он самый! — чуть ли не вытянулся перед финансовым богом района Егор Парфеныч.

— Вот вы-то мне как раз и нужны. Прошу в кабинет.

Удачин распахнул широко дверь. Со смутным предчувствием чего-то нехорошего переступил Егор порожек кабинета, и тут же был вежливо приглашен сесть на стул, который Клавдий Варфоломеич пододвинул ему. Сам же важно воссел в громоздкое, мореного дуба, кресло, положив на зеленое сукно холеные, в рыжих веснушках руки. На безымянном пальце правой руки жарко горело массивное золотое кольцо. Ну, прямо министр какой. Под взглядом его пристальных, немигающих серо-зеленых глаз, смотревших через стеклышки очков, Егору Парфенычу было не очень удобно: вроде бы его молча раздевали донага, оглядывая из праздного любопытства каждый квадратик израненного войной, с годами усохшего тела. И когда наконец Клавдий Варфоломеич с лисьей улыбочкой на жирно лоснящемся лице вкрадчиво и мягко, даже с этакой душевной доверительностью изволил спросить, как ловится рыбка, в голове старика мелькнула неприятная догадка, к чему все это пойдет. Надо быть настороже, дабы не попасть самому, как рыбке, в сети.

— Да что ж, Клавдий Варфоломеич, — сказал смиренно Егор, — потихонечку ловим. Когда, то исть… Не больно теперь рыбки-то в озерах. Да и мелкота одна. Но, как говорится, и маленькая рыбка лучше большого таракана. Хе-хе! Раньше-то, бывалочи… Вон дед мой — Афанасий, покойничек… В ту пору и крупнее и лучше шла рыба. И карась тебе, и чебак, и… и… Что уж тут говорить!

— Это верно, — согнал с лица улыбку Удачин, и глаза его построжали. Он поерзал в своем кресле-троне, как бы разминаясь для основного разговора, и продолжал холодно: — Все это верно говорите вы, уважаемый Егор… как вас?.. ага, Парфеныч. Все верно, дорогой вы мой. Раньше и времена были другие, и, естественно, — законы. Теперь же, при нашем социалистическом строе, где все богатство должно состоять на самом строжайшем учете и рачительно использоваться в хозяйстве, государственные законы запрещают рыбную ловлю частным путем, да к тому же еще и браконьерскими методами. Вам, надеюсь, это хорошо известно? Не так ли, уважаемый Егор… ммм… Егор Парфеныч?

— Но помилуйте, Клавдий Варфоломеич, — осмелился возразить Егор Парфеныч, чувствуя внутри сосущий холодок страха. — Помилуйте, дорогой вы наш человек. Озер-то у нас вокруг… А колдобин?.. Рыбе-то в них все одно пропадать. Мелеют озера и колдобины, высыхают да вымерзают. Вон какое было наше озеро Угуй. Ого! Берега размывало, и рыбы в нем — хоть лопатой греби. И гребли, никто никакого запрету не ставил. Чего ж так-то?

— Да вот уж так, как оно есть. Не нам с вами тут рассуждать, а подчиняться государственным законам, — не спускал строгих глаз со старика Удачин, откинувшись на спинку кресла. — Мне как финансовому работнику вменена обязанность наказывать людей, вам подобных, то есть штрафовать за незаконную ловлю рыбы из водоемов на территории нашего района. Надеюсь, и это вам ясно, дорогой мой Егор Парфеныч?

— Воля ваша, Клавдий Варфоломеич, — совсем пал духом Егор Парфеныч. — Наказывайте старика, бывшего фронтовика. Что ж?..

— Вы этим не… не… Одним словом, вам придется либо подписать документик, по которому вы будете выплачивать соответствующую сумму в пользу государства, либо вам сегодня же надо сдать в рыбнадзор сети и прочие там рыболовные снасти. Вот так!

Егор Парфеныч был совершенно подавлен. Он еще раз осмелился возразить начальнику и объяснить, что рыбной ловлей он занимается вовсе не с целью какой-то наживы, но больше из удовольствия побыть на природе, на лодчонке погрести по озерной глади, порадоваться тишине и покою, — всему тому, без чего он теперь не представляет себе жизни.

Разговор их прервала вошедшая в кабинет немолодая женщина, работница райфинотдела, хорошо знакомая Егору Парфенычу. Она подала на подпись Удачину какие-то бумаги.

— Оставьте, — сказал тот, прикрывая ладонью документы. — Я потом посмотрю.

— Но ведь это, Клавдий Варфоломеич, надо срочно, — заикнулась было женщина.

Но Удачин пресек ее строго:

— Марья Андреевна, вы же знаете — я повторяться не люблю. Идите и занимайтесь своим делом. Здесь за все сроки отвечаю я.

Женщина поспешно ретировалась, будто ее тут и не было, а Егор Парфеныч подумал: «Ну и команди-ир, туды вашу качалку! С таким-то ни до чего хорошего не дотолкуешься. Эх, придется, наверно, расставаться с рыбалкой».

Но все обернулось неожиданно хорошо.

— Ну ладно. — сказал Удачин, как только затворилась за женщиной дверь. Он легко поднялся из кресла, вытянул из пачки на столе сигаретку и запалил ее от блескучей зажигалки. Пыхнул сизоватым дымком, важно прошагал к окну, посмотрел в палисадничек, где зеленью маячили кустики каких-то растений, затем повернулся к Егору Парфенычу, недвижимо сидевшему в ожидании своей участи. — Ладно, старина, — повторил снисходительно-мягко. — Может, я тут несколько крутовато говорил. Не обидься, — перешел он на «ты».

— Да чего уж, Клавдий Варфоломеич! — так весь и воспрянул Егор Парфеныч.

Удачин подошел и фамильярно похлопал его по плечу.

— Ладно, ладно. Я ведь тоже понимаю, не господин же дерево. Ну, законы?.. Конечно… От нас это требуют, и мы обязаны выполнять.

— Резон! — поддакнул Егор Парфеныч. — Святое дело!

— А ты, дед, ничего, — улыбнулся Удачин и спросил: — Ты где теперь рыбачишь? На каком озере? Уловы-то там хоть есть?

— Да ежели для вас, Клавдий Варфоломеич!.. — совсем повеселел старик. — Для вас-то рыбка всегда будет. Хоть свеженькая, хоть вяленая…

— Ну, ну! Только без восторгов, — предупредил Удачин. — Здесь это ни к чему. И вообще… Договорились?

Они потиснули друг другу руки. Удачин проводил даже Егора Парфеныча до порога своего кабинета, пожелал всего доброго и хороших уловов. Напомнил, кстати, что днями заглянет на озеро: у жены будет день рождения, и надо к столу свеженькой рыбки.

Егор Парфеныч с облегчением освободившейся из клетки птички покинул это финансовое заведение и, шагая домой, размышлял: «Ох и кошкодрал же этот Удачин! Ох и удав! Ну, сказал бы сразу — так, мол, и так, а то вон с чего начал. Ишь! Теперь от него покоя не будет. Заездит ведь, подлец. Ну да шут с ним, как-нибудь выкручусь».

И потянулись дни рыбацкие в беспокойном ожидании нежелательных наездов Удачина. Ну, раз, ну, два бы приехал сюда, а то ведь зачастил. Никакой у человека совести. Да если бы еще вел он себя пристойно, как полагается, не безобразничал бы. И всегда потому, заслышав треск мотоцикла, Егор Парфеныч начинал суетиться, точно жаловал к нему невесть какой важный гость, которого и встретить, и проводить надо с честью. На самом же деле появление Удачина было рыбаку в тягость. Удачин ставил себя так, будто он тут, на тоне, полновластный хозяин, а Егор Парфеныч — всего лишь его подчиненный. У Егора Парфеныча всегда была для него отобрана рыба, хранившаяся в запрудке, специально для этого сооруженной.

Иногда они вдвоем на лодке-плоскодонке выгребали на середину озерной глади — проверить сети. Удачин надоедал всякими ненужными расспросами и однажды чуть ли не перевернул лодку, увидев лебедей. Егор Парфеныч не стал брать его с собой, и Удачин оставался на берегу. Там он брал «мелкашку» Егора Парфеныча и начинал пощелкивать по консервным банкам, по бутылкам — тренировался. Стрелял и лежа, и стоя, и с колена, не жалея патронов. И вскоре показал свое мастерство меткого стрелка. Показа-ал!..

Случилось это в середине лета. Прикатил Удачин на своей трещотке с новенькой двустволкой.

— Поохочусь на уточек, — сказал он, взбираясь в лодку.

— Валяй, Клавдий Варфоломеич! — благословил его Егор Парфеныч.

А надо было бы сказать, что охоте-де еще не время. Но не сказал. Когда же увидел в лодке набитых крякв и чирков, ему стало как-то не по себе. Ну, подстрелил бы с пяток, а то ведь этакая жадность! И не жадность, а скорее всего азарт, безрассудство, бесчувственность и жестокость. Но еще больше возмутился Егор Парфеныч, когда Удачин поднял со дна лодки крупного белогрудого селезня с синеватым отливом перьев на растопоршенных крыльях. Это был гагауч — птица редко встречающаяся в этих местах, а посему во все времена оберегаемая людьми.

Никто из настоящих охотников не стрелял в гагауча, а лишь иногда потехи ради прицеливался в него, чтобы увидеть, как эта осторожная птица тотчас же скроется под водой и вынырнет где-нибудь далеко-далеко либо вовсе спрячется в тростниках или между островков лилий и конских кувшинок.

— Пять патронов на него, стервеца, израсходовал, пока прикончил, — хвалился Удачин. — Но зато каков, касатик!

— Зря это вы, Клавдий Варфоломеич, — осудил Егор Парфеныч. — Совсем зря. Гагауч у нас теперь в редкость. Не стоило бы…

— А ничего-о! — ничуть не смутился Удачин. — Мало ли что в редкость. Меня заело, что он, этот твой гагауч, хитрить начал, дурачить вроде бы. Вот я его за это и хлопнул. Настоящее тебе состязание было!

Ничего больше не сказал тогда Егор Парфеныч Удачину, а только подумал, что от такого человека ожидать можно всего. И тяжело было на душе, когда тихими вечерами не слышал больше раздающуюся над зеркальной гладью озера протяжную, с посвистом, песнь гагауча: га-га-у-уцсс!

2

Тяжелая дверь под нажимом плеча отворилась с ржавым скрежетом. Чуть сгибаясь, чтобы не удариться об косяк, Егор Парфеныч переступил порог и сразу же почувствовал сладковато-парное дыхание озера. Оно маслянисто блестело перед ним — огромное и мудро-спокойное, вобрав в себя предрассветное небо с серебром еще не погасших звезд, с осколочком луны. Знобковато-бодрящая прохлада наплывала от земли волнами, и Егор Парфеныч поеживался после сна, припадая на левую ногу (память войны), отошел несколько в сторонку по естественным надобностям.

Да, вот уж и лето прокатилось, осень в ворота стучится. Бежит, бежит времечко. Не успеешь оглянуться, как и зима-матушка нагрянет с морозами трескучими, буранами да метелями. Позакует, позанесет озера и колдобины. В мелких рыбке будет хана: вымерзнет, задохнется. Да и в глубоких-то, ежели не прорубить окна, тоже немало погибнет ее. На своем-то Гагауч-озере Егор Парфеныч делать это не забывает. Хоть и немалое сюда от райцентра расстояние, но приходится добираться сперва рейсовым автобусом, а от трассы напрямик, по целине — пешком больше трех километров, брать в землянке пешню, лопату и идти долбить лед. Сам весь упреешь, измаешься вконец, едва на ногах держишься, зато рыбке — жизнь. Ух, как она тогда прет в продолбы, хоть руками ее выбирай. И выберешь сачком ту, которая покрупнее, чтобы домой привезти, ушицы сварить, пирог испечь. Это тоже как бы за твой труд, заботы твои о сохранности рыбы награда. Природа дает все человеку, и не оскудеет она богатствами своими, если и человек, получающий от нее эти богатства, будет относиться к ней с любовью, а не хищнически, не варварски, как это, например, делает тот же господин Удачин.

Небо на востоке посветлело — молоком будто налилось. Редкие звезды, как лампадки на ветру, помигивали и гасли. Серый еще полумрак окутывал землю, сохраняя в этакой призрачности темные силуэты кустов ивняка, за ними — густую стену плотно сомкнувшихся сосенок и березок ряма[6]. Запах сосны и багульника, когда оттуда вдруг наплывали воздушные волны, отчетливо улавливался все еще обостренным чутьем старого рыбака.

И невольно в сознании воскресали картины давно минувшего, когда он, еще беззаботным мальчишкой, ходил со своими сверстниками в рям по ягоды — бруснику, голубику, морошку — и за день угорал от камфорного духа, но был бесконечно счастлив. Он и теперь забредал иногда в этот свой рям, набирал в посудину ягод, выходил на берег по пружинистому мшанику, но радости большой, как в детстве, не ощущал. А что поделаешь — годы. Седьмой десяток почти в зените своем. Недалеко и закат. Совсем уж недалеко, и надо потому дорожить каждым мгновением, любя все и поклоняясь всему, что было и есть сутью твоей жизни, радостью твоей и печалью.

Возле илистого берега темнела в воде плоскодонка с наброшенной на колышек цепкой. Егор Парфеныч пробрался по белеющим, густо уложенным жердинкам, снял цепочку с колышка и привычным, давно отработанным движением вскочил в лодку, предварительно бросив туда весла. Лодка слегка закачалась, вода захлюпала о дно и бока, резче запахло водорослями, илом.

Стоя во весь рост, он одним веслом выгреб на глубоководь и все в том же положении погнал лодку к сетям. Уже зажглась бледная заря, озеро матово засверкало, проснувшиеся рыбешки, резвясь, пускали по водной глади круги. День обещал быть погожим — ясным и теплым.

Когда Егор Парфеныч возвращался назад с трепыхавшимися на дне лодки бронзовобокими карасями, горячее солнце уже висело над ржаво-серебристой пустыней болота, и в чистом, знойной синевой наполненном небе угольно-черными живыми точками маячили коршуны и кобчики.

И вдруг, когда взор его возвратился к озеру, Егор Парфеныч увидел к великой своей радости лебедей. Они, наверно, только что выплыли из круглого темно-зеленого тростникового островка, в котором обитают, и теперь белоснежно красовались на сером фоне озера.

Всегда-то отрадно было Егору Парфенычу наблюдать издали за лебедями, слышать их кларнетную игру, которая в его сознании от самого детства хранит в себе весну и вечную молодость жизни.

На лебедей, сколь помнит Егор Парфеныч, в его родном селе никто не охотился. Охотиться на лебедей считалось дело преступным. Кто убьет лебедя, говорили, у того в доме обязательно случится большое горе — умрет кто-то, сгорит подворье, падет скот и прочее.

Как бы там ни было, но лебеди… Перед этими, своими, Егор Парфеныч просто благоговел. Они, эти семь белых лебедей, были как бы частью его самого, точно они произошли от него, эти чудо-птицы. И они, наверно, считали его своим — таким добрым, внимательным, оберегающим их от всяких бед. Потому и не боятся его, когда он на своей лодчонке близко от них проплывает. Они даже поворачивают к нему свои черные клювы и с интересом, будто с уважением смотрят на него, изогнув красиво длинные шеи.

До чего ж, однако, все это хорошо! Озеро, лебеди, он — одно целое, неделимое. Душа полнится тихим стариковским счастьем от сознания, что ты еще есть тут, на этой бесконечно дорогой земле, за которую дрался, не жалея живота своего. Ну, да что уж теперь! Война, фронт — все это далеко, далеко позади. Жаль только ребят. Многие совсем ведь молодешенькими загинули. Запросто мог погибнуть и он, да, видно, не суждено было. Вот только все тело посечено, ноют к непогоде старые раны. Ноют…

Лодка прошуршала по илистому дну, мягко, бессильно ткнулась носом в низкий травянистый берег.

— Вот мы и прибыли, — сказал себе самому рыбак довольно. — Вот теперь мы…

Он перенес в запрудку еще трепыхавшихся карасиков — не заснули чтоб. Потом на колышках развесил для просушки пару сетей и собрался сварганить что-нибудь для завтрака. Вспомнил, что сегодня суббота, обязательно должен пожаловать преподобный Удачин. Принесет его нелегкая. Ну, рыбки-то он ему даст, лишь бы опять не натворил чего-нибудь другого, как с тем же гагаучем.

И пришел на ум тот разговор с приятелем Семеном из соседней деревушки Резино. Шустрый мужичонок Семен, говорливый и души открытой. Он тоже на фронте побывал, тоже раны имеет. Уж тут они вспомнили прошлое, сидя возле костра и хлебая из чугуна свежую уху. Растрогались даже. А Егор Парфеныч возьми да и скажи про Удачина, как тот шибко вольно себя ведет: птицу истребляет — безобразничает, одним словом.

— А ты-то куда, мужик, смотришь? — сказал Семен, попыхивая сигареткой. — Сказать надо. Им только дай волю…

— Дак ведь начальство же, — будто оправдывался рыбак. — И говорить неудобно как-то. Да что уж!..

— Вот все мы так, — заметил Семен. — Если он начальник — не изволь перечить. Но я бы на твоем месте не потерпел. Ты же фронтовик или кто?

Егор Парфеныч плечами пожал, тихо ответил:

— Фронт — это совсем другое дело, дружище. Там надо было убивать врага, землю свою отстаивать. Ты же знаешь это. А тут…

— Ну и тут? — не успокаивался Семен. — И тут этот твой Удачин, как враг настоящий. Нача-альство! Ишь! Есть и повыше него начальство. В райком, например, обратись, если этот товарищ партийный. Уж там его крепенько за штаны возьмут. Вздуют, а тебе за это только спасибо скажут.

Оно-то, может, и так, да только как все это впоследствии может против самого него обернуться. Разве не знает он случаев, когда на таких же вот молодчиков, как Удачин, поступали жалобы со стороны, а потом что получалось? Ну, давали там какой-то нагоняй тому самому молодчику, наказывали как-то, да только после всего этого жалобщику приходилось туго. Не-ет, лучше подальше от всех этих дрязг житейских, а тем более старику, которому оставшиеся дни надо дожить спокойно.

Раздумывая над словами Семена, Егор Парфеныч сходил в рям, приволок оттуда беремя целое сухого валежника сосны для костра. Возле воды, на бережку, старательно пучком резучки помыл изнутри и снаружи чугунный таганец. Сполоснул пряно пахнувшей озерной водой и свое щетинистое лицо — освежил. Надо было теперь наскоро, по-фронтовому перекусить всухомятку хлебом и вяленым карасем (в животе кишка кишке кукиш показывала), потом уж подконопатить лодчонку, чтоб не протекала вода.

Пока Егор Парфеныч занимался всеми этими делами, солнце незаметно подобралось к полудню и хорошо пригревало через потрепанный военный китель. Тишина стояла чуткая, изредка нарушаемая веселым посвистом куличков-авдошек, кряканьем селезня в прибрежных камышах. Затем отчетливо донеслось: тра-тат-та-та! То ли отдаленной пулеметной дробью застрочило, то ли совсем рядом, в двух шагах, застрекотал в траве кузнечик.

«Он! — толкнуло неприятно в груди. — Удачин! На своей трещотке. Эвон катит, красным колпаком, как маков цвет, маячит — то за кустом спрячется, то опять вынырнет, и все ближе, все явственнее. Ну, старик, растворяй шире ворота, встречай драгоценного гостя».

Мотоцикл ловко обогнул копанку, лихо зарулил на поляну, почти вплотную к Егору Парфенычу, резко, загнанно чихнул и умолк. Удачин, восседая высоко на подушке в полном боевом, широко улыбался, довольнешенький весь собою, что умеет он мастерски управлять машиной, несмотря на то, что ездит на ней только первый сезон.

— Здорово, дед! — бодро, артистически воскликнул Удачин. — Не ждал, поди?

— Как же, как же! Со вчерашнего вечера, Клавдий Варфоломеич, — не без иронии, с напускной серьезностью на лице ответил Егор Парфеныч. — Я уж вон и рыбки… — кивнул в сторону запрудки.

— Это хорошшо, дед! — Удачин неловко, по-бабьи как-то, слез с мотоцикла: — Я к тебе с ночевкой.

— Дак… — замялся Егор Парфеныч.

— Что «дак»? — насторожился Удачин. — Может, мне поворачивать оглобли?

— Да нет, нет! — заторопился Егор Парфеныч. — Я вовсе не против, Клавдий Варфоломеич. Вовсе не против. Я токо вот о чем. Крысы тут у меня… Всю ночь шурудят, окаянные.

— Ну, напуга-ал! — рассмеялся искусственно гость. — Да мы с этими крысами… Было у меня когда-то. Одну поймал, бензинчиком облил, а потом, осмаленную, бросил в сарай. Ни одной не осталось — исчезли. Мы можем запросто проделать такое и тут. Так что не беспокойся, дед… — Удачин покровительственно похлопал Егора Парфеныча по плечу. — Подумаем лучше, как нам разговеться. Денек-то, а?! Как говорится, сам господь-бог велел! Я тут специально… — Он прошел к коляске и извлек из нее бутылку коньяку. — Вот, специально для тебя, дед! — широко заулыбался Удачин.

Егор Парфеныч сказал:

— Спасибо, дорогой, но мне нельзя. Желудок…

— А коньяк как раз целебный для желудка напиток. Так что, дед, не будем…

Потом они сидели — один на березовом чурбачке, другой — на ведерке, перевернутом вверх дном, возле исходившего сладким парком таганца, хлебали алюминиевыми ложками из алюминиевых мисок обжигающую губы уху, вели непринужденный пустяковый разговор.

— Хороша ушица! — Удачин бросал быстрый, воровской взгляд на старика, занятого хлебовом. — Умеешь, дед, умеешь. Недаром рыбак.

— Ну, а с ночевкой-то пошто надумали? — осторожно осведомился рыбак, силясь угадать намерения Удачина.

— Как «пошто»? — удивился Удачин. — Надо же хоть раз ночь на природе провести. Ну, и поохотиться. Уточки-то вон покрякивают. Я и ружьецо прихватил. Чего ж? Давай еще по одной дернем!

— Мне, поди, хватит, — сказал Егор Парфеныч, боясь, как бы не обидеть тем самым гостя.

Однако Удачин нацедил уж в кружки, сказал:

— Не мужики мы, что ли? Да под такую-то ушицу!.. Пей, дед, пока пьется, живи, пока живется! Вздрогнули? Твое здоровье, старина!

— Ваше здоровье, Клавдий Варфоломеич.

Старик медленно выпил.

— Пошла-а! — озорно выкрикнул Удачин, весь сияя. — Молодцом, дед! Вон как щечки-то разгорелись! Как у красной девицы!

— Ну, у меня-то… — замялся старик. — А вот вы… Вы всегда такой молодец, ей-ей! И жёнка у вас!.. Уж не подумайте плохого, но жёнка у вас — настоящая краля. Красавица писаная! Пара бы с ней, па-ара!

— Ишь ты! — улыбнулся Удачин, снисходительно глядя на разболтавшегося старика. — Глаз-то у тебя!.. Ой, дед, старый ты греховодник! Небось не одну за свой век обманул? — и подмигнул лукаво. — Бывали дни веселенькие, а? Любовь и все прочее!

— А как не бывали? Бывали, бывали, Варфоломеич, — оживился вдруг Егор, вспомнив свою молодость. — И дни веселенькие, и любовь. Все бывало. Токо все уж давно позади, Варфоломеич. Все, дорогой мой, далеко позади. Да!

— Интере-есно! — нацелился на старика любопытно Удачин. — А ну-ка давай еще по одной. Да расскажите-ка вы мне какую-нибудь веселенькую историйку из ваших любовных похождений, — перешел он на «вы», наливая в кружку старика.

— С хорошим-то человеком…

От выпитого у Егора Парфеныча перед глазами все поплыло в розовом тумане, добрые чувства охватили его, обволокли тепло и сладко. До этого наглое и самодовольное лицо Удачина казалось теперь симпатичным — хоть обнимай и целуй. И он уж любил это круглое мужественное лицо с сочными губами-пельменями, с толстоватым носом, на котором совсем по-деловому восседали в золотой оправе очки, через сверкающие стеклышки которых на старика участливо, дружески даже смотрели добрые серо-зеленые глаза.

— Эх, Клавдий Варфоломеич! — вздохнул Егор Парфеныч. — Пролетела она, жизь-то. Пролетела уж! Все — как в далеком сне. А было-то, было!.. В молодости-то? Не спрашивайте. Любил и я. Была она не хуже вашей жёнки. Манечка Горская.

— Ишь ты! — подзадоривал Удачин. — Ну, ну!

— Машенька моя, — продолжал Егор, весь уж отдаваясь чувству прошлого, всегда так больно тревожившего его. — Уж как я ее любил, батюшки-и!.. Да и теперь… вот тут она у меня, — постучал кулаком в грудь. — С нею и помру. С нею, с нею, с моей Манечкой Горской.

У старика навернулись на глаза слезы, и Удачин сочувствующе сказал:

— Ну полно, полно вам, Егор Парфеныч. Ну, любили, я понимаю. Так чего же плакать-то? Или это была несчастная ваша любовь?

— Погибла она, — сказал тихо Егор, смаргивая слезу. — Утонула в Оби. Перед самой нашей свадьбой.

Наступила пауза. Удачин сосредоточенно смотрел на старика, потом сказал:

— Н-да! Такая ведь трагедия, в самом деле. Ну и вы, конечно, после этого так и не захотели жениться на другой?

— Э-э-э! — покачал головой Егор Парфеныч. — Жизнь, Клавдий Варфоломеич, она ить… Законная-то моя и теперь живет в Новосибирске. И дочь у меня там взрослая. Да если вам все рассказать!.. — Егора Парфеныча словно что-то изнутри толкнуло. А-а! Что может понять этот человек? Мальчишка этот? Но все равно пускай знает, пусть слушает. Пусть не думает, что старый рыбак ничего в жизни не значит, не значил и прежде. — А ить, Клавдий Варфоломеич, — он посмотрел на Удачина, — вы знаете… А ну-ка, сынок, налей еще!

— Браво! — чуть ли не подскочил со своего ведерка Удачин. — Вот это мне нравится! Браво, браво!

Они звякнули кружками и выпили.

— Вы знаете, — продолжал решительно старик, — вот я такой, как видите, сморчок сморчком, посмотреть вроде не на что. Но я ить еще силен, хыть и все тело мое… Э-э-э! Как вам сказать?.. Тело-то мое — это ить… ну, как сказать? Цельная география.

— Чудишь ты что-то, — заикнулся было Удачин.

Но Егор Парфеныч не позволил ему говорить дальше:

— А вот и не чудю! Говорю же, что цельная география. Вот смотри!

Старик ловко подхватился с бревна, повернулся задом к опешившему Удачину и завернул свой поношенный китель вместе с рубахой. Там, под правой лопаткой, отчетливо был виден косой, воскового цвета шрам.

— Видите? Это — Украина, дорогой мой! Под Славинском полосануло. Неглубоко, правда, но… А вот это, — повернулся старик к Удачину левым боком. — Это — Румыния. Плоешти ихние. Тут покрепче угостили. Ну, а тутка вот… Смотри хорошенько. Левое-то бедро… эвот! Так это уж Венгрия! А потом еще под Веной… Но тама!.. Эх! Вот тебе и выходит — цельная тебе география. Вся карта Европы, ё-моё!

— Геррой! — потряс головой Удачин. — Герой, герой!

— Вам, может, и не понять этого. — Егор Парфеныч опустился на бревно, застыдившись своего «бахвальства» перед этим финансистом, никогда в жизни не нюхавшим пороха. — Конечно, слушать-то… А вот ежели на себе все испытать… Токо не приведи бог. Не приведи… — Он помолчал печально и продолжал: — Вот под Веной-то… Эх, Клавдий Варфоломеич! Тама моя последняя география, ноженька вот моя. Но атака энта… Ух! А их скоко было, атак-то тех? А-а-а! А энта — вся моя. То исть… Ну, значит… ринулись мы, а он как лупанет! Мы — носом в землю. Дот у него на высотке. Не заметили раньше. Все! Хана! А тут взводный, земляк мой (фамилию уж призабыл), явственно так: «Ефрейтор Родионов!» Вот и прощай, Родина! А он ко мне подполз, взводный-то… Как же его фамилия, дай бог, памяти? Укр… нет.

— Да ладно! — нетерпеливо перебил Удачин. — Не все ли равно?

— Да нет, — не согласился старик. — Душевный человек был наш взводный. Светлая ему память. Он мне и говорит тихо, по-дружески: «Егорушка, ты же у нас самый проворный. Давай, браток». Ну, я и пополз ящеркой. Эх, была не была! Все одно умирать на свете раз. Но держись, Егор Парфенов, ё-моё! Уж я его, гада, счас!..

Старик умолк, и молчание его длилось долго. Удачин сидел, серьезно глядя на поникшего Егора Парфеныча.

— Тогда-то меня и шандарахнуло в последний раз, — закончил Егор Парфеныч. — В ногу-то. Да ничё, ожихарел. А вот дружка моего… Петюню Фролкина… Эх, Петюня-Петюшенька, дружок ты мой разудалый! Так и не дождались его детки, тятеньку свово. Нет, нет…

Слезы сдушили Егора Парфеныча, и он даже всхлипнул. Удачин сказал:

— Я понимаю, дед. Ну давай еще по одной за дружка твоего. За твою последнюю высоту…

3

Солнце лениво клонилось к горизонту, озеро зеркально поблескивало, отражая его косые ослабевшие лучи. Над серым пологом болота рваными клочьями застелился вечерний туман. Оттуда потянуло прохладой.

— Эх, картинка! — кивнул Удачин в сторону озера, где белоснежно красовались лебеди. Они были совсем недалеко всем семейством и будто посматривали в их сторону.

— Ты, дед, ел когда-нибудь лебединое мясо? — спросил неожиданно Удачин.

Старику показалось, что он ослышался. О чем это он? Какое еще такое мясо лебединое? Да ни в жисть!..

— Вы это… Клавдий Варфоломеич… Шуточки это… Ворон в голодовку ел. Но штоб это?.. Грешно. Что вы!

— Смешной ты старик, — ухмыльнулся Удачин. Нехорошо как-то ухмыльнулся. — Умирать скоро, а он… Да человек-то все должен брать от природы, голова твоя садовая. Всем пользуйся и ликуй! «Грешно-о-о!» А не грешно людям-то ни за что ни про что убивать друг друга? Не так ли?

— Нет, нет, Клавдий Варфоломеич, — замотал головой Егор Парфеныч. — Одно дело война, а тут… Вы это… говорите… Нехорошо это. Лебедушки-то!..

Удачин поднялся со своего ведерка, направился в сторону озера трезвым, уверенным шагом — плотно сбитый, квадратный, будто так и вдавливался в землю.

«Удачин. Клавдий…» И совсем неожиданно для себя сказал, когда Удачин вернулся назад:

— А фамилия-то у вас!.. Удачин. Вот токо… простите… имячко… не подходит. К фамилии-то такой?.. Бабское какое-то, прошу прощения, — Клавдия…

— Да ты что?! — так весь и загорелся благородным гневом Удачин. — Совсем, дед, окосел? Да ты знаешь, что это за имя? Это же имя римского императора Клавдия Августа, грозного и всемогущего повелителя! Разве его с твоим-то сравнить? Егоррр! Все равно что ворона каркает. Только что тебе толковать? Иди-ка лучше да проспись, а я, пожалуй, немножко постреляю. Иди, иди!

Егор Парфеныч и в самом деле совсем опьянел, чего давно уж с ним не случалось. Все тело наполнилось какой-то свинцовой тяжестью, сердчишко гулко и часто стучало. Весь мир перед глазами по-чудному изменился: стал ярче, цветистее и дрожал, точно марево июльского гнойного дня.

— Давай, Клавдий Август! — сказал Егор Парфеныч, почти не сознавая, что говорит. — Стреляй! Все стреляй! Круши! Один хрен умирать!..

Он еле поднялся с бревна, еле дотащился до своей лежанки — твердой, но привычной его телу, и тут же свалился на нее.

— В Ерр-ма… ма-нии, в Ер… — пытался он еще мурлыкать любимую свою песню, но язык не хотел слушаться, сознание совсем помутилось, и вскоре он с тяжелым храпом крепко заснул.

А в это время на озере гремели выстрелы.

4

Егору Парфенычу снилась война. Бежит, бежит он в атаке, а никак не бежится. Земля к себе притягивает, засасывает, засасывает, как трясина. А там эта высота. Последняя. И дот, грохочущий огнем и смертью. И надо, надо уничтожить его. Но как? А тут дружок Петька Фролкин в щеголеватом костюме, улыбающийся. Он что-то говорит Егору, и вот они вместе бегут уж каким-то лесом или камышами. А страшный ураган ревет над головой, деревья с корнями выворачивает, и летят те деревья с гулом и треском в черное небо с бесконечно сверкающими в нем ослепительными молниями. Страшно! Страсть господняя вокруг, ад кромешный. И негде от всего этого укрыться, найти спасение. А куда ж делся дружок Петюня? Ах, вот он! Но это вовсе не Петюня Фролкин, а Удачин. Он стоит незыблемым столпом посреди этого ада, ухмыляется и говорит: «Окосел ты совсем. Давай я тебя приголублю». И больно тянет за ухо.

«Крыса!» — проснулся Егор Парфеныч и услышал, как крыса шуранула, загремела чем-то. В самом деле обнаглели, паскуды. Надо, наверно, сматываться отсюда, как ни печально. А воевать с ними, как советует Удачин, — пустое дело.

С озера донесся глухой раскатистый выстрел.

— Вот, вот! — шепчет Егор Парфеныч. — Охотничек, едрена вошь! Не натешится. Однако что ж это я?..

Его будто взрывной волной подбросило с лежанки: он услышал тревожный клекот лебедя. С глухой тревогой, с туманом в голове и слабостью во всем теле он заторопился на двор.

Солнце уже село, ушло за дальний темный лес. В той стороне только край неба бледно светился, а тут, в вышине, над головой, уже мирно перемигивались далекие звезды. Вечер серо-голубой, наполненный бодрящей свежестью. И озеро спокойное, дремлющее, густой синевы. Но вот вечернюю тишину разорвал выстрел, и Егор Парфеныч увидел на фоне позеленевшего неба сизоватый пучочек дымка, а затем из-за густого тростника взмыл лебедь и с обеспокоенным клекотом полетел низко над водой.

«Да что же это? — так и толкнуло больно в груди рыбака. — Мамочки мои!» Он понял, происходит самое страшное: Удачин совершает злодейство — убивает лебедей. Как обезумевший, заметался он по берегу, не зная, что ему теперь делать, чтобы предотвратить беду. И лодки-то другой нет, хоть вплавь бросайся. А лебедь все кружит, кружит, своих покидать не хочет. Но сейчас, сейчас и его… И Егор Парфеныч, почти задыхаясь от негодования, осипшим голосом закричал:

— Э-э-эй ты-ы-ы!..

Тут снова хлопнул выстрел, и круживший лебедь будто налетел на какую-то воздушную преграду, разбросил широко крылья и почти отвесно пошел к воде.

— Ах, гад!

Егор Парфеныч ухватился за голову и стоял в таком положении, не сознавая ни себя самого, ни всего того, что его окружало.

Казалось, прошла вечность, пока Егор Парфеныч увидел приближающуюся лодку с Удачиным. Тот плыл медленно, тяжело, расчетливо орудуя веслом и что-то беззаботно насвистывая. Вода под веслом всплескивала, позванивала все отчетливее и явственнее. Егор Парфеныч смотрел и не верил своим глазам. Неужели?! Но не снег же это там, в лодке, белеет? Мамочка ты моя родная!

Лодка ткнулась в берег, а Егору Парфенычу показалось, что она всей своей страшной тяжестью ударилась в него. Он даже покачнулся. В лодке белой горой лежали убитые лебеди. У Егора Парфеныча язык так и закляк, когда он попытался было сказть что-то победно улыбающемуся Удачину.

— Уже и выспался? — удивился Удачин. — Ну ты, дед, неугомонный человек. Ни война тебя не взяла, ни коньяком тебя не свалишь. Одним словом — геррой!

Егора Парфеныча душили подступившие к горлу слезы. Он хорошо теперь понимал, какую непоправимую ошибку допустил своей мягкотелостью, бесхарактерностью, по отношению к этому человеку. Прав, тысячу раз был прав Семен, высказывая свое мнение об Удачине.

— Что же это ты наделал? — борясь с заколотившей его дрожью, тяжело сказал наконец он. — Лебедушек…

— Захнычь еще, как дитя, герой, — сказал Удачин, вынося из лодки на берег мертвых лебедей.

Он брал их за крыло, за ноги, ступал чугунными ногами по хрупкому настилу, и безжизненные головы птиц низко свисали на длинных шеях, касаясь черными клювами белых жердин. Он бросал их в коляску мотоцикла и утрамбовывал, будто какие-то тряпки.

Смотреть на все это Егору Парфенычу было просто невыносимо. Дрожь все сильнее овладевала им, невольно сжимались кулаки, и он готов был тут же вцепиться в горло этому стервецу, как это уже было однажды там, на фронте, в рукопашной схватке с дебелым фашистским молодчиком. Вид у него сейчас, наверно, был страшным, не обещающим ничего хорошего, потому что Удачин как-то насторожился и сказал:

— Ну чего ты, чего весь окостыжился? Никак не можешь в себя прийти? Или их жалко? — кивнул он на лебедей в коляске. — Зря ты это, совсем зря. Не будем из-за этого портить наши добрые отношения.

— Ну и сволочь же ты, Удачин! — сказал Егор Парфеныч, и это прозвучало, как приговор.

— Ну-ну, батенька ты мой, это уж ты совсем… — переменился в лице Удачин и заметно побледнел.

Он что-то недоброе почувствовал во взгляде старика. Егор Парфеныч зловеще сказал:

— Я счас с тобой рассчитаюсь! И за коньяк твой и за твою подлость!

Медленным решительным шагом старик направился в копанку.

— Чудак-человек! — опасливо покосился на старика Удачин и поспешно начал заводить мотоцикл. «Видали мы таких страшных», — подумал он, взбираясь на сидение и берясь за руль мотоцикла. О жене еще подумал: как будет она удивлена его подарку. Все ведь это ради нее одной старался.

— Стой! — услышал он позади грозный окрик старика.

Когда он обернулся, то ему стало вдруг не по себе как-то. В руках у Егора Парфеныча была «мелкашка», та самая, из которой он, Удачин, тренировался в стрельбе. «Бежать, не бежать?» — мелькнула мысль, но он остался все-таки на месте. Не показывать же деду свою трусость?

Егор Парфеныч приблизился, весь белый, как береста.

— Слезай со своей трещотки! — сказал глухо и щелкнул курком.

— Не дури-и, дед, — дрогнувшим голосом произнес Удачин. — За такое-то тебе…

— Слезай, говорю! Живо!!

— Да пошел ты!

Удачин дал газ, и мотоцикл, чуть ли не подпрыгнув, дернулся с места.

— Ну так получай, гад!

Егор Парфеныч, не целясь, спустил курок. Щелкнул выстрел.

Удачин пригнул голову к рулю мотоцикла и, озираясь, помчался дальше и дальше.

— Ммм! — простонал Егор Парфеныч.

Он вдруг затрясся от нервного смеха, задыхаясь и хватая, как рыба, ртом воздух. Ему стало нехорошо. «Мелкашка» выпала у него из рук, он схватился за сердце и медленно опустился на колени, уткнувшись лицом в сухую, пожелклую траву-резучку.

Жить больше не хотелось.

Треск удаляющегося мотоцикла напоминал ему смертельную очередь крупнокалиберного пулемета из фашистского дота, что был на той, последней высоте, и ему казалось, что надо было немедленно подыматься и бежать, бежать к той высотке, к грохочущему огнем и смертью доту, чтобы упасть на его амбразуру грудью.

Солдатская роща

Был я тогда совсем еще мальчонкой. Сюда из нашей Сибири мы с отцом добирались поездом что-то около пяти суток. Ехали в эти вот места, которые отец, будучи почти юнцом, проходил с боями. В чемоданишке у нас была собранная мамой еда: буханка выпеченного ею пшеничного хлеба, шмат сала, чесночок и еще что-то из домашнего. И был еще при нас самый важный груз. Это розовые прутики березок, что мы с отцом выкопали по весне в лесу. Прутики эти вместе с землей старательно были уложены в обычную ряднину, а ряднину умостили в ведерко, плеснув туда воду, чтобы березки за дорогу не погибли.

Седоусый проводник полюбопытствовал, зачем и куда везем мы саженцы, на что отец сказал:

— Да уж везем. Друг у меня фронтовой там остался, так это ему. На могилку.

— Вон оно что! — посмотрел на отца с уважением проводник. — Уж по такому-то делу, будь моя воля, я бы и бесплатно вас вез.

— Спасибо за добрые слова, — ответствовал проводнику отец. — А дело-то… Тут и говорить не надо. А если говорить — длинная история.

Мне же история эта хорошо известна. Отец не раз рассказывал о гибели своего фронтового друга, моего дяди, Топоркова Аникея Федотыча.

Аникей Федотыч погиб геройски, повторив подвиг Матросова. Смертельно раненный, он еще успел сказать отцу: «Ваня, выживешь — поклонись от меня родной моей Сибири, маме…»

После госпиталя, без ноги, приехал отец мой в Сибирь к матери друга, да так и остался у нее вместо погибшего сына Аникея Федотыча.

Когда бабушку Анну похоронили, отец решил исполнить ее последнюю просьбу — посадить на могилке сына березки, которые тот любил. Мол, будет лежать он, ее сыночек, в чужедальней сторонушке и слушать печальный шепот листьев, как горькие материнские причитания.

От небольшой станции с игрушечно красивым белым зданьицем вокзала мы ехали еще попутным грузовиком и прикатили в селение — хуторок, как его тогда называли. Хуторок ныне уже не хуторок, а красивый поселок городского типа с новыми под шифером и черепицей домами, с мощенными камнем и асфальтом зелеными улицами, широкой площадью в центре, на которой высится черная стрела — памятник погибшим воинам.

А тогда все тут выглядело иначе. Белые хатенки под соломенными крышами, грязные кривые улочки, по которым бродил разный скот — телята, козы, поросята… Вот только местность вокруг хуторка впечатляла: широко распахнутые зелено-голубые дали, сверкающая под горячим весенним солнцем речушка. Бежит она, убегает вдаль всякими там затейливыми выкрутасами и коленцами, и берега ее окаймляют голубоватые ракиты и распушившие свои зеленые космы плакучие ивы. Вдали, где терялась речушка, небосклон огораживали зубчатой плотной стеной притаившиеся, манящие к себе густой синевой и таинственностью незнакомые мне леса. Все это было для меня, пацана, интересно.

— Вот тут все и произошло, — сказал отец. — Но мы сперва, сынок, пойдем на то место, где похоронен наш Аникушка Топорков. Это совсем недалечко.

По дороге к могилке зашли мы в один из крайних дворов хуторка, и отец попросил у немолодой, одинокой женщины одолжить ему лопату. Женщина тут же прошла в хлевушек и вынесла оттуда лопату с изогнутым черенком.

— Плохо, видать, кумушка, живешь, — сказал отец, осмотрев лопату. — Такой-то лопатой много не накопаешь.

— А то! — сказала женщина, глядя на отца выцветшими голубыми глазами. — Муж у вийну загынув, сама туточки и живу в хате. И допомогты нэма кому. Ту ж лопату або цапу навострыты — трэба когось просыты.

— Плохо дело, — сказал отец.

И мы пошли со двора, оставив у женщины свой чемодан. Дорогой отец говорил:

— Беда, да и только. На таких вот несчастных смотреть больно. А что тут поделаешь? Такая уж наша доля человеческая — все перенести, все выстрадать. И это только, сынок, ради жизни и ради правды на земле. Да!

Мы шли берегом речушки по узенькой тропочке. Сквозь густо-зеленые кусты ракит проглядывала, словно баловалась, серебристо струившаяся вода. В ветках шмыгали какие-то пташки, радостно посвистывали, пощелкивали, приветствуя этот нарядный весенний день, щедро озаренный ликующим солнцем. От речушки тянуло приятной свежестью и сладковатыми запахами водорослей. А вся речушка выглядела живым, беспокойным существом, хлюпающим и журчащим миротворно среди отлогих илистых берегов. От речушки повернули мы вправо, вышли к малонаезженному проселку и очутились возле одинокого памятника.

Деревянный тот памятничек, окрашенный в темно-коричневый цвет и увенчанный небольшой блекло-красной звездочкой, сиротливо стоял метрах в пяти-шести обочь проселка посреди открытой местности. Оградка из штакетин, сооруженная заботливо чьими-то руками, свежо голубела посреди светло-зеленой путанины весеннего, чуть холмистого поля.

На едва заметном, заросшем травой холмике покоились букетики полевых цветов. Понятно, что могилку воина-героя тут не оставляют без внимания. Возможно, те же пионеры.

Подойдя к могилке, отец сказал:

— Ну вот, дорогой мой Аникушка, мы наконец-то и прикатили к тебе. Извини уж, не мог вырваться раньше. А последнюю просьбу твою исполнил основательно. Даже на сестре твоей, синеглазой Мане, женился, и она родила мне вот этого молодца, немножко чем-то похожего на тебя, друг. Так что спи спокойно, а продолжение твое в жизни есть, есть. И приехали мы вот с сыном, чтобы посадить на твоей могилке три березки: от мамы твоей, уже покойной, от меня лично и от сына моего Аникея. Ты теперь понял: я сына назвал твоим именем. Так что принимай, друже, наше к тебе внимание, любовь к тебе нашу. — И отец низко поклонился могилке.

Мы тут же принялись за дело. Отец, не торопясь, выкопал ямку с одной стороны оградки, потом с другой ее стороны, а уж потом и в головах погибшего. Я тем временем извлек осторожно из мешковины саженцы, и мы стали с отцом умащивать их в ямки. Отец бережно расправлял каждый корешочек-червячок, мельчил пальцами землю и присыпал ею корешки. Я в это время держал саженец за ствол, а потом слегка притрамбовывал землю, делая вокруг саженца этакий брустверок, чтобы вода дождевая собиралась.

Три березки мы посадили возле могилы, остальные — чуть подальше. Я сбегал раза три на речку, и мы с отцом полили прутики березок, слегка проклюнувшиеся за дорогу зеленью листочков.

Дело сделано. Одного только я боялся: вдруг саженцы не примутся и труд наш пропадет. Везли их все-таки за тысячи километров. Однако отец меня успокоил:

— Все будет хорошо, сынок. У природы не хватит совести над нами посмеяться. Да и саженцы наши живучи. Они ж сибирского крепкого характера. Вот и расти им тут, на земле Украины. К тому же мы здесь побудем денька три-четыре, посмотрим за ними.

Пробыли мы с отцом в поселке не три-четыре дня, а целую неделю. У той же хозяюшки, славной женщины Горпины Розумовны, мы и гостевали. Отец сразу же загорелся навести во дворе кой-какой порядок. Он и дверь сенную перевесил, и крылечко заново смастерил, и даже на самой избенке перекрыл рубероидом крышу. Я ему тоже помогал, и отец говорил, что мы с ним тут такой наведем лоск, что я те дам!

Довольная отцовской помощью, Горпина Розумовна говорила:

— Ой, да чим же мэни вас, Иван Калистратыч, отблагодарить за вси ваши старания? Така вы людына, що дай вам бог здоровья. Вовек не забуду доброты вашей.

— А человек, дорогая моя сестричка Грушенька, — сказал отец, — для того и рожден, чтобы делать на земле только хорошее. Да жаль, не все это понимают или не хотят понимать. Потому, наверно, и происходят среди людей всякие ненужные дела. Взять хотя бы те же войны. Э-э, да что тут калякать!..

Уехали мы, тепло распрощавшись с хозяйкой дома, обещали не забывать ее, писать ей, узнавать, как будут тут себя чувствовать посаженные нами березки.

В ответ на наши письма Горпина Розумовна отвечала, что сибирские наши березки пошли в рост, набирают силу. Что могилку героя-солдата каждый год в День Победы навещают пионеры и возлагают к подножью скромного памятничка жарко пламенеющие тюльпаны и сирень. И еще сообщала об очень немаловажном, так сильно взволновавшем всех нас, особенно — отца. Оказывается, что посетить могилку героя-воина приезжали другие его однополчане и, следуя нашему примеру, тоже посадили деревца: березки, клены и еще что-то из зелени. Выходит, что у наших березок появились соседи, и теперь они там в дружном зеленом обществе красуются возле памятника с алой звездой, оберегая вечный покой погибшего солдата.

С той поры прошло лет и лет. Не стало и отца моего. Он все собирался вновь посетить могилку друга, посмотреть, как там выросли наши березки. Но не мог отец осуществить своего намерения — старые фронтовые раны крепко дали о себе знать, он вынужден был лежать в постели. А незадолго до своей кончины он попросил меня:

— Сынок, ты уж обязательно съезди туда и низко поклонись от меня могилке друга моего, а своего дяди Топоркова Аникея Федотыча. Съезди, сынок.

Я исполнил просьбу отца. Приехал в этот красивый поселок с женой Шурой и девятилетней дочерью Верочкой. Мы угадали как раз к Празднику Победы — так уж рассчитал я заранее. И заранее известил о нашем приезде Горпину Розумовну. Она обрадовалась нашему приезду. Выглядела она еще бодренькой, хотя ей теперь было далеко за восемьдесят.

Все мы, вчетвером, отправились пешочком вдоль той же красавицы речушки, хотя теперь от центральной площади села и до Солдатской рощи ходил маленький автобус.

— Время бежит, — говорила нам Горпина Розумовна. — Сами ось побачитэ, як там зараз. И не узнаете того места.

Уже издали была видна бело-зеленая, мягко серебрившаяся под щедрым праздничным солнцем роща. Возле нее двигались нарядно одетые люди. Пламенели галстуками пионеры.

Мы подошли к памятнику. Я не увидел того, что было прежде. Вместо коричневой из досточек пирамидки с блекло-красной звездочкой на острие вершинки теперь величественно и строго смотрелся памятник из розового гранита, и на том граните золотом высеченные слова. Памятник был увенчан бронзовой, блестящей под солнцем звездой. Ажурная железная оградка была под цвет этому ласковому майскому небу Украины. И мощно высились темно-зеленой кроной посаженные отцом и мною сибирские наши березки. За ними — целая толпа совсем еще молодой поросли: кленов, лип, каштанов, пирамидальных тополей и еще неизвестных мне деревьев. И все это зеленое царство буйствовало, жило, гордостью наполняя мое сердце за всех тех, кто, как и мы с отцом, исполнили свой высокий гражданский долг перед светлой памятью погибшего воина-героя, а значит, и перед всеми остальными, кто отдал свою жизнь за нашу Советскую Родину, за лучшие идеалы человечества.

Совсем молоденькая симпатичная девушка-экскурсовод с пурпурной гвоздичкой, приколотой на беленькой кофточке, неторопливо рассказывала сопровождавшим ее людям о Солдатской роще. Ее последними словами были:

— Солдатская роща! История ее весьма любопытна. Началась она с этих вот березок, привезенных когда-то из далекой Сибири фронтовыми друзьями погибшего. И стоять ей теперь века. Она, эта роща, олицетворяет собою неразрывную дружбу и единство всех наших советских народов, боровшихся против страшной чумы человечества — фашизма.

Примечания

1

Казенка — кладовка.

2

Алапы — плавни.

3

Коло́к — роща.

4

Шебур — ткань из грубой шерсти.

5

Пластяной — из пластов земли.

6

Рям — заболоченное место.

Content

Синеет речка Тара

ЗОЛОТАЯ ПРЯЖА Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ Вечный труженик

ГЛАВА ВТОРАЯ Дедушка Андрей

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Канка и Лавруха

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Партизан Захар Козодранов

ГЛАВА ПЯТАЯ Дорожные встречи

ГЛАВА ШЕСТАЯ Заиграйкин

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Кукушкино сердце

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Грозовая ночь

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Ольгино и река Тартас

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Вечер песен

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Коварный колышек

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Свадьба колхозов

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Полено и колено

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Баня

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Человек, поймавший молнию

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ На кубы

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Тюкают топоры

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Наша маслобойка

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Каменные калачи

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Резиновая шишка

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Председатель

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Заботы, заботы…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Ужасное лето

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Трудная дорога

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ Впереди — вечность

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Прихватить бы топор…

ГРОЗА НА ЕЛЕНЬ-ОЗЕРЕ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ПОПУТЧИКИ Рассказы

Гордость

Попутчики

Я уходил на войну

Синеет речка Тара

Последняя высота

Солдатская роща

Примечания