Мужество любви

ОТ АВТОРА

Мысль написать произведение о всем мною пережитом возникла много лет тому назад… Была пройдена большая академия жизни, осмыслено и оценено глубоко все, что сохранила память. Каких людей пришлось познать! Мне ничего не понадобилось придумывать. Все, что видел, знал и делал как рядовой человек, за что и с кем боролся, против чего восставал как журналист и литератор, обо всем этом нельзя не рассказать, нельзя унести с собой в небытие.

Но что отобрать, а что отсеять из множества фактов, оставивших свет в душе и рубцы на сердце? Ведь тогда они, эти факты, представлялись обычными, естественными по роду моих занятий, типичными для времени. Однако чем глубже вникал я в суть пережитого, чем больше старался подняться над личным и объективно разглядеть все, что было, тем яснее становилась моя задача: воссоздать, по мере сил и личных впечатлений, образы людей, с которыми сталкивала меня нелегкая судьба, и как бы вновь возжечь тот огонь, что пылал в душах строителей первых пятилеток, воинов фронта и тыла в годы Великой Отечественной войны, тружеников послевоенных лет возрождения Родины.

И вот дилогия завершена. Ее герои — Время, Партия, Люди. Я же сам — прямой свидетель и участник излагаемых событий. Автор сохранил подлинные имена персонажей. Одни из них ушли из жизни, другие живут и работают поныне. Пусть все узнают о настоящих советских патриотах, о коммунистах, которые в любых условиях не теряли человеческого достоинства, были верны партийным идеалам, преданы Родине, крепили мужество любви к Ленину, ленинской партии, к Человеку с большой буквы, к своей профессии и своему труду.

Автор старался реалистически анализировать характеры, психологию героев, передать те сокровенные мысли, которыми они делились с ним или угадывались автором в собственных рассуждениях. Удалось ли записать все это с безупречной достоверностью? Едва ли. Да и мог ли я полностью раскрыть человеческие тайники, как бы ни были глубоки исповедальные откровения людей? Автору пришлось положиться на внутреннее видение, интуицию, на опыт пережитого, на документы истории и атмосферу эпохи, пришлось перевоплощаться в образы соратников и сопутчиков, чтобы возможно правдивее раскрыть их мышление. Да простят мне товарищи, если здесь в чем-либо я оказался не совсем точным «провидцем»…

Но в описании своего жизненного и творческого пути на протяжении более двух десятилетий автор неуклонно следовал ленинскому наказу: «…если мы не будем бояться говорить даже, горькую и тяжелую правду напрямик, мы научимся, непременно и безусловно научимся побеждать все и всякие трудности».

Передавая дилогию «Мужество любви» на суд читателей, посвящаю ее тем ленинцам, что были, есть теперь и будут впредь знаменосцами ленинизма.

Книга первая

СИМВОЛ ВЕРЫ

(тридцатые…)

До края полное сердце

вылью

в исповеди!

Владимир Маяковский

Часть первая

Седая молодость

…Задача убеждения народных масс никогда не может отодвинуться совершенно, — наоборот она всегда будет стоять среди важных задач управления.

В. И. Ленин

Первая глава

I

До чего же хорош наш Воронеж!.. Небо над ним синее-синее. И солнце повисло золотой медалью. Холодное солнце, зимнее, но веселое. Тонкими лучами щекочет горбатые сугробы, оконные стекла и лица тех прохожих, которые осмеливаются взглянуть на него, на светило великое… А тополя, каштаны! Зима оголила их, а все равно — красавцы. Высятся по обе стороны проспекта, как светильники в храме природы. Постоять бы под их снежными кружевами, полюбоваться, но некогда. Спешу, спешу, лечу стремглав по утреннему городу, вон туда — к уютному, облицованному чеканным цементом зданию в центре Воронежа. Там — редакция областной газеты «Коммуна».

Уже третий месяц — я штатный репортер, тот самый «волк, которого ноги кормят»! Мотаюсь целый день из конца в конец города (все двери для меня открыты!), собираю букет новостей. На последней полосе газеты печатаются мои заметки. Не беда, что мелким шрифтом, что безыменные. Зато сколько интересного приносят эти «цветы» десяткам тысяч читателей! А сегодня… какой день сегодня? Надо его запомнить: веха! Сегодня двадцатое января тысяча девятьсот тридцатого года. В «Коммуне» должна появиться моя первая, за полной подписью, большая статья о съезде по ликвидации неграмотности в Центрально-Черноземной области. А вдруг не напечатали? Вдруг редактор забраковал?.. Швер такой: если нашел корявую фразу, неясную мысль, излишнее разглагольствование — к черту, в корзину! А потом на летучке такого перцу всыплет… В набор статья была сдана без всяких поправок. Но это ничего не значит. Швер мог в полосе прочитать и выкинуть. Хотя — как выкинуть? Съезд открылся, и отчет о нем должен быть напечатан. Тем более, перед ликбезовцами выступил секретарь обкома Варейкис… Скорей, скорей увидеть газету!

Еще убыстряю шаг, почти бегу. Настроение — именинное. И город кажется каким-то особенным. Нарядился как на праздник: в снежно-белой одежде, прошитой солнцем… Мой любимый, любимый Воронеж! Колыбель русского Петрова флота! Родина песенной музыки Кольцова и Никитина! Город многих старых большевиков, сынов Октября!.. Который час?.. Уже девять. Бегу, бегу… Вот и почтамт, с его двумя шарообразными фонарями над входом… Вот Дворец труда, в белых высоких колоннах… Вот… Кто-то хвать меня за рукав!

— Котыч?!

Он смеется — коренастый, с широко расставленными глазами, с курносым, усыпанным веснушками лицом, в теплой кепке мышиного цвета.

— На пожар мчишься?

— Ага!

— Где горит?

— Здесь! — Я ткнул себя пальцем в грудь.

— Пусть горит! Это хорошо.

Котов — один из первых выпускников Коммунистического института журналистики в Москве. По путевке приехал в «Коммуну», чтобы, как он взволнованно заявил, служить пером и сердцем пламенному большевистскому слову. Мы любовно окрестили его «Котычем». Он и впрямь какой-то весь свой. А журналист — отменный. Никто так быстро и с таким огоньком не напишет передовицу, как он. Никто не придумает более хлестких, звучных заголовков, чем он. И никто с таким завидным упорством не отстаивает свои материалы, как он — заведующий промышленным отделом. Мы — друзья. Ни водой, ни пивом не разольешь!

— А ты, Котыч, куда и зачем?

— Всю ночь, понимаешь, проторчал в редакции. Иду отдохнуть часик, другой… Морока получилась с моей передовой. Швер искромсал ее безжалостно!

— Твою передовую?!

— Да понимаешь… все шло нормально! Вдруг бац! — две сверхсрочные информации: о пленуме обкома и о выезде рабочих на колхозный фронт. Одну надо, хоть умри, — над передовой, а другую — под передовой. Ну, и весь номер — вверх тормашками!

— А… моя статья?

— Твоя осталась. Швер даже похвалил… Ну, бывай!

Он — домой, а я бегом в редакцию. От радости не чуял ног под собой.

Развернул газету. Есть статья!.. В центре полосы, крупно: «Из тьмы — к свету». И — подпись!

Затренькал телефон.

— Быстро наверх, к Шверу! — прохрипел в трубку Калишкин — секретарь редактора.

«Хм!.. Редактор запросто не вызывает репортеров», — подумал я, взбегая по лестнице на второй этаж.

Кабинет у Швера узкий, продолговатый. Он топчется в нем, как медведь в клетке. Дымит папиросой… И стены, и мебель впитали острый запах табака. Редактор — полноватый. Овальное лицо, роговые очки, надо лбом — взбитые черные волосы: симпатичный такой хохолок. Но в нем уже — серебристые паутинки. И это в тридцать два года!..

Кивнул мне. Остановился сбоку громоздкого письменного стола, заваленного старыми гранками, оттисками уже подписанных газетных полос, непрочитанными рукописями.

— Хочу послать вас в командировку. — Он коротко кашлянул.

— Куда?

Швер сел в кресло. В пальцах зажата папироса. Сощурился.

— Вы, кажись, молодожен?.. Садитесь.

— Год как женат… («Почему спрашивает?..»)

У стены — низкий диван с потертой кожей, выпирающими пружинами. Злые языки прозвали его «эшафотом». Я присел на краешек.

Швер смахнул с лацкана пиджака пепел. (А пиджак-то помятый!.. Видно, прикорнул редактор на «эшафоте». Так вот и живет: ночь — в работе, день — в поте!)

— Разлука с женой будет недолгой. Поехать нужно в деревню Верхняя Грайворонка. Там суд над шайкой кулаков. Надо широко подать в газете… Справитесь?

— Постараюсь.

— Дело незаурядное. И преступники необычные: двенадцать лет маскировались. Но обстановка в той деревне, учтите, напряженная.

— Возьму оружие!

— Ух ты какой!.. — Швер засмеялся. — Не надо. Острый карандаш, и — все.

«Трык-трык-трык!.. Трык-трык-трык!» — позвал телефон.

(«Ну и звоночек!.. Словно петух зерна клюет».)

— Слушаю… Доброе утро, Иосиф Михайлович… Кого?.. Вот тут и закавыка. — Редактор сморщился, подергал очки. — Весь мой «мозговой трест» в разгоне. Посылаю репортера Дьякова. Есть такой у нас вьюноша! («Слава богу: уже двадцать восемь, а все «вьюноша»!») Нет, беспартийный… «Из тьмы — к свету»?.. Его, его статья… А вот этого не знаю. Генетикой не занимался!.. Прямо сейчас? Хорошо.

Он опустил трубку.

— Варейкис звонил. Его интересует процесс в Верхней Грайворонке.

Швер вышел из-за стола. Снял с оленьих рогов коричневое с широким поясом кожаное пальто на теплой подкладке.

— И вы одевайтесь. Варейкис вас тоже вызывает.

II

Скрежещут по замерзшим рельсам трамвайные вагоны. Четвертый год курсируют они по проспекту Революции, бережно храня красноцветную заводскую окраску. Вспыхивают, сыплются с заиндевевших дуг электрические искры, сливаются с искрами снежными, сверкающими под лучами солнца. Чем не зимняя сказка, не льющаяся с неба симфония?.. Стараюсь идти в ногу с быстро шагающим редактором.

— Василий Дьяков кем-нибудь приходится вам? — как бы между прочим спрашивает Швер.

— Двоюродный брат.

— Вот оно что!.. Теперь понятно, почему Иосиф Михайлович захотел вас повидать.

— Он знает моего брата?!

— Что же тут удивительного! Я тоже знаю. Мы — старые большевики. И со многими ветеранами партии хорошо знакомы.

— Какие же вы старые?! Вам и Варейкису только за тридцать!

— Ну и что же?.. У нас — седая молодость!

Улица Комиссаржевской. Трехэтажный дом с балконами. Так же, как и «Коммуна», облицован чеканным цементом. Штаб коммунистов Центрально-Черноземной области.

За секретером — помощник Варейкиса, черноглазый Борис Петрович. Швер поздоровался с ним, представил меня, попросил минуточку обождать и скрылся за дверями кабинета.

Томительное ожидание… Вспомнилась биография Варейкиса, напечатанная в «Коммуне» после избрания его секретарем обкома. Сравнительно небольшой отрезок времени, а какая насыщенная жизнь!

Начало девятисотых годов… Подмосковный городок Подольск… Сюда, в поисках заработка, переселяется из Ковенской губернии семья литовского крестьянина Михаила Викентьевича Варейкиса. Его сын Иосиф заканчивает ремесленное училище. Он — токарь по металлу на заводе швейных машин американской компании «Зингер»… Первые революционные шаги в большевистском подполье… После Октября — руководящая советская и партийная работа в Харькове, Симбирске, Баку, Киеве, Туркестане, Москве… Год с лишним заведует он отделом печати ЦК РКП(б)… Судьба сталкивает его с видными деятелями партии. Он учится ленинскому стилю руководства у Артема (Федора Сергеева), Орджоникидзе, Кирова, Постышева, Фрунзе, Куйбышева, Рудзутака… Дружит с Демьяном Бедным, Дмитрием Фурмановым, Михаилом Кольцовым… В двадцать шестом году Варейкис избирается секретарем Саратовского обкома партии. А с двадцать восьмого он — у нас, в Воронеже. И вот к нему привел меня редактор.

Я не сводил глаз со стрелок стенных часов… «Почему так долго не зовут меня?..» Минута кажется часом.

Наконец из дверей кабинета выглянул Швер:

— Входите!

Варейкис стоя разговаривал по телефону.

Я бегло оглядел кабинет. На высоких узких окнах — темные тяжелые гардины… Портреты вождей… Большая, во всю стену, карта ЦЧО. На ней — множество красных флажков (районы сплошной коллективизации). Длиннющий стол заседаний, покрытый зеленым сукном… За стеклами массивного шкафа — книги, энциклопедические словари с золотым тиснением на корешках… Письменный стол (меньший, чем у Швера). На чернильном приборе — бронзовый орел, распластавший крылья…

Варейкис положил трубку. Легким шагом подошел ко мне, поздоровался, указал на стул за столом заседаний. Сел рядом. Швер забился в глубокое кожаное кресло.

— Так вы, говорит Швер, брат Василия Дьякова?

— Двоюродный.

— Угу!.. — Он потеребил усики. — Я с ним встречался. Кажется, после его возвращения из Якутии… И потом совсем недавно — в Колхозцентре, в Москве… Должен сказать, ваш братец довольно-таки ершистый! — В глазах Варейкиса появились веселые искорки. — Но, безусловно, человек сильной воли, прямой и смелый в суждениях.

— Такой он всю жизнь, — подтвердил я.

— Вот вы и следуйте по стопам брата! — посоветовал Варейкис. — Швер посылает вас на процесс кулаков-террористов?.. Отлично!.. В отчете покажете все их звериное нутро.

Я согласно кивнул головой.

— Учтите, Дьяков, нам нужен не просто судебный репортаж, а политически заостренный очерк или статья, как там у вас получится, — пояснил Швер.

— Понимаю, Александр Владимирович.

— Ведь что такое, собственно говоря, сплошная коллективизация? — Варейкис стремительно встал и заходил по ковровой дорожке. — Это же — Октябрьская революция в деревне! Ломка старого и строительство нового навсегда!.. Подумайте: на борьбу с кулачеством двинулся рабочий класс всей страны. Только в одну ЦЧО приехали две тысячи рабочих из промышленных предприятий центра. Величайший революционный подъем народа! — Он встряхнул пышными светлыми волосами. Посмотрел на часы. — Прошу прощения. Ждут на радиоперекличку с округами. Готовимся к весне.

Я встал. Швер остался сидеть в кресле.

Попрощавшись с Варейкисом, я шагнул к дверям.

— Обождите! — Он остановил меня. — Чем вы занимались до «Коммуны»?

— Многое перепробовал, товарищ Варейкис. Инструктором губисполкома работал, секретарем губплана (это в начале двадцатых годов). Потом — в профсоюзе совработников, в тарифно-экономическом отделе. А последнее время — в областном отделении Госиздата. Но только в «Коммуне» почувствовал себя, как говорится, в своей тарелке.

— Стало быть, пошли в журналистику по призванию? — спросил он, прищурившись.

— Да, спал и видел себя во сне газетчиком.

— Что ж, сон в руку!.. Надеюсь, брат Василия Дьякова, хотя пока и беспартийный, сумеет работать в партийной газете?

— Спасибо за доверие.

— Всяческих удач вам!

Взбудораженный, я вышел на улицу. Перед глазами почему-то все время — бронзовый орел на письменном приборе… «Эх, мне бы, мне бы сейчас крылья!..»

На вокзале меня провожала Вера. Первое расставанье с женой.

— Ради бога, будь осторожен! — умоляюще, со смутным беспокойством, просила она.

— Обещаю в переполненную лодку не садиться.

— Кулаки из-за угла стреляют!

— На мне кольчуга до колен!

— Ты все балагуришь, а я… я боюсь.

Ударил перронный колокол. Мы обнялись.

И вдруг по платформе семимильными шагами (у меня сердце упало!..) двигался Феофан Терентьев. «Что-то случилось, не иначе!..» Шепнул Вере:

— Видишь, кто несется?.. Мой начальник. Заведует отделом информации.

Вера пристально вглядывалась в приближающуюся незнакомую ей фигуру.

— Какие у него смешные уши, — тихо проговорила она. — Торчком из-под шапки!

Терентьев подошел к нам. Извинился перед Верой. Отвел меня в сторону. Незаметно протянул пистолет.

— Зачем? Редактор сказал — не надо.

— А заместитель сказал — надо! — сунул бумажку. — На право ношения… Береженого коня зверь не задерет!

В вагоне я поминутно опускал руку в карман пальто. Ощущал холодную сталь браунинга. «Хм!.. Как на войну!..»

III

Дремлет укутанная сугробами Малая Богатыревка… В белом мраке темнеют редкие избушки. Кое-где в оконцах дрожат желтые пятна. Широкая, плотная тишина. Даже собаки не брешут.

И вдруг — выстрел!.. За ним — второй, третий.

Несутся розвальни по снеговине, наперекос дороге, к сборной избе, где светятся все пять окон.

А в избе люди кричат, машут руками:

— Закругляй собранье!

— Голосуй за колхоз!

— У нас нет кулаков!

Стол под кумачовой скатертью. За ним — Семен Найденов. Голова — вправо-влево. Юркий, как мышь. Стучит карандашом по стакану:

— Спокойно, граждане! Спокойно!

Найденов окончил школу второй ступени в Старом Осколе. Приехал к отцу в Малую Богатыревку учительствовать. Вся деревня — к нему: за книжкой, за советом, с просьбой, с жалобой. Добрая слава пошла об учителе… И тут приглянулась ему Агриппина Горожанкина, батрачка из Горшечного. Как приедет она в Малую Богатыревку, Семен — ни шагу от нее. Вдвоем допоздна сидят в школе, в избе-читальне, вдвоем идут за околицу, по жнивью бродят. И зашелестело из избы в избу: «Учитель и Горожанкина — полюбовники!» Стоило Семену заикнуться об Агриппине, отец Иуда Найденов кривил рот:

— Голытьба!.. Не нашей ветки стебелек. С кем связался?

Потом примирился. Как-никак, заместительница председателя райисполкома, шишка! С ней резон быть в дружбе.

Но неожиданно — удар: найденовское хозяйство признано кулацким. Горожанкина предложила вывезти в три дня хлебные излишки.

Иуда побелел: донюхались, докопались, сволочи!..

— Все она, любодейка твоя проклятая, большевичка стриженая! — шумел Иуда. — Прибери бабу к рукам! Иль не мужик ты?.. И не то…

Семен убеждал, упрашивал Агриппину:

— Сжалься над стариком!

— Кулака защищаешь?

— Отца! — вскричал Семен.

— Врага! — утверждала Горожанкина.

— Да какой же он враг?! Справный мужик!

— Справный, справный… Мироед он справный!

— Да нет же! Повернуло его на особицу, жизнь новая не по нем… Темный он!

— А ты просвети!

И, помолчав, Горожанкина сказала:

— Не уйдешь из отцова дома — не будет у нас с тобой, Семен, ни любви, ни дружбы. Так и знай!

Он снова — к отцу:

— Вывози, батя…

Распаленный Иуда бушевал:

— Нет у меня хлеба! Нет у меня сына!.. К чертовой матери вас всех!.. Ступай к ней, христопродавец. Милуйся, целуйся, отца родного предавай!

Ни одного пуда не вывез. Горожанкина наложила штраф.

— Плати, батя!

— Ни копейки! Удушусь, а не дам! Во, кукиш ей!

Продали с торгов имущество Найденовых…

Страсти на собрании накаляются.

— Кто из вас не запишется в колхоз, тот против власти! Так и доложим куда следует… — заявляет Семен Найденов. — Не доводите, граждане, дело до крайности… Голосую. Кто за…

Дверь в избе распахивается. Вбегает комсомолка Синдеева.

— У…убили! Горожанкину убили!..

Семена словно ветром выбрасывает на улицу. Гулкой толпой вываливаются за порог и остальные.

Горожанкина лежит навзничь в санях. Черная шаль сползла с головы. Восковое лицо. Закрытые глаза. На остриженных по-мальчишески волосах блестят снежинки… Семен рывком поднимает ее за плечи. Встряхивает.

— Агриппина!

Открываются большие, неподвижные глаза. Семен вздрагивает.

— Жива?!

Протяжно выдыхает толпа:

— Жива-а-а!..

Семен вырывает у возницы вожжи.

— В больницу! В Грайворонку!

И неистово стегает лошадь.

Розвальни бросает из стороны в сторону. Горожанкина истекает кровью. Просит остановиться. Ее вносят на руках в приземистый, как гриб, домик секретаря сельсовета. Кладут на кровать. Возницу посылают за фельдшером.

Горожанкина еле слышно подзывает Семена.

Он кидается к ней:

— Здесь, здесь я!

Она приподнимается на локоть. Слова, как камни:

— Твоих рук… дело… Семен…

— Ты бредишь, бредишь, Агриппина! — Он дрожит всем телом. Испуганно косится на Синдееву, на секретаря. — Это Зайцевы! Зайцевы!

И валится на колени.

— Не уходи! Не бросай!.. Не будет мне жизни без тебя, Агриппинушка… — Рыдает, а сам одним глазом — на Синдееву: еще, мол, одна змея осталась…

— Я… я… про…прокли… — Горожанкина откидывается на подушку.

Обо всем этом подробно рассказали мне листы двухтомного уголовного дела, с которым я ознакомился перед судом.

IV

Выездная сессия Старооскольского окружного суда заседала в верхнеграйворонской школе. Народу — тесным-тесно. В Верхнюю Грайворонку шли группами и в одиночку жители соседних сел. Приехали делегации учителей из Воронежа, Курска, Орла, Тамбова, Старого Оскола и других городов Черноземья.

Председатель суда — поджарый, лицом похожий на крестьянина, каждым вопросом припирал Семена Найденова к стене.

— Почему вы, член комиссии по хлебозаготовкам, облагали поровну бедняков, середняков, кулаков?

— Соблюдал классовый принцип… — чуть заметно ухмыльнулся он.

— Какой же это принцип? А план до кулацких дворов не доводили тоже по этому самому «принципу»?

— В нашей деревне кулаков нет…

— А Зайцев?

— Ну… Зайцев кулак, согласен! Все прочие — зажиточные.

— Если не ошибаюсь, хозяйство вашего отца побольше зайцевского?.. Побольше или нет?

— Покрепче…

— Значит, и он кулак?

Семен отбросил со лба прядь черных волос. Запетлял:

— Граждане судьи… Перед вами совершенно невиновный человек… (Голос надтреснутый, царапающий.)

— Не прикидывайтесь овечкой, Семен Найденов!.. Скажите, после того, как продали с торгов имущество вашего отца…

— И мое прихватили! — сорвалось у него с языка.

— Ну и ваше… Так вот, после торгов отношение у вас с Горожанкиной изменилось?.. Почему молчите?.. Вы любили ее или… прятались за спину девушки-активистки?

Найденов ответил невнятно, запинаясь:

— Отца… жалко… стало…

— Понимаю. Вы все могли стерпеть, все пережить, только не пустые отцовские закрома, не пустые сундуки, не разбитые кубышки? Так позволите вас понимать?.. И решили убить.

— Я ничего не решал.

— А кто же решил?

— У того и спрашивайте!

В судебной комнате послышались возмущенные голоса.

— Вам известно, что Иосаф Зайцев — бывший помещик, дворянин и белогвардеец?

— Он мне анкеты не заполнял.

— А почему вы в глаза и за глаза называли его барином?

— Иронически.

— Иронизировали над прошлым Зайцева?

— Да.

— Значит, о его прошлом знали?.. Говорите суду правду!

Найденов опустил голову. Монотонно, как заученную фразу, повторил:

— Перед вами совершенно невиновный человек…

Белой змейкой пробралась по рядам записка. Легла на судейский стол. Председатель прочел ее, показал членам суда — двум старооскольским рабочим, сунул в карман и объявил перерыв.

Мы обедали в сельповской столовой. Председатель достал записку.

— Читай. Кулацкая анонимка!

На клочке бумаги теснились каракули: «Неоправдаити учителя всех вас порешим».

— Оружие у тебя есть? — Он строго посмотрел на меня. — Держи на взводе!

После обеда мы шли по завьюженной улочке. Спрятав руки в карманы потертого дубленого полушубка, председатель широко шагал, оставляя на снегу глубокие следы от валенок.

— Перед кулаками, что бы там ни вопили правые оппозиционеры, капитулировать нельзя! — с жаром говорил он. — Это было бы величайшим проклятием для партии, для народа!.. Видишь, корреспондент, каким святошей прикидывается Найденов? На губах — мед, а в руках — обрез. Кулацкого коварства, корреспондент, никакой меркой не измерить! Следствием точно установлено: отец и сын Найденовы приговорили Горожанкину к смерти, а отец и сын Зайцевы привели приговор в исполнение.

Вдруг на церковной колокольне ударили в набат.

«Бом-бом-бом-бом! — завопил колокол, разрывая морозный воздух. — Бом-бом-бом!..» Мы остановились. Переглянулись.

— Пожар? — неуверенно спросил я.

— Какой там пожар! — Председатель расстегнул кобуру. — Кулацкий набат!

«Бом-бом-бом-бом-бом!» — надрывался колокол.

К деревенской церквушке бежали люди.

V

Его стащили с колокольни трое комсомольцев. Он упирался, грозил, замахнулся ножом. Нож отобрали. Связали руки бечевкой. Под улюлюканье толпы отвели в арестантскую. Набатчиком оказался церковный староста, бывший владелец москательной лавки в Старом Осколе. Кулацкий провокатор хотел собрать подкулачников, напасть на членов суда и вызволить убийц. Из арестантской старосту под конвоем увезли в город. Вражеский замысел был сорван.

Судебное заседание возобновилось вечером. Продолжался допрос Семена Найденова. Его чахлое лицо, с тусклыми впалыми глазами, выглядело мертвым от мутного света керосиновых ламп. Допрашивал прокурор — пожилой мужчина в защитном костюме.

— Свидетельница Синдеева на предварительном следствии показала, что Зайцев брал у вас какие-то книги. Это верно?

— Верно. Людей надо перевоспитывать!

— Какие же книги давали для «перевоспитания»?

— Рассказы Глеба Успенского… Льва Толстого…

— А Библию?

— Что вы?! Я — атеист! — В глазах его мелькнул испуг.

— Обвиняемый Иосаф Зайцев!

Со скамьи медленно, нехотя поднялся костлявый старик в лаптях и поношенной кургузой поддевке. Щеки изрезаны морщинами. Козлиная бородка тряслась. Под висячими бровями бегали игольчатые глаза.

— Какие книги давал вам учитель?

— Разные… и Биб-ли-ю.

— Брешешь! — выкрикнул Семен Найденов.

Зайцев задрал кверху бороденку.

— Ничего не брешу. Собаки только брешут… Вместе читали… Что ж теперь отпираться-то? Аль запамятовал?.. Я тебе свои мысли поделял про грядущий господень суд, а ты, Семен Иудович, все про земное твердил, партийцем выставлялся!

— Больше вопросов не имею, — заявил прокурор.

— Садитесь, Зайцев!

«Как омерзительна костлявая фигура «дворянина во крестьянстве»!» — подумал я.

— Семен Найденов! На каком основании вы, в избе секретаря сельсовета, во всеуслышание заявили, что Горожанину убили Зайцевы? — задал вопрос член суда — старик с гладкой лысиной.

— Волки они…

— А Горожанкина на вас указала, что вы — волк.

— На меня?!

— Почему она на вас указала? — в упор спросил член суда.

Найденов замялся, словно боролся сам с собой. Сделал шаг вперед и, как от края пропасти, отступил назад, к скамье.

— В бреду… наверно. Мы… любили друг друга…

Захрустел пальцами, будто щелкал орехи.

— Пригласите свидетельницу Синдееву, — распорядился председатель.

Перед судом встала девушка. В ее вытянутой фигуре, в застывшем лице, в крепко сцепленных пальцах чувствовалось сильное нервное потрясение. Она отвечала на вопросы не сразу, как бы забывала слова и мучительно их отыскивала.

— Сосредоточьтесь, Синдеева, — мягко сказал председатель. — Не надо волноваться… Когда последний раз Горожанкина говорила с вами о Найденове? Что именно?.. Припомните, пожалуйста.

— В тот вечер… когда мы… из Кастрыкинского поселка на собрание… когда… Ох-х!.. Она сказала… у него, сказала, две души… два голоса… И глаза, сказала, то Сенькины… то чужие…

— Сказки это! — резко бросил Семен. — С воздуха берешь! — Он впился в нее застывшими рачьими глазами.

И Синдеева мгновенно преобразилась. Вспыхнул в ней где-то тлевший огонек. Круто повернулась к скамье подсудимых, зрачки расширились.

— Ты и твои дружки убили ее! — пылко заговорила она. — Вы готовы всех нас убить! Дай вам волю, вы спалите наши избы, всю нашу землю!.. Не выйдет по-вашему, бандиты, а выйдет по-нашему! Не жить вам с нами! Не дышать одним воздухом с нами!

Синдеева говорила так, будто выносила свой приговор. И когда из ее горячего сердца выплеснулась вся боль, она вскрикнула и медленно осела на пол.

Девушку подняли, вывели в коридор.

Семен Найденов сник. По опущенным, как плети, рукам, по съежившейся фигуре было видно, как ошеломили его жгучие слова Синдеевой.

Со скамьи подсудимых встал сын Зайцева — Сергей. Широкощекий. Низкий лоб. Отцовский хищный взгляд. Голова ушла в плечи, как у горбуна.

— Позвольте сделать признание?

Иосаф Зайцев вытянул жилистую шею, судорожно зажал в горсть бороденку.

— Слушаем вас. — Председатель подался всем корпусом вперед.

Сергей спокойно заявил:

— Убийца — мой отец.

Иосаф Зайцев вскочил:

— Граждане судьи! Он ненормальный, ей-богу!.. Прошу освидетельствовать. Болтает, чего в котелок взбредет!

Словно не слыша, Сергей продолжал:

— Сперва я стрелял. Промахнулся. Потом он. Два раза. Попал. — Сергей тупо взглянул на раздавленного его показанием отца. — Не я ненормальный, а ты и учитель! Граждане члены советского суда! — с наигранным пафосом воскликнул он. — За ними весь заговор! Они на вечеринке, за самогоном, все обсудили…

В комнате стало так тихо, словно никого в ней не было. И только торчал, как сгнивший пенек на пустыре, Иосаф Зайцев.

— Я… я — убийца! — мрачно произнес он. — Знаю: от смертного приговора не уйти… Как на духу, открываю душу. Истина от земли воссия, и правда с небесе приниче…

Он перекрестился медленно, тяжело, словно поднимал ко лбу стопудовую руку.

— Мстил!.. Мстил за землю, отнятую у меня комиссарами… за имущество, за капитал, за разбитую жизнь мою… Мстил за то, что меня, потомственного дворянина Зайцева, комиссары в мужичье обличье загнали, перед плебеями заставили пресмыкаться.

Перед судом стоял уже не плюгавый человечишка с козлиной бородкой, в лаптях и лохмотьях, а враг во весь свой рост.

Я посмотрел на других. Иуда беззвучно двигал губами… Семен сверлил глазами потолок… Сергей сжался, как пойманный в капкан зверек… Меня лихорадило. Мелко стучали зубы… Вот они, передо мной — заклятые наши враги!

— Иуда Найденов! Вы подтверждаете признание Иосафа и Сергея Зайцевых? — спросил председатель.

Иуда натужно поднялся. Его удлиненное лицо, заросшее черной, с проседью, бородой, застыло, будто высеченное из камня.

— Смерти не страшусь… Никого и ничего не страшусь, окромя бога. Ему и поведаю…

— Семен Найденов! Вы подтверждаете признание Иосафа и Сергея Зайцевых?

Семен выпрямился. Процедил сквозь зубы:

— Подтверждаю…

Потом сделал рукой неопределенный жест и в бессильной ярости крикнул:

— Убил!.. Убил!.. Велел убить!

По комнате прокатилась волна негодования. Всех сидящих словно качнуло из стороны в сторону.

Найденов повалился на скамью, будто подрезанный полоснувшим его народным гневом.

Председатель задал последний вопрос:

— От кого вы, Иосаф Зайцев, узнали, где именно, на каком краю саней сидела Горожанкина? Ведь в темноте легко могли попасть и в Синдееву, и в кучера. Не так ли?

Зайцев двумя крючковатыми пальцами оттянул ворот грязной холщовой рубахи:

— Я стрелял не в Горожанкину, а в Советскую власть.

VI

Ночь… Судьи — в совещательной комнате. А я — в служебной избе, под охраной милиционера, один.

Потрескивал фитиль в жестяной лампе. Поблескивало запорошенное снегом окошко. Горячая печь накаляла воздух. Я улегся на мешок, туго набитый соломой. Прислушался к шуршанию ветра.

Здесь они, рассуждал я, убили Горожанкину. В Орловском округе повесили председателя колхоза, потравили скот. На Тамбовщине подожгли колхозные амбары с зерном, воткнули нож в спину селькора… А правые ратуют о «врастании кулака в социализм»! «Врастать» его — все равно что заложить мину под нашу свободу.

Долго ворочался с боку на бок. В полумраке меня обступили лица подсудимых. Лицо Семена Найденова с рысьими глазами; мясистое, с полуоткрытым от страха ртом, лицо Сергея Зайцева; вытянутое, как на старой иконе, лицо Иуды Найденова…

Я встал, заходил взад и вперед по избе. Тоненько попискивали старые половицы… Увидел на столе «Коммуну». При хилом свете лампы мелкий шрифт было трудно читать. Подкрутил фитиль. В глаза бросилось: «И. Сталин». Подвинулся ближе к лампе.

Сталин критиковал центральную военную газету «Красная звезда» за ошибки в передовой «Ликвидация кулачества как класс». Разъяснял, что политика ограничения капиталистических элементов и политика вытеснения их не есть две разные политики. Нельзя вытеснить кулачество как класс методами налогового и всякого иного ограничения, оставляя в руках этого класса орудия производства. Надо, писал он, сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производства источников существования. Без этого, утверждал Сталин, немыслима никакая серьезная, а тем более сплошная коллективизация…

«Да, только в открытом бою», — повторил я про себя.

Усталость взяла свое. Опять повалился на постель. Веки начали тяжелеть. Вдруг — дзень-дзинь-дзинь-дзинь!..

Я — вмиг на ноги. Выхватил браунинг.

В разбитое окно клубами валил холодный воздух. На полу — камень, осколки.

Вбежал милиционер. Испуганно спросил:

— Не попали?

— Как же не попали? Смотрите!

— Эх, мать твою… Извините, товарищ! Тут их цельная банда. Разве уследишь!

Ранним утром, едва засинел день, выездная сессия вынесла приговор: всех четверых — к расстрелу.

У здания школы стихийно возник многолюдный митинг. В принятой резолюции было записано: «Никогда и никому не убить нашей Советской власти!»

…Из Верхней Грайворонки я уезжал в полдень. Сугробы излучали какой-то особенный, очистительный свет, зовущий к жизни.

Вторая глава

I

Первым делом я отдал Терентьеву браунинг.

— Не пригодился? — спросил он, пряча пистолет в сейф.

— Вышло не по Чехову: ружье «висело», а не выстрелило.

— Не в каждой драме стреляют!.. Ну вот что: съездил — принимайся за свои дела. Мне срочно в номер нужно происшествие: кражу, пожар, аварию — что отыщешь!

Я направился к заведующему редакцией Мельникову. В гражданскую он сражался в Чапаевской дивизии. Ранили в ногу. Надел ортопедический ботинок. Мельникова в редакции прозвали Чапаем. Он не возражал, даже был польщен. В редакционном колесе Мельников своего рода ось: принимает и сдает материалы, получает гранки, макетирует номера, следит за графиком выхода «Коммуны».

В коридоре мне навстречу — Живоглядов. Он у нас мастер литературной правки. Расправляется со статьями, как повар с рыбой: выскребет, вычистит, посолит, пожарит и — прошу кушать! Лицо нервическое, глаза то сожмет, то разомкнет.

— Никуда не уходить! — предупредил он. — Звонил Швер из обкома. Придет вместе с Варейкисом.

— А что будет?

— Не знаю. Вече или «сече», но что-то будет. Приказал быть на месте.

Живоглядов двинулся дальше по коридору (ботинки у него скрипят: за версту слышно!). Я вошел в кабинетик-бокс Мельникова, где и двоим-то тесно. Он кому-то давал взбучку по телефону. Потом с пристуком положил трубку на рычаг, встал, взял папку с материалами.

— Написал?

— Так точно, товарищ комдив!

— Давай! Несу Князеву досыл, заодно покажу и твою статью.

Прихрамывая, Чапай пошел к заместителю редактора. А я шмыгнул в нашу библиотеку. Восемь дней не видел «Правду», «Комсомолку»… «Происшествие — успею, сущий пустяк. День только начинается».

Принялся листать подшивки. В Польше полиция разогнала народную демонстрацию… В Турине и Милане рабочие захватили фабрики, выгнали владельцев за ворота… А что у нас?.. Досрочно, к Первомаю, пустить Турксиб?.. Замечательно!.. Три миллиона на строительство Липецкого металлургического комбината?! Прекрасно! Ага, начинаются индустриальные шаги ЦЧО!.. Речь Варейкиса? По какому поводу? Перед рабочими-двадцатипятитысячниками, уезжающими на коллективизацию. Потом прочту, а то Феофан заругается!

В библиотеку влетел Терентьев:

— Борис?! Ты что делаешь?.. Где происшествие?

— Сейчас получишь. Добуду!.. Угрозыск без происшествий — это уже происшествие!

И тут как тут — Чапай:

— Ну, орел, давай к Князеву!

По доброму голосу Чапая понял: с очерком все в порядке.

— Привет, Владимир Иванович, с фронта классовой борьбы! — бодро сказал я, входя в кабинет Князева.

— Здравствуй. Садись. Папиросу хочешь… Да, ты ведь не куришь!

Он щелкнул зажигалкой-пистолетом. Облачко папиросного дыма поплыло к потолку.

— Эксцессы были?

— Были. Анонимку подбросили, судьям грозили… В набат ударили… Запустили камень в окошко служебной избы…

— Да-а, не к теще на блины ездил. В другой раз, смотри, на «свиданье» с кулаками без оружия — и не думай. — Князев поднял на меня смешливые, с монгольским разрезом, глаза. — Прочитал твой очерк. Не получилось.

У меня язык отнялся.

— То ли очерк, то ли передовица — пойми-разбери!.. А местами — памфлет. — Князев почесал щеку кончиком карандаша. — А заголовок? Что это такое?.. «Дворянское гнездо»! Лучше бы не у Тургенева позаимствовал, а у Достоевского: «Преступление и наказание!» — Усмехнулся. — Так не пойдет.

Владимир Иванович, упираясь ладонями в стол, поднялся. Князеву лет за сорок. Длинные, до плеч, волосы. Под пиджаком — белая шелковая косоворотка. Он пошел к дверям, кренясь набок. Рукой держался за колено правой полусогнутой ноги, а левую, сильно укороченную, подтягивал в такт шагу. С детства, говорит, стал инвалидом.

— Завтра утром… чтоб у меня на столе, молодой человек! Слышишь?.. Ты что, онемел?.. Не расстраивайся. Я по десять раз переделываю свои фельетоны. На ошибках учатся. А вам учиться, учиться надобно, молодой человек, да-с!

Я двигался по коридору будто в угаре. «Вот и происшествие, да еще какое!.. И это после того, что наказывал Варейкис, говорил Швер!.. Провал, жуткий провал!»

— Ты куда? — окликнул Князев.

— В Уголовный розыск.

— Что-о? — Он рассмеялся. — Полный назад!.. В конференц-зал, на встречу с Варейкисом.

II

В конференц-зале собрались сотрудники всех рангов. Расселись за столом заседаний и на стульях вдоль стен. А Терентьев успел захватить кресло под часами: здесь он на виду!

— Что ты такой квелый? — спросил меня Котов (сидевший рядом).

— Да ничего…

— Тебе уже объявили?

— О чем?

— Еще не знаешь?.. Молчу, молчу!

Вошел Варейкис. За ним — Швер.

Мы все встали.

— Приветствую вас, товарищи! — Варейкис поднял руку, помахал нам. — Садитесь, садитесь, пожалуйста!

Он сел за стол. (Председательское место занял Александр Владимирович.) Обвел взглядом всех присутствующих. Наклонился к Шверу, что-то сказал. Оба уставились на Терентьева, заулыбались. Феофан заметил, что на него смотрит начальство, потер ладонью преждевременную лысину, тянувшуюся через всю голову, и, поудобнее расположившись в кресле, закинул ногу за ногу.

— Так с чего начнем? — Варейкис обратился к Шверу.

— Peut-on fumer?[1] — Александр Владимирович сверкнул глазами.

— Пожалуйста!.. — (Швер заговорил по-французски! Намек понятен!) — Недавно мне довелось побывать во Франции. Поездка-то в общем интересная, даже скажу — поучительная. Я мог бы привести уйму интересных фактов. Но сегодня хочу коснуться главным образом сельского хозяйства.

Варейкис делился впечатлениями о французской деревне. Я слушал одним ухом. Все думал о провале с очерком. «Если спросит, что сказать?..»

— По разным департаментам Франции я проехал на автомобиле более шестисот километров, — рассказывал Варейкис. — Повсеместно сокращаются посевные площади, особенно под зерновыми и картофелем. Механизация едва зарождается. На всем пути я встретил два-три плохоньких «фордзончика», вроде тех, что приобрели некоторые наши комбеды…

«Почему у меня так получилось, вернее — не получилось?.. Очевидно, опыта не хватает. Сразу его не наживешь… На первом же испытании — двойка с минусом. Если так и дальше пойдет… Нет! Исправлю! Все заново!.. Вот заголовок, чтоб ему пусто было!.. Может — «Сорванные маски»? Плохо. Детектив… «Выстрел в Советскую власть»?.. Очень уж сенсационно… Котыча попрошу, он — в два счета!»

— Нигде в мире, — продолжал Варейкис, — не оказывается такой ощутимой помощи сельскому хозяйству, как у нас. Строится Сталинградский тракторный. Решено соорудить еще более мощный завод тракторов в Челябинске… Ежегодно мы будем иметь сто тысяч новых тракторов. Это — настоящая коммунистическая явь!

— Ох, как правильно! — горячо зашептал Котов.

Варейкиса забрасывали вопросами. Он подробно отвечал. Швер, Князев и Чапай доложили о ближайших планах массовой работы «Коммуны». Стал задавать вопросы Варейкис. Я поглядывал на часы. Стрелки бегут, а я сижу, сижу… Как блин, поджариваюсь на сковородке! Не успею к утру!

Наконец встреча закончилась. Я — к выходу. Вдруг:

— Дьяков, на минуточку!

Позвал Швер. Он и Варейкис стояли в проеме дверей, выходивших в приемную.

— Не вышло? — обратился ко мне Варейкис, улыбаясь.

— Выйдет! — твердо проговорил я.

— Что — выйдет… Да вы о чем? Вы были или не были в Верхней Грайворонке?

— Был, был! — спохватился я. («Чуть впросак не попал!»)

— Так вот я и говорю: не получилось у них. Ни угрозы, ни набат не помогли. Сам народ не допустил!.. По заслугам дали и Найденовым и Зайцевым… этим дворянским последышам! — энергично произнес Варейкис.

«Вот и заголовок!» — подумал я.

В узком тамбуре подъезда на меня надвинулась круглая котиковая шапка и роговые очки: наш ученый-журналист Ильинский, ярый патриот Курской магнитной аномалии. Попробуйте упомянуть о ней — заговорит! В такие минуты у него даже исчезают на лице лучинки морщин.

— Здравствуйте, Лев Яковлевич!.. Из Курска?

— Только что с поезда! — Он, точно клещами, вцепился в пуговицу на моем пальто. — Представляешь, в Салтыковском магнитном хребте, если копнуть метров, скажем, на сто, — руда! Самая настоящая руда. Без дураков!.. Образчики — вот! — Ильинский потряс тяжелым фанерным баулом. — Бить надо во все колокола! Бурить, и бурить! Ты не поверишь: толщина железистых кварцитов достигает — мама моя!.. — тысячи метров!

— Верю, верю!..

Я выскочил на улицу, пробежал несколько шагов и вломился в переполненный трамвайный вагон.

Утром на столе у Князева лежал мой очерк «Месть дворянских последышей».

— Теперь — заметано! — сказал он. (Владимир Иванович — заядлый преферансист и любит карточные термины.) — И заголовок на месте. И написано на нерве.

— Спасибо! («Фу, камень с души».)

Я метнулся к двери.

— Погоди!.. Вечно летишь куда-то!

— Репортерская привычка.

— С завтрашнего дня ты уже не репортер.

— То есть… как?!

— Будешь в промышленном отделе, замом. Котыч настоял. Терентьев возражал, но Швер и я благословили.

(«Котыч, друг мой!.. Так вот о чем он вчера заикнулся!»)

— Я ведь, Владимир Иванович, не экономист и не производственник…

— Ничего! Настоящий журналист все должен уметь… Чтобы человека научить плавать, его обычно бросают в речку! — Князев засмеялся.

— А если утону?

— Вытащим и похороним!

III

Наступила новая полоса в моей редакционной работе. Котов был доволен, улыбался.

— А не превращусь ли я в твоем отделе, Котыч, в «мороженого судака», как называет дядюшка Гиляй[2] комнатных журналистов.

— Какой «комнатный»?! Да у нас широчайшее поле работы: заводы, стройки, транспорт!.. Гм, «мороженый судак», скажет же!.. Ты можешь поднимать, понимаешь, вопросы все-со-юзно-го значения. Будешь и очерки писать и фельетоны. О, чуть не забыл!.. Звонил изобретатель Самбуров, из Отрожек. У него какое-то горящее дело. Я сказал, чтоб обратился к тебе. В три часа придет. Разберись и, если дело стоящее — бросайся в бой!

Самбуров пришел ровно в три. Тучный, с бетховенской седеющей шевелюрой.

— Самбуров, Сергей Васильевич. Изобретатель, механик, электрик и прочая, прочая, прочая.

— Рад познакомиться!.. Берите стул!.. Чем можем быть полезны вам, Сергей Васильевич?

— «Полезны» — не то слово! — сказал он, садясь на стул, который под тяжестью его тела застонал. — Вы можете и должны спасти мою жизнь!

Голос у него как у певчего баса. Под глазами — мешки и легкая синева. Рассказывая о своем деле, он сжимал пальцы крупных, покрытых ссадинами, работящих рук.

— Все началось в прошлом году, в апреле… На заводе решили установить пожарную сигнализацию фирмы «Микет и Женес»… Но «Микеты и Женесы» обходились в солидную копеечку. Тогда, значит, я предложил сигнализацию моей, самбуровской, системы. Посудили-порядили, вроде и дешевле и рациональней чужеземной. Приняли. Без всякого Якова!.. Разрешите воды?

Самбуров наполнил стакан водой (рука у него тряслась), выпил.

— Далее такая картина… Назначили техническую экспертизу. Эксперты признали, что моя сигнализация даст миллионы рублей экономии только на одних железных дорогах! Только по эн-ка-пэ-эсу! Вот ведь штука какая! Меня, значит, премировали. Портрет поместили на доске «Героев пятилетки» — все честь честью.

— Что ж, вполне заслуженно, — заметил я.

— И тут, как гром среди ясного неба, — «специальная комиссия»! Обследовали все электросиловое хозяйство. Принялись за сигнализацию. И так и эдак крутились, вертелись вокруг моей аппаратуры, как бывшие черти перед бывшей заутреней, и — вот!

Он вынул из портфеля пачку бумаг.

— Пожалуйста: акт! Сигнализация убыточна, дает ложные тревоги… И еще десяток всяческих придирок. В общем, сапоги всмятку. Факты, спросите? Никаких! Черная зависть и преклонение перед иностранщиной!.. Правда, не скрою: один раз был ошибочный сигнал. Случайный или преднамеренный — не знаю, но был… Что же вы думаете? Передали дело в прокуратуру! Преступник, а?! И это называется — «поддерживать рабочую смекалку»!

Самбуров вздохнул, замолчал. И — снова:

— Конечно, статейку соответственную подыскали, и меня, раба божьего, — под суд!

Я попросил Сергея Васильевича оставить все документы.

— Имейте в виду: суд через пять дней.

— Учтем.

Он ушел обнадеженным, посветлевшим.

Судьба рабочего-изобретателя вдруг сделалась для меня жизненно важной, близкой, словно все происходило со мной самим. Еще раз изучив документы, я показал их Котову. Он прочитал и безапелляционно заявил:

— Выступать. И в самом резком тоне!.. Травля! Гонение на изобретателя!.. Идем к Шверу!

У меня забрезжила идея.

— А если… знаешь что?.. Если не со статьей выступать, а прямо на суде, общественным защитником? Потом — обо всем в газету! А?

Мы вошли в кабинет Швера. Остановились. В кресле сидела молоденькая посетительница. Швер заливался веселым смехом. Смеялось и юное создание. Мы попятились.

— Куда вы?.. Знакомьтесь: наша новая сотрудница Клава Каледина. А это — Котов, заведующий промышленным отделом. И Дьяков — его зам. Прошу дружить и не тужить! Что у вас?

— Мы… мы потом, — Котов стушевался.

— Говорите, посторонних здесь нет.

Котов разложил документы Самбурова, начал излагать суть дела. Я присел на «эшафот» и поглядывал на Каледину. Худая, высокая, ямочка на щеках… А глаза-а!..

— Слышите, что предлагают, — обратился к ней Швер. — Выступить с общественной защитой на суде по делу одного изобретателя.

— Очень интересно! — живо подхватила Каледина.

— У вас, в Свердловске, подобное было?

— Не слыхала… Но если бывает общественное обвинение, то почему не быть общественной защите?

— Верно! — поддержал Котов. — А дело выиграем наверняка. Его нельзя не выиграть. У Бориса все доказательства в руках.

IV

Наступил день судебного процесса. Зал суда переполнили рабочие Отрожского завода. Пришли Котов, Ильинский. Они спрятались где-то в углу (не хотели меня смущать). В коридоре — милиционер при нагане, на улице — «черный ворон» с распахнутой дверцей.

Среди публики обращал на себя внимание человек цыганской внешности, напоминавший горьковского Макара Чудру: черное от загара лицо, седые шевелящиеся усы и трубка во рту (правда, потухшая, вроде соски). Во время допроса Самбурова он отпускал колкие реплики. Председатель позванивал ручным колокольчиком, делал беспокойному слушателю замечания. Тот умолкал, но вскоре вновь взрывался. И опять позванивал колокольчиком председатель. Наконец, после строгого предупреждения, «Макар Чудра» утихомирился, лишь покусывал мундштук трубки.

Самбуров, отвечая на вопросы судей и прокурора, старался быть спокойным. Но румянец на щеках расплывался все шире и шире.

Вызвали свидетелей. Их четверо. Трое, как на подбор, одного роста, низенькие. Путались, заикались, твердили одно и то же: сигнализация несовершенная и потому, дескать, вредительская. Четвертый свидетель, с плешивой головой, — секретарь завкома. В отличие от своих предшественников, он держался бойко, самоуверенно и договорился до того, что Самбуров, мол, из одного гнезда с вредителями.

Тут «Макар Чудра» снова взвился.

— Черт-те что верещит!.. Свидетелей судить надо, не Самбурова! — кричал он на весь зал. — И в первую голову — вот этого стрекулиста! Он всех готов объявить вредителями! Даже собственную козу, что перестала давать молоко!.. Сукин ты сын!

Председатель вскипел:

— Гражданин! Кто вам дал право так вести себя в зале судебного заседания?

— Мне Советской властью права дадены! Я — монтер заводской электростанции Кувалдин. И не могу слушать брехню! Не могу видеть товарища Самбурова на скамейке подсудимых!

— Тогда выйдите!

— Брехунов гоните, а не меня!

Кувалдин боком повернулся к судьям.

Прокурор — полноватый, осанистый, в узком защитном френче с накладными карманами — произнес короткую речь.

— В ходе судебного следствия государственное обвинение пришло к выводу, что в деле Самбурова нет преступных деяний, — сказал он. — Ошибочный сигнал — результат спешки при установке аппаратуры. Однако преднамеренного действия, а тем более — вредительства государственное обвинение не устанавливает.

— Слышите? Слышите? — вскричал Кувалдин.

Прокурор предложил вынести Самбурову порицание.

Предоставили слово общественной защите. Сердце у меня екнуло. («Только бы не уйти в сторону, не упустить главного!») Я начал говорить (по шпаргалке!) о политическом и экономическом значении для нашей страны рабочего изобретательства, остановился на заключении технических экспертов, на дутом акте «специальной комиссии», на досужих домыслах свидетелей. Но что за деревянный язык у меня? («А ну их, эти тезисы! Только связывают!») Я спрятал шпаргалку в карман.

— В чем же, товарищи судьи, вина рабочего-изобретателя? — говорил я, вырвавшись из-под гипноза бумажки. — Единожды аппаратура ошибочно дала тревогу. Допустим, в системе был изъян. Ну и что же? Сигнализация никуда не годится?.. Автор — «потенциальный вредитель»?! Рассуждая так, мы рискуем посадить за решетку всех изобретателей, чьи агрегаты, станки или аппараты при освоении в производстве допускают перебои. В настоящее время, я спрашиваю, сигнализация Самбурова налажена? Действует?..

— Действует! Действует! — раздались голоса в зале.

— Вот видите!.. Экспертиза по-прежнему подтверждает оригинальность и ценность изобретения Самбурова? Да, подтверждает. А Самбуров — дико подумать! — на скамье подсудимых! Это же наш общий позор! Хотите вы того или нет, но мы являемся очевидцами притеснения изобретателя, недоверия к новой отечественной технике!.. Прошу суд оправдать талантливого механика, нашего товарища в борьбе за первую пятилетку, за социалистическую индустриализацию страны, Сергея Васильевича Самбурова!

С мест — возгласы:

— Правильно!

— Оправдать Самбурова!

Председатель затряс колокольчиком.

Прокурор попросил слово.

— Товарищи судьи! Доводы общественной защиты я полностью разделяю. Свое требование вынести Самбурову порицание — снимаю.

Сначала мертвая тишина… Потом — всплеск рук. На этот раз колокольчик председателя был не в силах воздействовать на публику.

Последнее слово подсудимого.

Самбуров высоко поднял седоволосую голову. Волнуясь, прерывисто заговорил:

— Товарищи!.. Друзья мои!.. Сегодняшний суд вдохнул в меня новую жажду творчества… И представитель «Коммуны», и даже… сам прокурор! — оказались моими верными защитниками… Правда восторжествовала!.. Поверьте мне, я… я в долгу не останусь!

Судьи совещались короткие минуты. Вынесли решение:

— Оправдать!

Вагоноремонтники горячо поздравили Самбурова. Интерес, казалось бы, отдельного человека совпал с интересом коллектива, государства.

Подошел Котов. Пожимал руку Самбурову, поздравлял, радовался его радостью.

— Наш редактор велел подробно описать в газете всю возмутительную историю с вами! — сказал он.

— Правильно! Спасибо!.. в назидание другим!.. А то ведь и кирпичный дом можно разрушить палкой!.. Спасибо вам, товарищи, за все, за все!

Самбурова окружили друзья. Пытались даже качать. Но не так-то легко поднять на руки грузного Сергея Васильевича!

V

Лет шестьдесят назад, после прокладки в Воронеже первой железнодорожной линии, неподалеку от вокзала возникла механическая мастерская для ремонта паровозов и вагонов. В месяц она выпускала сначала два-три, а потом пять — восемь залатанных локомотивчиков. Теперь же на ее месте дымились трубы крупного паровозоремонтного завода имени Дзержинского. Здесь на партийном учете состоял Варейкис. Он часто, как бы ненароком, посещал завод, знал многих в лицо, чувствовал себя в заводском коллективе как в родной семье.

Пришел он и на производственную конференцию, написать о которой поручили мне. Приход секретаря обкома внес оживление, обострил внимание дзержинцев. Варейкис, слушая доклад директора завода, подбрасывал остроумные реплики. Когда повестка была исчерпана, он поднялся на трибуну.

— Позвольте мне, товарищи, поделиться мыслями о внутреннем и международном положении нашей страны.

Варейкис говорил непринужденно, словно беседовал по душам в кругу близких людей.

— К ошибающимся в политике надо относиться по-разному. Нельзя всех под одну гребенку стричь. У одного — волосы длинные, у других — короткие, а то и совсем их нет, этак можно кое-кому и голову снять!

По сухощавому лицу секретаря обкома скользнула горькая усмешка.

— В некоторых организациях ретивые руководители (я бы еще добавил: пугливые и неумные!) стали выискивать вредителей, и преимущественно в рядах старой инженерно-технической интеллигенции. Какие же, дескать, мы передовые и политически активные, ежели не найдем у себя вредителя?! За примером далеко ходить не надо: все вы, очевидно, читали в «Коммуне» о нелепейшем суде над рабочим-изобретателем товарищем Самбуровым?

— Читали! Читали! — хором ответили дзержинцы.

— Партия не давала и не может давать подобных «установок»! — продолжал Варейкис. — Нельзя случайные ошибки, недосмотры, промахи возводить в степень антисоветских действий, экономической контрреволюции и тому подобное. Вредно это, товарищи, опасно, антипартийно!

Он сделал короткую паузу и стал говорить о международном положении:

о шагающих под красными знаменами пролетариях Польши и Германии, Франции и Венгрии, Болгарии и Китая;

о миллионах безработных в Америке и Германии, ставших жертвами экономического кризиса и выброшенных за борт жизни, как шлак из капиталистической топки;

о крикливых выступлениях в парламентах Запада отпетых реакционеров, поджигателей войны, призывающих к захвату чужих земель, в первую очередь — советских, как единственный, по их мнению, выход из экономического тупика.

— Но, товарищи, — подчеркивал Варейкис, — проведению такой политики за рубежом противодействует рабочий класс, питающий к СССР глубокую симпатию. Рабочие прекрасно понимают и видят превосходство социалистического строя над капиталистическим. И не подлежит никакому сомнению, что в недалеком будущем трудящиеся ряда стран вступят на путь социализма! Однако ни в одной точке земного шара невозможно строить социализм без крепкой, искренней дружбы с нами, без самозабвенной защиты идей Ленина.

Собрание закончилось. Рабочие поднялись и запели «Интернационал». Слова гимна вырывались в открытые двери клуба и плыли по заводскому двору, сливаясь с гудками паровозов на подъездных путях.

Варейкис вышел из клуба. Снег под ногами был мягкий и блестящий. В воздухе уже чувствовалась близкая весна.

У заводских ворот увидел меня.

— Собираетесь писать о конференции? — спросил он.

— Непременно.

— Пожалуй, следует… Попрошу вас в понедельник утром, если можно пораньше, принести вашу статью в обком.

В понедельник, ровно в девять утра, я вошел в приемную секретаря обкома. Телефонные звонки, звонки, звонки. Борис Петрович едва успевал снимать трубки.

— Принесли? — спросил он, здороваясь со мной.

И вышел из-за секретера. В этот момент приоткрылась дверь кабинета.

— В одиннадцать — бюро, — сказал Варейкис помощнику. — Сообщите, пожалуйста, всем.

Кивнул мне.

— Написали?.. Отлично! Прошу заходить.

Он начал читать отчет.

— Что-то здесь, по-моему, не так… Прошу точное передать мысль… У вас есть где записать?.. Пишите!.. «Буржуазия великолепно знает, что коммунисты единственные, действительно последовательные борцы за мир против войны и против тех, кто ее преступно готовит в тайниках империалистической дипломатии»… Записали?.. Так будет точнее!

Варейкис приблизился к окну, продолжая читать.

Вошел Швер. Он ездил в Таловую, объявленную опытно-показательным районом сплошной коллективизации, В руках — дорожный чемоданчик. Поставил его на пол, протер платком запотевшие стекла очков.

— Вы зачем здесь?

— Отчет о конференции… Велел принести.

— Какая конференция?! — Он нахмурился.

— На паровозоремонтном.

— А-а…

По тусклому выражению лица Швера было видно, что нервы у него измотаны вконец и привез он совсем не добрые вести.

— Прибыл?.. — Варейкис мрачно взглянул на редактора. — Рассказывай.

Они говорили, как бы не видя меня.

— Втирают нам очки! — выкрикнул Швер. — За полтора месяца, видите ли, завершили сплошную коллективизацию в районе. Врут и верят! Вбили себе в башку, что они — «образцово-показательные»!

— Чего ж там вбивать!.. Сам Колхозсоюз их так аттестовал! — заметил Варейкис. — На всю страну растрезвонили!

Швер дрожащими пальцами взял из лежавшего на столе портсигара папиросу, закурил, жадно затянулся дымом.

— А некий Перепелицын, черт его забери, коммунист называется, член правления Колхозсоюза, посадил в каталажку девять середняков-«отказников»! Я, понятно, освободил их, пытался урезонить головотяпов — куда там!

На щеках Варейкиса проступили белые пятна.

— И все это тем более непостижимо, что подавляющая масса крестьянства добровольно идет в колхозы, — сказал он.

— Я в этом убедился! — подтвердил Швер.

Погасив папиросу, он быстро заходил по кабинету.

— Я верю, что со всеми перегибами будет покончено в общегосударственном плане в самое ближайшее время, но нам, Иосиф Михайлович, нам самим нужно, сейчас же, сегодня же, не теряя буквально ни одного часа, принять жесткое постановление бюро.

Варейкис протянул воскресный номер «Правды»:

— Статья Сталина «Головокружение от успехов».

Швер схватил «Правду», опустился на стул.

— Мы здесь, ЦЧО разумеется, фигурируем во всей красе, — с иронией произнес Варейкис. Раздвинув гардину на окне, он задумчиво проговорил: — Скоро весна… Весна пробудит новые силы…

Круто повернулся к Шверу. Словно принуждая себя к трудной исповеди, сказал:

— Конечно, мы взяли чрезмерные темпы коллективизации. Какие-то, прости господи, скачки устроили!.. Оперативные сводки, которые ты, Швер, печатал в «Коммуне», превратились в механический счетчик. Что греха таить, обком сам был охвачен горячкой, головокружением от успехов. Это бесспорно!..

Резко зазвенел телефон. Иосиф Михайлович снял трубку.

— Варейкис слушает. — Лицо его вытянулось. — Здравствуйте, товарищ Сталин!.. Все ясно и, сознаюсь, крайне огорчительно.

Покусывая губы, выслушивал какие-то слова. Швер сидел натянутый, точно струна. Я почувствовал себя здесь лишним. Но как уйти?! Приподнялся на стуле. Швер дернул меня за рукав: «Сиди!»

— Товарищ Сталин! Большевики ЦЧО выполнят свой долг перед партией. — Варейкис старался овладеть осевшим голосом. — Что думаю?.. Думаю, что в политике всегда надо следовать принципам коммунистического гуманизма: убеждать, а не принуждать!.. Будем учиться, товарищ Сталин! До свидания!

Телефонная трубка так и осталась в его опущенной руке… Он поднял на Швера воспаленные глаза:

— Знаешь, что он сказал?.. Будем все вместе, сказал он, учиться государственной мудрости у Ленина.

Швер облегченно вздохнул.

— Ильич наказывал не падать духом от временных неудач и срывов, — твердо произнес Варейкис и положил трубку на рычажок.

Садясь в кресло, сказал:

— Статья чрезвычайно своевременна.

Варейкис чуть откинулся на спинку стула, прищурился, как бы неожиданно обнаружив меня в кабинете:

— Ах, да!..

Дочитал отчет. Крупно на полях вывел карандашом: «И. В.» Протянул мне статью:

— Можете публиковать. Идите!

Через день я читал в «Коммуне» постановление бюро обкома «Об исправлении ошибок в колхозном строительстве». Его поместили вслед за статьей «Головокружение от успехов». Запрещалось обобществлять свиней, птиц, дома, надворные постройки.

«Окружкомы и райкомы, — говорилось в постановлении, — допустили ряд ошибок и извращений в колхозном строительстве, а обком ВКП(б), несмотря на правильные директивы, не обеспечил их выполнения и оказался на поводу у тех, кто стремился любыми средствами завершить коллективизацию к весне 1930 года…»

«У кого на поводу? — задумался я. — Ведь указание, говорил Швер, было сверху!..»

Третья глава

I

Партийная конференция открылась вечером в Большом драматическом театре. Все коммунисты редакции были там. В промышленном отделе остался я один. Готовил материалы в ночной набор. Вбежала раскрасневшаяся, запыхавшаяся Клава.

— Новости — убиться можно! — Упала в кресло, встряхнула коротко подстриженными светло-русыми волосами. — Воды, умоляю, воды!

Утолив жажду, она вытащила из полевой сумки блокнот.

— Если бы ты знал, куда я забрела!.. Аж на тот берег реки Воронежа, в Монастырщенку! — С ее лица слетела усталость, оно было ясным, веселым. — Археологи обнаружили там стоянку бронзового века. А мы ничегошеньки не знали!.. Нашли… — Она раскрыла блокнот. — Слушай, что нашли: кремневые орудия, глиняную посуду, бронзовый перстень-змейку. И посуду, и перстень (ах, какой изящный!) — подумай только! — я держала в руках! Ведь последний раз человеческая рука прикоснулась к ним четыре тысячи лет тому назад!.. Встретились век бронзовый и век советский! — Она еще выпила воды. — Думаю проситься к вам в отдел. Котыч не будет возражать? Безумно хочется бывать на заводах, в рудниках… А в «культуре и быте » — не то!

Вошел Чапай. В руке — гранка.

— Клавдия Ивановна?! Целый день ждал вас!.. Ни одной строчки не сдали в набор!

— Каюсь, Юрий Николаевич, виновата.

— Где вы были? Ушли и ничего не сказали…

— В бронзовом веке была! — с задором ответила она.

— Я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно отвечаю. — Клава вскинула на Чапая чуть смеющиеся синие глаза. — Напишу, и вы прочтете о моем мистическом путешествии.

Уловив недовольный взгляд Чапая, весело пояснила:

— Была на раскопках, Юрий Николаевич, на ар-хео-ло-ги-чес-ких! — проскандировала она. — В Монастырщенке!

— Это другое дело!.. Пишите, пишите. В каждом номере должна быть интересная информация.

В дверях появился Швер. С напускной серьезностью спросил:

— Заседает фракция беспартийных?

— Нет! «Мозговой трест имени Швера»! — в тон ему ответил, улыбаясь, Чапай.

— Ну вот что, «мозговики»… Придется переверстывать номер. Будем печатать материалы конференции. — Он посмотрел на ручные часы. — Успеем!.. Всех, кто сейчас в редакции, объявляю мобилизованными на всю ночь! — Он удовлетворенно кашлянул в кулак.

В дверях неловко повернулся:

— Каледина, зайдите ко мне.

Клава покраснела. Бросила сумку на стол и пошла за Швером.

На губах Чапая мелькнула лукавая улыбка. Трудной походкой он направился в свой кабинет-бокс.

Через несколько минут Клава вернулась. Взглянула на меня, как бы безмолвно что-то спрашивая. На глазах — слезы.

— Что с тобой?.. Почему слезы?

Она сдержанно улыбнулась, выпрямилась. Забрала сумку.

— Пошла.

— А доклад?

— Не могу!

Она выбежала из комнаты, как бы боясь самой себя.

Я — за ней…

— Клава! Клава!..

И услыхал только стук каблучков по ступеням лестницы…

На следующее утро Котов устроил в отделе «политчас»: читал материалы партконференции.

Мы узнали о большом событии не только для нашей области, но и для всей страны: в следующем году в Липецке начнется строительство нового крупнейшего металлургического комбината, отпущены средства и на разработку Курской магнитной аномалии.

— Выигран бой за индустриализацию ЦЧО! — радостно комментировал Котов. — Историческая победа!.. Для нашего отдела, ребятки, наступает жаркая пора. Все впереди, все впереди!.. Вы понимаете, какой это удар по тем скептикам, но тем политически близоруким плановикам, которые «острили», что, мол, в ЦЧО нет никаких предпосылок для тяжелой промышленности, а есть только тяжелое положение, что, дескать, наша область аграрно-отсталая, область лаптей, — усмехнулся Котов. — Вот теперь мы докажем, что не лаптями щи хлебаем!

Он продолжал читать. По выплавке чугуна, говорилось в докладе, наша страна пока что на шестом месте в мире. Между тем в Липецком бассейне семьсот миллионов тонн промышленной руды, а в Курской Магнитке таится восемьдесят процентов всех запасов магнитного железняка, коими располагает СССР. Если к этому богатству не будут теперь же, безотлагательно, приложены руки, настойчиво подчеркивал секретарь обкома, то мы окажемся похожими на нищих, которые сидят на золотой скамье.

— Учтите, ребятки, — заметил Котов, — медлить, раскачиваться нам тоже нельзя. Начнем готовить две полосы: о Липецке и Курской Магнитке!

— А не послать ли нам выездную редакцию в Липецк? — предложила Каледина.

— Выездную?.. — Котов задумался.

В тишину комнаты вдруг ворвался телефонный звонок. Котов поспешно снял трубку.

— Простите, совещание… Товарищ Елозо?.. Извините… Есть!

Он порывисто прижал рычажок аппарата.

— Вызывают в отдел печати.

Вернулся в середине дня. Не переставая курил. На мои недоуменные вопросы отделывался смешком. Позвонил Шверу, попросил срочной встречи.

Долго сидел у редактора. Пришел в отдел с какой-то непонятной улыбкой.

Я подошел к нему.

— Давай, Котыч, организуем соревнование Липецка с Курском.

— Давай… Что, что? Какое соревнование?

— Социалистическое.

— Сейчас, понимаешь, мне… Это большой вопрос. С кондачка не решают. И потом… (Глаза у него покраснели.)

— Ты чем-то озабочен…

— Как тебе сказать…

— Говори прямо: выдвигают или задвигают?

— И то и другое!

Наш разговор нарушил Живоглядов.

— Я к тебе, Александр Дмитриевич, как член месткома. С первого августа идешь в отпуск. Распишись, пока…

— Еще не устал! — сердито оборвал Котов.

— По графику положено, дружище.

— К черту все графики, все списки! Вычеркни меня!

— Запсиховал?.. — с усмешкой проговорил Живоглядов и ушел, поскрипывая ботинками.

Стало ясно: Котов уходит или его «уходят» из «Коммуны».

— Да, ухожу! — признался он, провожая меня на вокзал, к дачному поезду. — Назначают редактором в Рассказовский район.

— В район?.. А как же без тебя Липецк, КМА?

— Незаменимых нет!.. Понимаешь, сначала в отделе печати обкома я возражал. Затем посоветовался со Швером. Он рассеял все мои мрачные мысли. Я позвонил Елозе: «Оформляйте. Согласен…» Понимаешь, это даже интересно, даже, черт возьми, почетно!.. По всей стране, ты знаешь, создается сеть районных газет. Постановление ЦК… В ЦЧО — восемьдесят новых газет открываются! А рассказовскую решили сделать образцовой. И название подходящее дают: «Вперед»!

Мы шли по проспекту Революции, залитому прозрачным вечерним светом. Котов рисовал заманчивые перспективы. Он едет в район (неподалеку от Тамбова). Начинает все с первого кирпичика: подыскивает помещение, набирает штат сотрудников, оборудует типографию, цинкографию, устанавливает радиоприемник — уйма дел! Каждый день — в котле жизни!

Он остановился. Пристально посмотрел на меня.

— Поедем вместе, а?.. Не пожалеешь!

— Что ты, Котыч? Оставить Веру?

— Почему оставить? Забрать!

— Она не захочет в район.

— Как это — «не захочет»? Муж уезжает, а она «не захочет»!.. Уговорим!.. Ты будешь моим замом. Изучишь типографское дело. А здесь тебя засосет текучка, полиграфической мудрости не наберешься, а без нее — какой же ты журналист?! Наладим газету и через год — обратно в Воронеж!

— Только на год?

— Не больше. Год пролетит — и не увидим… Елозо сказал, что могу пригласить в замы любого сотрудника «Коммуны». Я и остановил свой выбор на тебе.

В предложении Котова, в его размышлениях я почувствовал вдруг охватившую меня притягательную силу.

— Спасибо. Но…

— Никаких «но»!.. По рукам.

— Такие вопросы… посреди проспекта…

— Эх, размазня!

Мы продолжали идти молча. Я вглядывался в гордые тополя и величавые каштаны, в яркую зелень Петровского сквера, в бронзового Петра, указующего перстом… «Покинуть Воронеж?..»

У ворот Первомайского сада сидели торговки цветами и нараспев предлагали: «Цве-е-то-о-чки!.. Свеженькие цвето-о-оч-ки!..» Котов, пошарив в кармане, купил два десятка пионов. Протянул мне:

— Вере! Аванс за ее благоразумие!

В поезде, слепо уставившись в окно, я погрузился в раздумья. Конечно, рассуждал я, Рассказово может стать еще одной ступенькой вверх на моей журналистской лестнице. А на семейной?.. Как бы не ступенькой вниз. И двух лет не прошло после женитьбы, а я оставлю Веру на целый год тосковать, нервничать… Почему нервничать и тосковать? Не за тридевять земель еду. Есть телефон, почта… Наконец, каждый месяц смогу приезжать в Воронеж по редакционным делам. Да и Вера через какое-то время возьмет отпуск на неделю за свой счет и прикатит в Рассказово… Мужества, видно, у меня не хватило сразу согласиться на предложение Котыча. И впрямь — размазня!.. Уговорю Веру! Настою!

Я уже видел себя за столом в районной газете, в типографии, где верстается «Вперед», в которой каждая строка мною прочитана, обдумана. Моя взбудораженность сменилась спокойным течением мыслей. Все утрясется, все будет как положено. Жизнь — это движение. Всегда надо идти вперед, а не застывать на месте и не отползать назад!.. Успокоенный, я стал всматриваться в пробегавшие за окном дачные домики с палисадниками, ставнями, с разгуливающими у калиток курами, с заборами, как бы укрывавшими эти домики от суеты мирской. В них, думал я, течет, наверное, привычная, размеренная по дням и часам, согретая уютом жизнь, безо всяких треволнений, без особых хлопот. Нет, такая жизнь не по мне. Я не хочу сидеть у тихой заводи!

На какое-то мгновение я закрыл глаза, чтобы задержать в памяти рисовавшиеся картины новой работы, новых мест. Когда же поезд остановился у дачной платформы, я словно очнулся от толчка. Снова заколотилось сердце: «Сейчас все решится!»

Дачу мы снимали под Воронежем, в Сосновке. Нам нравился старый задумчивый бор, растянувшийся на многие километры, его ромашковые поля, травянистые заросли, солнечные и тенистые тропинки. По воскресным дням мы уходили в лес, бродили меж высоких медно-коричневых сосен, вдыхали запах хвои, заслушивались щебетом птиц, проникали в самую зеленую гущу, к полянам, расцвеченным колокольчиками. Они казались нам лесными огоньками. А корневища вековых сосен, причудливо стелившиеся по земле, напоминали одеревеневших змей. Но самым любимым уголком на даче была скамейка над обрывом, неподалеку от дома, под густой кроной дуба. Вера, обычно возвращавшаяся с работы часам к шести, брала книгу и усаживалась на этой скамейке, ждала меня. И на этот раз, выйдя из вагона, я направился к обрыву. Она сидела там и читала. Я тихо подошел и положил букет пионов ей на колени.

— Спасибо! — обрадовалась она.

— От Котыча…

И с места в карьер передал ей предложение ехать в Рассказово.

— Не выдумывай, пожалуйста! Только-только начал работать в «Коммуне» и — на тебе, в район! Котыч — дело другое. Он журналист с институтским дипломом, член партии…

Она отдала мне цветы и снова раскрыла книгу (делала вид, что читает!). Тогда я стал приводить ей те же соображения, что и Котов, внутренне соглашаясь с ним.

Вера отложила книгу. Задумалась. Поняла, что меня неудержимо влечет в район.

— Езжай… — нерешительно проговорила она.

— А ты?

— Я? Нет! Категорически!.. Если ты можешь без меня…

— Почему без тебя?.. Я буду часто приезжать в Воронеж, ты тоже сможешь навещать меня…

Где-то в отдалении рокотал гром. Я почувствовал, что в этот вечерний час, омывавший все вокруг в красновато-медный цвет, оказалось вдруг опрокинутым созревшее во мне без всякого принуждения, в вагоне дачного поезда, твердое намерение ехать в район.

— Ты что, против?.. — после недолгой паузы спросил я. — Ну, хорошо… Ничего вопреки твоему желанию. Мы — одно целое, неразделимое. — Я наклонился и провел пионом по ее прическе, собранной сзади в плотный узел. — У тебя красивые волосы, с серебринками…

— Только заметил?..

— Все время любуюсь… Тоже — седая молодость.

— Как ты сказал?

— Седая молодость.

Вера улыбнулась. Ее губы дрогнули. Она потянулась ко мне. Я крепко обнял ее и долго, горячо целовал. Разве могу я хотя бы неделю не видеть ее, не слышать ее голоса?!

Мой отказ ехать в район Котов воспринял чуть ли не как личное оскорбление. Взорвался: я разнесчастный и «под каблуком», и «слюнтяй» и «рохля», и даже «ограниченный провинциал»!.. Это уж слишком!.. Таких откровенно «лестных» эпитетов от друга не ожидал. Вот и «не разольешь нас ни водой, ни пивом»!.. Разлили!.. Дружба рухнула, мы — в ссоре.

II

С конца июня и до середины июля 1930 года в Большом Кремлевском дворце работал Шестнадцатый съезд партии. Он вошел в сознание советских людей как съезд развернутого, не признающего никаких остановок и передышек, наступления социализма по всему фронту. Боевой клич съезда «Пятилетку — в четыре года!» вызвал новый прилив творческих сил у всех советских тружеников. Суровой критике подверглись лидеры правой оппозиции.

Среди важных решений съезда было и такое: округа упразднить, а районы сделать основным звеном административного управления, с тем чтобы партийные организации в деревне стали более гибкими, близкими к людям. Однако перестраивали аппараты управления в ЦЧО туго, нехотя. Находились окружные работники, которые всякими правдами и неправдами увиливали от перемещений.

Швер решил нагрянуть в ряд районов с инспекционными целями. Взял и меня с собой.

По черноземным дорогам мы ехали на редакционном «фордике». За рулем сидел Калишкин — секретарь и шофер редактора. В первый же день нас застал в пути ливень. «Фордик» буксовал. Мы тащили машину «под уздцы». С ног до головы покрылись грязью. Уже затемно добрались до какой-то деревушки. Остановились у колхозной кузницы. Посигналили. Вышел, растворив покосившуюся дверку, высокий дядька. Красноватый свет горна падал на его взъерошенные волосы, на кожаный фартук.

— Что за деревня, отец? — высунувшись из машины, спросил Калишкин.

— Девины.

— А как попасть в Нижнедевицк? Сбились с дороги.

— Вертай обратно!.. Апосля сделаешь зигзам и прямо — на шашу!

— Шоссе-то шоссе, да поздновато уже… — заметил Швер. — Где бы переночевать?

— Дак у меня можно. Удобствиев только нету. Соломки постелим.

— И на том спасибо! — поблагодарил Швер.

Кузнец скрылся за дверкой. Через минуту появился. Фартук снял. Рубаха навыпуск, до самых колен.

— Давай ко двору! — крикнул он Калишкину. — Тут недалече…

И, приглаживая волосы, зашагал к ближней низенькой избе. Перешагнув порог, зашумел:

— Марфуня!.. Примай гостей!

Марфуня — дебелая, грудастая баба. Руки в боки — полхаты занято. Но расторопная. Не успели мы в сенцах умыться под железным рукомойником, смотрим: на столе — чугунок с горячей картошкой в мундирах, ломти мягкого ржаного хлеба, в деревянной миске — капуста-пилюстка в подсолнечном масле, огурцы свежесоленые (чесночный дух от них — по всей избе!), в кружках — квас-суровец.

— Мы не оторвали вас от дела? — спросил Швер.

— Да не! Сменщик заступил. Я и так цельные сутки без передыху, лошадей табуна три подковал.

Калишкин водрузил на стол солдатскую флягу.

— Зубровочка! Бодается… — прохрипел он и подмигнул. (У Калишкина хроническая болезнь горла, он хрипит, фыркает.)

— Ничего, выстоим… Денатур пивали, и то обошлось… Так, говорите, с Воронежа будете, с «Коммуны»?.. Марфуня, подложь капусты!.. Читаем газету, как же!..

Горница была тщательно прибрана. Рядом со стряпной — чистая комната. В ней над сундуком — плакат: Ленин на трибуне с вытянутой вперед рукой, красные знамена, зубчатые стены Кремля. В «святом» углу — олеография: закованная в латы Жанна д’Арк на белом коне. Через всю комнату — самотканый половик.

— Что-то у вас икон не видно? — поинтересовался Швер.

— Дак, вишь, партейный я!.. Зимой записался. А Марфуня — женактив. — Он почесал толстую темно-коричневую шею. — Марфуня, подложь огурчиков!.. Так что с богом у нас расхождение по всем статьям.

— План по хлебу выполнили? — спросил я.

— Самыми первыми! — певуче ответила Марфуня. — У нас, товарищи левизоры, все, как есть, за Советскую власть! А которые попов да сектантов слухают, мы на них нажим делаем. Вот и весь сказ!

— Без перегибов, надеюсь? — Швер улыбнулся.

— Да вы что, матерь-богородица! По-культурному…

— Марфа! — Кузнец стукнул ложкой по столу. — Глупостев не болтай!.. Ее только заведи, что тебе мотор, загудет на цельный день!.. Нарежь-ка хлебца!.. За ваше здоровьице, товарищи!.. Ух-х, крепка, стерва!.. — Кузнец вытер рукавом рубахи жирные губы. — Теперича получается, — повеселев, говорил он, — вы с кабинетов — на колеса, к людям поближе?.. Без речей, без докладов управляться будете?.. Хорош-шо!.. Вам, извиняйте, потяжельше будет, нам полегчает… Теперича, видать, революция затвердилась на веки веков.

И кузнец сжал черные от огня пальцы.

В чистой комнате хозяйка приготовила три сенника, покрыла их холстиной, взбила пуховые подушки в красных ситцевых наволочках.

— Отдыхайте, гостюшки, отдыхайте! — пропела она.

Калишкин ушел мыть машину. Кузнец — за ним: помочь надо. А мы — на боковую.

В сенцах шуршали куры. В стряпной Марфа месила тесто, возилась у печки. Швер лежал на спине, покашливал, тер лоб, словно отгонял беспокойные мысли.

— Не спишь, Александр Владимирович?

— Блохи, что ли, кусают, не пойму!

— Я не чувствую… Знаешь, мне Клава сказала…

— Что она сказала? — Швер встревоженно приподнялся.

— То, о чем ты молчишь, засекречиваешь…

— Никого это не касается! — Он снова вытянулся на спине.

— Все должны знать!

— Никто не должен знать!

— А я вот узнал!

— Ну и молчи!

— Не понимаю… Ты должен гордиться!

— Гордиться?.. Я мучаюсь! Не знаю, что со мной… Нахлынуло, затопило… точно вешняя вода… Говорят, в большой любви и большие муки.

Тут же я приподнялся с тюфяка.

— В какой… любви? О чем ты?

Оба сообразили, что говорим о разных вещах.

Я прикинулся, будто не понял невольного признания, и продолжал свою мысль:

— Клава сказала, что ты в восемнадцатом году помогал Варейкису ликвидировать контрреволюционный заговор в Симбирске, правда?

— Было такое дело… Иосиф Михайлович возглавлял тогда Симбирский губисполком, а я редактировал «Известия Симбирского Совета».

— Сколько же тебе было лет?

— Хм, сколько!.. Уже носил студенческую тужурку… Так вот, в те июльские дни к городу подкатывались белогвардейцы и командующий Восточным фронтом Муравьев решил поднять мятеж в расчете на поддержку белых, взять власть в свои руки, учредить некую «Поволжскую независимую республику» и стать ее премьер-министром — ни больше ни меньше!

— Калифом на час?

— В ту пору этих калифов не сосчитать было!.. Изменник Муравьев, казалось ему, все предусмотрел: расставил на перекрестках главных улиц пулеметы, захватил почту и телеграф, посадил в тюрьму командующего Первой армией Тухачевского, а потом заявился в губисполком, к Варейкису, и с издевкой предложил ему портфель в «правительстве его превосходительства Муравьева». Ты понимаешь, конечно, что это был чисто дипломатический ход, вызов, так сказать, на дуэль, чтобы тут же, а кабинете, покончить с «мальчишкой в комиссарской кожанке» — так аттестовал Муравьев моложавого председателя губисполкома.

— А большевики знали о затеянном мятеже?

— Отлично знали! Мы привели в боевую готовность свои вооруженные силы. Муравьев этого не пронюхал, думал, что все ключевые позиции в его руках. На всякий случай, придя в губисполком, он поставил за дверями кабинета своих молодчиков. Варейкис в ответ на «портфель» заявил: «Мы революцию на чечевичную похлебку не меняем! Ни с места! Вы арестованы, Муравьев!» Тогда тот кликнул своих контриков. А в дверях — кожанки, одни комиссарские кожанки!

— Ловко обделали!

— Ушами не хлопали!.. Пока «премьер-министр» разглагольствовал о «Поволжской республике», мы потихоньку сняли его охрану… Муравьев понял, что оказался в западне, выхватил револьвер, выстрелил, не глядя в кого и куда, и упал, сраженный ответными пулями. Я сам всадил ему свинец в башку!

— И что же дальше?

— Дальше все было в порядке. Михаила Тухачевского тут же освободили из тюрьмы, всех заговорщиков арестовали… А на другой день, к вечеру, Иосиф Михайлович и я пошли к Волге, поднялись на крутой склон. Уже заходило солнце. Волга, помню, была необыкновенно красивая, жемчужно-розовая… И вот, на виду у великой русской реки, Варейкис и я поклялись всю жизнь идти рука об руку. Никогда, ни в чем не отходить от Ленина. Не отступать перед трудностями и препятствиями, как бы тяжелы они ни были.

— Романтики! — заметил я.

— Да, романтики! Варейкису тогда было двадцать четыре, а мне — всего двадцать… Романтиками-революционерами мы остались и по сию пору, и будем ими до конца. До конца будем выполнять клятву, опираться на свой символ веры.

Он замолчал. Я подумал: «Символ веры»? Есть такая молитва…»

— Александр Владимирович! «Символ веры», ты сказал?.. Это в христианской религии…

— Дурень! — оборвал он. — Это — в нашей, в революционной вере, в ленинской, есть твердое убеждение, прямые тому доказательства, что марксизм становится подлинным символом веры для рабочего класса всего мира… Мы верим и веруем: никто не сможет изменить характер нашего строя; ничто, никто и никогда не ослабит силу большевиков, силу народа!..

Швер говорил горячим полушепотом. В каждом его слове было столько глубочайшей веры в партию, что я слушал будто завороженный и думал, думал… Не заметил, как вернулся Калишкин и улегся на тюфяк. Только когда он свирепо захрапел, я очнулся. Зажег спичку, посмотрел на часы: половина второго.

— Давай-ка спать. Впереди — работный день! — сказал Швер.

Он покашливал, вертелся, хрустя соломой, вздыхал. Я лежал недвижимо, повторял про себя клятву моих старших наставников. Теперь, решил я, она будет и моей клятвой.

В оконце заглянул рассвет. Из комнатной тьмы выползла горка с посудой, ножная швейная машина… Швер толкнул меня в плечо:

— Встаем! Буди Калишкина.

Вышли на крылечко. Высоко в небе дрожала заблудившаяся ночная звезда.

— Я так и не уснул. Ты виноват, Александр Владимирович!

— А я, думаешь, спал?

Наш «фордик» был «умыт, побрит и причесан», как любил говорить Калишкин: зелен-зеленехонек!.. На завалинке сидел кузнец. Чадил тютюном. Спросил у меня каким-то сырым голосом:

— Отдохнули маленько?

— Спасибо. Как на перинах!

— Соломка у вас добрая, — заметил Швер.

— Да хошь попа корми… А-а-а-ха! — Кузнец сладко зевнул.

— Вы так и не ложились? — забеспокоился Швер.

— Поспим еще…

— Выходит, стеснили вас?

— Не! Машину стерег. Ноне много шалавых таскается… А вы, еже вдругоряд ревизорами поедете, милости просим до нашей хаты!

— Спасибо, товарищ.

— Оно бы, конечно, хорошо не ревизорами, а помощниками. Вместе деревню снизу подымать!

День звенел во все свои светлые колокольца. «Фордик», точно огромный железный жук, нырял в колдобины, наполненные дождевой водой.

Калишкин злился, фыркал:

— Убить… ф-ф, ф-ф!.. нужно за такую «шашу»! Дорога в ад и то, наверно, лучше вымощена!.. — Он затормозил. — Стоп! Развилка… ф-ф, ф-ф! Вот и гадай, куда: прямо, направо или налево?

В Нижнедевицк приехали в первом часу дня.

Административное переустройство здесь было закончено. Завершены и хлебозаготовки. Все вроде в порядке. А мы с Калишкиным все-таки решили высказать недовольство, очень уж накипело на душе. Пока Швер заседал в райкоме партии, мы зашли к председателю райисполкома. Он сидел в кабинете. Шею укутал теплым шарфом. Наступление повел Калишкин.

— Мы тут с товарищем Швером… Неужели, уважаемый пред, нельзя на развилках поставить дорожные указатели?

— Сделаем, сделаем. Не все сразу…

— Какие же вы беспечные! — вставил я.

Председатель взмахнул рыжими бровями:

— А вы кто такие будете при товарище Швере?

— Ф-ф, ф-ф!.. Спецкорреспонденты! — с ударением на «спец» ответил Калишкин.

Брови возвратились на место.

— Спец?.. Ясно! — смиренно заулыбался пред. — На той неделе расставим знаки… Не угодно ли отобедать в нашей районной столовой, в руководящем зале? — предложил он, размотав шарф.

— Благодарим. Мы сыты, — сказал я.

— Да вы не стесняйтесь! Накормим по первому разряду. Дело, чай, имеем с культурными единицами!

Он вздрогнул от резкого телефонного звонка.

— Слушаю!.. Что-о?.. Надо сделать! — крикнул он в трубку и вновь почему-то замотал шею шарфом. — А ты кулаком стукни! Кулак — тоже руль управления, ха-ха!..

— Ну и «кадрик», — усмехнулся Калишкин, когда мы вышли из райисполкома. — Такие способны только развалить, а не укрепить район… Еще надо проверить… ф-ф, ф-ф!.. не смухлевали ли они с хлебозаготовками?

В Старом Осколе, куда наш «фордик», прыгая и спотыкаясь, приколесил на следующий день, открылась довольно печальная картина. Округ никак не хотел становиться районом. Сперва делили сотрудников, потом — столы, стулья, шкафы, пепельницы. Тянули с пятого на десятое. Автомашины оставили за городским хозяйством, районам — ни одной! Осели в городе и ундервуды. Специалисты, точно кроты, зарылись в свои квартирные норы.

Швер обошел ряд городских учреждений. Работники торчали в кабинетах, подписывали бумажки, висели на телефонах, в селах и не думали появляться. Александр Владимирович устроил на бюро райкома головомойку незадачливым руководителям.

Назавтра Старый Оскол превратился в развороченный муравейник. Уходили в села окружные машины. Ехали телеги с домашним скарбом перемещаемых. В городских учреждениях упаковывали не по праву осевшие там лишние ундервуды.

Из Старого Оскола «фордик» потащил нас в Горшечное. На подъезде к деревне я увидел кладбище.

— Остановись, Петр Герасимович!

Калишкин затормозил.

— В чем дело? — спросил, очнувшись, Швер. (Он на минутку задремал.)

— Тут похоронена Горожанкина…

— Думаешь, отыщем могилу? Кладбище-то, смотри, какое!

— Люди укажут. Пойдем.

Мы шли тропинкой (Калишкин остался в машине), извивавшейся между могилами — старыми, поросшими жухлой травой, и свежими рыжими холмиками. Кресты, кресты — свежеотесанные, подгнившие, трухлявые. Где же тут Горожанкина?.. И спросить не у кого!.. Чирикают воробьи. Пролетит ворона, взмахивая крыльями… Ни одной живой души!.. И откуда ни возьмись — девушка. Я — к ней:

— Не знаете, где могила Горожанкиной?

— Тут недалече. Идемте!

За железной оградой мы увидели кирпичный обелиск, увенчанный пятиконечной звездой. В нише — фотография. На белом камне — старательно выдолбленные строки:

Агриппина Горожанкина

Зам. председателя Горшеченского райисполкома,

коммунистка-батрачка, погибшая на партийном посту от рук врагов Советской власти. Жития было 23 года.

Мир праху твоему, дорогой наш товарищ.

Могилу покрывали красные астры. Солнце пронизывало их, и они, казалось, источали капли горячей крови.

— Астры… вы принесли? — спросил я.

Девушка стояла выпрямившись. Молча кивнула.

И вдруг я узнал ее! Узнал по вытянутой фигуре, по глазам, устремленным в одну точку, по крепко сцепленным пальцам рук. И как живое видение возникла предо мной та, что гневно выплеснула в лицо врагам всю боль своего сердца: «Не выйдет по-вашему, бандиты, а выйдет по-нашему!..»

— Вы… Синдеева?

— Синдеева… — Она встрепенулась. — Откуда знаете?

— Я был на суде.

— Ох!.. — Она откинула назад голову. — До сих пор оплакиваю Агриппину. Не могу забыть. И никогда не забуду!.. А вы… кто такие?

— Я — литературный сотрудник, а товарищ Швер — редактор «Коммуны». Едем из Старого Оскола. Вот и решили…

— Ой, как хорошо!.. Вы не очень торопитесь? Сядемте!

Мы сели на скамейку в ограде. Синдеева оживилась. Лицо ее залилось румянцем.

— Помогите, товарищи, пожалуйста! Я — в райкоме партии и в комсомоле. Работы у нас — невпроворот. А своей газеты нет. В других районах, говорят, пооткрывали, а у нас — нет!

— Вероятно, и у вас будет. Район-то большой! — сказал Швер.

— Правда, будет?.. Вы подтолкните. Коллективизацию мы проводим, даже очень успешно, без перегибов. Совсем уже немножко осталось этих… индивидов. Подкулачников много! Они как тараканы в щелях. Чуть на каком участке потемнеет — они туда! И все дело нам портят. Бороться надо с отсталыми, а газеты — нет! А как же без газеты? Без поддержки?.. А кампаний сколько? Хлебозаготовки, мясозаготовки, финплан, займы… Ой, сколько делов. Ну как без газеты? Никак! Без нее мы что солдаты без патронов, честное комсомольское!.. Помогите! От имени наших деревенских коммунистов прошу! От имени… вот… покойной Горожанкиной!

— Обещаю вам, товарищ Синдеева, поговорить в обкоме, подтолкнуть, — сказал Швер. — А пока что пришлем своего сотрудника, он познакомится с вашими делами, с людьми… Вы ему все покажете, расскажете. Он и напишет в «Коммуну».

— Показать нам есть что. Жизнь ключом бьет!.. Людей вот не хватает! Грамотных, культурных людей!

— И люди будут. Идет перестройка. Районы укрепляются новыми кадрами.

— Да все они старые, товарищ редактор, окружные! С места на место их переставляют, а толку — что от воробьев шерсти. Дайте нам таких людей, таких… чтоб воевали за нашу колхозную жизнь, как на войне!.. А главное — газету, газету дайте!

Через несколько дней мы возвратились в Воронеж, Я места себе не находил. Мольба Синдеевой о людях словно магнитом тянула меня в район. Вспомнился Котов: «Каждый день — в котле жизни!.. Это даже интересно, даже, черт возьми, почетно… Уйма увлекательных дел…» Вспомнился кузнец в Девинах: «Не ревизорами приезжайте, а помощниками. Вместе деревню снизу подымать…» И опять, опять — Синдеева: «Помогите… Людей не хватает! Грамотных, культурных людей!.. От имени покойной Горожанкиной прошу… Помогите…» А я не поехал. Как звал меня Котыч! Даже дружбу разорвал!

— Ты что скрываешь от меня? — спросила Вера. — После поездки со Швером тебя не узнать, словно подменили моего Борьку!

— Я не могу больше тут… Я задыхаюсь!.. Как тебе объяснить — не знаю!.. Я должен, поверь мне, должен поработать в районе. Это вдруг стало… пойми меня!.. целью жизни.

Вмешалась моя тещенька Мария Яковлевна.

— Пусть едет! Это же не каприз, а душевная потребность. Я так понимаю?.. Не на Северный полюс ехать. Год не век… Ты же будешь приезжать? — Она подмигнула мне.

— Конечно! И очень часто. Но я поеду, если Вера… Против желания Веры я…

Вера подошла ко мне. Откинула чуб, свисавший на лоб.

— Мама, а какой чемодан дать Борису?..

По существу вопрос был решен: еду! Оставались формальности. Я — к Шверу.

— Отпусти меня в район, к Котычу.

— Не отпущу.

— Вот те на!.. Почему?

— Ты здесь нужен.

— Там я нужней!

— Там тебе делать нечего. Хватит одного Котыча.

— Как нечего?! Ты же слыхал, что говорила Синдеева!

— Она что, персонально тебя звала?

— Значит, не отпускаешь?

— Нет!

— Тогда я подам заявление: «по собственному желанию». Две недели — и свободен. Кодекс законов о труде!

— А я не приму заявления. — Швер помрачнел.

— Как знаешь. Оставлю у секретаря…

Он вскочил с кресла.

— Уедешь самовольно, отдам под суд за трудовое дезертирство!

Я пулей вылетел из кабинета… «Гм! «Под суд»!.. Что же теперь делать?..»

Пошел к Князеву. Объяснил в чем дело.

— Владимир Иванович, уговорите Швера, поддержите меня!

Он стоял у окна. Застучал пальцами по стеклу. Задумался. Посмотрел на меня сквозь узенькие щели глаз. Шагнул к столу, снял телефонную трубку:

— Пятнадцать двадцать пять… Сергей Васильевич? Привет! Князев… К тебе большая просьба: прими нашего сотрудника Дьякова… Нет, тут твоя помощь нужна… Именно твоя!.. Сейчас придет.

Князев опустил трубку. С видом сообщника сказал:

— Иди к Елозе. Не выдашь меня Шверу?

— Ни в коем случае!

— Смотри!.. Вот твои козыри: Постановление ЦК о районных газетах — раз; передовая в журнале «Большевистская печать» об укреплении кадрами районных газет — два; и статья в «Коммуне» самого Елозы «Газеты — районам» — три.

Елозу я увидел впервые. Сухопарый, с впалыми щеками.

— Слушаю вас. — Елозо нацелил на меня блестящие стекла очков.

«А глаза-то у него до-обрые!» — про себя заметил я.

И пустил в ход все князевские доводы. Дополнил их котовскими. Он слушал, не перебивая, курил. Но лицо оставалось все таким же каменным, как та пепельница, в которую он стряхивал пепел. «Чем бы это его… поджечь?» — мелькнула мысль. И я начал фантазировать о рабкоровских контрольных постах, о красных хлебных обозах, о межрайонном соревновании — обо всем, что, по моему мнению, должна делать районная газета, претендующая на звание образцово-показательной. («Получается, что я его агитирую, а не он меня!»)

— Все? — спросил Елозо, когда я замолчал.

— Все… А Швер меня не пускает!

— Не пускает? — повторил он. — Эгоист Швер, а?.. Я с ним поговорю.

Он протянул мне жилистую руку.

Возвращался я в редакцию обезнадеженным. («Ну и переговорит. Ну и что?.. Швера не сломишь. Если уж заартачился да судом пригрозил, — дело мертвое!.. А за то, что ходил в обком, он из меня отбивную котлету сделает!»)

Вошел я в кабинет к Шверу как с повинной.

— С тыла решил зайти? — Он крякнул, махнул рукой. — Черт с тобой, уезжай! Только непременное условие: на один год, и по совместительству — собкором «Коммуны».

Товарищи по-разному отнеслись к моему отъезду.

Терентьев не обошелся без подковырки:

— В начальнички захотелось?.. Как же: замредактора, собкор «Коммуны»! Хо-хо-хо!

— Меня не должности прельщают, Феофан, а работа!

— Ладно уж, ладно!.. За тобой — две информации в неделю!

Ильинский одобрил:

— Правильно делаешь. Звезды и те на месте не стоят!

Чапай буркнул:

— Записывай!

И надиктовал мне десяток заданий, которые я должен выполнить как собкор «Коммуны». Живоглядов шепнул на ухо:

— Едете на мою родину Тамбовщину. Люди там в общем замечательные, но есть желающие перейти дорогу Котычу. Будьте бдительны!

…Провожать меня пришли на вокзал Вера, Клава и жена Котова — смугловатая терская казачка Нюся. Я не спускал глаз с Веры. Она вся светилась каким-то внутренним огнем. Примирилась, поняла!

— Я весной к вам приеду, — сказала Нюся, — с моими двумя малышами ехать на зиму в глушь — не хочу. И Вера тогда со мной? Да?

— Не знаю, Нюся. Впереди — целая зима!

Клава поддразнивала:

— А мы тут Вере дружка найдем!

Мы стояли на открытом воздухе, у хвостового вагона Воронеж — Тамбов. Шутили, смеялись. До отхода поезда оставались считанные минуты. Я расцеловался с Клавой, с Нюсей. (Она ничего не сообщила Котову, и хорошо сделала: свалюсь как снег с крыши!) Обняв Веру, держал ее за плечи, не отпускал. Она взглянула на меня глазами, в которых с трудом прятала тоску. Попросила мягко:

— Пиши чаще!

Поднялся на площадку вагона. И в этот момент набежала темно-фиолетовая туча. Пошел дождь с градом. Крупные, величиной с орех, градинки застучали по крышам вагонов, обрушились на провожающих. Застигнутые врасплох непогодой, весело вскрикивая, люди кидались под укрытия. Клава и Нюся спрятались в дверях багажной конторы. А Вера растерялась, заметалась, бросилась к моему вагону, по ступенькам и — на площадку!

— Ой, ой!.. Смотри, что делается!

Она съежилась от озноба.

В воздухе повисла белая пелена…

За шумом дождя и града мы не расслышали ни свистка кондуктора, ни гудка паровоза. Поезд дернулся и с ходу начал набирать скорость. Вера кинулась к дверям.

— Не смей! — закричал я. — Разобьешься.

И прижал ее к себе.

Вагонные колеса стучали, словно приговаривали: «Увезли, увезли, увезли…»

— Уе-е-е-ха-ли-и-и-и! — крикнул я.

На платформу выбежали растерянные Клава и Нюся…

Четвертая глава

I

Сначала Котов вдавился в кресло, выкатил глаза: чудится ему, что ли? Я, живой, стою в дверях его кабинета, с большим чемоданом в руке?! Потом он подскочил, как от удара током. Завопил:

— Бори-и-ис!

Обнимал меня, тормошил, хлопал по плечу, опять обнимал.

— Молодец!.. Ей-богу, молодец!.. Я, понимаешь, все время ждал тебя!.. А Вера?

— Доехала до Отрожек и — обратно дачным поездом.

Я рассказал о веселом приключении с ней на вокзале.

Котов залился смехом.

Дружба моя с Котовым восстановилась. Даже стала крепче. Когда я осмотрел помещение редакции и типографии, растерялся: мизерная площадь! Постепенно обвыкся. С бытом тоже было не очень ладно. Мы жили на квартире у одинокой Марии Сергеевны — тихой женщины, всегда повязанной черным платком, похожей на монашку (перед иконами у нее не потухала лампадка). Занимали обшарпанную комнатушку. Спали на топчанах. У хозяйки и столовались. Кормила она главным образом щами из конины. Я с трудом их ел. Котов наставлял: «Ешь, пока рот свеж! Тут тещиных разносолов не жди!» Попаивала нас молочком, явно разбавленным.

Мало-помалу я стал входить в курс редакционной работы. Уже вышло несколько номеров «Вперед». Работали мы до поздней ночи. Досадовали, что в сутках только двадцать четыре часа и что сотрудников — раз-два, и обчелся. Приходили на квартиру иногда перед рассветом, валились, словно обморочные, на топчаны. Даже не чувствовали, как взбирались на нас хозяйские куры во главе с красно-рыжим петухом Митрофаном, оставляя поверх одеяла «визитные карточки».

Вскоре нашего полку прибыло. С рекомендацией Швера приехал Николай Николаевич Батраков. Человек бывалый. Вкусил окопную жизнь мировой войны, в гражданскую сражался с петлюровцами. Был фельетонистом «Тамбовской правды». Одевался Батраков фасонисто: темно-серое пальто с воротником-шалью из кроличьего меха, фетровая шляпа, лайковые перчатки и светло-желтые туфли. Рослый, щеки багровые, аккуратно подстриженные усы и бородка. Мы приняли его с распростертыми объятиями. Был он малоразговорчив, несколько застенчив, но улыбчив. Три раза в день он надевал наушники и записывал радиоинформацию. По утрам разбирал почту, выискивая материалы для своих фельетонов. Поселился на одной квартире с нами. Мария Сергеевна, из особого расположения к солидному мужчине, предоставила Батракову сундук, отдала перину со своей кровати.

Порой в работе газеты возникали непредвиденные трудности. Так, однажды мы готовили воскресный номер с аншлагом: «Красные хлебные обозы идут в Рассказово». И вот, когда газетные полосы были уже спущены в машину, вдруг потух свет. Котову сообщили, что сутки не будет электротока.

— Все — в типографию! Руками крутить колесо!

Мы сбросили пиджаки. Первым взялся за ручку колеса художник-цинкограф Володя Сысоев. Немощный, с кротким иконописным лицом, он сделал восемь оборотов и выдохся. Вслед за ним на «вахту» стал Котов. Пятнадцать оборотов — и начал хватать ртом воздух. Я подбежал на подмогу. Одиннадцать оборотов… Шатаясь, отошел в сторону. Засучил рукава сорочки Батраков, но тут же сдался: сердце никудышное. В аврал включились два наборщика, метранпаж и директор типографии — низенький, с медвежьей походкой.

К двум часам ночи половину тиража отпечатали. Около колеса плоской машины, которое всем уже представлялось чертовым колесом, оставались два наборщика и Котов. В резерве — я и директор типографии. В это время к нам зашел секретарь райкома Смолин. Увидел, как Котов натужно вертит колесо. Сбросил треух, верблюжью куртку, пиджак, стянул джемпер.

— Пусти-ка, редактор!

И принялся молодцевато «колесить». Сначала улыбался. Потом улыбка пропала… Бросил ручку. Вытер ладонью вспотевший лоб.

— Фу-у!.. Тяжелая штука, надо сказать! Уходя, предупредил:

— Не забудьте: завтра в десять — митинг!

На улице, вперемешку с дождем, падали крупные хлопья снега. В густой темноте поблескивали сталью лужи. Мы пришли домой и, охая, улеглись.

А проснулись от несуразного вскрика и басистой ругани. На сундуке сидел в белье разъяренный Батраков. Рядом с ним лежало бездыханное тело петуха Митрофана.

— Задуши-ил!.. задуши-ил!.. — голосила в дверях хозяйка.

— В голову клю…нул!.. Я не-не могу, не могу больше в… в этой мер-ерзости жить! — заикался Батраков, свирепо поглядывая на Марию Сергеевну.

— Ишь какой немогутный!.. У шляпе ходит… брындик! И что из того, что клюнул? Подумаешь, не квочка, а мужик!.. Ох-х, овдовели мои курочки-и-и!! Убивец ты!.. Забирай свои монатки, пачпорт и съезжай с моей квартиры!

Мы давились от смеха. (Вот тебе «тихая», вот тебе и «монашенка»!) Батраков нервно подергивал бородку. В драматический конфликт вмешался Котов. Пообещал хозяйке достать в Арженском птицесовхозе нового кавалера для кур, но с обязательством, что Мария Сергеевна нынче же сварит «митрофаний» суп!

— Красавец ты мой… характерный! Не к каждой куре подойдет, выбирает! — причитала над петухом сразу обмякшая хозяйка и забрала Митрофана. — С потрохами варить? — спросила она, вытирая слезы.

— О-о-обязательно с… с… потрохами! — пробасил Батраков.

В сенцах загремела щеколда. Влетел Сысоев. Возбужденный, с пылающими щеками.

— Дрыхалы несчастные! — крикнул он. — Митинг! Забыли?

Через три минуты мы уже бежали на площадь. (Батраков задержался, завтракал.) Тихо сыпался снег. Митинг еще не начался. К зданию райкома съезжались десятки подвод, груженных мешками с зерном.

В разгар митинга к Котову подошел, переваливаясь с ноги на ногу, директор типографии и что-то сообщил. Котов засиял. И мне — на ухо:

— Нюся с детьми приехала!.. Идем!

Мы тихонечко выбрались из рядов митингующих и побежали в редакцию.

В кресле за редакторским столом сидела Нюся — в зимнем пальто, в изящной меховой шляпке. На руках держала закутанную в одеяло Галку. На чемодане примостилась пятилетняя Майя.

Котов чуть не прыгал от радости. Зацеловал детей, жену.

— А ты ведь хотела весной… вместе с Верой, — скучно сказал я.

— Не дождалась… изнервничалась! — виноватым голосом ответила она.

— Снимай скорей пальто! — суетился Котов. — Садись к печке!

— Постой, постой… — смутилась Нюся. — Мы, кажется, мокренькие… Шура, в чемодане простынка… Маечка, встань!

Котов начал рыться в вещах. Нюся положила Галку на стол, развернула одеяло.

— Ну, ну, не хнычь, доченька!.. Сейчас мы будем сухонькие… Шура, что ты там возишься, скорей!

Я смотрел на всю эту семейную суету с откровенной завистью. («Изнервничалась»!.. А как же там Вера?..») Я писал ей раз в неделю, от нее же получал аккуратно через день. В одном из них она признавалась: «Ужасно скучаю, не нахожу места. Так бы и улетела к тебе. Но работа, мама… У мамы частые сердечные приступы, спасает нитроглицерин. Как только ей станет лучше, примчусь в Рассказово…» Ах, эти письма!.. Их ждешь, как голодный хлеба, а они только разжигают боль разлуки!..

Котов скрыл от меня, что получил ордер на квартиру и ждал семью. Не хотел расстраивать соломенного вдовца… Приезд Нюси окончательно нагнал на меня зеленую тоску. Котов это заметил. Как-то среди рабочего дня спросил:

— Ты что кислый?

— Железо и то скисает.

— Езжай в Воронеж!

— Зачем?

— Надо в обкоме получить наряд на новые шрифты. Без наряда не возвращайся.

— Ой и хитрющий ты мужик, Котыч! — весело сказал я.

Не мешкал и часа. Портфель под мышку и — на поезд.

II

В Воронеж я приехал ранним утром. От вокзала до квартиры рукой подать. А я все же нырнул в трамвай! Одна остановка, но зато на три минуты скорей!

Метеором — по лестнице, на третий этаж. В кармане ключ от двери. Вошел тихо, крадучись. Вера стояла перед зеркалом, причесывалась.

— Можно? — спросил я.

— Борька?! Мама, Борька!.. Что случилось?

— В командировку приехал.

— Ох!.. — У нее хлынули слезы.

— Ты что плачешь?

— От радости.

Я крепко ее обнял.

— Ой, Борька… Что ты наделал? Смотри!.. Смял кофточку!

— Черт с ней, с кофточкой!.. Веруха, моя, моя, моя!..

Быстро позавтракав, мы сбежали по лестнице на улицу, взявшись за руки. И так зашагали по тротуару, с крепко сцепленными пальцами: Вера — на работу (она секретарствует в Палате мер и весов), а я — в обком. Дома было ощущение, будто я и не уезжал из Воронежа. А на проспекте Революции всматривался в каждое здание, словно встречал давних знакомых, здоровался с ними.

— Не опаздывай к обеду! — сказала Вера, сворачивая за угол.

— И ты не задерживайся!.. Вечером пойдем в театр, а то я одичал в Рассказове!

Елозу пришлось ждать больше часа. Он проводил совещание. Вид у него был усталый, измученный. Под глазами — темные круги. Мое появление явно его не обрадовало.

— За шрифтами? — хмуро спросил он. — Не дадим.

У меня внутри захолодело.

— Товарищ Елозо, мы же — нищие!

— Побольше бы таких «нищих»! — В его глазах промелькнула усмешка. — Половину тамбовской типографии заграбастали.

— Так они отдали то, что им не нужно! Старые шрифты!

— Хм, «старые»… Вот в Горшечном открываем газету, так у них ни старого, ни нового шрифта. С миру по буквочке набираем!

— Так вы им дайте новые! («Ага, Синдеева добилась!»)

— А где их взять? Газета в Горшечном — сверх плана… Вы не уговаривайте, не просите! Только по разверстке ЦК… Лимит строжайший!.. До свиданья! — Он встал из-за стола.

— Всего… — упавшим голосом произнес я.

И бегом — на телефонную станцию. Вызвал Котова.

— Елозо не дает шрифтов!

— Он же мне обещал!

— А мне отказал. Только, говорит, по разверстке ЦК.

— Тогда езжай в Москву! Сейчас позвоню Шверу, он оформит командировку. Требуй — и никаких гвоздей! У нас же типография на костылях, черт побери!

Я выскочил из кабины. («В Москву так в Москву!»)

И тут же напоролся на Ильинского. («И везет же мне! Всякий раз, когда спешу, на пути — милейший Лев Яковлевич!»)

— Садись! — Он повелительно указал на стул рядом с собой. — Чего прискакал?

— Еду в Москву, за шрифтами.

— Я тоже — в Москву. Брать интервью у академика Губкина. Жду вот разговора с ним… Стоп, стоп, не убегай! — Он раскрыл пухлый портфель. — Вот возьми на память: моя новая книжка «Магнитные аномалии ЦЧО»!

— О-о! Поздравляю, Лев Яковлевич!.. Спасибо.

— Само название, учти, нарушает установившуюся терминологию. — Он положил мне руку на колено, чтоб не удрал от него! — До сих пор была известна Курская магнитная аномалия. А вот об аномалиях на территории ЦЧО мало кто знал.

— Я тоже не знал!

— Вот видишь!.. А она начинается… мама моя!.. на Орловщине, вторгается в бывшую Воронежскую губернию, связывается с Московской и Харьковской аномалиями, — объяснял Ильинский.

И как-то сразу прервал свою «лекцию». Вынул из портфеля «Коммуну».

— Прочти!

Три полосы в газете были заполнены материалами о начавшемся в Москве судебном процессе над «промпартией».

— Вот, брат, какие сюрпризы подсовывает жизнь! — сказал Ильинский. — Мы должны…

— Москва! Третья кабина! — позвала телефонистка.

Ильинский бросился к аппарату.

В редакции — пустые комнаты. Только Калишкин на своем месте: за столом-преградой у кабинета редактора. Закрылся газетой.

— Привет, Петр Герасимович!.. А где народ?

— С приездом!.. Все… ф-ф, ф-ф!.. на митинге, в наборном цехе. Читал? — Он протянул мне «Коммуну».

— Читал! Швер на митинге?

— В обкоме. Сейчас придет.

В дверях показался Владимир Иванович.

— А-а, собкор!.. Заходи.

Он мрачный, обеспокоенный. Тяжело сел в кресло.

— Привез что?

Я достал из портфеля несколько страничек.

— «Шире дорогу политехнизации!».

— Подходяще. А сейчас немедленно звони в Рассказово. Организуйте отклики на «промпартию»!

— Уезжаю в Москву, Владимир Иванович. Но я позвоню.

— Что забыл в Москве?

— Новые шрифты.

— Счастливо.

Митинг закончился. Рабочие типографии и сотрудники редакции присоединили свой голос к многочисленным резолюциям советских людей по всей стране, требовали сурово наказать виновных. Сотрудники возвращались в отделы. Первым появился в коридоре Живоглядов. Спросил, здороваясь на ходу:

— Как работается?

— Отлично! И никто не подсиживает, между прочим!

— Рад за вас.

Клава встретила меня восторженно. По сверкающим глазам, по улыбке, таившейся в ямочках щек, я понял, что у нее на душе солнечно. Она потащила меня за руку в комнату на третьем этаже, где разместился только что созданный литературно-художественный журнал «Подъем». Из «Коммуны» Клава перешла в журнал литературным секретарем. «Швер настоял!» — пояснила она.

— Кто редактор «Подъема»? — спросил я, входя в комнату.

— Максим Подобедов. Приходит поздно… Садись и отвечай на вопросы телеграфным стилем. Газета закрутилась?

— Полным ходом!

— Выполнил свою миссию?

— Выполняю.

— Нет, выполнил! Я знаю!.. И можешь со спокойной совестью возвращаться в Воронеж. Замучил Веру, сам замучился…

— Ты, Клава, толкаешь меня… на дезертирство.

— Ничего подобного! Взываю к твоему разуму!

— Я же командирован на год!

— Ну и что?

— Котыч голову с меня снимет!

— Тоже мне — два «Аякса»!.. Кстати, Александр Владимирович такого же мнения, как и я: ты должен вернуться!

— Да?

Я немедля — к Шверу.

В кабинете, в безмолвном напряжении, стояли Чапай и Терентьев. Александр Владимирович читал какой-то материал. Тряс ногой под столом, покрякивал. Кивком головы указал мне на «эшафот».

— Получили специально для «Коммуны» статью Кольцова о «промпартии»… — тихо сообщил Терентьев.

— Блестяще написано! «…состояли на службе у завтрашнего трупа», — процитировал вслух Швер. — На вторую полосу, сверху! — распорядился он.

Взяв статью Кольцова, Чапай и Терентьев вышли из кабинета.

Швер закурил папиросу.

— Ну что?.. Может, восвояси?

— Хм!.. Этак превратишь меня в летуна!

— Ты нужен «Коммуне». Никаких претензий никто не предъявит. Езжай сейчас в Москву (приказ уже в бухгалтерии), подумай и, когда вернешься в Рассказово, сообщи о своем решении.

III

В скором поезде Воронеж — Москва в одном купе со мной вдруг оказался Самбуров. Он ехал в Москву по вызову наркома путей сообщения.

— Хотят по всем дорогам установить мою сигнализацию! — объявил он, зачесывая свою бетховенскую шевелюру.

— А на заводе как у вас дела?

— Отличные! Всю нечисть убрали к чертовой матери! Коллектив дружный, работящий. Пятилетку выполним за три года, да, да!

Мы заговорили о последних событиях в мире. Были они и радостные и печальные… В Белое море вышел наш ледокол «Седов», чтобы поднять на Северной Земле знамя Страны Советов. Руководитель научной экспедиции Отто Юльевич Шмидт заявил: «Мы несем на Арктику частицы той мировой энергии, которая заложена в нашей великой партии…» Большой восточный перелет совершили три наших самолета, пронеся высоко в небе красный стяг СССР над столицами Турции и Афганистана… В Германии на выборах в рейхстаг было отдано за коммунистов четыре с половиной миллиона голосов. Родина Карла Маркса голосовала за демократию, за социализм. Перепуганные фашистские молодчики в ответ на это выбили стекла в здании коммунистической партии, стреляли в окна из револьверов, ранили видного деятеля партии Макса Гельца… Один из фашистских главарей Геббельс нагло призывал к войне против СССР… Неспокойно в Маньчжурии. Японские империалисты бряцают оружием, зарятся на северо-восточные провинции Китая.

До полночи мы простояли в коридоре вагона.

Поезд пришел в столицу около девяти утра.

С Казанского вокзала поехали в гостиницу «Гранд-отель». Москва была в утреннем инее, в сиреневом дыму топившихся печей. С трудом втиснулись в трамвай.

— А воронежские-то вагоны лучше! — заметил Самбуров.

В ЦК меня сочувственно выслушали и быстро выделили лимит на шрифты. К концу дня документы были на руках. (Хорошо, что Котов не отступил перед грозным Елозой!) В сущности говоря, можно было возвращаться в Рассказово. Но я давно не виделся с двоюродным братом Василием (последний раз — перед его отъездом в Якутию) и вечером пошел к нему на квартиру, в Богословский переулок.

Застал Василия за письменным столом, в облаке папиросного дыма.

— Вот кого не ждал!

Брат, как всегда, выглядел здоровяком. Усы и узкая бородка, которые он завел, придавали ему внушительный вид. Василий познакомил меня со своей женой Татьяной Петровной — молодой, изящной блондинкой. Она стала готовить чай, а мы закрылись в кабинете.

— Медведи тебя в Якутии не съели?

— Как видишь!

— Расскажи, что и как там!

— Долгий рассказ! — уклонился брат. — Сейчас я в Колхозцентре, член правления. Пишу вот брошюру — пособие для школ колхозной молодежи… А ты, я слыхал, перекочевал в район?

— На один год.

— В Воронеже бываешь?

— Только оттуда.

— Перегибов у вас больше нет?

— Вроде нет… Все пошло наилучшим образом.

— А как Варейкис реагировал на «Головокружение от успехов»?

— Выступал на пленуме обкома. Сказал, что статья помогла направить государственный корабль, сбившийся с пути, ленинским курсом…

Он хмыкнул. Стал листать лежавший на столе том.

— Вот! Слушай, что Ленин сказал на Восьмом съезде партии: «Нужно крестьянина убеждать, и нужно убеждать практически. Словами они не дадут себя убедить, и прекрасно сделают, что не дадут. Плохо было бы, если бы они давали себя убеждать одним прочтением декретов и агитационными листками. Если бы так можно было переделать экономическую жизнь, вся эта переделка не стоила бы ломаного гроша. Нужно сначала доказать, что такое объединение выгодно…» Этот наказ Ленина я включил и в брошюру. Пусть колхозная молодежь строжайше его соблюдает!

Василий улыбнулся, встал и начал расхаживать по комнате, нервно пощипывая бородку. Его светло-серые глаза широко раскрылись.

— У нас некоторые «рулевые» не знают мужика, не вникают глубоко в экономику деревни. В этом, кстати, и коренятся причины нынешних «левацких» загибов в деревне. Необходимо убеждение плюс поощрение, а не принуждение плюс осуждение!.. Вот так… А мы не всегда об этом помним! — с болью произнес он.

Меня удивила необычная для брата разговорчивость. Раньше он не беседовал со мной на подобные темы, считал «вечным юнцом». Теперь, очевидно, я вырос в его глазах, став журналистом. И у него, видимо, накопилось в душе много такого, что мучило, требовало разрядки сей же час, сию же минуту!

Я встал.

— Мне пора, Вася…

— Напугал?

— Почему?.. Мне кажется, ты очень искренен.

— Ну давай, давай стаканчик чаю выпей!

За чайным столом разговор не клеился. Мы переходили с одной темы на другую. Говорили о строящемся в столице метрополитене, о выпущенном на экраны немецком фильме «Жена статс-секретаря», о новом наркоме иностранных дел Литвинове, о воронежских новостях… Василий поддерживал беседу с каким-то отсутствующим видом.

Я ушел от брата растерянным. Что-то мучительно-тревожное вдруг овладело мной. Над Москвой гудела метель. Вокруг уличных фонарей в блеклых пучках света метались снежинки, такие же колобродные, как и мои мысли. Около Камерного театра увидел, что иду не в ту сторону. Остановился. Полной грудью вдохнул морозный воздух. И повернул назад, на Тверскую…

IV

Снова Рассказово.

Первые дни я ходил выбитым из колеи разговором с Василием. Навязчиво стучались в голову его слова: «У нас некоторые «рулевые» не знают мужика, не вникают глубоко в экономику деревни». Но тут же эту мысль я брал под сомнение. «Какие «рулевые»?.. Кого он имел в виду?.. Секретарей райкомов?.. Взять, к примеру, нашего Смолина. Он душу мужика знает, как свою собственную. И вообще, надо думать, секретарями райкомов избирают людей от земли, а не кабинетчиков… Варейкис?.. Едва ли… Нарком земледелия и его аппарат?.. Но ведь там люди преимущественно с высшим агрономическим образованием, с многолетней практикой… Или Василий имел в виду кого повыше?.. Тогда называй имена! Нельзя же так «безадресно» утверждать!»

Котов послал меня в Новгородовку. Смолин предложил вручить рогожное знамя газеты «Вперед» сельскому Совету за срыв финансового плана. Вручил на глазах у деревенского актива кривую палку с прибитым к ней куском плетенки. Сысоев нарисовал на ней черной тушью фигуру растяпы с открытым ртом. Люди пришли за «наградой» точно мертвые. И ушли с опущенными головами. Обидели всех скопом. Разве можно так?..

Вернулся я из Новгородовки расстроенным. Котов слег в постель: ангина. Пошел к нему на квартиру. Он лежал с забинтованным горлом. Нюся клала ему согревающие компрессы, поила горячим молоком. Я рассказал о рогожном знамени.

— Что-то мы не то делаем, Котыч!

— Да-а… — скрипучим голосом протянул он. — Не позорить, понимаешь, надо, а разъяснять, доказывать и добиваться результата… Больше рогожами не будем заниматься!.. Что в редакции?

— Все в порядке. (О предложении Швера вернуться в Воронеж я решил пока не говорить. Выздоровеет — тогда.)

Нюся пошла закрыть за мной дверь. Накинула на плечи белый вязаный платок.

— Чаще наведывайся, Борис. С тобой веселей! — тепло сказала она.

Подкупленный ее искренним тоном, я вдруг обронил:

— Швер хочет меня отозвать! Только Котычу пока…

— Ты не уедешь!

— Не знаю…

— Ты не оставишь Шуру?

— Иди. Простудишься.

— Я прошу тебя… — Она запахнулась платком. — Борис!.. Родной!

— Дело в том, Нюся…

— Соскучился по Вере?

— Не только…

— А что же еще?.. Не бросай Шуру! — прерывающимся голосом сказала она. — Не бросай ни за что на свете!.. Посмотри на меня, ну? — Она ласково улыбнулась. В ее темных, задумчивых глазах блеснул огонек. — Я… я… мы любим тебя, Борис!.. Не бросай!

И, словно боясь услышать ответ, прикрыла ладонью мой рот. Затем, уступая напору чувств, без колебаний обняла меня, прижалась губами к моим губам. И, ничего больше не сказав, легонько толкнула меня на крылечко и захлопнула дверь.

С минуту я стоял в замешательстве. Даже в глазах потемнело. Во мне возникло сначала чувство какой-то неловкости, потом захлестнул стыд. «Это поцелуй женщины, а не друга… Нет, нет, о чем это я?.. Чепуха! Никогда ничего не может быть… Я тут ни при чем… У нее порыв, и только… И только!» — убеждал я себя.

В растерянности вышел на улицу…

Нюся вернулась в комнату придавленной, смущенной.

— Шура… Не знаю… как и сказать тебе.

— Что такое?

— Борис… уезжает из Рассказово.

— Неправда!

— Уезжает… Швер настаивает.

Котов поднялся на кровати.

— Не пущу!.. Я — в обком!.. Буду протестовать!.. Что это он вздумал?

— Ты пойми… Ведь Вера… Борис… они ведь только поженились…

Она замолчала. Лицо ее налилось огнем.

— А ты… ты что так переживаешь?

— Тебе же будет трудно…

— И тебе?

Она широко открытыми глазами посмотрела на него.

В редакции меня ожидала, по выражению Батракова, «археологическая находка». Он обнаружил среди читательских писем стихи некоего Михаила Морева.

— Безусловно одаренный человек! — восторгался Батраков. — Работает в лесхозе. Председатель рабочкома. Вот бы его к нам перетащить, а?.. Прочти-ка…

Я начал читать стихотворение. Строки куда-то убегали… «Надо скорей возвращаться к Вере…»

— Хорошо, правда?

— Что хорошо?

— Да стихи, стихи Морева!

— Стихи?.. Да, да!

Батраков недоуменно уставился на меня.

Я сделал над собой усилие, собрался с мыслями и еще раз, теперь уже со вниманием, прочел стихотворение. Оно было написано вдохновенно и на злобу дня. Меня вдруг охватила радость, та самая радость, которая вспыхивает, когда находишь что-то неожиданное, редкое, чего никак нельзя упустить. Здесь же, кажется, найден в лесу человек, который даже не подозревает, что его ждет широкий простор творчества.

— Николай Николаевич! Звони в лесхоз и вызывай к нам новоявленного Маяковского!

Через три часа Морев был в редакции.

— К вам? Литературным сотрудником? — Он взмахнул длинными руками. — Какой же из меня газетчик?! Ха-ха-ха-ха!

— Стихи пишете? Нау́читесь и заметки, и статьи, и очерки писать! — увещевал я. «Вот и замена», — мелькнула мысль.

— Да нет, нет! — Он крупно шагал по комнате, обутый в добротные высокие валенки, стройный, молодцеватый. — Я природный лесовик, ей-ей! Меня из лесхоза не отпустят, и думать нечего!

— Райком партии поможет.

— Да я, братцы, беспартийный!

— Ну и что ж? Райком и беспартийными занимается. Договорились, Михаил Николаевич?

— Как так — договорились? Дайте хоть денек на раздумку!

— Решение, Михаил Николаевич, надо принимать сразу, как на поле боя. Учтите: наша газета носит символическое название — «Вперед». Так вот и зашагаете, я уверен, вперед по жизни еще более широкими шагами, чем сейчас по комнате!

— Так ведь меня же не отпустят, чертяки полосатые, не отпустят!

— Добьемся! Заполняйте анкету.

— Так вот сразу и анкету?.. Ха-ха-ха-ха!.. Куда ни шло! Давайте!

Спустя час я принес подписанное Смолиным письмо в райпрофсовет. Райком просил откомандировать Морева в распоряжение редакции с пятнадцатого января 1931 года.

(Знал бы он тогда, что через тридцать шесть лет я встречу его — заместителя главного редактора «Коммуны» — в день полувекового юбилея газеты!.. Если бы можно было заглянуть на десятилетия вперед, увидел бы, как, собираясь с ним на торжественное заседание, я помогал ему — уже седому, но неизменно жизнерадостному Мише — прикалывать к пиджаку орден Трудового Красного Знамени, которым правительство наградило его за многолетнюю работу в печати, как обнимали его друзья, поздравляя с присвоением звания Заслуженного работника культуры РСФСР!)

Вечером позвонил из Воронежа Чапай.

— Здравствуй! Мельников говорит.

— Приветствую, товарищ комдив!

— Ну что ты решил?

— Я?.. О чем?

— Как о чем? Швер ждет ответа. Вернешься или нет?

Чапай услышал в трубку мой глубокий вздох.

— Еще не знаю…

V

Мария Сергеевна получила взамен задушенного Батраковым петуха Митрофана не одного, а двух красного оперения курицыных кавалеров редкостной породы «родайланд». Довольная подарком, она больше и не заикалась о выдворении «брындика». Даже выдала ему вторую подушку, чтобы, как она сказала, мозги не затекали!.. Мы продолжали с Николаем Николаевичем холостяцкую жизнь в пятиметровой комнатке. Привыкли и к нраву хозяйки, и к ее щам из конины.

Однажды вернулись на квартиру раньше обычного (газета в тот вечер не печаталась). В десять часов наши бренные тела приняли горизонтальное положение. Среди ночи я проснулся. Батраков спокойно посапывал, а у меня сон как рукой сняло. («Неужели одолевает бессонница?.. Вот еще не хватало!..») Я лежал и смотрел в темноту. Мне вдруг представился город Рассказово тесным, как наша комнатушка, с днями, похожими один на другой, с людьми, оторванными от большой жизни, замкнутыми в своих интересах — мелких, бытовых, подчас и жизненно-существенных, но не вырывающихся за рамки районного островка. («Может, действительно Швер прав: в «Коммуне» я нужней?.. Дело тут, конечно, не в моей личности, а в работе, которую я мог бы выполнять… И Вера бы рядом…»)

Передо мной всплыли и потянулись длинной чередой картины недавнего времени. Разорванные звенья одной цепи, которая приковывала к себе. Я отчетливо представил:

Смолина, крутящего колесо печатной машины…

Самбурова в гриве седеющих волос: «Я в долгу не останусь!»

Веру, бегущую под ливнем ко мне в вагон…

Василия с лицом, налившимся кровью: «Необходимо убеждение и поощрение, а не принуждение и осуждение…»

Какой там сон!.. Я вышел на улицу. Темное морозное небо. Далекие, словно в тумане, звезды. Я ощутил настойчивую потребность двигаться и двигаться, как бы хотел столкнуть себя с почвы, казавшейся мне омертвелой, вырваться из сомнений, одолевавших меня. Начал ходить по скрипящему снегу, подняв воротник и спрятав руки в карманы. Ходил так часа полтора, а может быть, и два. Удивительно, как порой то, что вдруг делаешь, не вяжется с тем, что думаешь и к чему стремишься!..

Утром в редакцию зашел Смолин. Обеспокоенно сказал:

— В Кершах подкулачники хотят учинить заваруху. Завтра там пленум нового состава сельсовета. Хорошо бы кому-нибудь из вас поехать.

Поехали Морев и я.

…Уполномоченный районной избирательной комиссии зачитал проект наказа исполкому сельсовета. Раздались выкрики:

— Мы несогласные с партейными!

— Пойдем в колхоз, будем жрать навоз!

Морев от негодования завертелся на стуле. В карих глазах запрыгали (по его излюбленному выражению) «чертяки полосатые». Забрало, видать, Морева. («Это тебе, Михаил Николаевич, не в лесу под сосенкой сидеть!»)

На председателе Иванове — потрепанная кацавейка, стоптанные валенки. Нарядился так с умыслом: бедняк бедняком! До избрания был тихоней. Сейчас осмелел, стал плести паутину:

— Граждане крестьяне! Не знаю, как прочие, а по мне… кулаков и зажиточных в Кершах нетути. Хошь днем с огнем шукайте!.. Мы все, как есть, бедняки. Никто не ведает, где кто обедает… Хлебозаготовку не имеем силов выполнять… Кто, граждане, желает слово?

— Дай мне! — вскинув руку, проворно поднялся мордастый дед, в плисовой поддевке и бараньей шапке. — Граждане и гражданочки! Наказ супротив обществу! (Голос у него озлобленный, жесткий.) Кого ли-ква-ди-ро-вать?.. Ха-ха!.. Меня ли-ква-ди-ро-вать?.. Да я до революции имел середняцкое хозяйство, а ноне — шиш!.. Вскорости по миру подамся. — Он сорвал с головы шапку и — елейным голосом: — Подайте, люди добрые…

— Перестаньте языком чесать, не балагурьте! — выкрикнул Морев и поднялся во весь рост над столом президиума. — Не узнаете меня, Степан Прохорович?.. Нет?.. Вы частенько в лесхоз наведывались, за древесиной. Новую хату задумали строить… Вспомнили? Здравствуйте!.. У меня к вам, Степан Прохорович, вопросик есть. Скажите, сколько у вас до революции лошадей было?.. И батраков?.. Запамятовали? Напомню: пять лошадей и шестеро батраков. Жилось вам, Степан Прохорович, неплохо. А теперь? Теперь му́ка одна. Советская власть не дает ни бедняков давить, ни батраков эксплуатировать. Вот ведь какая нехорошая власть. Я стихи написал… Скоро прочтете их в газете «Вперед». Вам посвящаю, Степан Прохорович, и вашим единомыслящим. Там есть такие строчки:

К дикому прошлому

Жалости нет…

Не будет возврата

К ушедшей эпохе.

Ни сумрак,

Ни темень

Не сдержат рассвет

И дней героических

Рокот…

Морев опустился на стул. Лицо напряженное. Гневное.

Снова застрочил Иванов:

— Товарищ гражданин из газеты! Нас в прошлом годе в колхоз не зазвали, а ноне и подавно не пойдем. Хошь стихами, хошь как агитируйте!.. Кто, граждане крестьяне, желает наказ одобрить? Кто за? Голосую! (А сам — руки за спину.)

Кто-то один поднял руку.

Остальные не шелохнулись.

Уполномоченный избиркома вскочил:

— Здесь что — пленум представителей Советской власти или ее врагов?

— Не шуми, товарищ гражданин уполномоченный. Не запугивай… У нас во мнениях полная добровольность, — с ядовитым смешком произнес Иванов. — Резолюция твоя, считай, принята: один — за, другие воздерживаются!

Он объявил пленум закрытым.

Не вытерпел и я. И — в лицо председателю:

— Не наш ты, Иванов, человек! Бурьян ты в чистом поле!

В одиннадцатом часу вечера мы вернулись из Кершей. Зубы выбивали дробь. Ноги в валенках одеревенели. Морев принес из типографии чайник с кипятком. Согревшись, уселись за статью. Закончили ее поздней ночью.

Открылся районный съезд Советов.

В конце второго дня делегаты по предложению Котова постановили распустить Кершенский сельсовет и назначить новые выборы. На заключительном заседании вышел на трибуну в старом зипунишке делегат Егор Сухов. Он поднял над головой делегатский билет:

— В нашей пожарской делегации только я единоличник. Далее идти сторонкой не желаю. Подаюсь в колхозную семью, об чем заявляю всему съезду!

Егора Сухова сменил рабочий в темной спецовке.

— Товарищи делегаты! Моя фамилия — Уймаков. Я — с Арженской суконной фабрики. Покуда, получается, беспартийный. Но хочу далее, до конца своей жизни стоять в большевистских рядах. Подаю через вас, дорогие товарищи, заявление во Всесоюзную Кэ-пэ-бэ!

Беспрерывно текли в президиум съезда розовые делегатские билеты, превращенные в заявления о вступлении в колхоз, о приеме в партию.

«И на рассказовском островке есть горячие сердца, есть люди нового мира!» — взволнованно подумал я. Под свежим впечатлением стал писать отчет о съезде.

Мое горячее воображение нарисовало гигантскую картину и на ней — тысячи и тысячи кружков: двести тысяч колхозов, десять миллионов объединенных крестьянских хозяйств. И вдруг один из кружков начал стремительно расширяться. В нем, как в огромном оптическом стекле, я увидел Рассказовский район, съезд Советов и высоко держащего в руке делегатский билет Егора Сухова: «Далее идти стороной не желаю. Подаюсь в колхозную семью!»

Котов прочитал мою статью, одобрил:

— Хорошо, что ты показываешь съезд на фоне всей страны. В малом всегда надо видеть большое. В набор!

Я побежал в типографию. На лестнице меня остановил молодой мужчина в теплой куртке с бобровым воротником, в круглой котиковой шапке и фетровых валенках.

— Товарищ Котов? — приятным баритоном спросил он, приподняв плечи. — Разрешите…

— Я не Котов! Вам редактор нужен? Он у себя.

— Простите.

Вернувшись из типографии, я застал в кабинете у Котова посетителя в куртке с бобровым воротником.

— Борис! Послушай, какие чудеса рассказывает товарищ! — восторгался Котов.

Оказывается, в птицесовхозе «Арженка» открылась пока единственная на земном шаре научно-исследовательская станция, изучающая воздействие ионизированного воздуха на рост и вес птицы. Возглавил опыт молодой ученый Чижевский. А наш гость — агроном и зоотехник Владимир Алексеевич Кимряков — директор станции. Говорил Кимряков медленно, как бы взвешивая каждое слово.

— Александр Леонидович вот уже десять лет ставит опыты над различными животными, — просвещал нас Кимряков. — Интереснейший ученый! Вы, конечно, не слыхали о нем?.. Еще юношей, в восемнадцатом году, он защитил докторскую диссертацию «О периодичности всемирно-исторического процесса» и стал доктором всеобщей истории. А перед этим закончил Московский археологический институт. Его доклад о периодическом влиянии Солнца на биосферу Земли был напечатан в «Трудах» института. И что поразительно: будучи уже доктором истории, ученым-археологом, он четыре года сидел на скамье медицинского факультета Московского университета. Закончил и медицинский… Феноменальный случай!.. О Чижевском уже говорят и в Европе и в Америке.

Кимряков удовлетворенно посмотрел на наши восхищенные физиономии.

— А цель моего визита к вам, товарищи, одна: пригласить вас на станцию. Александр Леонидович сейчас в Москве, ну а я и мои помощники — день и ночь на посту.

Он поднялся и расправил атлетическую грудь. Попросил:

— Не откладывайте в долгий ящик!

На следующий же день Котов и я, усевшись в розвальни, покатили в птицесовхоз.

Кимряков обрадовался столь быстрому отклику на приглашение. Повел нас в длинную, напоминающую сарай, одноэтажную постройку с пятнадцатью широкими окнами и пятью дверцами в узком коридоре: цыплячьи секции. Там висели электроэффлювиальные люстры — металлические сетки, усеянные остриями-распылителями, по которым электричество стекает в воздух. Кимряков открыл одну из дверей.

— Наш лазарет, — сказал он. — Сюда доставляются «пациенты», больные туберкулезом, насморком, рахитом и всякой прочей дрянью. Главный врач — ионизированный воздух… Как видите, мы живем, прямо скажем, не богато, — несколько смущенно произнес он. — Но стараемся проводить экспериментирование по намеченной методике… И все же хочу вам пожаловаться: совхоз нас обижает, не дает мясной и кукурузной муки, молока, рыбьего жира. А это для опытов позарез нужно!

— Поможем! — твердо сказал Котов. — Газета «Вперед» возьмет шефство над научной станцией.

— Замечательно! — просиял Кимряков.

Он проводил нас к саням, простился, как с друзьями. Лежа в розвальнях, Котов рассуждал:

— В чем дело? Почему Академия сельхознаук в стороне от научных изысканий Чижевского?.. И потом: не кажется ли тебе, что постановка опытов могла быть более фундаментальной?.. По-видимому, люди они молодые, скромные…

И быстро повернувшись всем корпусом ко мне, многозначительно улыбнулся, спросил:

— Ты что, раньше времени намерен вернуться в «Коммуну»?

На секунду онемев (Нюся проговорилась!), я сказал:

— Швер хотел меня «эвакуировать». Но я пробуду здесь весь год, а может быть, и дольше!

— Я не сомневался!

Пятая глава

I

Научная станция Чижевского заняла все мои помыслы, затмила в работе все остальное.

Сначала в нашей газете появилась заметка «Палки в колеса» — о бюрократах из птицесовхоза, тормозящих научные поиски. На бюро райкома вызвали директора совхоза. С ним поговорили «по душам», записали выговор. Отпуск кормов поголовью птиц был налажен. Затем «Коммуна» напечатала мою статью о первых результатах биологического воздействия аэроионизации на цыплят. Широкая общественность узнала, что в уголке области, ничем особенно не примечательном, ведутся научные эксперименты, за которыми большое будущее.

Тем не менее в жизни станции возникали одни трудности за другими. Директор птицесовхоза, решив, что снабжение кормами исключает всякую иную помощь свалившимся на его шею «пришельцам», не разрешал (наверно, в отместку за выговор) сооружать выгулы для подопытных цыплят, использовать строительные отходы для текущей потребности станции, не обеспечивал подачу электрического тока в секции. Тогда в «Коммуне» и в «Правде» было опубликовано открытое письмо газеты «Вперед» под заголовком (тут уж Котов постарался!): «Научная станция профессора Чижевского, или… Экспедиция, затертая во льдах». Вмешался нарком земледелия Яковлев. Он доложил правительству о работах Чижевского. Совнарком СССР одобрил научные опыты молодого ученого и премировал его крупной денежной суммой[3].

Летом Чижевский приехал в «Арженку». В особняке бывшего фабриканта Асеева, где оборудовался дом отдыха для рабочих рассказовских предприятий, Чижевскому отвели комнату на втором этаже. Предстояла наша первая встреча.

Был весело-солнечный день. Кимряков повел меня через парк. Нас встретил оркестр птичьих скрипок, повеяло смолистым запахом сосен. Из окон особняка доносились многоголосые звуки, похожие на органные.

— Фисгармония! От Асеева осталась, — пояснил Кимряков. — Александр Леонидович любит музицировать.

— Он и музыкант?

— Ха! И музыкант, и поэт, и живописец, и ученый!

— Выходит, второй Леонардо да Винчи? — изумился я.

— Да, человек в общем не будничный. Подлинный творец и в науке и в искусстве. — Кимряков остановился. — Не будем мешать.

Мы сели на скамейку под вековым дубом. Заслушались музыкой. Из густой темно-зеленой травы выглядывали желтые лютики. Неугомонно ковали кузнечики. Порхали краснокрылые и темнобархатные бабочки. Звуковые волны баховской фуги то ширились, вскипали, гремели, подобно раскатам грома, то переходили в тихое адажио, рассыпались серебряными дождинками, сливаясь с песенной природой.

— Кажется, Белинский говорил, что дуб растет медленно, зато живет века, — как бы под музыку, неторопливо рассуждал Кимряков. — Так и в науке: мысль возникает мгновенно, формируется годами, открытие же остается навечно… Я твердо убежден, что у проблемы аэроионизации величайшие перспективы. Чижевский воюет за нее прямо-таки со страстностью неустрашимого воина… Между прочим, вы знаете, что отец Чижевского (он жил в Калуге) был видным военным специалистом, генералом от артиллерии? С первых же дней Октября он, вместе с Брусиловым[4], перешел на сторону Советской власти. А прадед Александра Леонидовича не кто иной, как легендарный адмирал Нахимов! Да и сам Александр Чижевский в шестнадцатом году ушел добровольцем на передовые позиции и вернулся с «Георгием»![5] Так что, видите, боевой дух присущ ему, собственно говоря, по наследию!

Все это для меня было откровением, неожиданным и удивительным.

Последние аккорды растворились в послеполуденной тишине.

Кимряков подошел к особняку:

— Александр Леонидович!

— О! — послышалось за окном.

— Ждем вас!

По беломраморной лестнице спускался Чижевский — в белом костюме, белых туфлях, на сгибе руки — палка с крючковатой ручкой. Я увидел представительного человека с высоким открытым лбом, окаймленным темно-русыми волосами.

— Ради бога, простите. Музыка пленила!

С первых минут знакомства он начал благодарить редакцию за помощь научной станции.

— Это же, знаете ли, своего рода научная проблема: устранять из ведомственных аппаратов ледяные сердца! — Бледный румянец покрывал втянутые щеки Чижевского. — Но штукарства в совхозе — полбеды. Меня ждут более крупные неприятности в Сельхозакадемии.

Мы шли к лаборатории по аллее, которую пересекали короткие тени от деревьев. Чижевский размахивал палкой и сердито говорил:

— Есть там некий профессор Борис Михайлович Завадовский. Не знаете? Не слыхали?.. Еще узнаете, услышите!.. Он почему-то в проблеме ионизации узрел бомбу для своего труда «Внутренняя секреция на службе птицеводства». Завадовский пойдет на все, решительно на все, чтобы разгромить мою работу!.. Он тот самый окаменевший сфинкс, что сидит у дверей храма науки и следит, чтобы, не дай тебе боже, кто не проник туда с новыми идеями!.. В пятницу мне надо быть на заседании президиума Академии. Владимир Алексеевич, вы тоже поедете.

— Непременно. Мы знаем, Александр Леонидович, что противопоставить наскокам Завадовского! — уверенно сказал Кимряков.

— Факты и цифры, цифры и факты! — энергично произнес Чижевский. — Давно известно, что интриги — сила слабых. Однако с интриг начинаются не только комедии, но и трагедии, и не только — увы! — на театральных подмостках!

В лаборатории и секциях я знакомился с аппаратурой, с дневниковыми записями, таблицами, диаграммами, наблюдал за взвешиванием и кольцеванием цыплят, постигал «тайны» ионизации, утратив всякое представление о времени. Чижевский увлеченно рассказывал о многих фактах благотворного влияния аэроионов отрицательной полярности не только на животных и птиц, но и на людей, болеющих туберкулезом, бронхиальной астмой, гипертонией.

В третьем часу дня я вернулся в редакцию. Меня не оставляли тревожные мысли. Что представляет собой этот Завадовский? Какие доводы он выставит против Чижевского?.. Сумеют ли Александр Леонидович и Кимряков отбить все атаки?.. И потом, интересно, на чьей стороне будут остальные члены президиума?.. А что, если поехать в Москву? Самому все услышать, узнать?.. Но как уедешь? Котыч в Воронеже, на областном совещании районных редакторов. На мне — газета…

Рассказал Батракову и Мореву о встрече с Чижевским. Нужно бы поехать. А как быть с газетой?

— Газету выпустим, не волнуйся! — заявил Батраков.

Морев посмотрел на часы.

— Скоро поезд. Успеешь?

— Успею!

— Попутного ветра!

В Воронеж приехал с опозданием. Прямо с вокзала в Дом Красной Армии, на совещание редакторов. Котов, увидев меня, обомлел:

— Почему здесь?!

Я все объяснил. Он нахмурился.

— Безответственно поступаешь.

— А по-моему, ответственно, Котыч. Шефы мы или не шефы?

— Шефы. Но это, понимаешь, не значит, что мы должны ходить за Чижевским по пятам. Он просил тебя приехать в Москву?

— Нет. Я сам надумал.

— Чем-нибудь ты сможешь помочь ему?

— Буду в курсе всей дискуссии…

— Мы и так будем в курсе. Одним словом, я — против! («Вот тебе и поехал!.. Надо уговорить Александра Владимировича. Он несомненно поддержит!»)

Швер сидел на «эшафоте», в голубоватом облаке папиросного дыма, и, вытянув ноги, читал какой-то материал. Выслушал меня холодно.

— Нужно, необходимо ехать! — убеждал я.

— Абсолютно не нужно.

— Что-о?

— Не вижу смысла. Ехать наблюдателем?.. Зачем? Да тебя туда и не пустят. А президент Вавилов, я убежден, как-нибудь сам разберется, кто прав, кто виноват. Ты вот лучше скажи: когда вернешься в «Коммуну»?

— Покуда в Рассказове лаборатория Чижевского, никакая сила меня оттуда не вытянет! — ответил я.

Швер вскочил с «эшафота», сердито ткнул окурок в пепельницу:

— Ну и сиди там… хоть десять лет!

За стеклами очков сверкнул злой огонек.

«Нет так нет! — удрученно подумал я, направляясь к Вере, в Палату мер и весов. — Поеду обратно… Еще и от Веры нагоняй сейчас получу».

— Где Вера Александровна? — спросил я у сотрудника Палаты, сидевшего за измерительным прибором.

— В отпуске.

— Как в отпуске? И ничего мне не сообщила?

— А вы… кто? — удивленно спросил сотрудник.

— Муж! — выпалил я.

И ринулся к двери. На улицу. В трамвай. Домой! Одним духом вбежал на свой этаж.

— Боже мой! — всплеснула руками Мария Яковлевна. — А Вера к тебе уехала! Решила сделать приятный сюрприз.

— Нужно же такое!.. А я чуть было в Москву не укатил!

— Зачем?

— Да дела там…

— Обедать будешь? У меня окрошка.

— Некогда! Поезд через полчаса.

— В Москву?

— Да нет, в Рассказово. Вера же там одна!.. Кваску можно? Один стаканчик!

Выпив залпом стакан кваса и расцеловав Марию Яковлевну, побежал на вокзал.

У кассы человек двадцать. Я пристроился последним.

— Борис! — послышался веселый оклик.

Подошла Клава. В синем костюме, белой блузке и белом берете, с сумкой через плечо.

— Куда ты?

— В Рассказово. Приезжал от поезда до поезда.

— Невозможный человек! — засмеялась она.

— А ты куда или откуда?

— Ох!.. Была на стройке. Я же теперь, ты знаешь, опять в «Коммуне», в промышленном отделе, как мечтала. Александр Владимирович отозвал… Что делается? Котлов нет, поступят из Ленинграда только в декабре. Третьей турбины нет! Рабочих нет!

— Подожди, подожди!.. Какой турбины? Каких рабочих? Где?

— Да на ВоГРЭСе[6]. А нужно не меньше тысячи человек! Вербовщики и в ус не дуют!.. Ну как ты? Скоро к нам?

— Скоро птица летает!

— А ну тебя!.. Подумать только: срок пуска ВоГРЭС — первое января тридцать второго. Осталось что-то полгода. А там, если не считать бараков и котлованов, строительством и не пахнет! Знаешь, что я придумала?.. Ой, как медленно очередь движется, не успеешь… Слушай! Хочу предложить, чтоб на ВоГРЭС перебросили готовую турбину со стройки Челябинской электростанции. Там ее должны установить где-то в октябре, а к тому времени изготовят и Воронежскую. Произойдет передвижка заказов — только всего! Для ЧелябГРЭСа совершенно безболезненно, а пуск нашей станции убыстрится. Правильно?

— Как пасьянс разложила!

— Добьюсь!

— Не сомневаюсь. У тебя энергии больше, чем во всем Энергоцентре!

— Комплиментщик!.. Ну, я мчусь! Всего!

Издали крикнула:

— Твой срок в Рассказове истекает! Ждем!

Подошел мой черед у кассы.

— Пожалуйста, одно место до Платоновки.

— Билетов больше нет.

— Как нет?!

— Проданы.

— Фью-ю-ю… А мне позарез надо!

— Раньше нужно было приходить. Через три минуты поезд отходит… Вот уже и московский подошел.

— А на Москву есть?

— На Москву?.. Одно мягкое.

— Давайте!

II

С Московского почтамта я послал в редакцию «Вперед» телеграмму на имя Веры: «Непременно жди. Днями вернусь». И немедля поехал к Никитским воротам, где жил Чижевский.

Вот и нужный мне дом. Поднялся на четвертый этаж. На дверях — начищенная до блеска медная дощечка: «Александр Леонидович Чижевский». Позвонил.

Профессор обрадовался моему появлению.

— Неужели на заседание?

— Хочу попасть.

— Вот это, понимаю, шефы!

Он повел меня в кабинет. Книги, книги, книги — в шкафах, на письменном столе, на полках и даже на подоконнике. Горы папок, рукописей, пишущая машинка… Под потолком — электроэффлювиальная люстра: воздух ионизируется. Сквозь тончайшую тюлевую занавеску просвечивало солнце и синим огнем зажигало стоящую на круглом столике хрустальную вазу с розами. На подоконнике лежала книга с раскрытой обложкой. В глаза бросился крупный экслибрис.

— Разрешите полюбопытствовать?

Я взял книгу. Экслибрис и впрямь необычный, в центре солнечного диска, на фоне высоких лучей — мозг человека, перечеркнутый интегралом.

— Что сие означает, Александр Леонидович?

— Мой научный паспорт, — улыбнувшись, ответил он. — Я еще, знаете, с юношеских лет одержим мыслью установить связь Солнца с земными явлениями. Пытаюсь доказать эту истину, и докажу!.. А несобственный интеграл как бы говорит о бесконечном мире, в котором человек, весь его организм, чутко воспринимает космические процессы.

И Чижевский стал рассказывать об одиннадцатилетнем цикле в периодической деятельности Солнца, когда на Земле возрастает смертность, и не только от инфарктов миокарда.

— А известно ли вам, — увлеченно говорил Чижевский, — что наше Солнце беснуется примерно девять раз в столетие? И неистовство великого светила длится два-три года подряд?

— Как понять — «беснуется»? — спросил я, все более дивясь тому, что познавал.

— Да, да, «сходит с ума»! — Чижевский засмеялся. — Его охватывают судороги, конвульсии, пароксизмы, и тогда оно, обезумевшее, «выстреливает» в пространство осколки атомного и ядерного распадов высочайших, прямо-таки умопомрачительных энергий, мощные фотонные и радиоизлучения.

Он раскрыл лист миллиметровки, расчерченный по годам: одиннадцатилетние циклы. Я увидел: «1904—1905—1906»… «1917—1918—1919»… «1927—1930»… «1940—1941»… «1968—1969»… «1981…

— Однако между этими циклами возникают отдельные вспышки, и, тоже, знаете ли, непостижимой силы. Они могут быть… — он провел рукой по миллиметровке, — …и в пятидесятых, и в начале семидесятых годов… Вы представляете, вы только подумайте, как все это важно знать. Какое колоссальное практическое значение имеет учет таких вспышек!.. Вот Циолковский пророчествует, я ему верю, что не за горами время, когда человек начнет завоевывать все околосолнечное пространство. Людям, устремляющимся во Вселенную, нельзя не учитывать «сумасшествия» солнца… И что еще примечательно: во время этих вспышек вся природа Земли приходит, я бы сказал, в маниакальное состояние — сотрясается Земля, извергаются вулканы, возникают обширнейшие наводнения в различных странах мира. Живая материя тоже в эти периоды крайне бурно реагирует на неистовство Солнца: эпидемии, массовые заболевания животных и растений, налеты несметных полчищ саранчи… Тут вот, — Чижевский указал на миллиметровку, — я постарался определить годы размаха гриппозных и сердечно-сосудистых болезней, вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года… Простите, я, кажется, вас заговорил!.. Где мои хозяйки? Где хозяйки?

Он на минуту вышел из кабинета. Вернувшись, предложил расположиться в креслах, стоявших чуть поодаль от письменного стола.

— Сейчас подадут кофе, время у нас еще есть… А пока что разрешите подарить вам только что вышедшую в свет мою книжку.

Александр Леонидович снял с полки книгу в бумажной обложке: «Эпидемические катастрофы и периодическая деятельность Солнца».

— А кем издано, посмотрите!

— «Всероссийское общество врачей-гомеопатов. На правах рукописи», — прочитал я.

— Потрясающий тираж: триста экземпляров!

— Но при чем здесь гомеопаты?

— А по мне хоть гомеопаты, хоть общество слепых! — рассмеялся Чижевский. — Ни в одном издательстве не приняли, а гомеопаты издали! Важно было опубликовать то, чем живу, дышу. В этой книжке только часть собранных мною статистических данных об эпидемиях. Я показываю теснейшую связь коллективных реакций живых организмов на почти неуловимые малейшие изменения внешней среды от периодической деятельности Солнца. Все это, увы, остается вне поля зрения эпидемиологов, да и всей практической медицины. А в моем распоряжении, милейший шеф, такие материалы статистики, что деваться некуда. Голову даю на отсечение — они неопровержимы! Я, знаете ли, буквально завалю ими всех моих оппонентов, все еще сомневающихся и усмехающихся.

Мое внимание привлекли развешанные на стенах пейзажи, написанные маслом и пастелью: осыпанная солнцем осени роща, потревоженный бурей лес при солнечном закате, широкие, залитые солнцем дали русских равнин…

— Ваши работы?.. Видите, какой я любопытный!

— А журналисты такими и должны быть… Винюсь, мои!

— С натуры?

— О нет! Плод собственной фантазии.

— Так вы — настоящий художник!

— Что вы! Чистой крови любитель, — скромничал Чижевский. — Но, по правде сказать, в детстве, когда отец, беспокоясь о моем здоровье (я был очень хилым), отправил меня на юг Франции полечиться, я брал уроки в Парижской школе изящных искусств. Профессиональным живописцем я так и не стал, да и не стремился. Сейчас это все — для души! — Он сделал выразительный жест.

— Вы, я вижу, просто влюблены в солнце. Всюду солнце, солнце, солнце.

— Да, великое светило — мой повелитель, а я — его слуга. Для современного человечества Солнце представляет собою не более как явление природы, подобное многим другим. Но для наших древних предков оно было не тем, нет, нет! Солнце для них было мощным богом, дарующим жизнь, светлым гением, возбуждающим умы, зажигающим сердца надеждой. Полистайте, Борис Александрович, древнюю мифологию, и вы увидите, что она проникнута слепящей символикой солнечного луча! Люди и все твари земные — поистине «дети Солнца». Они создание сложного мирового процесса, в котором Солнце занимает не случайное, а закономерное место наряду с другими генераторами космических сил. Да что там говорить!.. Великолепие полярных сияний, цветение розы, творческая работа, мысль — все это проявление лучистой энергии солнца. Наука уже знает, что жизнь на Земле обязана главным образом солнечному лучу. Но еще мало — ох как мало! — ученых, которые до конца поняли эту истину[7].

— Только в сказках карлики одолевают великанов! — заметил я, наблюдая за мрачным выражением лица Чижевского.

— В науке, знаете ли, бывают «карлики», мнящие себя «великанами» и приносящие науке непоправимое зло… Да, кстати, могу презентовать вам экземпляр еще никем не спетого гимна Солнцу. Я сочинил его в гимназические годы — гимн древнеегипетскому богу Солнца Атону. Вот начальные строки:

Чудесен восход твой, о Атон, владыка веков вечно-сущий!

Ты — светл, могуч, лучезарен, в любви бесконечно велик,

Ты — бог, сам себя пожелавший, ты — бог, сам себя создающий.

Ты — бог, все собой породивший, ты — все оживил, все проник.

Глаза у него светились, щеки порозовели, голос звучал вдохновенно.

Мы сидели на вмятых, слегка выцветших подушках кресел, обитых зеленым бархатом, пили кофе из маленьких севрского фарфора чашек. Чижевский вынул из папки отзывы о своих трудах, присланные Луначарским, Горьким, английскими, немецкими и американскими учеными.

— Англичане просят передать, вернее, продать им патент на аэроионификационную аппаратуру, — сказал Александр Леонидович. — Лиссабонский университет приглашает читать лекции… Институт Трюдо сулит манну небесную и предоставляет в мое распоряжение лаборатории на берегу Сарнакского озера…

— И что же вы?

— Решительно все отклонил! — Чижевский захлопнул папку. — Предпочитаю Сарнакскому озеру птицесовхоз «Арженка»!.. Если действительно мои научные опыты имеют общечеловеческое значение, то я принципиально не считаю возможным делать из них источник личной наживы. Между прочим, я так и заявил председателю Совнаркома, когда был у него на приеме. Все свои работы передал в полное распоряжение правительства. Но, знаете ли, какая штука? — Чижевский помедлил, потирая подбородок. — В правительстве, должен сказать, все, даже самые сложные вопросы, решаются энергично и смело. А вот на средних этажах, особенно на нижних, иногда дает себя знать этакая неповоротливость. — Он взглянул на каминные часы. — Ну, Борис Александрович, наше время истекло. На заседания, да еще в Академию, опаздывать не полагается. Кимряков, вероятно, уже там.

III

Президент Академии сельскохозяйственных наук Вавилов приветливо встретил Чижевского.

— Надеюсь, Александр Леонидович, сегодня поставим все точки над «и».

— Буду надеяться, Николай Иванович.

С пристальным интересом я всматривался в Вавилова — ученого с мировым именем, неутомимого исследователя полезных растений. В двадцать шестом году, я знал, он был удостоен премии Ленина. Полный, чернобровый, с доброй улыбкой на загорелом лице, Вавилов и внешне был необычно обаятелен. Он и Чижевский, стоя посреди конференц-зала, беседовали. К ним подошел крупный мужчина лет тридцати пяти, с пролысиной и черными усами. Вавилов и Чижевский крепко потрясли ему руку.

— Яковлев! — шепнул мне Кимряков. — Нарком земледелия…

Чижевский подозвал нас, представил Вавилову и Яковлеву.

— Да вы, оказывается, под охраной пожаловали! — с легким смешком сказал Вавилов.

— Весьма предусмотрительно, — заметил, улыбаясь, Яковлев.

У входа в зал выросла мощная фигура Завадовского, заполняя собою чуть ли не весь проем двери.

— Можем начинать? — Президент обвел глазами длинный стол заседаний, за которым уже сидели члены президиума Академии.

Первым получил слово Завадовский. Высокий, с приподнятыми плечами и выпяченной грудью, с пышущим здоровьем кирпично-красным лицом, он был довольно представителен. И сразу же взял беспрекословный тон. В глазах — открытая неприязнь.

— Как можно серьезно говорить об опытах Чижевского, коль в науке он занимает сугубо ошибочные позиции! Все вы, уважаемые товарищи, знаете пресловутое утверждение Чижевского о вспышках на Солнце, якобы представляющих для науки открытый им неоценимый вклад, о влиянии солнечных пятен на здоровье людей, животных, растений, на нервную возбудимость масс, и чуть ли не на Октябрьскую революцию!

Он едко захохотал, поддерживаемый отдельными ухмылками за столом заседания. Выдержав паузу, Завадовский продолжал:

— Чижевский лезет в небо, чтобы объяснить явления, которые без труда объясняются земными или социальными причинами. Тем не менее попробуем разобраться в его «кухне».

Он читал записанное им в большой тетради, бросал слова как бы через плечо, подвергал совершенно ненаучной критике проблему аэроионизации. Говорил больше часа, стараясь держаться на высоте собственного величия. Я записывал его выступление с возрастающим беспокойством и думал: «Что же такое?» Академик, считающий себя вождем современной зооэндокринологии, а говорит что-то непонятное! Даже мне, неискушенному в науках, это ясно, как божий день!»

— Мое ре-зю-ме! — раздельно произнес он, навалившись всем корпусом на стол. — Аэроионы Чижевского, как я понимаю, его idée fixe[8]. Однако никаким биологическим действием, что явствует из практики, они не обладают. Желаемое выдается за сущее. Говоря проще, хлестаковщина в науке!

Завадовский умолк.

— Это уже оскорбление! — вполголоса произнес Кимряков.

За окнами шумел дождь, струился по стеклам. В конференц-зале зажгли люстры.

Вавилов не называл фамилий выступающих, обращался к каждому по имени и отчеству. Я не знал этих ученых. Одни вторили Завадовскому и «солнечными пятнами» пятнали всю научную деятельность Чижевского. Другие оперировали туманными формулировками, не разберешь — за или против проблемы аэроионизации. Кимряков подавал реплики. Вавилов его не перебивал. Нарком внимательно слушал, молчал, делал пометки на листке бумаги. Завадовский поминутно склонялся над ухом президента, нетерпеливо постукивал пальцами по краю стола. В президиуме перешептывались. Свет люстры падал на мучнисто-белое лицо Чижевского, на сжатый до боли рот. Александр Леонидович сидел, слегка откинувшись назад, положив точеные пальцы на рукоять палки.

На минуту у меня все смешалось в глазах: лица, кресла, люстра, длинный стол… «Зачем повторяется то, что теперь у нас должно быть стерто раз и навсегда? — носилось в уме. — К чему эти перешептывания, смешки в кулак?»

Вавилов предоставил слово Кимрякову.

Владимир Алексеевич держался спокойно. Пусть, дескать, Юпитеры сердятся!.. Доложил о полугодовой работе станции, об активном биологическом воздействии на организм птиц отрицательных аэроионов.

— Цель наших опытов — стимуляция роста, веса…

— Спекуляция, а не стимуляция! — выкрикнул Завадовский. — Сказки из «Белой Арапии»! Вспышки глупости!

Вавилов выпрямился в кресле.

— Борис Михайлович, надо владеть своими эмоциями, — внушительно сказал он. — Научная полемика исключает невоздержанность и оскорбительность… Продолжайте, Владимир Алексеевич.

Кимряков, нимало не удивившись выпаду Завадовского, продолжал:

— Я выступаю здесь и от имени Александра Леонидовича. Вы, профессор, порадовали науку, прямо скажем, сногсшибательными открытиями: как гормонами сгонять пух с гусей, облегчать тем самым работу поваров и домашних хозяек, и как гормонами же гнать яйца, — сказал Кимряков, и в уголках его губ задрожала саркастическая усмешка. — Я невольно коснулся, профессор, ваших «кухонных» дел, чтобы спросить: почему же вы, ученый-эндокринолог, помогающий практике зоотехники, изучающий физиологию желез внутренней секреции, стремитесь преградить дорогу другой проблеме, смею думать, экономически полезной и могущей приобрести промышленное значение? Как было бы хорошо, если бы в науке поменьше возводилось стен и побольше строилось мостов!

— Вот это верно! — воскликнул Вавилов.

Завадовский побагровел до синевы.

— Прекратите словоизлияния, Кимряков! — взвинтился он. — У вас нет практических результатов с яйценоскостью кур, нет, нет! Где, скажите, у вас показатель непосредственного воздействия ионов на цыплят? Ионизация, как мне известно, понижает устойчивость цыплят к авитаминозам, понижает! Слышите? — Он бросил беглый взгляд на членов президиума. — Сказочник! Волшебник!

Вавилов, явно раздосадованный, нажал кнопку звонка.

— Профессор Завадовский! Я вынужден вторично напомнить вам о тоне полемики. — Он сдвинул черные широкие брови. — Не самоуверенность, а разум — судья истины.

«Президент назвал Завадовского по фамилии? — подумал я. — Значит, чаша терпения переполнилась».

Яковлев настороженно поглядывал то на Кимрякова, то на Завадовского. Карандаш наркома лихорадочно бегал по бумаге.

— Достаточно ознакомиться с материалами наших исследований, с цифрами, диаграммами, и вы, профессор, и все вы, уважаемые члены президиума, убедитесь в этом, — веско произнес Кимряков. — Наконец, мы установили различное действие ионизации в зависимости от ее продолжительности.

— Это интересно и важно! — заметил Вавилов. — Не правда ли, Яков Аркадьевич?

Яковлев согласно кивнул головой.

— Нельзя же в самом деле, Борис Михайлович, так утилитарно оценивать опыты, как это делаете вы, и так вульгаризировать теоретические искания, как это позволяете себе вы! — уже плохо скрывая раздражение, говорил Кимряков. — Обвинить, разумеется, легче, нежели понять!.. Ваша «голосистость» не делает вам чести и не помощник вам, Борис Михайлович. Выдвинутая Чижевским проблема, как и вообще все ценные научные проблемы, требует заклания сердца. И тот ученый, который этого не делает, а лишь как мотылек порхает над бутоном цветка, — тот не может быть ни творцом, ни гражданином!

Завадовский загремел на весь зал:

— Я не намерен выслушивать гувернерских выступлений недавно испеченного агронома и зоотехника, не намерен! У меня совершенно конкретное предложение: опыты по ионизации в совхозе «Арженка» прекратить, станцию закрыть!

Яковлев швырнул на стол карандаш.

— Вы станцию Чижевского не открывали, и вам ее не закрывать! — резко сказал он.

— Простите, Яков Аркадьевич, но я лишь вношу предложение президиуму Академии. — Он нервически дернул плечом. — Если оно будет поддержано, в чем я нисколько не сомневаюсь, ваше дело — как реагировать на него. Что же касается отзывов мировых авторитетов об «идеях» Чижевского в небе и на земле (с их отзывами мы в свое время ознакомились), то они, да простят меня господа зарубежные ученые, поспешны, сенсационны.

Чижевский с силой ударил палкой по полу:

— Завадовский! Что вы говорите?!

И встал — гневный, с горящими глазами.

— Стыдно видеть и слышать, до какого невежества, до какого облыжничества вы дошли, во что превращаете заседание высокого научного учреждения!.. Простите, Николай Иванович, я не попросил слова.

— Прошу, прошу вас.

— Собственно, я не собирался, да и не собираюсь полемизировать с Завадовский. Но перед тем как покинуть этот зал, хочу обратиться ко всем фомам неверующим: что бы вы ни говорили, достопочтеннейшие, как бы ни кричали на заседаниях и в органах печати, а электрообмены существуют, ионы действуют, солнце светит!

— И солнечные пятна влияют на социальные явления? — взвизгнул из глубины кресла какой-то единомышленник Завадовского, с круглыми, как у совы, глазами и обвислыми щеками.

По лицу Чижевского пробежала судорога.

— Забегаете, уважаемый, с заднего крыльца?.. Действительно, в двадцать четвертом году я, юношески увлеченный, выпустил книгу, в которой пытался исследовать влияние периодических вспышек солнечной активности и на социальные явления. По утверждению моих критиков, то были вульгарно-механические размышления. Но ведь я, как, впрочем, вы давным-давно знаете, дал исчерпывающие разъяснения, в каком именно смысле об этом было сказано, в том числе и об эпидемиях. Забывчивым могу напомнить… Роль периодической деятельности Солнца я понимал и продолжаю понимать (а вы совершенно не понимаете) как роль регулятора эпидемий, содействующего более быстрому их назреванию и интенсивности. Из этого следует разуметь, что та или иная эпидемия благодаря ряду биологических факторов могла возникнуть и без вмешательства Солнца, но без его влияния эпидемия могла бы появиться не в тот год, когда она действительно объявилась, и сила ее развития была бы не та, что на самом деле. Ясно, что социальные факторы обусловливают эпидемии всех видов. Ясно также, что человек торжествует над ними победу за победой, накладывает на них железные уздцы. Несомненно, что через много-много лет эпидемии будут лишь скверным воспоминанием прошлого. Бесспорно, что человек побеждает природу по всему фронту. Это — аксиомы. Но суживать вопрос до такой степени, вырывать человека и микроорганизмы из естественной среды — значит впадать в грубейшую ошибку и проповедовать мысли, ничего общего с наукой не имеющие.

Чижевский на секунду замолчал. Смежил глаза, глубоко и тяжело вздохнул. И — снова, с прежней страстностью, которая виделась в каждой черточке его лица:

— Нет, и человек и микроб — существа не только земные, но и космические, связанные всей своей биологией, всеми молекулами, всеми частицами своих тел с космосом, с его лучами, потоками, полями. Вот этот факт эпидемиологи, и вы вкупе с ними, достопочтеннейшие мои оппоненты, забываете, ограничиваете сферу жизни в мире радиусом, длина которого равна длине ваших рук. Дальше ваше осязание не может проявиться, так как для познания мира и вещей надо еще… уметь видеть, да, да, уметь видеть! Что же касается связи Солнца с общественными и экономическими факторами, то я не однажды заявлял и черным по белому писал, что оно этих вопросов не решает, не решает, — слышите, Завадовский и иже с ним? — но в биологическую жизнь планеты безусловно вмешивается, и очень активно! Зачем же теперь вы передергиваете карты? Это же, мягко говоря, нечестно!.. Я и мои товарищи, — продолжал, волнуясь, Александр Леонидович, — будем воевать против рутинеров и консерваторов, воевать за овладение новой областью знаний!

Гнев вспыхнул в нем с еще большей силой.

— Можете грозить нам всеми небесными и земными карами, грозить с пожелтевших страниц энциклопедий и популярных брошюр! Мы не отступим от идеи массовой ионизации, от идеи, которая стоила нам многих бессонных ночей. Мы не сдадимся, Завадовский, на вашу милость! Мы сорвем завесу, наброшенную на лик Изиды, и защитим истину, поруганную вами, даже если за это нужно будет отдать жизнь!.. Разрешите откланяться.

Опираясь на палку, Чижевский медленно пошел к дверям. Лицо его резко осунулось, как бы сразу постарело.

Завадовский окончательно потерял самообладание. Поднялся с кресла и пронзительно крикнул вслед Чижевскому:

— Он стихи пишет!

Вавилов возмущенно всплеснул руками. В коридоре Александр Леонидович прислонился к стене. Кимряков и я подбежали к нему.

— Плохо… сердце… — с трудом проговорил он. На щеках у него были слезы.

Из зала быстрыми шагами вышел Яковлев.

— Что с вами, Александр Леонидович?.. Успокойтесь.

— Так он же подкоп делает!

— Ну, ну, ну, так уж и «подкоп»! Не позволим! Вы открываете замечательную страницу в истории науки… Поехали в наркомат. Обсудим, что дальше делать.

— Благодарю. Но я не один, Яков Аркадьевич…

— Знаю. И вашу «охрану» приглашаю!

В кабинете наркома собрались члены коллегии. Яковлев сообщил о справедливо прерванном заседании в Академии, о недопустимом поведении профессора Завадовского.

— Прошу членов коллегии представить соображения о дальнейшем содействии наркомата Александру Леонидовичу и его научной лаборатории.

Я вынул из портфеля газеты.

— Товарищ нарком, мы шефствуем над станцией профессора Чижевского. Пожалуйста, посмотрите статьи, открытые письма в защиту проблемы.

Яковлев развернул «Коммуну» и «Вперед».

— Наши «осводовцы»! — сказал Кимряков. — Всякий раз, как начинаем «тонуть», бросают нам «спасательный круг»!

— И спасают! — добавил Чижевский. — Спасают, знаете ли, от бо-ольших неприятностей!

— Весьма похвально, — отозвался Яковлев, просматривая газеты. — Открытое письмо я читал в «Правде»… Благородное дело делаете!

— Стараемся, товарищ нарком. Однако наши возможности, вы сами понимаете, ограничены.

И тут шевельнулась мысль:

— Если бы вот станция была не в глубинке, а, скажем, где-то поближе к Воронежу… или даже в самом Воронеже… — запинаясь, сказал я.

— Поближе, говорите? — Яковлев задумался. — А база там есть?

— Воронежский сельскохозяйственный институт, — подсказал Кимряков.

— Об этом можно только мечтать! — Чижевский улыбнулся.

— Лучшей базы, товарищ нарком, и не сыщешь, — заметил член коллегии в очках с толстой черепаховой оправой. — И научная, и производственная… Там из лесного факультета вырос целый лесотехнический институт!

— А научные силы! — поддержал другой член коллегии — пожилой, грузный. — Достаточно назвать Бориса Александровича Келлера. В этом институте работали Глинка, Костычев… Александр Леонидович там вздохнет полной грудью.

— Пожалуй… стоит подумать… — с растяжкой проговорил Яковлев, разглаживая темные усы. — Я свяжусь с обкомом.

Чижевский и Кимряков затаили дыхание.

— Вы сможете оставить газеты? — обратился ко мне нарком.

— Конечно! С удовольствием! — неожиданно для себя вскричал я, поддавшись приливу радости, и… смутился.

IV

В Рассказово я возвращался вместе с Кимряковым. Чижевский задержался. Нарком просил его обождать телефонного разговора с Варейкисом.

В вагоне Владимир Алексеевич в живых красках рассказывал об Александре Леонидовиче. Все пассажиры улеглись, а мы стояли в коридоре и говорили, говорили… Я узнал, что, будучи ученым-археологом, Чижевский не только закончил полный курс медицинского факультета в Московском университете (о чем Кимряков уже говорил в Рассказове), но, оказывается, посещал лекции и по физико-математическим дисциплинам. Такая страсть к знаниям, по словам Владимира Алексеевича, диктовалась не «наукоядностью», не бурной, мятущейся натурой Чижевского, а единственной целью: научно обосновать и доказать влияние космоса на Землю и все живущее на ней.

— А для этого требовалось не просто знать, а досконально изучить и биологию, и физику, и математику, и медицину, и даже историю, — сказал Кимряков. — Он, например, нашел в летописи Никона… Минутку!

Кимряков шагнул в купе и вернулся с блокнотом.

— Для меня и для вас это любопытно, а для Чижевского весьма ценно. Вот послушайте!.. «Того же лета солнце бысть аки кровь, и по нем места черны, и мгла стояла с пол-лета, и зной и жары бяху велицы, леса и болота и земля горяще, и реки пересохша, иные же места водные до конца иссохша, и бысть страх и ужас на всех человецех и скорбь велия…» Учтите, это в семнадцатом веке писалось! — заметил Кимряков. — А наблюдения таких ученых девятнадцатого и начала двадцатого века, как Ламонт, Фритц, Малле, Киндлимани, и многих других свидетельствовали, что одновременно с пятнами на Солнце возникают на Земле магнитные бури, землетрясения, чище и ярче становятся полярные сияния, возрастает внезапная смертность. (Речь шла, как вы догадались, об инфарктах миокарда, о кровоизлияниях в мозг.) Ученые отмечали факты, только факты, а связи Солнца с Землей и организмом человека до конца так и не могли распознать!

— Да вам быть ассистентом у Чижевского!

— Когда работаешь так тесно с Александром Леонидовичем, как посчастливилось мне, то невольно во все вникаешь и познаешь, казалось бы, невероятное!

Узнал я еще, что Чижевский давно дружит со знаменитым Циолковским (оба калужане). Один разрабатывает проект межпланетного корабля, а другой ищет способы защиты межпланетных пассажиров от губительных космических влияний.

— Как-то раз я застал Циолковского дома у Александра Леонидовича, — рассказывал Кимряков. — Они беседовали о полетах на Луну, на Марс… Мнилось, что я слушал чудесную сказку. Два мечтателя, два калужских Галилея!..

Оказывается, в двадцать втором году Чижевский уже был профессором Московского археологического института и научным консультантом в Институте биофизики. Давно увлечен поэзией. Его стихи высоко ценили Алексей Толстой и Валерий Брюсов. Толстой прислал Александру Леонидовичу письмо. По его мнению, никто из современных поэтов не передает так тонко настроений, вызванных явлениями природы, как Чижевский.

Кимряков стал вдохновенно читать по памяти особенно полюбившееся ему стихотворение Чижевского «Бегство тьмы».

Идет погоня: тьма ночная

Бежит от солнечных лучей,

И, спотыкаясь и хромая,

То в пропасть канет, то в ручей,

И в воды судорожной тенью

Скользнет стремительно она,

И снова выйдет по теченью

Увертлива и холодна;

Взлетит чудовищем крылатым

На гребни скал, уступы гор —

И мехом бурым и косматым

На миг оденется простор.

Террасы, скалы и ступени

Смещаются под бег теней,

А солнце дальше гонит тени

За спины кряжей и камней.

Там, притаившись на мгновенье

В испуге свернутым клубком,

Трепещут тени, как виденье,

И снова катятся, как ком!

Они летят стремглав в низины,

Вытягиваются и дрожат,

Врезаясь в чащи и стремнины,

Тревожа сон нагорных стад.

А солнце гонится за ними

Все дальше, глубже, в тьму долин,

Вбивая стрелами своими

Во мрак победоносный клин.

Туман редеет вдоль потока,

И тени мечутся на нем,

Как бы прибежища у рока

Ища меж влагой и огнем.

Но луч всесветный, всемогущий,

Разящий в мраке и во мгле,

Взлетит в последние их кущи

И тени пригвоздит к земле.

Все шире и шире раскрывался передо мной внутренний мир ученого-новатора, энциклопедиста, поэта, музыканта, живописца и горячего патриота.

На станцию Платоновка мы приехали на рассвете. Домики обволакивал туман, и они в нем, казалось, повисали, плыли. Сделали несколько шагов в сторону рассказовской узкоколейки, по которой возили пассажиров три вагончика, сколоченные из тонких досок, как вдруг царившую кругом мирную дрему нарушили странные перекаты звуковых волн.

— Чу, Владимир Алексеевич!.. Что за волшебство?

— Петухи. Самые обыкновенные петухи! — рассмеялся он. — Раньше, помнится, подходишь на заре к деревне, услышишь два-три петушиных крика, а теперь — целый хор! Приветствуют коллективизацию и… наши ионы! — пошутил Кимряков.

В Рассказове Вера остановилась на квартире у Котовых. Нюся окружила ее дружеской заботой. Вместе ходили в кинотеатр, вместе ездили в лес, в гости к Моревым, в их бревенчатый дом, вокруг которого, как великаны, стояли могучие сосны. Темно-зеленый бор напоминал Вере Сосновку. В один из дней они снова поехали к Моревым, гуляли по тихому, словно дремавшему сосняку и вышли к кордону, на поляну, пестревшую цветами. Уселись на старые бревна, сложенные около домика сторожа, разговорились.

— Как я рада, что у нас такие отношения, — сказала Нюся. — Борис стал нашим задушевным другом.

— А я восхищаюсь твоим Александром Дмитриевичем, — откровенничала Вера. — Молодец он!

— Ты знаешь, я однажды, сама не знаю как получилось, так крепко поцеловала в губы Бориса, что он испугался. — Нюся засмеялась. — Дружеский поцелуй! Ты не подумай… Надеюсь, не приревнуешь?

— Я-то нет, а вот как Котыч?

— Он не ревнивый, но страшно обидчивый. Ты знаешь, он так обиделся на Бориса за его самовольную поездку в Москву…

— Разве Борька без разрешения поехал?

— Ага!

— Что ты говоришь?.. А я не знала…

— Он у тебя если что задумал… — Нюся схватила Веру за руку: — Смотри!.. Идут… Борис вернулся!

Впереди широкими шагами шествовал Морев (узнал от сторожа, что две городские сидят на бревнах), а за ним шли с расплывшимися физиономиями я и Котов.

— Кумушки-голубушки, куда скрылись! — шумел Морев. — Кумитесь, кумитесь, да не подеритесь, ха-ха-ха!

Вера бросилась ко мне.

— Ты что учудил? — спросила она, целуя.

— О чем ты?

— Без разрешения уехал в Москву!.. Это же побег!

— Верочка, инцидент «исчерпан», — сказал Котов. Его глаза весело поблескивали. — Я обо всем узнал. За «побег» Борис премируется суточными и квартирными!.. Подробности потом. Дело сделано: в Наркомземе отстояли станцию Чижевского, переводят ее в Воронеж!

В радостном настроении Котов подбежал к Вере и чмокнул ее в загорелую щеку.

— Вера! Мы — квиты! — засмеялась Нюся. — Здравствуй, Борис!

Я не растерялся и наградил Нюсю поцелуем в обе щеки.

— Жен перепутали! — хохотал в полном восторге Морев. — Пошли обедать, чертяки полосатые!

…Через неделю, когда Вера укладывала чемодан, собираясь домой, произошло «землетрясение»: Швер издал приказ об отзыве с 1 августа 1931 года меня и Котова в распоряжение «Коммуны». Котову предлагалось передать дела вновь назначенному редактору. К приказу было приложено решение обкома и письмо мне от Швера:

«Научная станция Чижевского переводится на территорию Воронежского сельскохозяйственного института. Последняя пуповина, которая связывала тебя с Рассказовом, перерезана. Но дружба с Котычем остается нерушимой: два «Аякса» уедут из района вместе!»

Шестая глава

I

И действительно, уехали вместе. Вновь обосновались на прежних ролях под крылом «Коммуны».

Наш отъезд поверг в уныние Морева и Батракова.

— Что же вы наделали! — горевал Морев. — Вытащили меня из леса и бросили средь широкого, малоизвестного мне поля!.. Не я буду, если снова не впрягусь с вами в одну тележку!

— Ддаа… Новая метла может меня — тово, вымести, — опасливо говорил Батраков. — Я ведь «брындик» с норовом.

А мы были спокойны за судьбу товарищей. У Морева появился вкус к работе. Он уже писал подвальные статьи и передовицы, его стихи печатались в воскресных номерах. Ну, а о Батракове что же говорить? Журналист он опытный, в газете, как говорится, «все переулки знает», перо бойкое, сердитое.

В «Коммуне» нас ждали потрясающие новости.

Швер организовал «Бюро интернациональной связи». Оно призвано было связываться с западными коммунистическими газетами, с отдельными отрядами пролетариата в странах капитала, вести переписку с зарубежными трудящимися. Консультантом бюро стал недавно приехавший из Германии коммунист Франк — «делегат штутгартских пролетариев», как он отрекомендовался, знакомясь с нами. Сухопарый, подвижный, с четко проступавшими сильными чертами лица, в очках с поблескивающей стальной оправой, Франк производил впечатление делового журналиста.

Вторая новость была еще интересней. Ее принес Ильинский. Академик Губкин и Варейкис были на приеме у Сталина. Доложили, что Курская магнитная аномалия, по самым последним данным, содержит не менее двухсот миллиардов тонн железных руд. Губкин показал образцы породы КМА. Сталин внимательно рассматривал их. Варейкис настаивал на самой скорейшей, без промедления, выплавке чугуна из курских руд. И строительство металлургического завода КМА запроектировали на вторую пятилетку…

— Теперь, Борис, будем еще энергичней двигать вперед нашу КМА! — горячо говорил сияющий Ильинский. — А персонально меня тоже можешь поздравить: утвержден членом Энергетического комитета ЦЧО! Шишка, а?

— Поздравляю! Сколько же теперь у вас этих «шишек»?

— Мильон! — Ильинский начал загибать пальцы на руке. — Редактор журнала «Хозяйство ЦЧО» — раз. Заведующий животноводческим отделом «Коммуны» — два. Литературный редактор областного книгоиздательства — три. Ответственный секретарь краеведческого общества — четыре. О, мама моя, что-то еще?..

— На износ работаете, Лев Яковлевич!

— А что делать? Нельзя отказываться… Теперь вот — новый комитет. Увяз по уши!

— Кажется, у Ибсена сказано, что если черт задумает погубить важное дело, он непременно создаст еще один комитет!

— Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся Ильинский. — Ты и скажешь, шельмец! Нет, нет, все это очень нужно.

Следующая новость — уже «местного значения».

Елозо усиленно укреплял кадрами новые районные газеты: назначал, перемещал, отзывал. Согласившись на возвращение Котова и меня в «Коммуну», он выудил из аппарата редакции очеркиста Петра Прудковского.

— До свиданья, друзья! Снимаюсь с якоря! — сообщил Прудковский, забежав на ходу в промышленный отдел. (В товарищеском кругу мы называли его Пьером. Он только просил не путать его с Пьером Безуховым!)

— Куда, Пьер, назначили? — спросил Котов.

— В Фатеж, редактором. Поделитесь, друзья, опытом.

— Один святой закон: убеждать, а не принуждать!

— А как вы себя в районе чувствовали?

— Не выше райкома и не ниже колхоза, — ответил Котов.

Все втроем рассмеялись.

И, наконец, последнее событие: Живоглядов ушел из «Коммуны», заделался профессиональным литератором. Избрал псевдоним — «Борис Дальний». Собственная фамилия в книгах будет, мол, звучать неприятно: «Живоглядов» — как «Живоядов»!

Спустя неделю после нашего водворения появилась в редакции Клава.

— «Аяксы»! — воскликнула она и бросилась нас обнимать. — Опять вместе!

Она вернулась из Липецка в чудесном настроении. Размах строительства, начавшегося раньше срока, потряс ее. Довольная, счастливая, она чуть ли не стихами заговорила:

— Понимаете, дороги, дорожки, тропинки… Радиусами тянутся к площадке, как солнечные лучи. Грузовики с утра до вечера подвозят все новых и новых рабочих, точно бойцов на поле битвы. Борис! Котыч! Вы бы видели эту картину — ах, ах, ах!.. А сколько кумачовых полотнищ на строительной площадке! Будто нарядилась она в праздничное платье!

II

Редакционное колесо крутилось в привычном темпе. Но временами в более или менее ритмичную жизнь редакции, в известной мере одинаково каждодневную, врывалось непредвиденное.

Так, однажды в «Коммуну» пришел долговязый и светловолосый юноша в гимнастерке защитного цвета, в галифе и армейских сапогах. Протянул мне перевязанную шпагатом папку и обронил одно слово:

— Повесть.

На заглавном листе было старательно выведено: «Филипп Наседкин. «Зеленое поле».

— Товарищ Наседкин, мы, к сожалению, не печатаем объемных произведений.

— Одну бы главу…

— Отрывков тоже не публикуем… Впрочем, пройдите к заведующему редакцией товарищу Мельникову.

— Был у него. Направил к вам, чтоб почитали.

— Ах, вон что! Ну садитесь, садитесь.

— Тут все истинная правда! — присев на стул, сказал Наседкин. — Про борьбу с белыми. Все происходит в нашей области. Почитайте, пожалуйста!

Меня что-то привлекло в этом худощавом, сероглазом парне с открытым, доверчивым лицом. Мы разговорились. Автору двадцать один год. Родился он на белгородской земле, в деревне Знаменке, в бедняцкой семье. Был первым комсомольцем на селе. Сейчас — секретарь парткома воронежской конторы «Союзнефть». Я почувствовал, что принес он нечто самобытное. Взял рукопись и попросил Наседкина зайти через неделю прямо в «Подъем», к редактору Подобедову.

Повесть мне понравилась. Хотя были в ней и громоздкие фразы, и канцеляризмы. Но было и живое, образное слово, правдиво, искренне раскрывались характеры молодых героев. Я понял: все, о чем писал Наседкин, несомненно, пережито им самим. Отнес рукопись Подобедову. Объяснил, что за повесть, кто ее автор. Он посмотрел на меня из-под тяжелых век:

— По-твоему, в «Зеленом поле» заложены рациональные зерна?

— И обещают хорошие всходы!

— Так, так… Хорошо, прочту.

Послышался скрип ботинок. Вошел Дальний (бывший Живоглядов). На лице обычная, слегка насмешливая улыбка.

— Привет бойцам идеологического фронта!.. Максим! Предлагаю журналу свою пьесу «Проект». — Он положил на стол сшитую тетрадкой рукопись.

— Гм!.. — Подобедов почесал затылок. — Жанр не очень-то журнальный, Борис Дмитриевич, а? — Он поднял на Дальнего черные дугообразные брови.

— Вредное предубеждение, Максим! Драматургия — сложнейший жанр литературы. Речь идет о нэповских годах. В отдельных сценах отражена уголовщина тех лет, показан иностранный разведчик (я сохранил его подлинную фамилию!), — агитировал Дальний. — Он собирал у нас русские пословицы, поговорки… и все такое.

Подобедов покосился на меня:

— Прочти, Дьяков, и дай заключение.

Дальний заморгал глазами.

— Вы… вы… — Он стал запинаться. — Ручаюсь, понравится!

— А во скольких действиях?

— В пяти.

— Сокращу до трех.

— То есть как до… до трех?

— Очень просто. Ваша школа, Борис Дмитриевич! — съязвил я.

Нашу беседу прервал телефонный звонок.

— Редакция «Подъема», Подобедов на проводе… Кто? Дьяков? Здесь… На! — Он передал мне трубку.

— Вот ты где… ф-ф, ф-ф!.. запропастился? — шумел Калишкин. — Немедленно в конференц-зал! Молнией!.. Сверхсрочная «летучка»!

Я стремглав сбежал по лестнице. «Летучка» уже шла. «Что случилось? Почему в конференц-зале?..». У Швера — голос боевого командира:

— План хлебозаготовок в опасности! «Коммуна» объявляет ударный рейд редакционных бригад по отстающим районам. Участвуют все сотрудники. Бригадирами назначаю заведующих отделами. Через час представить мне список каждой бригады и предложения о формах массовой агитации. В аппарате со мной остаются Князев, Мельников, Терентьев и Каледина. Все остальные — на колхозный фронт! Выезд завтра, в течение дня. Первые корреспонденции передать по телеграфу или телефону. Ответственные за прием и публикацию материалов Князев и Мельников… Всем ясно?.. Приступайте к исполнению.

— Ты — в моей бригаде! — сказал Котов, схватив меня за рукав.

И стремительно выбежал из зала. Я скорее звонить домой.

— Вера! Собирай рюкзак! Кружку, ложку, кусок хлеба и сальце!

— Не балагурь, Борька! В чем дело?

— Какое балагурство?! Уезжаю!

— Куда?

— На фронт!

III

— А что, если нашу агитацию за хлеб построить, понимаешь, на чувстве пролетарской солидарности? — делился со мной мыслями Котов. — Благодатная, по-моему, почва!

— Очень интересно. Тогда надо включить в бригаду и Франка.

— Само собой!

Швер посветлел от предложения Котова. Направил нашу троицу в самые отстающие районы — Курский и Фатежский.

— Заодно посмотрите, как «привился» в Фатеже наш Прудковский, — поручил Швер. — Он все-таки склонен больше к литературе, чем к журналистике.

Франк взял знамя «Рот фронт» союза красных фронтовиков Лейпцига: на красном фоне белый круг и в нем — поднятый кверху кулак. И красную шелковую ленту, на которой золотыми нитками было вышито: «Привет ударникам СССР. Посвящено от рабочих и работниц пищевой промышленности Штутгарта».

…В Курский райком съехались секретари сельских парткомов, председатели сельсоветов и колхозов. На столе лежала лента Штутгарта, высилось прикрепленное к древку знамя «Рот фронт».

Зычный голос секретаря райкома перекрыл шум.

— Товарищи! Знамя Лейпцига и лента Штутгарта еще не в наших руках. Но мы во что бы то ни стало их завоюем! Не отстанем от Фатежа!

Райком по совету Котова (он заранее обдумал новую форму соревнования) создал бригаду «двойного буксира» из колхозников-ударников и партийного актива: подтянуть Фатежский район и одновременно самих себя: отстать-то «буксировщикам» вроде неудобно!

На двух подводах расцвеченных красными флажками, с духовым оркестром (две трубы, кларнет, флейта и барабан), куряне вместе с нами направились в Фатеж, расположенный в тридцати пяти километрах от железной дороги. Осеннее ненастье, низкое в тучах небо. А музыканты знай наяривают марши!

…Кабинет секретаря Фатежского райкома партии. Тут — районные и сельские активисты, «буксировщики» и наш Прудковский.

— Ну, как, Пьер, на новом месте? — поинтересовался Котов.

— Душа на месте! — весело ответил он. — Я тебе скажу, Котыч: такой, знаешь, материалище собираю для повести — голову распирает, ей-богу!

Совещание длилось минут пятнадцать — двадцать. Некогда, некогда, скорей в колхозы, за хлебом!

— Знамя и лента останутся в Фатеже! — решительно сказал секретарь райкома Гончаров. Комсомолец двадцатых годов, он был полон неистребимого пыла юности. — Хлеб у нас есть! Свою пролетарскую солидарность с германским рабочим классом докажем пудами и пудами заготовленного зерна! Просим вас, товарищ Франк, передать пламенный привет пролетариям Лейпцига и Штутгарта.

— Преотличную штуку вы затеяли! — одобрительно сказал мне Прудковский. Он закрутил пышноватые усы, как-то несуразно выглядевшие на молодом лице.

Закрывая совещание, Гончаров сообщил, что он и редактор районной газеты поедут с бригадами «Коммуны» в район.

…Деревня Русановка. Собрание длилось допоздна.

— В Германии наступайт фашизм, — говорил Франк. — Миллионы безработных… Они бродят auf und ab[9] по всей Германия, искайт кусок хлеб, им нечефо ест. За девят месяц этот год двадцать тысяч самоубийца… Когда я думайт мой страна, я вижу, как большая туча плывет над ней… — Он опустил голову, обеими руками взялся за виски, помолчал несколько секунд. — Поньятно я говориль по-русски?.. Нужен, ошень нужен братский поддержка рабочих и крестьян Советского Союза!

К столу вышел пожилой колхозник, с бородкой песочного цвета. Мял в руках шапку с выцветшей партизанской ленточкой. В волосах — ни одной сединки, а лет ему, пожалуй, пятьдесят с хвостиком.

— Русановцы! Таких собраниев не припомню. Не было таких!.. Эти вот ленты — с Германии и моя партизанская, — он вытянул перед собою мохнатую шапку, — сродственницы в мировой революции!.. Предлагаю вспомочь нашим и немецким рабочим встречный по хлебу: два фунта с трудодня. Прошу мое желанье голосовать!

Кверху вскинулась сотня рук.

Прудковский вытащил из кармана тетрадку, подошел к лейпцигскому знамени, подтянулся.

— Товарищи! — Его обычный фальцет взвился к потолку. — Вот какую записку послал Владимир Ильич в восемнадцатом году товарищу Свердлову, председателю ВЦИКа. — Прудковский полистал тетрадку. — «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции… вдесятеро больше усилий на добычу хлеба (запасы все очистить и для нас и для немецких рабочих)». Слышали, товарищи?.. Наказ Ильича и сегодня — призыв к нам!

Ему захлопали. Грянул духовой оркестр курян. Барабанщик так бухал, что кларнета и флейты почти не было слышно.

Утром на заготовительный пункт двинулись подводы с хлебом — красный обоз имени «Коммуны». На передней телеге трепыхал кумачовый стяг. Духовой оркестр с азартом исполнял «Смело мы в бой пойдем…».

Но не так, как в Русановке, произошло в селе Миролюбово. Оно оказалось совсем не миролюбивым.

— Ну, конечное дело, надобить свезти хлебушко государству… Мы охотствуем, но лишку-то нема! — плакался председатель колхоза.

Раздались голоса, перешедшие в общий галдеж:

— Пошто домогаетесь?

— Самим одна видимость осталася…

— Не бухтите!..

— Хуч бей, хуч вытолчи — ни крохи нету! — громче всех выкрикнул бывший мельник, кулак Рыжий — в заскорузлом плаще, с лицом как печеное яблоко, с жилистой шеей и слипшимися волосами, вылезавшими из-под треуха.

Прудковский взъерошился:

— А у кого хлеб в ямах?

— В каких таких ямах? — притворно изумился председатель колхоза. — Где они, хе-хе-хе! — рассыпался он дребезжащим смешком. — Нас не омма́нете!..

— Дурачком не прикидывайся!.. По чьей указке действует счетовод? — продолжал наступать Прудковский. — Укрыл от учета восемьдесят копен и вывел колхозникам голодные цифры. Вот вам и «не омма́нете»!..

— Никоторый с нас не укрывал! — опять выкрикнул Рыжий. — Град укрыл! Град-то, он, чай, от бога, в наказанье… Он сорвал с головы треух и перекрестился.

— Значит, неправда? — спросил Прудковский.

— Правды-ы… — послышался тягучий отклик.

За ним — бабьи голоса, запальчивые:

— Счетовод к кулакам поднарядился!

— Кругом хлеб в ямах, чего уж там!

Котов пошептался с Гончаровым, встал.

— Мужики, расходись! — Он властным жестом указал на дверь. — Остаются комсомольцы и женщины!

Мужики неохотно поднялись, лениво направились к выходу. Оглядывались, поводили бровями на баб. А те сидели на скамейках, точно невесты на выданье: не шевелились, платки затянули тугими узлами.

Прудковский повертел головой по сторонам и заговорил:

— У каждой из вас, товарищи женщины, сердце матери. Каждая из вас, я знаю, недоест, недоспит, а ребенка не оставит голодным. Сама ляжет на мокрое, а детям постелет сухое. Или я ошибаюсь? Может, очерствели ваши души?.. Нет, не видать того!.. Так почему же вы, русские крестьянки, спокойно глядите на ваших мужей, подстрекаемых кулачьем? Озлобились на правду ваши мужики, товарищи женщины, на справедливые требования пролетариата. И прячут хлеб в ямы. Гноят! Голод сеют! Бросают детишек в костлявые руки смерти!

Сверлящим взглядом он впился в лица колхозниц.

— Выступает товарищ Франк — представитель революционного рабочего класса Германии! — объявил Гончаров.

Франк говорил не спеша, внятно. Впечатляюще рисовал картины бесправия, угнетения и голода, царящие в Германии. Многие зашмыгали носами. Развязывали узлы платков и концами вытирали набегавшие слезы.

Франк замолчал. Сел. Задумался.

В избе — немая тишина.

И вдруг крик:

— Бабы! Опамятуйтесь!

И уже голоса вперемешку, один громче другого:

— Совесть замучает, бабы!

— Я кажу, игде мой идол хлеб заховал!

— Открывай, бабоньки, ямы, — и вся обедня!

Очнувшиеся, всполошенные женщины выбежали на улицу, рассыпались по дворам.

Котов и Гончаров разбили комсомольцев на три звена.

— Взять лопаты, топоры, ломы! — приказал Гончаров. — Выгнать все телеги с конного двора!

С первым звеном комсомольцев пошел по дворам Гончаров, со вторым — Прудковский и Франк, с третьим — Котов и я. К нам по доброй воле присоединились четыре колхозницы: участок третьего звена был не из легких.

Мы вошли в обширный двор кулака Рыжего, что горланил на собрании. Ничего себе «обзаведенье»: конюшня (пустая, лошадей увели на колхозный двор), амбар бревенчатый, кирпичный сарай… Рыжий стоял на крылечке. Зло бурчал под нос. Волосы на голове вздыбились. Задыхался от ненависти.

— Где же тайник? — вслух подумал я.

— В сарай ступайте, — шепнула вполголоса женщина в старой плюшевой кофте.

Только мы подошли к дверям сарая, Рыжий рявкнул:

— Стой! — и бабахнул из обреза.

Котов ухватился за плечо:

— У-у-у… сволочь!

— Котыч! — Я бросился к нему. — Ты ранен?

Лицо у него белее снега.

— Кажется, задело… Ловите мерзавца! — крикнул он комсомольцам.

А те уже нагнали убегавшего Рыжего. Он отбивался, глаза выкатились, хрипел:

— Анчихристы!.. Кишь, сволочата!..

Его придавили к земле.

— Вре-ошь, не убежишь!

Женщины заметались по двору, кричали:

— Ах ты, сатана!

— Чтоб тебя, изверга, разорвало на части!

Они кинулись к комсомольцам, чтобы помочь справиться с барахтавшимся на земле Рыжим.

— Всю жисть нас в разор вгонял, теперь сам на дно спущайся!

Прибежал Гончаров.

— Что за стрельба? Увидел. Затрясся от гнева.

— Гадина… В арестантскую его!

Он стащил с Котова пальто, засучил ему рукав.

— Царапнуло… — Котов морщился от боли.

— Пуля вон куда ушла! — Я указал на продырявленную стенку сарая.

— Царапнуло-то царапнуло… — осматривая воспаленное предплечье Котова, сказал Гончаров. — Да малость и ковырнуло!.. Вот так не больно?.. Нет?.. Кость цела! Сейчас же в приемный покой! За углом тут…

— Только без паники! Ничего страшного… Не вздумай в «Коммуну» сообщать, слышишь? — говорил мне Котов по дороге в приемный покой.

У Рыжего нашли закопанными двадцать с лишним мешков пшеницы. По дружной указке женщин было вскрыто больше сорока ям с хлебом.

Утром за околицу выехали десятки подвод, запряженные лошадьми и быками, груженные толстыми заплесневелыми кулями с зерном. На головной подводе — красное полотнище на двух шестах: «Борьба за хлеб — борьба за социализм!»

IV

Прошло недели две. В воздухе все чаще кружились снежинки. Рейдовые бригады вернулись в Воронеж. К этому времени хлебозаготовки во многих районах круто пошли вверх. Сказалась помощь городского партийного актива, выезжавшего на места. Но и доля «Коммуны» была весьма ощутимой: Курский и Фатежский районы, долго сидевшие в эстафетной карте области на «черепахе» (иллюстрированную эстафету «Коммуна» печатала каждую неделю), пересели на «самолет». Курянам вручили знамя «Рот фронт», а Фатежу — ленту Штутгарта.

На слет журналистов-«заготовителей» (так назвал нас Швер) пришел в редакцию Иосиф Михайлович. Увидел Котова — и сразу к нему:

— Ну и угораздило вас залезть волку в пасть!

— То, что волк, ладно. А вот что с обрезом…

— Как здоровье-то?

— Спасибо, Иосиф Михайлович. До свадьбы заживет!

— Вы разве не женаты?

— Женат. Две дочки… Но свадьбу еще не сыграли. Все, понимаете, недосуг!

— Был бы друг, будет и досуг — так, кажется, в народе говорят?

— Вроде так! — Котов засмеялся.

Позвали на слет и наших литераторов. В зале появились Подобедов, Дальний и… (я глазам не поверил!) Филипп Наседкин! Он пришелся по сердцу редактору «Подъема». Подобедов принял к печати «Зеленое поле», разглядел в авторе одаренного прозаика, инициативного, волевого работника, привлек его поближе к журналу. Филипп быстро освоился в семье местных писателей, даже как-то на творческом диспуте выступил и говорил довольно убедительно.

Совещание открыл Швер. Рассказал об итогах работы бригад, дал всем добрую оценку.

Варейкис, слушая, делал записи в книжечку. Как обычно, задавал вопросы, расспрашивал.

Вошла Клава. Села рядом. Она мыслями вся была на ВоГРЭСе, где организовала контрольный рабкоровский пост. Зашептала у меня над ухом:

— Челябинскую турбину все-таки получили!

— Выцыганила?

— Ага!

Под конец совещания выступил Варейкис.

— Ваш рейд показал (притом в масштабе только одной области!), что партия проводит свою организационную и политическую линию правильно: вместе с народом и для народа! — сказал он. — А бригада Котова к тому же доказала, что в советских людях растет и крепнет чувство пролетарского интернационализма. Это великое дело!.. Правда, бригадир чуть не поплатился головой за близкое знакомство с кулачьем. Но вы должны понимать, что без боя старое не сходит в могилу. Мы, большевики, не страшась, ведем классовые бои, и не подлежит никакому сомнению, одержим (и уже одержали!) решающие победы!

Секретарь обкома сообщил, что «Коммуне» выделены средства на премирование всех участников похода.

— Только смотрите не зазнавайтесь! — улыбаясь, сказал он. — Впереди — горы трудностей.

После совещания я зазвал Наседкина в промышленный отдел. Беседовали с глазу на глаз. Филиппа охватило страстное желание рассказать о себе, рассказать именно мне — первому «проводнику» его «Зеленого поля». Он говорил немного тягучим тоном, как бы осмысливая свой еще небольшой, но насыщенный радостями и горестями жизненный путь.

— Отца убили на германском фронте. Осталось нас трое сирот. Мне было годков пять. Мать из сил выбивалась, чтобы добыть кусок хлеба… И вот в нашу семью пришел вдовец Алексей Данилович. Ужасный книголюб!.. Вам, может, не очень интересно меня слушать? — смущенно спросил Наседкин.

— Что ты! С удовольствием!

— Правда?.. — В его вопросе прозвучал оттенок благодарности, голос окреп. — Очень увлекательно передавал Алексей Данилович то, что вычитывал в разных книгах. От Алексея Даниловича я впервые услышал о Ленине, о большевиках. Указал отчим мне и путь в комсомол. Прекрасным, сказочным рисовался мне этот путь…

«Я же слышу страницы будущей повести, еще скрытой в душе, неосознанной… Не приди он тогда в «Коммуну», не обрати на него внимания Подобедов, неизвестно, как бы сложилась жизнь этого парня, — размышлял я, сердцем воспринимая все, что говорил Наседкин. — А сейчас у него вид человека с установившимися взглядами, с раскованной внутренней силой… Раскопали в лесу поэта Морева. Теперь вот объявился прозаик Наседкин. А завтра, глядишь, Белинского разыщем!..»

Филипп продолжал рассказывать.

— В конце двадцатых годов кулаки взъелись на меня, пытались убить. Я стал им поперек дороги. Был я тогда секретарем райкома комсомола в Верхней Хаве. Товарищи выручили… Ну, это когда-нибудь подробно опишу… Потом переехал в Воронеж. Поступил в педагогический институт, на литературно-лингвистическое отделение.

Он сразу замолчал, стушевался. Затем посмотрел в окно на сплошную белую завесу.

— Уу-у, снег какой… А дальше вы знаете…

Часть вторая

Натиск и бури

…необходим гигантски смелый, исторически великий, полный беззаветного энтузиазма почин и размах действительно революционного класса.

В. И. Ленин

Первая глава

I

В начале тридцать второго года научную станцию Чижевского перевели на территорию Воронежского сельскохозяйственного института. В двух городских больницах начались опыты по лечению ионизированным воздухом страдающих туберкулезом, бронхиальной астмой, ревматизмом.

Однажды Варейкис пригласил в обком Чижевского. Попросил быть и Швера вместе, как он выразился, с «подручными». Александр Владимирович позвал Котова и меня. (Котов уже снял повязку, рука зажила.) В приемной мы встретились с Александром Леонидовичем. Вчетвером вошли в кабинет.

Варейкис склонился над цветной картой ЦЧО, рассматривал черную пашню области, по величине равную Великобритании. Надвигалась весенняя посевная кампания… Иосиф Михайлович приветственно поднял руку:

— Жду, жду! — Он поздоровался и широким жестом указал на стулья за столом заседаний. — Прошу садиться.

Варейкис сел в кресло сбоку письменного стола.

— Не подумайте, ради бога, профессор, что я пригласил вас для «дачи установок»! Напротив, мы ждем от вас как можно больше ионизирующих установок и в сельском хозяйстве, и в здравоохранении.

— Рад стараться, как говорят бойцы!

— Вы и должны быть бойцом… Ну как, акклиматизировались в сельхозинституте?.. И новую аппаратуру установили? Прекрасно… В чем, где нужно помогать? Выкладывайте все как на духу!.. А вы, Котов, слушайте и разумейте. В Воронеже с вас отнюдь не снимаются шефские обязанности.

— Всегда готовы, товарищ Варейкис, — ответил Котов. — Но есть орешки не по нашим зубам.

— А именно?

— Наркомфин так урезал смету научной станции, что не только сотрудников, но и цыплят не прокормишь!

— Бальзаковские гобсеки! — пробурчал Швер, вытянув губы. — Безмозглые скупердяи! Копейки экономят, а тысячи в трубу пускают!

— Запишем! — Варейкис сделал отметку на откидном календаре. — Еще что?

— Видите ли, Иосиф Михайлович… — Чижевский заволновался. — Большинство моих работ уже более десяти лет пылятся в архивах!

— В наших больницах смотрят на ионизацию, как на детскую забаву, — с горечью заметил Швер.

— Хотят жить по старинке, — улыбнулся Котов. — На костылях плетутся по дорогам науки.

— А вы, газетчики, сидите у моря и ждете сводку погоды? — ироническим тоном спросил Варейкис. — Выступайте в печати! Критикуйте! Пропесочьте как следует медиков-консерваторов!.. Давайте мыслить здраво: без деловой, обоснованной критики с ними каши не сваришь!

— Что больничные медики, Иосиф Михайлович, когда академик Завадовский высмеивает мою гипотезу, в которой ровным счетом ничего не разумеет, — разбитым голосом сказал Чижевский. — И с «ученым видом знатока» осмеливается ее отвергать. Подай ему на блюде результат в чистом виде!

— В чистом виде, говорите?.. Постойте, постойте, по» стойте… — Варейкис подошел к книжному шкафу. — Если мне память не изменяет, то в «Диалектике природы» Энгельса…

Не договорив и заметно сосредоточившись, он вынул том и в руках с ним вернулся в кресло, стал перелистывать.

Последовала короткая пауза. Стенные часы отбили очередные пятнадцать минут. Я сидел, точно запертый на ключ, не проронив ни слова. Ждал какого-то поворотного, смелого решения, предчувствовал его. Иначе — зачем же Варейкис пригласил Чижевского и всех нас?

— Да! — Варейкис гулко придавил ладонью раскрытую страницу. — Так оно и есть!.. Энгельс писал: «Формой развития естествознания, поскольку оно мыслит, является гипотеза… Если бы мы захотели ждать, пока материал будет готов в чистом виде для закона, то это значило бы приостановить до тех пор мыслящее исследование, и уже по одному этому мы никогда не получили бы закона».

Чижевский задвигался на стуле.

— Вот — пожалуйста! — воскликнул он. — А Завадовский обвиняет меня в вульгарном подходе к научной проблеме!

Варейкис порывисто встал и заходил мерными шагами по кабинету.

— Да, дорогой профессор… Над Колумбом смеялись, Пастера объявили шарлатаном, Гегеля обвиняли в невежестве, Мечникова выжили из царской России… Но все это в прошлом. Теперь если и возникнет нечто подобное, оно будет пресечено в корне!.. Работайте, Александр Леонидович, спокойно и уверенно. — Он тепло улыбнулся. — «Коммуна» издаст ваши труды. Думаю, у наших книгоиздателей хватит для этого и желания и бумаги. Как, Швер?

— Вполне!

Чижевский с заалевшим лицом вскочил со стула:

— Иосиф Михайлович! Не нахожу слов благодарности!

— Не вы меня, а все мы должны благодарить вас за принципиальность и настойчивость.

— Я, знаете ли, бесконечно признателен вашему издательству, и особенно — вот им! — Чижевский кивком головы указал на Швера и меня. — Выпустили первую «ласточку». Покажите!

Я робко вытащил из портфеля сигнальный экземпляр тоненькой книжки (первая моя изданная работа) — очерк о научных поисках Чижевского. На цветной обложке художник нарисовал двух подопытных цыплят на весах. Видно было, что одна чаша явно перетягивает. Варейкис принялся рассматривать книжку. Мое волнение росла с каждой секундой.

— «Революция в птицеводстве»… Гм! Громкое название… Возможно, и правильное… А этого цыпленка, что перевешивает, ионами, видать, кормили?

— Совершенно верно!.. Хотя опыты далеко не закончены, — сказал Чижевский, — и ряд сложных вопросов остается еще открытым, все же считаю такое издание полезным и, в значительной мере, обоснованным. Мои шефы действуют!

— И пусть продолжают в том же духе! — Варейкис листал книжку. — Так вот, поимейте в виду, Александр Леонидович: появятся рогатины — здесь ли, в Москве ли, — сигнальте. Будем бунтовать!

Раздался телефонный звонок.

Варейкис снял трубку. Лицо его постепенно мрачнело.

— Не было печали, — сказал он, закончив разговор. — В июне мы должны дать первый цемент, — объяснил он Чижевскому. — Наш Подгоренский завод — ударная стройка пятилетки… Миллион бочек портландцемента в год — штука немалая. И вот, не угодно ли, директор завода звонит, что правительственный срок под угрозой!

Он нажал кнопку звонка. Повернулся к Шверу:

— Надо, чтобы «Коммуна» организовала что-нибудь такое… зажигающее цементные печи!

— Сообразим! — пообещал Швер.

В кабинет вошел Борис Петрович. Варейкис попросил его быстренько дозвониться в Москву, к Орджоникидзе, а потом вызвать к телефону директора харьковского завода имени Шевченко (там задерживают транспортерную ленту для подгоренцев).

И протянул руку Чижевскому:

— Извините, профессор. Надо превращаться в Диогена, лезть в цементную бочку!

— И это приходится?

— Мой долг!.. А вы экспериментируйте смелее! Вы молодой, сильный умом, вы и на Монблан вскарабкаетесь!..

II

Со мной на площадке приемно-разгрузочной станции стоял директор будущего цементного завода Подклетнов. Он поднял воротник зимнего пальто и надвинул поглубже кепку, пестревшую крупным шахматным рисунком. Был конец марта, а холодина — как в январе. Ветер иглами колол лицо, перехватывал дыхание. Казалось, схватит в ледяные объятья и сбросит, словно перышко, с двадцатидвухметровой высоты. Швер послал меня разведать: где и какие именно препятствия возникли на строительстве?

Внизу копошились люди, Старый паровозик прицепился к составу с углем и, голосисто покрикивая, пробирался по узкоколейке. Укладывались последние кирпичи в заводские здания. От центральной площади далеко вперед убегала железная гирлянда воздушно-канатной дороги.

— Два года назад здесь рожь цвела! — крикнул мне на ухо Подклетнов.

От сильного порыва ветра директора качнуло. Он обеими руками ухватился за перила площадки:

— Ух ты!.. Сюда без парашюта и не залазь!

Мы вернулись в кабинет.

— Наш цементный не войдет в строй, покуда не получит… цемента!.. Парадокс! Девяносто тонн портландцемента, только и всего! А в них — камень преткновения. Все кипит, как вода в котле, и все может замереть…

Подклетнов бросил кепку на письменный стол.

— Вчера пришла телеграмма из Новороссийска: цемент дадут лишь в конце апреля, а то и в мае… Зарез! — Он провел пальцем поперек горла. — Стройка буквально задыхается. Дорог каждый день!

— Скажите, а есть у вас такой… разбитной паренек, языкастый, напористый, неуступчивый?

— Сколько угодно таких.

— Достаточно одного. Поеду с ним в Новороссийск. Вырвем все девяносто тонн!

…Почтовый поезд Москва — Новороссийск увозил меня и ударника-комсомольца Ваню Ельникова к Черному морю. Мы лежали на верхних полках переполненного бесплацкартного вагона. За окнами пробегали уже почерневшие, ожидающие человека поля, выскакивали и тут же исчезали свежепобеленные станционные домики.

Ваня — малорослый, с бойким загорелым лицом, с носом-пуговкой и голубыми развеселыми глазами — оказался на редкость любознательным, разговорчивым. Не переставая, забрасывал меня вопросами. Вот скажи ему, да и только: «Челкаш всамделишный или его Горький выдумал?»; «Правда, что в двадцатом году нарком продовольствия Цюрупа упал в обморок от голода?» И так без умолку — с утра до вечера.

Новороссийск встретил нас дождем. Небо было низкое, коричневое — то ли от набежавших туч, то ли от густого дыма цементных заводов, Мы пришли на Первый цементный. Над аркой ворот — полотнище: «Пятилетку — в четыре года!» Получили пропуск.

— Вверх дном подымем завод, а свое возьмем! — с задором говорил Ваня по дороге в завком.

Предъявили командировочные удостоверения и письмо Подклетнова председателю завкома. Плотный, круглый, как хорошо накатанный снежный ком, он с головы до ног был усыпан серовато-голубой цементной пылью. Прочитал наши бумаги и, ничего не сказав, позвонил директору.

— Але!.. Птицы прилетели с Подгорного!.. Телеграмму-то получили, но им не телеграмма нужна, а цемент… Девяносто тонн… Понятно!

Председатель покрутил телефонной ручкой отбой. Еще раз прочитал письмо Подклетнова надвинул кепку-блин на нос.

— Нету цемента. Хоть с меня соскребайте!.. Тут не такие толкачи заявлялись, за горло брали. И все равно — нету. План — и точка!

У меня так и замерло сердце. Неужели зря приехали? Нет, сдаваться нельзя!

— А если, товарищ председатель, сверх плана? — спросил я. — Для своего же младшего брата, что еще во чреве индустрии?.. В порядке социалистической помощи? А?..

— Гм!.. «Во чреве индустрии» — скажет же!.. Где остановились, ребятки?.. Под небом?.. Оно дождливое, промокнете!.. Дадим направление в общежитие, талоны в столовую… Так говоришь — «во чреве индустрии»? Ха-ха!.. Тут ведь… черт его знает!.. Что с вами делать?.. «Во чреве индустрии»?.. Одну печь нынче на футеровку становим.

— А пусть обождут! — попросил Ваня.

— Гм! «Обождут»!.. Какой умный нашелся!.. За «обождут» больно бьют!

Предзавкома на секунду задумался.

— У вас вон лозунг: «Пятилетку — в четыре года». А нам прикажете по вашей вине вывесить — «Пятилетку в шесть лет? — Ваня засмеялся.

Председатель окинул его улыбчивым взглядом:

— Орел!..

И завертел телефонную ручку.

— Директора!.. Опять же я. Подгоренские толкачи прилипли, как смола! Сверх плана, говорят, дайте!.. Слушаю… Так. Так. Так. Понятно.

Затем он вызвал цех помола.

— Але!.. Что у тебя в красном уголке после первой смены?.. Лекция? Отменить!.. Не спорь: согласовано!.. Политкружок проводи, но… да ты слушай, слушай!.. Проводи как цеховое профсоюзное собрание, понятно?.. Повестка? — Предзавкома почесал под кепкой, отчего на стол посыпались серые пылинки. — Пиши! Социалистическая помощь… тире!.. Тире поставил?.. коммунистическая… фаза… Нет, не годится! О социалистической помощи первенцу пятилетки Подгоренскому цементному… в чреве индустрии!.. Да это я в шутку! В «чреве индустрии» вычеркни… Кто докладчик? — Он прикрыл ладонью трубку (в ней еще жужжали слова). — Который из вас докладчик?

— Иван Ельников. Комсомолец. Ударник, — сказал я.

— Але!.. Пиши: Иван Ельников. Слушай далее! Из клуба притащи трибуну. Обстановка требует, понятно? С директором согласовано. Явку обеспечить на все сто!

Мы с Ваней шагали по заводскому двору, направляясь в цех помола.

— Ну и крепок этот пред! — говорил Ваня. — На коне не объедешь. Но мы… вроде обскакали!

В красный уголок цеха пришли начальник, рабочие, мастера, секретарь партячейки, члены цехкома. У окна стояла высокая громоздкая трибуна, задрапированная кумачом. Было пыльно и жарко. А нам с Ваней еще и голодно: пообедать не успели (не стали торчать в очереди), а перехватили в буфете квашеной капусты с камсой.

Первым говорил руководитель политкружка — молодой лектор. Он привел, заглянув в блокнот, несколько цитат из речей политических деятелей, назвал имена мастеров «серого золота». Многие из них сидели тут же, в красном уголке. И закончил выступление, вылив, что говорится, воду на нашу мельницу.

— Социалистическое соревнование, как явствует из сказанного мною, строится на принципе товарищеского сотрудничества и взаимопомощи, на содействии отстающим со стороны передовых, с тем чтобы добиться общего подъема.

Дошла очередь до Вани. Он рванулся к трибуне.

— Товарищи ударники! — тоненькой фистулой воскликнул он. — Позвольте сначала передать вам…

Его прервал общий хохот. Ваня понял: трибуна-то высокая, и он скрылся в ней, как в деревянном футляре. Виден был только лоб и вздернутый кверху чуб. Ваня вынырнул из укрытия, словно пловец из стремнины, махнул рукой (будь ты неладна!), отошел в сторону и с достоинством завершил приветствие. Веселая сценка оживила цементников и вызвала симпатию к приезжему комсомольцу.

Ваня подробно рассказал о трудностях на стройке, об изобретательской смекалке своих товарищей. Пример за примером, факт за фактом… Убедившись, что почва подготовлена, Ваня перешел во фронтальную атаку.

— А вот скажите, чем заменить ваш цемент, товарищи новороссийцы? Нечем! Даже золотом не заменишь! Нам требуется всего-навсего три вагона! И не в конце апреля, как запланировали в Союзцементе, не в середине, а завтра, в крайности — послезавтра. Иначе завод в срок не пустим. А приказ пятилетки — это все равно что приказ на войне!

Аплодисменты, шум голосов перемешались с отдаленным грохотом цементных печей, напоминавшим канонаду.

Первыми объявили себя мобилизованными комсомольцы мельниц. Вызвали на соревнование рабочих и мастеров смежных цехов: перекрыть сменное задание на девяносто тонн, а на дополнительный заработок приобрести облигации займа.

Всю третью смену мы провели на заводе. Пыль, будто дым сражения, застилала свет электрических лампочек. Постепенно я свыкся с грохотом. Он уже для меня не походил на артиллерийскую стрельбу, а скорее — на гул волн в штормовом море.

К Ельникову подбежали ребята, что-то прокричали ему на ухо. Ваня натянул спецовку и — к печам, на подмогу.

Председатель завкома нашел меня в цехе обжига.

— Ну, кажется, «чрево индустрии» насытим! — сказал он, облизывая запекшиеся губы. — Видал, какие у нас орлы!

Утром была послана телеграмма-«молния» Подклетнову: «Везем цемент».

…В теплую апрельскую ночь со станции Новороссийск отправлялся в Москву по «зеленой улице» тяжеловесный состав с различным оборудованием для новостроек столицы. К составу прицепили и три вагона с цементом до станции Подгорное. Даже темень не могла скрыть на дверях вагонов крупных меловых букв: «Даешь 5 в 4!»

III

В Подгорное мы возвращались в купе мягкого вагона. Удобства эти хотя и не были предусмотрены условиями командировки, но моральное право на них мы имели. Никого, кроме меня и Вани, в купе не было. Мы покачивались на пружинных диванах, накрытых белыми чехлами. Ваня вслух раздумывал:

— Мне надо образование пополнять… Поработаю еще с годок, а там подамся на учебу. Мечтаю на инженера… А возможно, буду врачом.

Он вскоре начал похрапывать.

Я глядел в окно вагона. Туча нависла недвижимой стеной. Накрапывал дождь. Через минуту-другую он разошелся. Крупные капли стучали по стеклу, словно предупреждали: «Торопитесь, торопитесь!» Торопимся. Цемент едет, едет, никуда не денешься — едет!..

…Замедляя ход, поезд приближался к станции Подгорное. Гудел страшной силы ливень. Ваня прильнул к окну.

— Наши вагоны! — вскрикнул он.

— Где?

— Да вон, на запасном!.. Тьфу!.. Неразгруженные!

— Может, не наши?

— Наши, наши!.. «Даешь 5 в 4!»… Почему их не разгрузили?

— Наверное, ночью пришли.

— Ну и что ж? На стройке ночей нету!

Поезд остановился. Я так и обомлел: море разливанное!

Ваня засучил брюки (новые и единственные!), прыгнул со ступенек вагона и — по колено!

— Пропадай все пропадом! — Он смачно выругался.

Мы шлепали по мутной холодной воде к заводской конторе.

Едва переступив порог, пожилая уборщица запричитала:

— Ой! Как выстиранные!.. Сымайте скорей одежу! Ой! Ой!

— Не раскиснем! — отмахнулся Ваня. — Директор где?

— Кудай-то поплыл… Да сымайте вы одежу!.. Гос-поди-и!..

Ваня схватил телефонную трубку.

— Силовую!.. Директор у вас?.. Мельницы!.. У вас Подклетнов? Да где же он? Клинкерный!..

Уборщица подсказала:

— По часам — обедать должон!

Мы помчались в столовую.

Подклетнов — там, в зале ИТР[10].

— Цемент на станции! — Ваня вытянул руки по швам.

— Знаю! Спасибо. Молодцы! Выручили… Часа два назад отцепили… Видите, что на белом свете творится!.. Сбрасывайте хламиды! Буду кормить вас по особому меню.

Сняв мокрые пальто и набухшие от воды ботинки, мы босиком последовали к директорскому столику. Только уселись, только притронулись к еде, как двери рванулись, точно от порыва ветра, и в столовую влетел рабочий в промокшем комбинезоне:

— Клинкерный затопило! Мельницы!..

Столовая вмиг опустела.

По заводскому двору со всех сторон неслись люди, кричали:

— Ве-едра!

— Лопаты-ы!

— Ве-едра, ве-едра давай!

— Метлы! Метлы!

— Пожарных! Скорей пожарных!

— Вы же босые!.. С ума сошли! — крикнул нам директор, вбегая в клинкерный склад.

Мы тоже вскочили туда, не зная, что делать, за что хвататься. Все завертелось перед глазами. Вода бурлила, словно хотела сорвать, смыть все препятствия на своем пути.

Весть об аварии на стройке цементного молнией донеслась в Подгорное. Железнодорожники, служащие учреждений, домашние хозяйки, старшеклассники и даже старики, которых со скамейки пушкой не подымешь, бежали к заводу, на аврал. Воду направляли в канавы, выносили в ведрах, выгоняли метлами из-под машин и станков.

Мы с Ваней вооружились ведрами. Я перестал ощущать холод. Ног не чувствовал, словно кто отрубил их. Иногда ведро выпадало из окоченевших рук, но я тут же подхватывал его, черпал мутную злую жидкость и тащил ее в канаву. Возвращался (сил уже едва оставалось) и с ужасом видел: воды будто и не убавилось!.. Однако это лишь казалось. Водяной зверь постепенно покорялся человеку. Не рычал, не бурлил, а только булькал.

Двое суток «плавала» стройка…

IV

Купанье в подгорненской купели не прошло бесследно: я заболел экссудативным плевритом. Лежал в постели, пил сладковатую салицилку. Температура поднималась до сорока. Временами бредил. Вера и Мария Яковлевна установили строгий карантин: чтение газет, телефонные разговоры, посещения друзей — ни в коем случае! Наконец температура стала нормальной, боли в боку прошли, хотя слабость еще была: ходил по комнатам как пьяный. Товарищи получили ко мне допуск.

Первым явился Ильинский:

— Здравствуй, болящий! Я на пять минут, только на пять, по дороге на вокзал. Еду в Курск. Опять в Курск!.. Ну как — очухался? Отлично! И упавший поднимается, и больной выздоравливает!.. Рюмку бы коньяку тебе, а?.. Нельзя? Почему? Плеврит как раз лечат спиртным, рассасывается… Подумай только: на КМА ветрогоны «посеяли» в земле семь тысяч метров обсадных труб! Что делается, мама родная!.. Под суд их надо, сукиных сынов: еду расследовать… Какая температура? Пульс? Диета?.. Отлично! Знаешь, что вчера на «летучке» было? Ой-ой-ой-ой-ой!.. Раскритиковали передовую в пух и прах! И чересчур теоретическая, отвлеченная, сухая, как вобла, и тэде и тэпе. Швер слушал, слушал, только губы вытягивал, а потом вдруг: «Спасибо за критику. Это моя передовая!» Все поперхнулись, а Терентьева, главного критикана, чуть удар не хватил! Князев (он, хитрец, знал автора!) говорит: «Ну что ж, критика снизу — свидетельство энергии и творческой инициативы коллектива!» А потом выяснилось: Швер на себя все взял, а писал передовую Драбкин — заведующий промышленным отделом обкома! Ха-ха-ха-ха!.. — Он строго, поверх очков, взглянул на меня. — Через неделю приеду. Чтоб вихрем носился по редакции!.. Мама моя, опаздываю!.. До свиданья!.. Да! Еще… Нет! Потом!.. Бегу. Прощай!..

Наговорил с три короба, на одном дыхании, что-то еще хотел сообщить, но раздумал, метеором принесся, метеором унесся. Прямо как Репетилов в «Горе от ума»!.. Ну и Лев Яковлевич: горит и на лету не гаснет!

В тот же день пришла Клава — оживленная, с неизменным синим огоньком в глазах. Высыпала из кулька в тарелку раннюю клубнику.

— Тебе витамины нужны.

— Борису бы в дом отдыха… — сказала Вера.

— В этом году мы не смогли выехать на дачу, — сокрушалась Мария Яковлевна.

Примчались Котовы: Нюся — с букетом цветов, а мой друг и начальник — с бутылкой портвейна.

Не узнав даже, как я себя чувствую, словно ничего со мной не было и быть не может, не пожав никому руки, Котов развалился на кушетке и затараторил:

— На ходу клюю носом, честное пионерское! Вера, дай подушку — хрр-хрр-хрр!

— Перестань паясничать, Шура! — остановила Нюся. — Как тебе не стыдно! Даже ни с кем не поздоровался!

— Разве?.. Виноват!.. Здравствуйте! — Он вскочил, сделал земной поклон и снова бухнулся на кушетку. — Всю ночь, понимаете, торчали в редакции. Юбилейный номер! Завтра же четырехлетие ЦЧО!.. Курить можно?

Ему было разрешено дымить папироской у открытого окна. Он уселся на подоконнике и сразу — «прямой наводкой»:

— Через несколько дней мы с тобой должны ехать в Подгорное за первым цементом; выездная редакция «Коммуны»!

Вера всполошилась:

— Да ты что, Котыч? Боре нужен отдых!

— На носилках, что ли, повезешь? — усмехнулась Клава.

Нюся тоже обрушилась на мужа:

— Ты эгоист, Шура!

Котов не сдавался:

— Все микстуры — буза! Лучшее лекарство — работа! Сразу вылечивает. А чтобы такое было наверняка… выпьем за здоровье Бориса!

Не выдержав предписанного врачом срока, я отправился в редакцию. Утром звонил Швер, просил, если могу, прийти. Почему-то очень и очень нужен.

Проходя мимо конференц-зала, я услышал шум голосов. Заглянул. А там — содом и гоморра: собрались литераторы.

Борис Дальний, захлебываясь, говорил о только что напечатанной статье Горького, в которой Алексей Максимович обвинял незадачливых критиков, «тренирующихся» на поисках стилистических «блох».

Ольга Кретова рассказывала о литовском Буревестнике, поэте Юлюсе Янонисе, первая книжка стихов которого на литовском языке была издана в Воронеже в восемнадцатом году. Поэт ушел из жизни незадолго до Октябрьской революции, но воронежские литераторы и до сих пор сохраняют добрую память о нем. Увидев меня, Кретова воскликнула:

— Вот Борис может подтвердить!

— Что именно? — Я подошел к Ольге.

— Это же правда, что Янонис дружил с твоим двоюродным братом Васей?

— Да.

— Они вместе состояли в подпольном ученическом кружке марксистов, и Янонис связал Василия с большевистским центром в Петрограде, правда?

— Совершенно верно! Знаю также, что их группа нелегально выпустила журнал «Наша мысль».

— Вот видите! А вы этого ничего не знаете! — обрушилась Кретова на своих собеседников.

— И помню стихотворение Янониса «Поэт», написанное на русском языке, — добавил я. — Особенно врезались в память строки: «Поэт — трубач, зовущий войско в битву и прежде всех идущий в битву сам!»

— Я настаиваю переиздать у нас книжку Янониса! — горячилась Кретова. — Какая музыкальность лирических строк, какая вера в победу нашей революции! Вы только послушайте его прощальные стихи:

…Я цветенья не дождался,

Но цветы растил я в сердце.

И, прощаясь, я предвижу

И приветствую расцвет.

В другом конце комнаты Наседкин спорил с драматургом Задонским о пьесе Михаила Булгакова «Дни Турбиных», поставленной в Московском Художественном театре. Этот спор тоже взял меня за живое. Но если ввяжусь в дискуссию, подумал я, мне не выбраться отсюда и через час. А надо к Шверу!

В кабинете редактора сидели Чапай и Котов. Швер стоял в открытых дверях балкона, курил.

— Задача боевая! — говорил он. — Выполнять ее надо безотлагательно, с полной душевной отдачей… А, Дьяков пожаловал!.. Вступил в строй?

— Во всеоружии!

— Ты и Котов — выездная редакция «Коммуны» на цементном! — объявил он. — Не уроните авторитета газеты!

— «Американку», шрифты и наборщика мы уже туда отправили, — сообщил Чапай. — Будете выпускать листовку.

— А как назовем ее? — спросил я.

— Уже решено: «За первый цемент»! — сообщил Котов.

— Прежде всего и главным образом надо мобилизовать подгоренцев на выпуск продукции к двадцать третьему июня — к годовщине речи Сталина о новых задачах, — сказал Швер.

Котов сиял. Ясно: он сформировал выездную.

На силовой башне Подгоренского цементного было укреплено красное полотнище: «Даешь цемент к 23 июня»!

Лозунг-то лозунгом, а вот как его выполнить? Желаемое явно расходилось с возможным. До сих пор из Харькова не поступила транспортерная лента. Ураганом выдавило стену в дробильном отделении. Мельничный цех еще полностью не устранил следов наводнения. На электростанции участились перебои с подачей тока. А цемент, хоть умри, надо к двадцать третьему.

В кабинете Подклетнова собрались главный механик, начальники цехов, бригадиры, несколько рабочих-ударников. Приехал заведующий промышленным отделом обкома Драбкин. Котов предложил создать оперативную тройку и назвать ее «Штаб производственного наступления». Начальником штаба стал Драбкин, помощниками — Подклетнов и Котов. Выработали твердый график работ. Под ним, как под присягой, расписались главный механик и начальники цехов.

Штаб командировал Ваню Ельникова, оправдавшего себя в Новороссийске, за транспортерной лентой в Харьков. (Ваню гордо именовали «уполномоченным пятилетки».) А пока что решили переносить горячий клинкер из туннеля в сарай мешками. Загрузку мельниц поручили передовым бригадам Молчанова и Радзюка. Они встали на круглосуточную вахту. Выездная редакция начала выпуск газеты-штурмовки «За первый цемент».

…Темный, как ночь, туннель. Согнутые под тяжестью мешков люди, похожие на большущих серых птиц, передвигались в душном подземном проходе. Не вытащить клинкер, будет завален весь туннель. И график сорвется…

— Давай-ка подключаться! — предложил Котов.

Мы напялили брезентовые куртки и штаны.

Первые мешки вынесли бодро. Котов подшучивал, подстегивал:

— Тащи, тащи!.. Воробьи и те пух в гнездо таскают!.. — И наставительно добавил: — Вперед не выдаваться, позади не оставаться!

Но чем дальше, тем трудней было выходить из тьмы на солнечный свет. Каждая минута казалась длиннее минувшей. Мы задыхались от горячего воздуха. Продолжайся выгрузка еще минут десять, ни за что не выдержали бы! Но пришла смена.

Котов и я, выйдя из туннеля, повалились на землю около сарая. Котов ненасытно курил. А я сидел, вытянув ноги, словно раздавленный: уши заложило, в горле сухота, в глазах темные круги. А тут еще — слабость после болезни.

Вдруг кто-то надсаженным голосом обратился к нам:

— На попятную? Воздушные ванны принимаете?

Это был Драбкин. Он тоже таскал клинкер, но в массе грузчиков мы его, такого же серого, как и все, не заметили.

— Ничего, выдюжим! — Он присел на корточки. — Папиросы есть? — Закурил. — Неужели Ельников не выцарапает ленту? Тогда сядем на мель, как пить дать!

— Ваня-то? — усмехнулся я. — Да он, если что, весь харьковский завод сюда притащит!

На вспотевшем лице Драбкина заиграла улыбка.

— Парень-то он, говорят, не промах… Вот что, братки… Двадцать третье — не простое календарное число. Цемента не выдадим, обком задаст нам жару!

Выгрузка клинкера мешками прекратилась. В слесарном цехе изготовили вагонетки. Наполненные клинкером, они ползли по туннелю.

Однажды в редакцию зашел Подклетнов. Он говорил по телефону с Ельниковым. Поезд, в котором ехал «уполномоченный пятилетки», застрял под Харьковом. Ваня ждал, ждал, пока откроется движение (путь преграждал потерпевший крушение товарный состав), и пешком в Харьков. На заводе поднял целую бурю. Тамошний директор рассердился. Ты, говорит, весь коллектив взбаламутил!.. На третьи сутки ленту отгрузили.

— Скоро получим! — удовлетворенно сказал Подклетнов. — Вы напечатайте об Иване, с портретом!

…Трое рабочих грузили в сухую мельницу разнокалиберные металлические шары. Движения были строго ритмичными. Через шесть часов бригада Молчанова завалила в мельницу семь тысяч шаров. Они грохотали в барабанах, подобно горному обвалу.

Другой бригадир, украинец Антон Радзюк, упорно добивался первенства. Тридцать лет он на цементных заводах, целый Эльбрус голубой пыли выработал, знает цену трудовой минуте. Был Радзюк, как говорят, заводской косточкой. Всегда во рту почерневшая короткая трубка, курит или нет, а трубка торчит. «Помогает блюсти внутреннюю форму», — объяснял он. И Радзюк обогнал молчановцев.

Пришел в редакцию (в это время был у нас Драбкин), сел на табурет, достал берестяную табакерку, набил махоркой трубку, задымил. Лицо его закрылось облачком дыма. Спокойно, как о самом обычном, сказал:

— Семь тысяч шаров за пять часов.

— Н-но-о?! — изумился Котов.

— Такого еще не было ни на одном цементном заводе не только у нас, но и в Германии! — радовался Драбкин, поглаживая остриженную под гребенку голову. — Здорово!

— Не было, так есть, на нашем! — заметил Радзюк. — Только покорнейше прошу до поры до времени — молчок. Дадим первый цемент к сроку — вот тогда, пожалуйста, пишите.

Перед рассветом, когда еще светились звезды, мы принесли из районной типографии (там приютилась наша «американка» и наборщик из «Коммуны») пачки отпечатанных штурмовок. Крепыш Драбкин, уже побрившийся (спать ему, как и нам, приходилось не более четырех часов), подтянутый, в гимнастерке цвета хаки, с нетерпением ждал нас. Он всегда тщательно просматривал газету и давал ей путевку в жизнь. На этот раз долго вчитывался в каждую строку нового, задуманного Котовым, отдела: «У них» и «У нас». В колонке «У них» сообщалось, что Япония после длительной подготовки напала на Маньчжурию… Индия поднялась против английского владычества… В американских городах разрастались забастовки металлистов. А в колонке «У нас» говорилось: «Пущен конвейер автозавода в Нижнем… Заработал московский «Шарикоподшипник»… Успешно прокладывается первая линия московского метрополитена…»

Довольный нововведением, Драбкин, читая, кивал головой:

— Толково, толково… Не на острове живем, не Робинзоны. Обязаны и отсюда, из Подгорного, видеть весь мир!

За час до начала первой смены штурмовки разлетелись по цехам.

…Наступила последняя ночь.

Все было наготове. Вот-вот должен начаться помол. Ни один человек из второй смены не ушел домой. Вместе с «ночниками» ждали торжественной минуты.

Но внезапно завод окутала тьма: авария на силовой. Темнота всех придавила.

В страшном напряжении мы стояли в дверях станции.

— Вентиль подвел. Вырвало прокладку, — объяснял Подклетнов Драбкину. — Упал вакуум…

Главный механик Гладков и его помощник Попов ожесточенно крутили вентиль паропровода.

— Жми, жми, Иван Михайлович! — сказал Попов главному механику, а сам вихрем взлетел по лестнице, к турбине. Застучал по верхней части круглого, как будильник, манометра.

Стрелка медленно двигалась: шестьдесят… шестьдесят пять… шестьдесят семь…

— Поше-ел! — закричал Попов.

— Гото-овсь! — подал команду главный механик.

Локомобиль стрелял, дергался, шипел.

— Непомерная нагрузка! — объяснил Подклетнов.

Стрелка ползла: шестьдесят девять… семьдесят…

Турбина ожила.

Вспыхнул свет.

Мельница начала молоть клинкер…

В штаб пришел Радзюк. Принес завернутый в холщовый платок теплый цемент. Осторожно, как что-то живое, положил на стол и развязал узелок. Помял в пальцах «серое золото».

— Ну как, Антон Устинович? — нетерпеливо спросил Драбкин.

— Хорош… Двухпольный!

— Успели!.. Успели… — ликовал Котов.

В это время вбежал, словно свалился с неба, «уполномоченный пятилетки».

— Лента на станции! — выпалил Ваня. — Принимайте!

Утром цемент грузили в вагоны.

Заводская площадь — в алых знаменах. На высоком щите «Героев пятилетки» были вывешены фотокарточки ударников. Среди них, в центре щита, поместили портрет Вани: из-под ухарски сбитой на затылок кепки торчал непокорный чуб и цвела улыбка…

Днем погрузку закончили.

На вокзал пришло чуть ли не все население Подгорного.

Эшелон, украшенный еловыми ветками, красными флажками, под громкие аплодисменты и крики «ура» отправился по «зеленой улице» в Воронеж.

Спустя две недели телеграф принес ошеломившую своей неожиданностью весть: ЦИК СССР присвоил Подгоренскому цементному заводу имя областной газеты «Коммуна».

Вторая глава

I

Вот и вторая пятилетка.

ЦЧО из колхозной становилась индустриально-колхозной областью. Реконструировались старые предприятия, строились и осваивались новые. К Липецкому металлургическому комбинату, к разработкам Курской магнитной аномалии, к ВоГРЭСу, к строительным заводам, Подгоренскому цементному имени «Коммуны» прибавился второй в СССР (после Ярославского) завод синтетического каучука — СК-2, необычный по технологии и оборудованию. Он вырос на левом берегу реки Воронеж. В его цехах обыкновенная картошка превращалась в каучук, так нужный народному хозяйству. СК-2 стал гордостью нашей промышленности, своеобразным индустриальным паспортом области.

— Срочное задание! — провозгласил Котов, вернувшись с планерки. — В воскресном номере даем полосу о нашем СК. За тобой, Борис, очерк строк на четыреста. Расправляй крылья, поднимай воротник (мороз-то двадцать два!) и лети, брат, на левый берег. Приземляйся у заместителя директора Иванова. Пропуск тебе уже выписан. Иванов предупрежден. Мужик он простецкий, разговорчивый, в руках у него, понимаешь, вся история завода: от первых котлованов до теперешних дней!.. Попутного тебе морозного ветра!

Иванов — блондин, с открытым лицом, с торчащими тремя карандашами из карманчика серого в полоску пиджака, встретился со мной в вестибюле заводоуправления. Повел в кабинет, предложил стакан чая:

— С морозцу — хорошо! И вольготней беседовать!.. Ну так: что вас интересует в нашем волшебном царстве?

— Все, буквально все! И люди, и машины, и вот эти небоскребы. — Я указал на фотоснимок, висевший на стене. — Что это такое?

— О-о, творческие башни! Но они не из «слоновой кости», — засмеялся Иванов. — Они, так сказать, знамение времени: аппараты для очистки газа — скрубберы. Вы сейчас их увидите. Тридцать шесть метров высоты! Очень капризные. В них не должно быть и малейшего отверстия… Есть у нас такой Паша Панченко, комсомолец. Так он карабкался по скрубберам до самой макушки, проверил заклепки… как вы думаете, сколько их?.. четырнадцать тысяч!.. Бесстрашный верхолаз!

— Я слыхал, товарищ Иванов, что за год или даже меньше строители вынули миллион кубометров земли и уложили десять миллионов штук кирпичей.

— Точно. Но больше того. Установили и наладили синхронные моторы, компрессоры, десятки цистерн, насосов, смонтировали подстанцию, протянули теплофикационную магистраль… А знаете, кто все начал?.. «Ударный батальон пятилетки»! Смотрите!

Он подвел меня к щиту, на котором были расположены десятки фотоснимков.

(Осень 1931 года… Четыреста юношей и девушек переправляются на левобережье. Там — пустырь. Лежат горы кирпича, щебня, бутового камня. Вбиты в землю столбики с фанерными дощечками: «Цех полимеризации», «Газовый цех», «Печной цех»… Одни названия. А где же завод?..

— Это и есть, вернее сказать — здесь будет завод синтетического каучука, — говорит начальник строительства Матвеев. — Дело за малым: надо построить! Для того вас и завербовали.

— А жить где? — спрашивает командир «батальона».

— Сначала разместитесь в фанерных домиках…

— Ну и что ж! Мы, как котята: куда ни брось, на лапки становимся!

— Молодцы!.. По правде говоря, фанеры пока нет. Но скоро поступит. А покуда вон, видите, стога сена? Разбирайте! Замечательная постель!

— Кровь у нас молодая, товарищ начальник. И на холодной земле горячо!.. А будет чего есть? Или тоже — сено?

— Будет и хлеб, и сливочное масло, и мясцо, и сахар — все будет!

— Спасибо! — Парень оживляется. — Ребята! За сеном — шагом марш!

…Студеный, метельный декабрь. Сверкают, как клинки на поле битвы, ломы, кирки, лопаты. За восемь часов «ударный батальон» вздыбливает две тысячи кубометров окаменелой почвы. Черные горки покрывают километровый путь от ВоГРЭСа до строительной площадки СК.

Воет пурга. Люди работают в белой колючей мгле. Гнут длинные железные трубы. Железо холодным огнем жжет руки. Матвеев велит подать на узкоколейку «кукушку». Паровозик подкатывает к работающим, облаками пара обогревает парней и девушек.

Не теплее и под крышами строящихся цехов. Матвеев наполняет пустые жестяные баки горящим углем и развешивает «фонарики» по стенам, включает, как, смеясь, говорят строители, «центральное отопление»…)

— Так вот и работали! — закончил свой рассказ Иванов у щита с фотоснимками.

Подошел к сейфу, звякнул связкой ключей, достал газету.

— «Юнион»… Тридцать первый год, восьмое мая… Издает ее один из крупнейших концернов Америки «Юнион Карбайд энд Карбон корпорейшен». Этот концерн производит, в числе прочих продуктов, и химические… — Иванов быстро листал газету. — Вы знаете английский?.. Я переведу… Незадолго до кончины знаменитого Эдисона (он умер в тридцать первом) корреспондент «Юнион» задал ему вопрос: «Известно ли вам, мистер Эдисон, что русские большевики приступают к промышленному производству синтетического каучука? Ваше мнение?»

Иванов молча пробегал газетные строки.

— Ну, ну, и что же Эдисон? — нетерпеливо спросил я.

— А Томас Эдисон ответил коротко: «Ит из абсурд андертейкинг»! — что значит: «Нелепая и невозможная затея!» — Иванов широко улыбнулся.

— Оказывается, и выдающийся изобретатель может не признавать осуществленный синтез?

— Как видите!.. Эдисон берет под сомнение истину, не верит в нее, как, скажем, в искусственный виноград. А монополисты ему благодарны за такое «откровение». Боятся, чтобы не сузился рынок натурального каучука. Их капиталы могут заплакать!.. Я храню этот номер газеты, как «ошибку Эдисона».

— Позвольте записать?

— Пожалуйста!.. Лх, черт, забыл!.. Как бы он не ушел… Простите.

Иванов позвонил по внутреннему телефону в печной цех.

— Ходоревский на месте?.. Пусть покуда не отлучается!

Сделав в блокноте запись, я обратил внимание на лист белой бумаги, вставленный в узкую деревянную рамку. На нем в одну строку было выведено:

2C_2H_5OH → 2H_2O + C_4H_6 + H_2

— Формула академика Лебедева, творца синтетического каучука, — объяснил Иванов. — Она позволила ему разработать производство бутадиена из винного спирта, изучить его полимеризацию. Знаете, что такое бутадиен? Это газ, возникающий при сухой перегонке каменного угля. Бутадиен можно получить также искусственным путем… Формула Лебедева — одно из чудес, сотворенных гением человека, жемчужина мысли!

— Ваш СК-2 и, разумеется, ярославский СК-1 — совершенно убедительный ответ Эдисону… Да-а… за такой срок — и такой отгрохать заводище!

Иванов посмотрел на часы:

— Обеденный перерыв кончился. Идемте!

Не один час мы провели в цехах. Иванов показывал огромные автоклавы, гигантские скрубберы, печи для разложения спирта, похожие на небольшие домны, объяснял технологию производства, рассказывал о людях.

— У нас, не соврать вам, каждый пятый или рационализатор, изобретатель, или человек, совершивший трудовой подвиг. Попадаются порой, но это исключение, и нравственные уроды. От них освобождаемся немедля!.. Я наблюдаю удивительную влюбленность людей в производство. Их не гонит, кажется, так говорил Маяковский, никакая палка, а они сжимаются в стальной дисциплине!.. Вот как раз тот товарищ, которого я хотел вам представить… Саша! — Иванов позвал проходившего по цеху худощавого юношу. — Знакомьтесь: аппаратчик Саша Ходоревский… Совершил геройский подвиг.

— Что вы, товарищ Иванов, разве я один?..

— Не скромничай, Саша. Ведь чуть жизнью не поплатился!

— Что было, то прошло, товарищ Иванов… Простите, спешу.

Мы продолжали вдвоем ходить по заводу.

— А что за подвиг совершил Саша? — спросил я.

— Предотвратил большую беду!.. На электростанции произошла авария, выключился свет. В печах накапливался газ и через форсунки начал вырываться наружу. Пламя, клубы дыма, одним словом — пожар! Ну, естественно, прекратили подачу спирта, нефти. Бросились к моторам крутить вручную. Надо было, чтоб заработали насосы и выталкивался газ из печей. Насосы заработали, и газ выгонялся, но из одной печи — никак! Тогда Саша схватил огнетушитель, поднялся по лестничке к угрожающей печи и обуздал пламя. Потом увидел оказавшийся почему-то под лестницей другой огнетушитель, хотел загасить последние огоньки, и вдруг вместо пены — струя спирта.

— То есть как спирта?

— Самого настоящего! Один негодяй (мы его отдали под суд) похитил спирт и припрятал в баллон огнетушителя. Пламя охватило Сашу. Он свалился в огненную лужу. Еле спасли парня.

— Об этом можно написать?

— Почему нет? Не секрет, что наше производство таит некую опасность.

— Были еще происшествия?

— Пока, как говорится, бог миловал.

Мы вернулись в кабинет замдиректора, когда уже смеркалось. Иванов зажег плафон и настольную лампу. Мягкий свет разлился по комнате. Я вновь начал рассматривать формулу Лебедева.

— Скоро синтетический каучук, — сказал Иванов, — будет главенствовать в резиновой, автомобильной и авиационной промышленности, знай наших! Уже в этом году советские автомобили наденут покрышки из советской резины! Вот вам и «нелепая затея»!

У меня мелькнула мысль:

— Но и машины и каучук надо проверять в действии, не так ли?.. И на самых трудных дорогах!

— Безусловно.

— А вы читали в «Известиях», что московский автоклуб намерен этим летом устроить спортивный пробег через Каракумы на машинах разных марок?

Он, очевидно, понял, к чему клонится речь. Глаза у него засветились.

— Хм!.. А что?..

— А то, что не отправиться ли в пробег на отечественных машинах, с покрышками из воронежского каучука!

— Что вы думаете!

— Вот я и думаю об этом. Предпримем, разумеется, нужные шаги.

— Заманчиво, черт подери, и с политической да и с экономической сторон… Но захотят ли москвичи ломать план?

— Сагитируем! Докажем, что надо не просто спортивное соревнование, а пробег, как смотр всей продукции автомобильной промышленности. И, конечно, СК-2.

— По-моему, дело стоящее!

— Нет, вы только представьте, товарищ Иванов, — решительно заговорил я. — Советские «газики» и ЗИСы с покрышками из нашего синтетического каучука покоряют черные пески, несут нашу марку, как знамя второй пятилетки! А?.. К тому же в пути — по скольким республикам пройдут наши автомобили! — можно проводить большую агитработу!.. Ну? Как? Действовать?

Иванов дружески хлопнул меня по плечу:

— Действуйте! Я — ваш союзник!

II

«Быть или не быть такому автопробегу?» — задавал я себе гамлетовский вопрос, возвращаясь в редакцию. Заводской автобус, в котором ехали «каучуконосы» (так называли себя работники СК-2), катился по скованной морозом реке — ближайшей к городу ледяной дороге. Я не прислушивался ни к шуткам, ни к частым вспышкам смеха, а думал об одном. Автобус представлялся мне машиной пробега, я — его участником, спецкором «Коммуны», дорога рисовалась трассой через пустыню, снежные наметы вдоль пути — барханами Каракумов…

«С чего начинать? — гадал я. — Обсудить с Котычем, а затем со Швером?.. А не получится ли, как с поездкой в Сельхозакадемию? Оба отмахнутся да еще съязвят, скажут, совсем рехнулся!.. А если подключить к «заговору» Клаву?.. Пожалуй, Швер рассердится, использую, мол, их добрые отношения. Потом и не пытайся доказывать ему, что «дважды два четыре, а не стеариновая свечка»!.. Все-таки, пожалуй, надо прибегнуть к геометрической аксиоме: «через любые две точки проходит прямая, и притом только одна»! Решено: к Шверу, только к Шверу!»

А Швер среди дня (покуда я был на заводе) взял да и уехал с Варейкисом в Тамбов, на завод «Ревтруд», где после реконструкции начали выпускать турбогенераторы. Вернется, сказали, дней через пять. Что ж, придется запастись терпением. А пока — никому ни звука.

Как ни в чем не бывало я пришел в отдел и уселся за очерк.

(В «Коммуне» за минувшие полгода жизнь тоже не стояла на месте. Вернулся из Фатежа в аппарат редакции Прудковский. Морев стал собственным корреспондентом «Коммуны» по Рассказовскому району. Калишкина назначили коммерческим директором книгоиздательства. Терентьев сел сразу на два стула (хорошо, что не «между»!): заведует внутренней информацией и плюс — председатель месткома. А Клаву чуть волки не съели. Самые настоящие, без кавычек!.. Недели две назад ее командировали с бригадой редакции в отстающий по хлебопоставкам Архангельский район. Почему-то она задержалась и потом одна догоняла бригаду. Поезд пришел поздно вечером на маленькую, занесенную снегом станцию. До районного центра — километров пятнадцать. Неужели сидеть до утра на ледяной станции?.. Подошел старик в тулупе, предложил подвезти. Лошадь, говорит, сытая, в момент доставлю. Клава узнала, что теперь в деревне спокойно, колхозы очищены от кулачья, при машинно-тракторных станциях созданы политотделы, они наводят порядок в колхозах, чего же опасаться? Почему не воспользоваться услугами старика? И согласилась. А старик этот оказался раскулаченным, пронюхал, что везет журналистку, остановил лошадь посреди леса: «Плант приехала исполнять? На хлеб наш заришься?.. А ну, слазь к чертовой матери, в гости к волкам!» Поблизости и впрямь слышались волчьи завыванья. Клава поняла: остаться ночью в лесу одной, безоружной — это на погибель! Затряслась от страха, но виду не подала. Пригрозила: «Езжай, а то пристрелю! — и опустила руку в… пустой карман пальто. — Считаю до трех!» Возчик опешил. «Ну, ну, не балуй, барышня…» Стегнул лошадь. Весь остаток пути Клава стояла на коленях в розвальнях, не вынимая руки из кармана. Подъехали к Дому приезжих. Возчик, не взяв денег, стремительно укатил.)

Очерк «Ошибка Эдисона» я сдал в срок. Его поместили в очередном номере газеты.

А Швер все не появлялся. На третий день томительного ожидания меня вызвали в «Подъем»: заседала редколлегия.

(У воронежских писателей за это время тоже произошли немаловажные дела. Ольга Кретова стала постоянным корреспондентом «Литературной газеты». Николай Задонский послал на международный конкурс атеистических произведений одноактную пьесу и получил премию. Из Москвы приехал Федор Панферов, поселился в обкомовском доме отдыха «Репное» и работал там над третьей книгой романа «Бруски»; иногда наведывался к писателям покалякать о делах литературных. Но самым примечательным событием было выдвижение Филиппа Наседкина. Его избрали председателем оргбюро Союза писателей (в Воронеже создавалось областное отделение), а заместителем — Швера. Вскоре Филиппа вызвали в Москву на совещание. С ним беседовал Максим Горький. Филипп был взволнован теплым, отцовским разговором. Осмелев, оставил Горькому для отзыва «Зеленое поле».)

В «Подъеме» никак не клеился очередной номер: в макете образовалось «белое пятно». Наседкин предложил очерк Прудковского о новых людях села.

— Так только же в прошлом номере поместили его повесть «Бригада», — сказал Подобедов. — Антракт нужен.

Кретова настаивала на критическом обзоре новинок художественной литературы, опубликованных в столичных журналах. Борис Дальний рекомендовал подборку стихов молодых поэтов.

Слушая различные предложения, редактор листал материалы.

— Ребята! А что, если тиснуть статью товарища Драбкина, на экономическую тему? — Подобедов достал из папки десяток скрепленных страниц. — И содержание и заголовок подходящие «Звезды индустрии».

Редактор заговорил о статье.

И тут меня вдруг осенило: «К Драбкину надо! С ним все обмозговать. Он же говорил на СК-2, что мы-де не Робинзоны, обязаны видеть весь мир. Если Драбкин поддержит — это уже полпобеды. Тогда и Швера легче уговорить!»

Мысль, что именно так надо поступить, настолько захватила меня, что я съежился на стуле.

И в этот момент в редакцию влетел Задонский.

— Гибель старого мира! — патетически воскликнул он, потрясая рукописью. — Товарищи члены редколлегии! — официально-торжественным тоном произнес он. — Предлагаю вашему вниманию пьесу «Смерть старого хозяина»!

Подобедов вытаращил глаза:

— Откуда ты взялся, друг мой Горацио?

— Из аптеки. Замучила бессонница.

И, откинув назад свисавшие на уши светло-каштановые волосы, Задонский начал «выдавать» триста слов в минуту. Остановить его было невозможно.

— Шесть женских ролей! Пружинистый сюжет! События развертываются с четырнадцатого века и до наших дней… простите!.. с четырнадцатого года. Ак-ту-аль-ней-шая тема! Расстановка классовых сил учтена. С идейной стороны — все в порядке. Действуют: помещик, сахарозаводчик Гордеин (одна фамилия определяет зерно образа!); его дочь Галя, которая по ходу пьесы перевоспитывается в советскую патриотку. Далее: секретарь партячейки, два прапорщика, эсерствующий химик, рабочий Семен (он чуть прихрамывает — краска для актера), кулак Гаврила Ионыч (сами понимаете — хлеб в яме!), председатель завкома, двое комсомольцев, батрак…

Дальше я уже не слушал Задонского. «Идти, сейчас же идти!»

— Спасибо, Николай Алексеевич, — сказал Подобедов. — Прочтем твою пьесу. Оставь.

Я стремительно встал.

— Максим, разреши уйти. Срочно надо в обком!

Подобедов отпустил.

На лестничной площадке меня перехватил выскочивший из комнаты Задонский:

— Есть, старик, дело!

— Некогда, Коля!

— Полторы минуты. Предлагаю соавторство.

— Что-о?

— Соавторство! Вместе писать пьесу… Не, не, не, не, не отбрыкивайся! Слушай!

— Я в драматургии — ни бум-бум!

— Бро-ось! Ты владеешь диалогом. Ш-ш-ш!.. Владеешь — не спорь! А я — сюжетом. Закручу не хуже Скриба! Минимум сто театров поставят — полная гарантия!.. О клубах и не говорю. Заказ дает… не удирай, еще полминуты!.. дает Госстрах… Ш-ш-ш!.. Деньги — на бочку. Тема: страхование имущества от огня. По ходу действия: поджог, горят сразу два дома…

— Коля, я знаю: ты мертвого способен уговорить! Но я, пойми, занят сейчас совсем другим. У меня тоже все горит!..

Задонский разочарованно вздохнул:

— Пожалеешь, старик, пожалеешь!..

Я сбежал по лестнице. Посмотрел на часы. Пора!

Драбкин выслушал мою пространную речь. Задумался. Его маленькие подслеповатые глаза почти совсем прикрылись.

— По пескам Каракумов, говоришь?

— Да. И по бездорожью.

— Так, так… С редактором беседовал?

— Пока нет.

— Ох, и хитер ты! — Драбкин покачал головой. — Тут, конечно, все дело в Варейкисе, как он на это посмотрит… В нашем собственном доме уйма всяких дел.

— Каракумы тоже наш дом!

Я рассказал об «ошибке Эдисона», сослался на мнение Иванова.

— Это все верно… Дело вроде и сложное и простое. — Драбкин провел ладонью по гладко выбритым щекам. Молчал.

— Вы сумеете поговорить с Варейкисом, я уверен.

— Хорошо бы не мне, а Шверу.

— Но вы-то «за»?

— Я?.. — Он опять задумался. Прошелся по кабинету.

— Тут нельзя терять ни одного дня, — подсказал я.

— Ладно! На такое не грех пойти!

Я уходил из обкома с бьющимся от радости сердцем.

III

Не так просто было поймать Швера. В день приезда он до поздней ночи просидел на заседании бюро обкома. На следующее утро заглянул в редакцию на несколько минут. Я тут же — к нему. Но Клава меня опередила. Она стояла посреди кабинета и взволнованно твердила:

— Все равно полечу! Все равно!

— Перестань болтать глупости! — Швер был вне себя. — Никуда ты не полетишь!

— Нет, полечу, полечу! — упрямо повторяла она. — Хочу посмотреть в глаза небу!

— Тогда можешь лететь ко всем…

Увидев меня, он оборвал фразу.

— Перестань кукситься, — успокоительно сказал Швер. — Известно, что у некоторых девушек отсутствие разумных доводов заменяется слезами.

Молча проглотив обиду, Клава круто обернулась и вышла в приемную.

Швер носился по кабинету, спотыкаясь, задевая кресла.

— Вот же упрямица! Вздумала лететь на учебном самолете!

(«Упрямство ли? — подумал я. — Скорей всего, одно из проявлений кипучей энергии. Это она  с а м а!»)

— Недавно в лесу ее чуть не погубил возчик-кулак! Теперь, видите ли, «хочу посмотреть в глаза небу»!.. — У Швера вырвался желчный смешок. — Начиталась всякой лирической чепухи!.. А воспаление легких схватит?.. Или, глядишь, разобьется? В такую погоду — пара пустяков.

— Наша молодость, Александр Владимирович, полна рвений. Ты сам по себе знаешь… Молодость зовет и в небо, и в океан, и… в пустыню! — Последнее слово я особо подчеркнул, намереваясь вслед «послать шар в лузу».

— Непрошеный заступник! — раздраженно буркнул Швер. — Молодость прежде всего требует благоразумия!

Он схватил со стола коробку папирос, сунул в карман.

— Ухожу на областное совещание трактористов. Если что ко мне, — завтра, или даже послезавтра! Совещание продлится два дня.

Я досадовал: «Эх, елки-палки! Время убегает!.. Можно все упустить!»

Клава стояла в приемной.

— Борис! — позвала она. — Завтра в восемь утра ты должен быть у памятника Никитину.

— Назначаешь свидание?

— Да! Хочу, чтобы ты поехал со мной на аэродром.

— Ты что задумала, Клава?

— Завтра увидишь!.. У памятника нас будет ждать служебный автобус.

— Полетать захотелось?

— Друг ты мне или нет?

— Почему так ставишь вопрос?

— Если друг, то поедешь. Я прошу. Я… я… настаиваю!

…Серебристое утро. Иней окутал деревья, упал на крыши домов, на землю. Под солнечными лучами все изумрудно горело. Зеленый, свежеокрашенный автобус мчался за город. Мы с Клавой подскакивали на сиденьях. Она была в наглухо застегнутом пальто, шлеме и авиационных очках. Сказала, что будет летать над Воронежем в «Авро». Беспокоиться за нее не надо. Пилот опытный: инструктор летной школы Осоавиахима. Зато какой материал!

— Оторваться от земли на много-много метров — прекрасно! — горячо говорила она. — Мне надо, чтобы ты наблюдал за полетом. Передашь свое впечатление, а я впишу в свой очерк. Теперь понимаешь, почему я тебя позвала?

— Но ты поступаешь, так сказать, супротив воли редактора!

— Да!.. Александр Владимирович после случая в лесу вообще не хочет меня пускать ни в какие вояжи. Поэтому я с ним и сцепилась… Тогда мне вообще не надо быть журналисткой!

Дул порывистый ветер, обжигая лицо. В небе, до этого прозрачном, повисли плотные облака.

Клава смело забралась в кабину. Летчик стал привязывать ее к сиденью широким, как у пожарных, поясом.

— Зачем?.. Разве можно выпасть?

— Так положено. А потом, мы же будем виражить! Вы просили…

Аэроплан побежал по стартовой дорожке.

Я следил за полетом.

Вдруг «Авро» замер в воздухе, перевернулся раз, другой, третий.

— Экий ч-черт! — послышался голос Швера.

Засунув руки в карманы пальто и подняв низкий кожаный воротник (наверно, насквозь промерз), Александр Владимирович прерывисто дышал.

Машина штопором падала вниз.

Швер весь сжался, изменился в лице.

«Авро», сделав еще два-три виража, пошел на посадку.

Из кабины медленно, как провинившаяся девочка, вылезла Клава. Увидела Швера. Бросилась к нему. Ткнулась головой в грудь.

Он обхватил ее обеими руками.

— Ну… как? — волнуясь спросил Швер.

— Оч-чень хорошо! — Клава вскинула голову.

Швер еще крепче обнял ее и поцеловал в разгоревшуюся от мороза щеку.

С аэродрома возвращались в редакторском «фордике». Швер, дымя папиросой, посматривал на Клаву. Она торжествовала: и твердость характера проявила, и полет был великолепен.

Меня подмывало заговорить со Швером о пробеге. Но я понимал, что обстановка не та, да и настроение у него не для такого разговора. Пошлет к черту — и все!

«Фордик» остановился у подъезда «Коммуны».

— Выматывайтесь! — весело сказал Швер. — Клава! Подготовь очерк. Вернусь к вечеру. Размером не ограничиваю.

И уехал на продолжавшееся совещание трактористов.

В конце дня Александр Владимирович подписывал в набор очерк о первом воздушном крещении отважной журналистки. Показал мне заголовок, сделанный его рукой: «Оч-чень хорошо!»

— Очень хорошо! — одобрил я, заметив про себя, что редактор в отличном настроении.

— Люблю такие сюрпризы! — признался он.

— Есть еще один сюрприз. Надеюсь, тоже приятный, — сказал я, «идя в атаку».

Против моего ожидания, Швер слушал меня с глубокой заинтересованностью. «Понял, конечно же понял, что это даст для авторитета «Коммуны», для СК-2, для всей страны!» — обрадовался я. Но чувствовалось, что в душе у Швера борьба: сказать «да» — не может, не поговорив с Варейкисом, сказать «нет» — язык не поворачивается.

— Одна — в небо, другой — в Каракумы… — сморщив нос, проговорил он. — Мало тебе черноземных полей, захотелось в пустыню?.. А в деревню кто поедет? Скоро посевная, завершение коллективизации. Каждый человек в редакции на вес золота. А ты собрался… ишь куда!

— Почему я?.. В пробег от нас может поехать кто-нибудь из местных писателей… — тусклым голосом произнес я.

— Не юли. По глазам вижу, что готов хоть сию секунду прыгнуть в каракумовскую автомашину!

— Ну ты и психолог, Александр Владимирович!

— А ты — никудышный дипломат.

— Почему никудышный?.. Я уже переговорил с Драбкиным, с заместителем директора СК-2… Они двумя руками — «за»!

Швер в изумлении припал к спинке кресла.

— Успел обработать?! Своего редактора, выходит, заложил накрест шестами, как медведя в берлоге?

— Александр Владимирович! Я никогда не принимал тебя за топтыгина, а твой кабинет, прости, за берлогу! Просто решил облегчить тебе решение вопроса… у Варейкиса.

— Гм, гм!..

Он по свойственной ему привычке затряс ногой под столом, помедлил несколько секунд, сверкнул на меня стеклами очков и снял телефонную трубку.

— Иосиф Михайлович! Прошу принять меня по крайне важному вопросу… Нет, отнюдь не пустому, а… пустынному!

И раскатисто засмеялся.

Третья глава

I

Шестое июля 1933 года.

Площадь Центрального парка культуры и отдыха в Москве.

Через полчаса — старт автомобильного пробега Москва — Каракумы — Москва.

На мне — голубовато-серый комбинезон с круглым кумачовым знаком на груди: «МАК»[11], защитная фуражка с темно-синими очками, брезентовые сапоги, полевая сумка на боку.

Что это — сон?.. Кинофильм?..

Да, кинофильм, еще никем не заснятый, никем не виденный. Постановщик — наша Жизнь. Участвуют в нем девяносто шесть человек, одиннадцать (с брезентовыми тентами) грузовых машин, шесть легковых и четыре импортных, взятых для сравнения выносливости с советскими автомобилями.

Не верится, все еще не верится, что произошло именно так, как было задумано!

Варейкис сразу и горячо одобряет инициативу изменить идею и задачи автопробега.

С письмом Варейкиса, с неистребимой надеждой на удачу я еду в Московский автоклуб, где уже создан оргкомитет.

Перед кабинетом командора Мирецкого — человек десять: проживающие в столице иностранцы. Они осаждают секретаря оргкомитета — низкорослого молодого толстяка, со спортсменской выправкой. Он смущенно покашливает, спокойно выслушивает просьбы.

— Возьмите меня в пробег!

— На собственной машине! Никаких ваших затрат!

— Пожалуйста, если надо, сделаю денежный взнос!

Секретарь устает объяснять:

— Никак невозможно, господа, никак! Состав участников окончательно закрыт!

«Опоздал! — думаю я. — Но это же старый вариант!» Сажусь в очередь на прием к Мирецкому. Терпеливо жду.

— Вы откуда, товарищ? По какому вопросу? — спрашивает меня секретарь.

— Из Воронежа. С письмом от Варейкиса.

— Что же вы не сказали?! Проходите, прошу вас.

Секретарь впускает меня вне очереди в кабинет командора.

Мирецкий читает письмо. Его мохнатые брови ползут на лоб.

— Никому из нас такое и в голову не приходило!

— Нам вот пришло, товарищ Мирецкий! Это инициатива завода СК-2 и редакции «Коммуна». Варейкис, как видите, поддерживает.

Командор тут же созывает внеочередное заседание оргкомитета. Наше предложение принимается. Маршрут пробега решено изменить: на обратном пути в Москву — заезд в Воронеж. Пяти машинам присваивается имя «Коммуны». Меня оставляют в оргкомитете, подключают к работе пресс-бюро.

— Трубите во все трубы о задачах нашего пробега! — наказывает Мирецкий.

Ежедневно я передаю информацию в печать.

Центральные газеты пестрят заголовками: «Советский автомобиль перед решающим испытанием», «Синтетический каучук держит экзамен», «Из Москвы — через пустыню Каракум — в Москву!..»

Сорок семь предприятий в стране начинают соревнование за высокое качество материалов для машин пробега.

Арбитром соревнования объявляет себя газета «Известия».

«Коммуна» шлет на СК-2 выездную редакцию (ее возглавляет Котов). Выпускается листовка «В пустыню Каракум!», призывающая коллектив завода изготовить для пробега высокий сорт каучука.

«Три тонны есть!» — телеграфирует оргкомитету в конце апреля Иванов.

На первомайской демонстрации в столице делегация комсомольцев-ударников СК-2 (в ней шагаю и я) несет через Красную площадь на носилках янтарную глыбу. Высоко держим плакат: «Советский синтетический каучук для Каракумского пробега выдан!»

Вскоре в автоклубе раздается правительственный звонок:

— На каких это машинах, дорогой товарищ Мирецкий, вы собираетесь ехать в Каракумы?

— На «газиках» и ЗИСах.

— А кто вам их выдаст?.. Без разрешения правительства вам на автозаводах и винтика не дадут.

— Так мы предполагали позже… Думали, что…

— Вы просто не додумали!.. Сейчас же приезжайте в Совнарком.

Мирецкий — на приеме у председателя Совнаркома. Подробно обо всем информирует, показывает письмо Варейкиса.

Шестнадцатого июня Совнарком принимает постановление: пробег разрешить, маршрут утвердить, Горьковскому автозаводу и московскому ЗИСу выделить легковые и грузовые автомашины, сходящие с конвейера (без специальной подготовки), во всех республиканских, краевых и областных центрах, по пути следования автоколонны, учредить комитеты содействия пробегу.

Тем временем в автоклуб продолжают идти просители — автомобилисты-любители. Самым настойчивым оказывается длинноволосый, сильно близорукий молодой инженер автомоторного института Костя Панютин. Он приходит каждый день, упрашивает. Мирецкий непреклонен: список участников закрыт.

Тогда Панютин обращается за протекцией к корреспонденту «Известий» Эль-Регистану, самому, по мнению Кости, авторитетному и пламенному патриоту пробега:

— Помогите!

— Я не командор, Костя!

— Упросите его!

— Милейший кунак! Легче заставить верблюда летать, чем Мирецкого изменить решение!

— Уговорите!.. В ваших руках моя жизнь!

— Ого! Это же почему?

— Вызов на признание?.. Извольте!.. Собираюсь жениться на очаровательной девушке. Вы бы видели ее: живой цветок!.. Она сказала: «Выйду за тебя, если будешь участником Каракумского пробега!»

— Какая она, ай-яй-яй! Ультиматум?

— Ультиматум любви!

Мирецкий решительно отказывает и ходатаю Панютина.

А Костя тем временем поспешил уволиться из института ради участия в пробеге. И все ходит и ходит в автоклуб.

Появляется он и на старте. Теплится надежда: «А вдруг?»

Наступают волнующие минуты.

На трибуне — Емельян Ярославский, секретарь Партколлегии ЦК ВКП(б). Он напутствует каракумовцев:

— Путевку в Каракумы вам вручает правительство. Уезжаете вы разведчиками, возвращайтесь героями-победителями!

Над парком плывут звуки «Интернационала».

Раздается команда Мирецкого:

— По машинам!

Меня провожают приехавшие в Москву Вера, Клава и Швер.

Прощальные поцелуи. Серьезные и шутливые наставления.

Хор автомобильных сирен.

Рукоплесканья.

Поют трубы.

Ветер раздувает кумач на флагштоках и алый стяг на командорском «газике».

Старт!

Впереди — десять тысяч километров.

II

Я еду в легковом «газике» номер пять имени «Коммуны». Водитель — крупноносый, с удивительно спокойным взглядом серых глаз, москвич Жорж Линда. В одной машине со мной: инженер Ветчинкин и представитель Горьковского автозавода Желнорович. Два антипода: первый — молчаливый, с болезненно-серым лицом, второй — с виду боксер тяжелого веса, беспокойный, шумливый.

Первые километры…

Крутите, крутите ручки киноаппаратов, други Тиссэ и Кармен! Нацеливайте киноглаз на всю страну!

Кадр за кадром начинает сниматься фильм-жизнь.

Короткая остановка — древний Владимир.

Поздний вечер. А встречающих — тысячи. Гремит оркестр.

Тут же, у машин, при свете фар, молодежь пускается в пляс.

Водитель-рационализатор Сандро Каспаров (остроплечий, с могучей грудью узбек) кружит в вальсе девушек… Шофер-атлет, харьковчанин Сеня Уткин, лихо танцует краковяк… Контролер Савицкий — низенький, круглый, как головка голландского сыра, отплясывает камаринского. (Вот тебе и две ночи без сна!) Саша Ходоревский (взяли в пробег за подвиг на заводе) тоже вальсирует…

Выезжаем за город. Тьму разрезают кинжальные лучи фар.

Окончательно подкошенный вихревой пляской, непробудно спит Савицкий, перевесясь через борт грузовика.

От сильного толчка он вываливается, как мешок, на мягкий грунт дороги.

На помощь кидаются Линда и Желнорович.

— Разбился?!

В ответ — сопящий храп.

Они встряхивают, поднимают «живой труп» и — в машину.

Город Горький.

К нам присоединяются две полуторатонки и шесть автозаводцев.

Теперь нас — сто два участника и двадцать три машины.

Прием в комитете содействия. Вечер.

Дежурный по колонне комсорг Саша Черкасский — белоголовый и голубоглазый, наполненный энергией, как баллон кислородом, во всеуслышанье докладывает Мирецкому:

— Из Москвы прибыла машина с запасными частями. Доставил Панютин. Желает лично отдать рапорт.

— Панютин? — удивился Мирецкий. — Пусть сдает груз и — в Москву!

Но Костя уже в дверях зала, в комбинезоне со знаком «МАК».

— Товарищ командор! Запасные части доставлены! Инженер Панютин.

— Благодарю. Можете возвращаться.

— Я прошу… убедительно прошу включить меня…

— Вы непристойно ведете себя, Панютин! — строго замечает командор.

— Виноват!

— Откуда на вас этот комбинезон?

— В клубе лишний нашелся. Как раз по мне!

Подходит секретарь крайкома партии Жданов. Мирецкий жалуется на притязания молодого инженера.

Панютин страдальчески краснеет.

— Андрей Александрович! — обращается к Жданову Эль-Регистан. — Тут деликатная ситуация, мимо которой большевики… ну никак не могут пройти! — Он с трудом подавляет смех. — Панютин собирается жениться на очаровательном… цветке душистом прерий! Но она (всегда во всем ищите женщину!) заявила, что выйдет за него только в том случае, если Костя поедет в автопробеге!

Взрыв общего смеха.

— Товарищ Мирецкий!.. — Жданов смеется. — Пускай на одного энтузиаста будет больше. Никто вас не осудит. Я на себя беру! Надо же пойти навстречу влюбленным!

Мирецкий скрепя сердце включает Панютина в пробег «сверх штата». Поручает учитывать расход горючего в пути.

Костя — на вершине счастья.

Чувашия… Гладкий, словно отутюженный тракт. (Повсюду в республике такие «ковровые» дороги.)

Перед Чебоксарами — мост через Волгу.

Путь командорскому «газику» преграждает девушка в купальнике.

— Примите подарок — мой пятидесятый прыжок в воду!

Жужжат киноаппараты.

Крупным планом: девушка на мосту.

Она раскидывает руки, как крылья. Бросается с десятиметровой высоты в солнечную Волгу.

Панютин лежит на краю моста и щелкает фотоаппаратом.

— Вы повсюду поспеваете, Панютин! — говорит Мирецкий.

— Александр Максимович! Посмотрите: девушка-птица!.. Две капли воды — моя невеста!

— Да?.. А как у вас с учетом бензина, масла?

— Полный порядок!

Казахстан. Актюбинск.

Выясняется, что у Кости в учетной тетради — полнейшая неразбериха.

Мирецкий — вне себя:

— Чтоб и духу вашего не было в колонне! Сегодня же! Сию же минуту!

Мольба о прощении на командора не действует.

Костя — в смятении.

Саша Ходоревский советует ему обратиться к председателю технической комиссии Эхту — толстяку с двухъярусным подбородком, грубоватому, но добродушному, бывшему чемпиону Красной Армии по десятиборью.

— Толстые добрее тощих! — замечает Ходоревский.

Эхт пожимает плечами:

— Приказ командора — закон!

— Мне стыдно… неловко возвращаться… — бормочет Костя.

— «Стыдно», «неловко»!.. Подумаешь, красная девица!.. Вот инженер Ветчинкин и режиссер Эйзенштейн возвращаются. Здоровье не позволяет им ехать дальше.

— Так это им! А у меня — глядите какие бицепсы!

— Бицепсы, голуба, оставь при себе, а комбинезон сдавай!

— Я останусь в одних трусах! — чуть не плачет Панютин. — Вот аппарат, очки… и — все!

— Д-да-а… Ловкач ты не ловкач, озорник не озорник, а около того… Шут с тобой! Храни комбинезон на память… Получай деньги на билет до Москвы!

Костя идет по степи развинченной походкой, ослепший от горя, с перекосившимися на носу очками. Все рухнуло: и участие в пробеге, и встреча с пустыней, и… она!

Около Казалинска — поле, усеянное остроконечными камнями — «ежами». Подскакиваем на сиденьях, будто на высоких волнах.

А два легковых «газика» на сверхбаллонах конструкции инженера Левина, похожие на огромные мячи, «плывут» через проклятущие кочки — хоть бы что! Покачивают пассажиров, как ребят в люльке!

— Это цветики! — предупреждает худощавый, жилистый конструктор Левин. — Ягодки — впереди!

Вот она и первая такая «ягодка»: пустыня Малые Каракумы, перед Аральским морем.

Сплошной горячий песок…

Еле заметная верблюжья тропа.

Жара адская: будто поливают нас огнем сто тысяч солнц!..

Надрываются, гудят моторы. Буксуют колеса. Буксуют, буксуют и… застревают.

Мы — в плену барханов.

На помощь — доски! Они тяжеленные: с одного конца обиты железом, посредине — деревянный гребень для упора колес.

Вталкиваем на них машины: плечами, руками, ногами, головой — вталкиваем!

Машины продвинутся метра на два и снова зарываются в песок.

Опять толкаем…

Мучает жажда. У каждого — по одной фляжке с водой, разбавленной клюквенным экстрактом. «Святую влагу» приказано беречь как жизнь. Глоток — роскошь. Возьмешь в рот воды, пополощешь и — обратно во флягу.

К вечеру вырываемся из тисков малой пустыни.

Но вдруг замирают моторы: в радиаторах нет воды.

И в бочках — тоже.

Кармен и корреспондент ТАСС Женя Босняцкий (философски подходящий к любому затруднению) предлагают вылить в радиаторы воду из фляжек.

— Личное надо подчинять общественному! — вразумляет Босняцкий.

Отдаем машинам свою (на вес золота!) воду.

Киноаппараты бездействуют. Жанр документальный переходит в драматический…

В Ташкент въезжаем под восторженные возгласы жителей столицы Узбекистана.

На Красной площади — тысячный митинг.

И внезапно от общей массы встречающих («Скорей, скорей сюда, Тиссэ и Кармен!») отделяется сутулая фигура.

Аппарат останавливается на Косте Панютине.

Мирецкого передергивает.

— Вы?! В… в… вам же… деньги… на Москву! — заикается он.

— Купил билет в обратную сторону… Не могу! — с силой произносит Костя.

Мирецкий дико расхохотался, а потом строго:

— Это уже свыше всякой меры! Я отправлю вас по этапу!

Четыре дня в Ташкенте. И четыре дня с нами Костя. Он — временно «агент для поручений» при вице-командоре, лунообразном Катушкине.

Приволакивает с почтамта мешок писем и газет.

Подбегает Эль-Регистан, сует мне «Правду Востока», читаю:

«Открыт Беломоро-Балтийский канал, соединяющий Белое море с Онежским озером, с Ленинградом, с портами Балтики».

И ниже — постановление ЦИК СССР о награждении строителей орденами, об амнистии и тоже награждении многих беломорцев из исправительно-трудовой колонии, сооружавших канал вместе с вольнонаемными.

Перед выездом из Ташкента — правительственный прием на загородной даче.

Панютин с нами. Ни шагу от нас!

За столом, рядом с Мирецким, сидит Эль-Регистан. Поблескивая крупными белыми зубами, он говорит:

— Александр Максимович, проявите и вы гуманизм, амнистируйте Костю. К тому же он не уголовник!

— Нет, нет, не помилую. Он мне так насолил… Не уговаривайте! Нет, нет!

Участники приема расходятся.

Сталкиваюсь с президентом Академии сельскохозяйственных наук Вавиловым. (Он в Ташкенте по хлопковым делам.)

— Добрый вечер, Николай Иванович!.. Не узнаете?

— Нет…

— Корреспондент «Коммуны». Один из «секундантов» Чижевского на поединке с Завадовским.

— Здравствуйте, здравствуйте… Помню сей печальный инцидент… Но ваш подшефный, насколько мне известно, великолепно обитает на воронежской земле!

— Условия неплохие. Научной станции Сельскохозяйственный институт отвел даже отдельное хозяйство — хутор Нарчук. Открыты физическая и биологическая лаборатории…

— А книга? Ваша «Коммуна» выпустила прекрасно оформленный первый том «Проблем ионификации». Труд выдающийся! Кстати, я узнал о блестящей гипотезе Чижевского. Он утверждает, и это доказывается всесторонними научными наблюдениями, что в полевых условиях растения поглощают легкие ионы, что им, растениям, необходима электрически насыщенная атмосфера и что их «ионное голодание» нуждается в своего рода «подкормке»… Далеко идущее научное провидение!

…Панютина вторично снабжают деньгами на билет.

Под дружеским конвоем отвозим его на вокзал. Просим дежурного по станции обеспечить «заболевшему участнику пробега» плацкартное место до Москвы.

III

Самый трудный участок, тяжелейшее испытание машин и людей: пустыня Большие Каракумы — триста тысяч квадратных километров.

Песчаные клещи… Шестьдесят пять градусов выше нуля.

Машины погружаются в песок, как в могилу.

Доски раздроблены в щепу. Песок движется словно живой. Яростно выбрасываем его лопатами из-под колес, а он, окаянный, опять в лунку!

— Стелите саксаул! — приказывает командор.

Низкие кривые кусты. Зеленые, ощетинившиеся иглами, сухие ветки. Ломаем их сапогами.

В запарке Ходоревский хватает ветку голой рукой. Пальцы в крови.

Расстилаем саксауловые коврики, веревочные лестницы, раскручиваем рулоны резиновой ленты.

На все это подспорье впихиваем машины. Тянем их канатами. Отвоевываем у пустыни каждый метр.

Водитель-виртуоз Калусовский ухитряется каким-то чудом вызволять свой легковой «газик» (он в колонне под номером вторым) даже без мельчайших поломок и строго следует за головной командорской машиной.

Сандро Каспаров и Семен Уткин на руках вытаскивают из «могилы» легковой ГАЗ-А.

У трехоски «Форд-Тимкен» (за ее рулем сидит черноглазый Аркаша) ломается полуось. Этого еще недоставало!.. Неужели бросать машину в песках?

Нет! Аркаша, как циркач, тянет ее, еле живую…

— Тащи, тащи, брат, на себе «ярмо капитализма»! — с серьезным видом замечает контролер Савицкий.

Прохладные ночи… Благословенные пристани в океане песка! Температура падает до пятнадцати градусов.

Надеваем ватники.

Волоком тащим машины через барханы. (Надо же согреться!) Под яркой луной легче, чем под ярким солнцем!..

Привалы обычно делаем во втором часу дня, когда жара становится особенно убийственной. Экономим силы, воду и горючее. Ищем тень… «Ищем»! А где ее найти?.. Только под грузовиками. Лезем под них, бросаем на песок ватники. Засыпаем, вдыхая «аромат» бензина. (У нас так: куда ни приедем, там и дом, где упадем, там и кровать!)

Один из привалов… Послеполуденное солнце скалит все семьдесят своих острых зубов. Накаленный воздух кажется окрашенным в серо-желтый цвет пустыни. Я лежу под грузовой машиной. Дремота вяжет глаза. Сплю или грежу — не знаю. Только вижу безбрежное пространство воды. И сияющий в небе Сириус — владыку наводнений. Вода шумит, бежит куда-то в бесконечность… Один бы глоток, маленький глоток холодной воды!.. Нет, он может стать глотком яда: припадаешь губами к фляге — не оторвешься!

Мерещится чувашская девушка-птица… Она бросается с моста в реку… Я ощущаю, почти физически вижу Волгу…

Открываю глаза. Высовываюсь из «бензинной духовки». А «на воздухе» — жаровня!.. Что такое?.. Это уже не мираж, а подлинная явь: на песке, под прямыми солнечными лучами, у всех на виду, сидит. Эль-Регистан. Раскрывает чемоданчик. Извлекает бритвенный прибор. Презирая мизерные нормы водоснабжения, намыливает, скоблит щеки, густо заросшие черной щетиной, и бойко выкрикивает:

— Бриться! Бриться!.. Кому бриться?..

Первым слышит этот странный зов Аркаша. Он будит кинооператоров:

— Проснись, вставай, кудрявая!.. «Хлеб» пропадает!

Кармен, а за ним Тиссэ выкатываются из-под укрытия.

— Чарли Чаплин такого не придумает! — радуется Кармен.

— Габо! Убрать улыбку! — режиссирует Тиссэ.

Крутятся ручки киноаппаратов…

…Колодец Дахлы.

В песке торчат скелеты верблюдов, человеческие черепа, кости: следы гражданской войны, разгрома басмачей…

Останавливаемся «на перекур». Машины устали…

Вдруг в бирюзовом, без единого облачка, небе — «Амфибия».

«Стрекоза» кружится, кружится над нами. Наконец садится.

Бросаемся к самолету: «Ура-а-а!»

Летчик вручает нам письма. Берет ответные, тут же, на крыльях «стрекозы», нацарапанные карандашами послания. Ставит неведомый миру специально изготовленный штемпель: «Пустыня Каракум».

Но откуда взялась безадресная, бесштемпельная открытка с двумя строчками: «Да здравствуют покорители песков! Я с вами друзья!»?.. Откуда она? Чья?..

— Понятия не имею! — летчик пожимает плечами.

— Похоже, от Панютина… — предполагает Сеня Уткин.

— Что ты! Он давно в Москве! — Босняцкий смеется. — Ромео стоит на коленях перед своей Джульеттой и молит о пощаде!

А в действительности…

Панютин был в воинственном настроении. Потребовал у дежурного по станции билет на поезд не Ташкент — Москва, а… Ташкент — Красноводск. Товарищи, мол, пошутили. Он всегда едет впереди!

В приморском, предпустынном Красноводске Панютин появляется как «полпред» пробега. Предлагает встретить автоколонну у последних барханов.

Местные автодоровцы снаряжают караван из ста двадцати верблюдов, навьючивают их бочонками с водой, жестяными бидонами с бензином. Шлют навстречу и грузовик с милиционерами-пограничниками. Те берут проводника Султан-Мурада. К ним, разумеется, присоединяется и наш герой. А предварительно он посылает с летчиком, вылетающим в пустыню, ту самую открытку, которая привела всех в недоумение. Летчик клянется Косте, что тайну не выдаст.

Красноводцы рассчитывали встретить автоколонну возле колодца Чагил. Но график нарушился, и туркменские друзья, прибыв к Чагилу, никого там не обнаруживают. Решают ждать.

А Костя от скуки бродит около становища, отходит от каравана на несколько шагов. Видит большущего варана, длиною метра три. Варан — удирать. Костя гоняется за диковинной ящерицей и… Что за невидаль?

На песке — три серые птички с зелеными крылышками. «Птицы? В пустыне?»

Они взлетают и садятся Косте на плечи — непуганые, доверчивые…

Панютин оглядывается: а где же караван?.. Где грузовик?..

Идет, идет — ни каравана, ни грузовика…

Кричит: «Алло!.. Алло!..»

Дьявольски палит солнце. Фляжка пустая. Левый ботинок развалился, песок жжет ногу… Идет куда глаза глядят.

Натыкается на мумию: высохший человек?! Одна нога согнута в колене, а рука с растопыренными, как бы хватающими воздух пальцами, поднята кверху.

Костя открывает фотоаппарат. Редчайший снимок, черт побери!..

Выбирает поудобней точку. Снимает захороненного солнцем пустынножителя.

«Вот так и я буду здесь лежать, сохнуть! — От этой мысли ноет под ложечкой. — Обнаружат мой труп. Кто такой?.. Пусть узнают!»

Он находит в кармане огрызок карандаша, вырывает листок из блокнота, пишет:

«Инженер НАМИ Константин Алексеевич Панютин, 1910 года рождения. Холост. Москвич. Погиб 26—27, а может, 28 августа (не знаю, сколько продержусь) 1933 года, в пустыне, в дни Каракумского автопробега. Заблудился у колодца Чагил. Очень любил жизнь, красивых девушек и автомобили».

Костя прячет «некролог» в кассету. С трудом вскарабкивается на бархан.

Поправляет очки (ох, как он их не любил!..), окидывает туманным взором небо, пустыню.

Песок, предательский песок уползает из-под ног!

Потеряв сознание, Костя катится вниз по бархану…

Подъезжаем к Чагилу. Дивимся: караван верблюдов и люди в высоких меховых шапках. Туркмены вскакивают:

— Селям алейкум, адам![12]

Чагил — райский уголок. Здесь вырыто пятьдесят колодцев. Только в трех-четырех пресная вода — найди!.. Инженер Дмитрий Великанов, Левин и Жорж Линда отыскивают (по подсказке караванщиков) заветные колодцы.

Ведрами вытаскиваем ледяную, голубоватую воду.

Обливаемся с ног до головы, отфыркиваемся, хохочем.

Жадно пьем «каракумский нарзан». (Какое блаженство: пить воду, пить сколько хочешь!)

И вдруг видим: из-за бархана выползает, точно железное чудище, грузовик.

Откуда? Чей? Кто, кроме нас, мог проникнуть сюда на машине?

Из грузовика выпрыгивают милиционеры-пограничники. (Караванщики, оказывается, их «засекретили»!) Последним из кабины выходит… Костя Панютин!

— Как бумеранг, честное слово! Его отсылают, а он, сделав замкнутую кривую, возвращается! — вскидывает руками Катушкин.

Выясняется…

Заметив исчезновение «полпреда», пограничники встревожились. Отправились на поиски. Взяли и проводника. Грузовик шнырял по пескам — нет человека, пропал человек!

— Помолимся аллаху! — сказал Султан-Мурад.

Он поднялся на гребень бархана, воздел руки к небу. Высокий, с длинной, словно вымазанной сажей бородою, в пестром клетчатом халате и остроконечной меховой шапке, с винтовкой за плечом, Султан-Мурад напоминал изваяние, высеченное из гранита. Пограничники застыли в волнующем напряжении. Наконец острые, как у орла, глаза старого туркмена увидели сверкнувший вдали луч.

— Есть человек!.. Жив человек! — воскликнул Султан-Мурад.

И трижды выстрелил из винтовки.

Грузовик с пограничниками устремился туда, где вспыхнул и погас тонкий луч.

Панютина спасли стекла так нелюбимых им очков!..

Выслушав рассказ пограничников о затерявшемся в пустыне «полпреде», Мирецкий крепко пожимает руку непокорному Косте.

Тот лишь виновато улыбается…

Жужжат, жужжат киноаппараты. Тут уже жанр драматический становится приключенческим…

Не за две недели, как планировали в Москве, а за шесть с половиной суток пробиваемся сквозь Каракумы.

Вечером въезжаем в Красноводск.

Улицы расцвечены флагами, иллюминированы.

Помимо тысяч красноводцев, автоколонну встречает делегация бакинских нефтяников, чтобы сопровождать нас через Каспий, в столицу Азербайджана.

Мирецкий отправляет рапорт правительству:

«…Советские автомобили без потерь прошли труднейший участок маршрута пустыню Каракум — в шесть с половиной дней вместо тринадцати по плану».

В порту грузовое судно «Орленок» принимает исцарапанные, но уже вымытые машины-труженицы.

На борт теплохода «Москва» входят строем участники пробега.

Весь Красноводск в порту: и старые, и малые.

А Панютин проталкивается. Как же не попрощаться с нами!

Мирецкий в третий раз, уже не сердясь, выдал Косте деньги на билет до Москвы.

Костя стойко выдерживает сто рукопожатий.

— А все-таки в Каракумах я побывал! — торжествует он.

И незаметно покидает пристань.

В звездное небо взлетают огни фейерверка.

«Москва» и «Орленок» выходят в море.

Кают-компания. Накрыты столы. Сверкает хрусталь. В вазах пылают розы.

Мирецкий поднимает фужер:

— Товарищи! Наша победа в пустыне — это победа, одержанная…

В приоткрытую дверь робко заглядывает Панютин. У Мирецкого — мороз по коже.

— Связать и кинуть в море! — приказывает командор.

(Это не только шутливая реплика. Это почти отчаяние.)

Взрыв хохота.

— Вынырнет! — выкрикивает Босняцкий.

— Нет, нет! Он не человек, он какой-то… — Мирецкий разводит руками, — длинноволосый призрак!

Я увожу Костю в каюту.

Он признался, что, уловив момент, проник на верхнюю палубу «Москвы», залез в шлюпку, под брезент. Услыхал залп бутылочных пробок и не вытерпел.

…Скорый бакинский поезд увозит нашего «преследователя» в Москву.

Он тоскливо смотрит в окно вагона на меня и Катушкина, доставивших его на вокзал по приказу командора. Даже рукой не машет. Обидно ему до глубины души!

IV

Цивгомборский хребет.

Дорога бежит по краю пропасти.

С горных вершин доносится дыхание вечных снегов. В зеленых безднах клубится сизый туман.

Водители искусно ведут машины по извилистым поворотам к Тифлису.

Тяжелее всех Аркаше. Его «Форд-Тимкен» скрипит, хрипит, громыхает сцепление.

На двадцать третьем километре перед столицей Грузии десятки встречающих машин.

Командорский «газик» (на нем развевается уже слегка выгоревший стяг) и правительственный лимузин останавливаются один против другого. Мирецкий отдает рапорт председателю Грузинского ЦИК о прибытии автоколонны в братскую республику.

К лимузину бесшумно подкатывает машина Автодора.

В ней — во весь рост… Костя Панютин. (Хорошо, что Мирецкий не видит его, отдавая рапорт, а то может произойти неловкость.)

Митинг окончен.

Костя подходит к командору.

Тот мрачнее грозовой тучи.

— Уеду, честное слово, уеду! — клятвенно заверяет Костя. — Сделал остановку только до вечера!

Насупленные брови Мирецкого вытягиваются в прямую стрелку.

Костя смелеет. Решает взять командора приступом, нащупал у него слабую струнку:

— Александр Максимович! Бальзак сказал, что тот, кто преодолел препятствия, забывает обычно о первоначальных горестях. Я забыл. Забудьте, пожалуйста, и вы!

Мирецкий уже потерял способность волноваться от выходок Кости. Он кладет ему руку на плечо:

— Так и быть, забуду, Константин Алексеевич!

Здесь, как и в Ташкенте, Костя — «почтальон на один час»: приносит нам письма.

Одно из них заказное, с обратным уведомлением, на имя Аркаши-неудачника. Содержание этого краткого, но гневного письма его жены облетает колонну (Аркаша всем давал читать послание, полное яда). Вечером, на правительственном приеме, Эль-Регистан вдохновенно зачитывает, с разрешения адресата, грозные строки:

«Здравствуй, дорогой Аркаша! Получила твою открытку из пустыни. Обнимаю, целую и злюсь, болею за твои колеса. Все люди, как люди, едут на советских машинах, а тебя черт понес на капиталистическую. От нее у тебя одни неприятности. Срамишь всю нашу семью. Умоляю, садись за руль «газика», иначе не буду встречать!»

Дружный хохот Аркаша воспринимает как одобрение его терпеливой возни с иностранным автомобилем.

— Ну что ж, Аркаша, — говорит Мирецкий, — во избежание семейного конфликта пересажу тебя на «газик». Но сменщика находи сам!

— Так никто же не захочет принять моего хромого «Тимку»! Все знают, что я еду на честном слове, вспоминая «матушку»!..

С ведома подобревшего командора Костя на правительственном приеме сидит с нами, Он амнистирован. Называет себя «эпизодическим каракумовцем». Рассуждает:

— У меня святой закон: никогда и ни при каких обстоятельствах не отступать от намеченной цели… Ой, поезд!

Костя выскакивает из-за стола.

В Харькове нежданно-негаданно появляется Котов.

— Борис?!

— Котыч?!

— Посланец комитета содействия, ваш гид по Черноземью — честь имею!.. Командору уже представился… А какую дорогу вам подготовили — шик!

Действительно, дорога по маршруту тщательно отремонтирована. Отдельные участки заново вымощены.

Едем — отдыхаем.

Перед Старым Осколом попадаем под жуткий трехчасовой ливень. Едем по осклизлой дороге и в конце концов застреваем в липучей грязи: чернозем вместе с глиной.

Снова, как в пустыне, пускаются в ход доски, веревочные лестницы, резиновые ленты, плечи, руки.

Котов сгорает от стыда. Вылезает из кузова. Вместе со всеми принимается вытаскивать машины из грязевых капканов. (Он в белом костюме и белых туфлях.)

Потные, разгоряченные, выбираемся на булыжный тракт. У первой речушки моемся, чистимся, прихорашиваем машины. Наш гид стирает свою амуницию, а она из бывшей белой становится серо-буро-малиновой. Котов вешает костюм на борту грузовика. Остается в трусах.

Под Воронежем, в молодой березовой рощице, нас ждут руководители области, делегации заводов, учреждений, институтов и университета.

Под деревьями — накрытые столы. Умывальники с горячей водой. Чистильщики сапог за деревянными ящиками. Дружеские приветствия, расспросы, рассказы…

За хлебосольными столами (мы просидели за ними не более четверти часа) я, по праву воронежца, говорю ответное слово:

— Скоро финиш в столице нашей Родины. Спасибо всем за добрые пожелания, за улыбки и цветы. Трудно было в Каракумах, не легче на размытом дождем черноземе, но мы в грязь лицом не ударили. Будем так держать!

Дальше — городская застава.

Двадцать три девушки в белых платьях, с букетами белых хризантем (для всех двадцати трех водителей!).

Такой же букет подносит мне и Вера.

Клава и Нюся — тоже с цветами.

А Сашу Ходоревского засыпают красными розами работницы СК-2.

— Боже!.. Шура!.. На кого ты похож?! — пугается Нюся, глядя на своего «застиранного» мужа.

— Под Старым Осколом принимал грязевые ванны, — шутливо объясняет Котов.

Встречает нас и заместитель директора СК-2 Иванов. Раздает участникам пробега приглашения на торжественный обед в заводской столовой.

Площадь перед Большим драматическим театром.

Тротуары забиты народом. Крыши домов, высокие деревья чернеют от ребят.

Ружейный салют.

Автоколонна движется по проспекту Революции — живому коридору воронежцев.

У Петровского сквера машины поворачивают к левобережью, в гости к «каучуконосам»…

Вечером каракумовцев размещают по гостиницам.

«Коммуна» приглашает на товарищеский ужин. Швер вручает подарки.

На следующее утро нас делят на группы. Одни едут на заводы, другие — к студентам и в пригородные колхозы. А я со своей группой отправляюсь в хутор Нарчук, к Чижевскому.

Александр Леонидович обрадован, даже несколько смущен:

— Не ожидал таких дорогих гостей!

Он и Кимряков ведут нас по лабораториям, оснащенным приборами и аппаратурой высокой чувствительности. Показывают отдельно смонтированные ионификационные установки и скомбинированный с ними рентгеновский кабинет. Осматриваем ионифицированные батарейные брудеры. В них — пять тысяч подопытных цыплят. Писк невероятный.

Александр Леонидович передает в дар командору первый том трудов научной станции — «Проблемы ионификации».

— Посмотрите, пожалуйста, как издала «Коммуна»! Не во всех столичных издательствах так оформят!

Каракумовцы осаждают Чижевского вопросами: как скоро начнут лечить людей ионизированным воздухом, когда начнется ионификация производственных и жилых помещений?..

— Позвольте на все ваши вопросы дать… поэтический ответ, — говорит, улыбаясь, Чижевский. — Не удивляйтесь: ведь поэзия, как утверждают, сестра науки!

И он произносит строки, сложенные экспромтом белым стихом, постепенно повышая голос:

Подобно Прометею

Огонь — иной огонь —

Похитил я у неба!

Иной огонь — страшнее всех огней

И всех пожаров мира;

Я молнию у неба взял,

Взял громовые тучи

И ввел их в дом,

Насытил ими воздух

Людских жилищ,

И этот воздух,

Наполненный живым Перуном,

Сверкающий и огнеметный.

Вдыхать заставил человека…

Вдыхай же мощь небес,

Крепи жилище духа,

Рази свои болезни,

Продли свое существованье,

Человек!

Уезжаем от Чижевского под неизгладимым впечатлением.

— Я прикоснулся к великой, но еще сокрытой тайне науки, — признается Эль-Регистан.

На другой день узнаем, что пробудем в Воронеже не двое, а почему-то трое суток. Что случилось?

— Потерпите, узнаете! — интригует Мирецкий.

Пытаюсь выяснить у Швера, в чем дело. Он лукаво поглядывает и молчит.

Пробую разведать у Князева. Тоже — ни слова.

Значит, что-то секретное!

Три дня в Воронеже пробегают как три часа.

Провожают нас не менее празднично, чем встречали.

Украшают автомобили гирляндами роз. Приносят на площадь перед театром приветственные транспаранты. За городской заставой производят прощальный орудийный залп.

Подольск, под Москвой. К нам присоединяются столичные автодоровцы на тридцати пяти машинах. В первой сидит за рулем… Костя Панютин.

Никто этому не удивляется. Что ж, вполне закономерно; решил и финишировать вместе с нами!

После полудня покидаем Подольск. Непредвиденно останавливаемся посреди скошенного хлебного поля. Мирецкий командует:

— Выйти из машин!

Выходим. Озираемся. Ничего не понимаем!

— Внимание! — возглашает Мирецкий. — Смотрите! В воздухе — первый советский стратостат «СССР»!

В чистое, как бы кипящее от радости небо, отливая серебром, поднимается все выше и выше разведчик стратосферы.

Водители бросаются к машинам.

Тридцать три сирены торжественно сигналят.

Стратостат исчезает в бело-розовой глубине.

(Кто знал тогда, что это прокладываются первые километры для первого советского космонавта Юрия Гагарина?!)

— Штурм пустыни наши стратонавты поддерживают штурмом неба! — заявляет Мирецкий. — По маши-инам! В Москву!

Секрет раскрыт!

Какая замечательная концовка для фильма, отснятого Жизнью!

30 сентября 1933 года. 12 часов 50 минут.

В эфире звучит рапорт о выполнении правительственного задания: стратостат «СССР» поднялся на высоту девятнадцать тысяч метров.

30 сентября 1933 года. 12 часов 50 минут.

Машины автопробега Москва — Каракумы — Москва въезжают на улицы и площади столицы. Их горячо приветствуют тысячи москвичей. Проделан путь в девять тысяч километров, из них — тысяча двести три — по сплошному бездорожью. Маршрут пролег по многим советским республикам, краям, областям.

Откуда стартовали, там и финишировали: Центральный парк культуры и отдыха.

И провожал нас отсюда и встречал здесь же Емельян Ярославский.

— Вот и вернулись, как я наказывал, заслуженными героями, — говорит он. — От имени и по поручению правительства поздравляю вас, дорогие товарищи, с исторической победой!

Темнеет. Зажглись звезды. А мы все стоим и стоим возле машин-победительниц. Не хочется расставаться!

Аркаша обводит жгуче-черными глазами столпившихся вокруг нас москвичей.

— Нет, не пришла! — с отчаянием произносит он. — Чтоб ты сгорел, хромой «Тимка»!..

Я крепко обнимаю Панютина:

— Желаю, Костя, веселой свадьбы, больших успехов в твоей жизни и в автомобильном спорте!

— Спасибо! За все спасибо! Всем спасибо! Скоро встретимся, непременно встретимся! — уверенно говорит Костя.

(А встречаемся только в 1967 году, у меня дома.

Я с изумлением смотрю на бородатого, с юношескими глазами преподавателя кафедры «Тяговые машины» Московского лесотехнического института Константина Алексеевича Панютина.

— Женились?

— Как же! Вскоре после финиша. И рассказывает…

За тридцать четыре минувших года участвовал в двадцати шести автомобильных соревнованиях. Восемь раз занимал первые места. В Финляндии, на международных состязаниях 1958 года, отмечен среди лучших советских гонщиков.

— Каракумский пробег был моим профессиональным крещением… Жаль, умер Мирецкий. А то бы он порадовался судьбе каракумского «зайца»!

— Просто не верю, что вижу Костю Панютина — преподавателя, отличного автомобилиста!

— Да разве со мной одним разительные перемены? — Помните инженера Дмитрия Великанова? Он — доктор технических наук!.. А Кармен? Известный кинодеятель, лауреат Ленинской премии!

…И еще встречи с каракумовцами, в 1973 году, на торжественном собрании, посвященном 40-летию пробега.

Обнимаю 84-летнего Калусовского. Он по-прежнему собранный, с острым взглядом пытливых глаз. Почти ежегодно Калусовский совершает единоличный пробег то на Кавказ, то в Крым на своей старенькой «эмке».

— Представьте, ни разу меня не подвела! — удовлетворенно сообщает Леонард Владиславович.

К нам подходит седой комсорг Черкасский.

— Бойцы вспоминают минувшие дни! — весело произносит он.

— И дороги, где вместе катались они! — в тон ему отвечаю я.

— Говорят, Саша, ты подаешь заявление о вступлении в комсомол? — спрашивает Калусовский.

— Точно. Хочу все сначала! — смеется Черкасский.

— Саша, что-то Кармена не видно здесь? — замечаю я.

— Роман Лазаревич безвыходно сидит в киностудии, за монтажным столом. Выпускает фильм-памятник о своем друге Сальвадоре Альенде, о трагедии в Чили…

Появляется, как в сказке, белобородый Костя Панютин. Издали приветственно поднимает руку.

— Да здравствуют покорители песков! Я с вами, друзья!

Представитель Всесоюзного добровольного общества содействия армии, авиации и флоту вручает нам нагрудные знаки — «Ветеран автомобильного спорта СССР»…)

Четвертая глава

I

Пока я путешествовал по городам, весям и пустыням, из Воронежа уехал Филипп Наседкин. Он получил отзыв Горького о своем «Зеленом поле», внял совету Алексея Максимовича продолжать учиться и поступил в Институт журналистики. Председателем областного оргбюро Союза писателей стал Швер.

Однажды он позвал меня в конференц-зал «Коммуны» на заседание литераторов. Пришел и Панферов. Он продолжал работать над романом в доме отдыха «Репное». Федор Иванович сел в кресло у окна. Красивое, с резко очерченным профилем его лицо было сосредоточенным. Он вставил в длинный мундштук папиросу и глубоко затянулся дымом.

За окнами шумел дождь. Капли дробно стучали по железным подоконьям. Осень редко удручала меня. В ней я всегда видел левитановские краски. А нынешняя осень в моей жизни выдалась особенно радостной: победно закончился автопробег и, кроме того, я уселся писать повесть для детей о каракумской автоэкспедиции.

В эти дни шумным событием в писательской организации Воронежа была творческая удача Бориса Пескова. Его рассказ «Театр Серафима» на областном литературном конкурсе имени предстоящего Семнадцатого партийного съезда получил первую премию. В «Коммуне» была напечатана рецензия, в которой лауреата назвали «первым писателем области». На заседании литераторов ему наговорили кучу комплиментов. Молчал, покуривая, только Панферов.

— Может, просить наше издательство выпустить «Театр Серафима» немедленно, «молнией»? — предложил Задонский. — Для этого есть все основания: первая премия и отличная рецензия!

— А не постучаться ли в двери московского издательства? — спросил Подобедов.

— Хорошо бы! — поддержала Ольга Кретова. Ее серые глаза за стеклами пенсне загорелись. Маленькое, со шнурком, пенсне бросало на нее обманчивую тень суховатости. Но в Ольге постоянно жили неистребимая энергия, творческая взволнованность. — За этот рассказ ухватятся! — уверенно проговорила она.

— Попросим Елозу составить письмо Госиздату, — развивал свое предложение Подобедов. — И дело в шляпе!

— Почему Елозо? — вздернул плечами Швер. — Варейкис подпишет!

И в этот момент в зал вошел Иосиф Михайлович.

Его появление было настолько неожиданным для нас (в том числе и для Швера), что вызвало некое замешательство. Один за другим мы начали подниматься с мест.

— Сидите, сидите, пожалуйста! — сказал он, снимая шинель.

— А мы только что хотели обратиться с письмом в твой адрес, — сказал Александр Владимирович.

— Именно?

— По издательской линии.

— Ну что ж, тут просьбу и рассмотрим. Но я хочу, если разрешите, занять у вас немного времени по неотложному делу.

Он сел в кресло возле Швера и положил перед собой на стол желтый портфель, затянутый ремнями.

Все насторожились.

— Я воздерживался от каких-либо замечаний по поводу, мне кажется, опрометчивого решения жюри вашего конкурса, — заговорил он. — Но рецензия в «Коммуне», которую ваш председатель и наш редактор, член бюро обкома, ничтоже сумняшеся, напечатал, вынудила меня прийти к вам. От Панферова я узнал, что разговор о премированном рассказе у вас в повестке дня. Не так ли?

— Ддда… — выдавил Швер.

Лицо Пескова покрылось яркими пятнами.

Меня кольнуло дурное предчувствие.

— Есть, товарищи, два рода критиков, — говорил Варейкис. — Одни видят свое призвание в том, и только в том, чтобы, вооружившись дубиной, во что бы то ни стало критиковать. Они придирчивы, эти критики, цепляются за всякие мелочи, лишь бы опрокинуть разбираемое, вернее… раздираемое ими произведение. Превращают критику в ремесло и, подобно столяру, строгают разные доски одним и тем же рубанком.

Панферов коротко и решительно кивнул головой. Швер слушал внимательно, сдержанно.

— Это, так сказать, «зоологические» остатки буржуазной журналистики. Тип такого «исследователя» вы найдете у Жюля Ромена — автора буржуазного, но, со свойственным французским писателям мастерством, остроумно высмеивающего «светского критика». Кто читал роман «Люди доброй воли»?

— Ты имеешь в виду персону Жоржа Аллори? — спросил Панферов.

— Вот Панферов читал. А кто не читал — рекомендую.

«Будет «сеча»!» — подумал я. Варейкис встал и заходил по залу.

— Другие же критики напоминают слабохарактерных девиц, расхваливающих кавалеров. Нечего греха таить, в литературной среде такие встречаются!.. Эти критики полагают, что их миссия — во что бы то ни стало «открывать» новых гениев, новые таланты. Они напоминают шутов, бегущих с бубенчиками перед колесницей прославленного героя и возвещающих о появлении гениальной личности в искусстве. Восторженные, наивные хвастунишки!

— Ха-ха-ха-ха! — громко рассмеялся Панферов.

Сердитые складки обозначились в уголках рта Варейкиса. Он бегло обвел глазами всех сидящих в зале и продолжал:

— Это тоже не наш тип критиков. Не нужны нам, разумеется, и хулители всякого проявления одаренности, что брызжут злобой, вызываемой собственным бессилием, бездарностью и творческими неудачами. Нам нужен критик — образованный марксист, который действительно помогал бы писателю, особенно молодому, начинающему…

Он вынул из портфеля скрепленные розовым треугольничком страницы.

— К чему, по-вашему, сводится содержание рассказа Пескова?

Наступила напряженная пауза. Казалось, что дождевые капли превратились в свинцовые и так стучали, что могли разбить стекла.

— Улыбаешься, Швер? Понял?.. Все в рассказе сводится… к «проблеме» потери девушками невинности. Тема, кстати, не новая. Все свахи занимались такой «проблемой». В деревне это называется…

Кретова ахнула и прикрыла рот.

— Не пугайтесь, Ольга Капитоновна! Я не буду прибегать к народной формулировке.

Дальше Варейкис стал подмечать языковатые неточности в рассказе, композиционные срывы, «мертвые» детали и особенно выделял идейные просчеты.

Слушая его, я досадовал: «Как же так, все мы не увидели ограниченного, бездумно-наивного мира героев? Как не заметили идейной ущербности рассказа?..»

Переглянулся с Подобедовым. По выражению его лица понял: согласен с Варейкисом и злится на самого себя.

— Иосиф Михайлович, ты знаешь… ты не очень-то вбивай гвозди. Все же тело живое! — вмешался Панферов.

— Я, может быть, говорю резко, но от души, желая всем вам только добра!

Варейкис оттолкнул лежавший перед ним портфель. Сказал тоном, не допускающим возражений:

— Надеюсь, все вы, и в первую голову Швер, уяснили, что незачем было возводить Пескова в ранг «первого писателя области». Это архиопасно, антипедагогично!

Он подошел к угрюмо сидевшему автору, положил руку ему на плечо. Мягко, примирительно сказал:

— Поймите меня правильно, Песков! Я не «гвозди вбиваю», как тут выразился Панферов, а забочусь о вашем таланте, о вашем творчестве. Согласитесь, что когда молодой литератор подает на конкурс имени партийного съезда подобное сочинение, — это нелепо и, честно говоря, обидно за начинающего способного беллетриста, попавшего в сети незатейливой идейки… Не посчитайте, бога ради, что ваш секретарь обкома — ханжа. Нам, пролетарским революционерам, и нашим пролетарским художникам чужды ханжество и лицемерие!

— Ваши замечания учту!.. — твердым голосом произнес Песков, не поднимая глаз на Варейкиса.

— Отлично! Вот, собственно, товарищи, что мне хотелось и надо было высказать вам… — заключил Варейкис. — А это — мое письмо в редакцию журнала. — Он передал Подобедову вынутые из портфеля листы бумаги. — Тут почти то же самое, что я говорил, только несколько подробней. Сочтете возможным, прошу опубликовать в «Подъеме»… Теперь, что у вас ко мне по издательству?

Швер сдвинул брови:

— Вопрос отпадает.

Варейкис улыбнулся и звонко щелкнул замком портфеля. Натягивая шинель, сказал:

— Прошу, товарищи, не обижаться за некоторые неприятные эпитеты в адрес автора и критика. Песков — наш соратник, но, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже»!

После ухода Варейкиса в зале зашумели, задвигали стульями.

Швер чиркнул спичкой, закурил папиросу.

— М-да!.. — протянул он. — Чтоб ни дна ни покрышки… и критикам и «классикам»!

Он зло швырнул спичку в пепельницу.

II

Я ехал в трамвае и поглядывал в окно на горевшие в осенней мокряди фонари, на тротуары с силуэтами пешеходов. Мучительно раздумывал об ошибках Пескова. Не заметил, как остался один в вагоне и очутился на конечной трамвайной остановке.

— Вылазьте! СХИ! — выкрикнула кондукторша. — Обратно не пойдет.

— А мне надо обратно!

— Дожидайтесь следующего… Кататься вздумал! — с усмешкой буркнула она, выходя из вагона.

Пришлось укрыться под навесом трамвайного павильона.

Моросил дождик. Свистел, обжигая лицо, ветер. Из темноты выглядывали оголенные деревья. Вдали, на перекрестке двух аллей, горел фонарь. Я пригляделся и в бледной полосе света увидел Чижевского. Пошел к нему.

— Здравствуйте, Александр Леонидович!

— Батеньки мои!.. Откуда?.. Добрый вечер!

— Ветром занесло…

— Шалун ветер!.. Ну как, отдохнули после пробега?

— А я не устал. Пишу сейчас повесть… Почему блуждаете в такую погоду?

— Любуюсь мирозданием, вдохновляюсь!.. Откровенно говоря, гадко на душе. Ой как гадко!

Он тряхнул волосами, мокрыми от дождевых капель.

— Опять что-нибудь Завадовский?

— Кто же еще! — с горечью воскликнул Александр Леонидович. — По его подсказке в издательство поступило требование Наркомзема не печатать второго тома моих трудов. А мы уже часть гранок получили. И все застопорилось, все!

— Так надо немедленно поставить в известность обком, Швера! Все будет восстановлено!..

— Спасибо, но вы альтруист, дорогой мой! Не могут же в обкоме и в «Коммуне» все время заниматься моей персоной.

— Могут и будут!

— Дай-то бог!.. Сегодня получил письмо из Казани от врача-бактериолога Вельховера. Он пишет, что его систематические наблюдения над дифтерией полностью доказали верность моей гипотезы о влиянии солнечной радиации на микроорганизмы и что мой принцип зеркальности, полученный статистически, подтвердился у него под микроскопом.

— Замечательно! Смотрите, какие у вас сторонники!

— Вельховер не одинок. Аналогичные сообщения я получал от доктора Сарду из Ниццы, от профессора Глейсмана из Берлина, от моих знаменитых соотечественников, ныне покойных Владимира Михайловича Бехтерева и Даниила Кирилловича Заболотного.

— Вы же отстаиваете истину!

— За истину можно и жизнь отдать, — промолвил Чижевский.

Мы шли сквозь моросящую тьму, по размытой дождем аллее. Ветер срывал с деревьев листья, и они падали к нашим ногам, как последние приветы озябших сентябрьских дней. Опираясь на палку, Александр Леонидович молчал, опустил плечи, словно нес на себе груз тяжелых мыслей.

— Я, знаете ли, сочинил несколько стихотворных строк о псевдоученых. Хотите прочту?.. Только не придирайтесь. Нет времени отделывать. Во мне нынче злость клокочет, а не поэзия живет!

Вам не дано наукой управлять,

Творить ее и взращивать идеи,

Идти вперед, препятствия ломать

И жизнь свою за истину отдать, —

Вы не вожди науки, а лакеи!

И снова умолк, взглянул на блестевшие в просвете туч звезды.

— Какое же все-таки несказанное великолепие надземного мира! — В голосе Чижевского не осталось и следа раздражения. — Мне часто снятся звезды с их живой игрой — бриллианты золотого, рубинового, синего цвета чистейшей воды. Но как ни влекущи мои сны, а живое небо прекрасней!.. Видите вон ту звезду, над большой тучей? — Он поднял вверх палку. — Тончайший нежный свет, не правда ли?.. Изумительно!

— Как укол иглы, — сказал я.

— А ведь там, где-то в глубоких ущельях бесконечности, приютились планеты… Позвольте немного пофантазировать?.. Может быть, на одной из них некий обитатель, обнажив голову, как я сейчас, простирает руки к нашему солнечному миру, к нашей Земле и шепчет вечные слова изумления, восторга и тайной надежды. Он наверняка знает (не в пример иным обитателям Земли с засохшими взглядами в науке!), какова, скажем мощность солнечного урагана, перед которым наши земные ураганы, сметающие деревья и дома, лишь неощутимое дуновение зефира… Да будет вам известно, Борис Александрович, что в солнечном урагане могли бы, как пылинки, закружиться и бесследно исчезнуть десятки земных шаров!..

Чижевский остановился и, улыбаясь, простер вверх руку:

— Привет тебе, далекий брат во Вселенной!

Мы продолжали идти. Настроение у Александра Леонидовича заметно улучшалось. Снова и снова его мысли уходили к Солнцу:

— Масса Солнца, к вашему сведению, в семьсот пятьдесят раз больше массы всех планет системы, вместе взятых. Вот вам один пример всемогущей силы этого «сердца мира»: великий Нептун (он, как вы изволили учить в свое время, движется по периферийной орбите системы, отброшенный от великого светила и в тридцать раз меньше, чем Земля) удерживается Солнцем с легкостью пушинки. Иначе бы Нептун из каждой точки своего пути мог унестись по касательной в темные бездны Вселенной.

Я не ощущал ни мелкого дождя, ни порывистого ветра, ни убегающего в ночь времени, а весь был захвачен рассказом Александра Леонидовича.

— Однако Солнце, — увлеченно продолжал Чижевский, — из жизнедателя может обратиться в злейшего врага человека. Бывают такие дни, бывают!.. Смертоносные солнечные стрелы настигнут его повсюду, где бы человек ни находился. Только наука способна заранее предвидеть грозные покушения Солнца на людей, и тогда врачи должны применить все средства, чтобы больной организм перенес неравную борьбу со специфическими солнечными излучениями… Я никак не втолкую эту истину деятелям медицины и, прежде всего, микробиологам. Но с большой надеждой смотрю вперед. Надо уметь любить Солнце, уметь любить Человека!.. Я, как вы когда-то заметили, влюблен в Солнце. Да, я — солнцепреклонник!

Александр Леонидович прислонился плечом к влажному стволу дерева:

Великолепное, державное Светило,

Я познаю в тебе собрата-близнеца,

Чьей огненной груди нет смертного конца,

Что в бесконечности, что будет и что было…

И заговорил о поэзии. Напомнил о Ломоносове, который излагал в стихах свои научные мысли, о русском писателе и философе Кантемире, прибегавшем к стихотворной форме для научно-популяризаторской деятельности, привел слова Белинского о тождественности поэзии и науки, если под наукой разуметь не одни схемы знаний, а сознание кроющейся в них мысли.

— Но все это далекая история, — сказал Александр Леонидович. — А вот известно ли вам, что некоторые наши ученые-современники обладают поэтической способностью и такая «добавочная» одаренность часто оказывается своего рода двигателем в их научном творчестве?

— Очень интересно!

— Правда, этот поэтический двигатель остается у многих сугубо интимным, они даже своим близким не признаются, что порою «падают» жертвами Аполлона! Пишут стихи, так сказать, для себя и уж, конечно, не стремятся их публиковать.

— Ну назовите несколько имен!

— Пожалуйста!.. Вот — Николай Александрович Холодковский. Не слыхали о нем?.. Он умер в первые годы Советской власти. Это был разносторонне образованный человек, профессор зоологии и сравнительной анатомии в Военно-медицинской академии. Он перевел много классических произведений мировой литературы, а за перевод «Фауста» получил в семнадцатом году премию имени Пушкина… Или вот ученый и публицист Андрей Петрович Семенов-Тянь-Шанский, сын выдающегося русского географа. Он писал стихи не только «для себя». Известны его переводы песен Горация. Возьмем Филатова…

— Какого Филатова? — перебил я. — Академика? Всемирно известного окулиста?

— Его, его!

— Да не может быть! — изумился я.

— Представьте себе! Филатов написал поэму об озере Иссык-Куль, несколько стихотворений о Молдавии, посвятил стихи и своим ученикам-офтальмологам. Я запомнил там строки, обращенные к потерявшим зрение: «Ждите, верьте, дети ночи: будет миг и ваши очи навсегда покинет тень!»… Владимир Петрович — человек проникновенного поэтического мышления и душевного богатства!.. А профессор Одесского университета Пузанов?.. А известный специалист по физике моря академик Шулейкин?.. Это все ученые-поэты. Да я могу вам назвать десятки имен ученых, для которых поэзия — музыка их труда, их научных устремлений!.. Смею утверждать, Борис Александрович, что в каждом советском ученом живет поэзия!.. Я, например, не могу жить и работать, чтобы не писать стихов.

Погас фонарь, уже не доносились трамвайные звонки, а мы все говорили и говорили о поэзии, как о сугубо интимном двигателе научного прогресса, о счастье ученого, умеющего видеть красоту и в лабораторных исследованиях, и в строгости математических формул.

Добирался я домой пешком. Застал взволнованной Веру:

— Где ты был? Я звонила в редакцию, никто ничего не знает о тебе!

— Прости, так получилось.

И я рассказал об ударе, свалившемся на голову Чижевского.

— Звони сейчас же Шверу! — всполошилась Вера. — Господи, уже второй час!.. Все равно, звони!..

Швер не отзывался.

Не поднимал трубку и Князев.

На месте оказался Чапай.

Горячась, я сообщил ему о беде Чижевского.

— Пойми, он на грани отчаяния!

— А ты на грани паники. Спокойней. Швер сейчас в типографии.

— Какой там телефон?

— Не тема для телефона. Приходи сейчас в редакцию.

Ночной, безлюдный проспект. Город слеп, глух и нем. А мне хотелось кричать так, чтоб все слышали: «Защитите Чижевского! Защитите истину!»

Примчался в редакцию.

Чапай недоумевал:

— И Швер, по-моему, ничего не знает!.. Как же так?.. Почему издатели скрыли бумажку Наркомзема? Идем! Швер у себя.

Нас остановил появившийся на пороге кабинетика заведующего редакцией Бенедикт Копелиович, почти всегда сидящий в «Коммуне» до поздней ночи.

(Признаюсь, читатель, я немного придержал знакомство с этим персонажем. Бема ведет отдел внешней информации, ему всегда очень некогда, он через ТАСС связан… со всем миром. А ТАСС передает новости целый день и всю ночь. Бема, таким образом, пригвожден к стулу. Иногда он поднимается и пружинистой походкой, подбрасывая на ходу полноватую фигуру, направляется в радиорубку. Настроение у него, как ртуть в термометре: то упадет, испорченное, к примеру, телеграммами о бесчинствах немецких фашистов, то подскочит от сообщений о растущем революционном движении за рубежом. И тогда его полные, как наливные яблоки, щеки делаются совсем пунцовыми. Глаза искрятся. Случается, что мы невзначай соберемся в комнате у Бемы, словно на курсы повышения квалификации в вопросах внешней политики… Повторяю, ему крайне некогда, да и по ходу повествования Беме, собственно, пока нечего было делать. Но в этой главе он понадобился, чтобы дальше двигать сюжет. Он пришел и…)

Протянул Чапаю только что принятую информацию: «Мировая наука о советском ученом».

— Чижевский-то гремит за границей! — довольным тоном произнес Бема. — Слушайте!

Он четко, с чувством, с расстановкой, начал читать:

— «Профессор Гарвардского университета С. Яглу в интервью корреспонденту агентства Юнайтед Пресс заявил, что работы советского ученого А. Л. Чижевского имеют выдающееся значение. Многие статьи первого тома «Проблемы ионификации», изданного в Воронеже, уже переводятся на английский язык и будут изданы в Америке.

Профессор Пражского университета доктор Рудольф Келлер считает, что Александр Чижевский положил прочные основы аэроионизации. Новый метод введения в организм электрической энергии, отмечает Рудольф Келлер, представляет выдающийся интерес и может иметь первостепенное значение для медицины.

Профессор Тулонского университета доктор Ренж в отзыве о первом томе трудов центральной лаборатории по ионификации говорит, что солидно изданная книга производит самое лучшее впечатление серьезным и новым содержанием и что профессор Чижевский — действительный член Тулонской академии — хорошо известен во французских ученых сферах».

— Прибить бы эту информацию на дверях нашего издательства! — кипел Чапай.

К редактору пошли втроем. Швер выглядел усталым, отодвинул газетную полосу.

Я подробно сообщил о случившемся.

— А вот и дополнение! — Бема положил перед редактором зарубежную информацию.

Швер прочитал ее. Брови над очками высоко поднялись. Секунду он помедлил. Посмотрел на часы. Снял телефонную трубку:

— Иосиф Михайлович, очень нужно, просто необходимо, чтобы ты завтра нашел минут десять для встречи с Чижевским… Да, мыши кусают льва… Хорошо. Спокойной ночи… если она вообще у тебя бывает!

Положив трубку, Швер удовлетворительно крякнул.

— Звони Чижевскому, — сказал он мне. — В одиннадцать быть у Варейкиса. Пойдем вместе.

— Издателей бы туда! — подсказал Бема. — Калишкина!

— Не тиснуть ли нам информацию о Чижевском в сегодняшний номер? — предложил Чапай.

Швер улыбнулся:

— Ну и стратег ты, Юрий Николаевич!.. Набирайте!

Калишкин, Швер и я вошли в кабинет Варейкиса, когда там уже сидел Чижевский (он пришел раньше назначенного часа) и возбужденно говорил:

— Это только первые шаги, только скромное начало дальнейших углубленных исследований. Наша точка зрения открывает новую главу в учении о микробах как электрических резонаторах. Отсюда, как вы понимаете, Иосиф Михайлович, рукой подать до новых методов терапии…

— Простите… — прервал Варейкис, увидев нас. — Садитесь, товарищи.

— Здравствуйте! — Чижевский поднял руку.

В ответ мы молча кивнули.

— Продолжайте, Александр Леонидович, — попросил Варейкис.

— Впервые в науке нам удалось построить теорию органического электрообмена. Мы накануне разгадки важных патологических процессов в организме!.. Доктор Чебб (довольно крупный авторитет в Америке) повторил мои опыты и убедился, что аэроионы, — собственно говоря, это витамины, добавленные в комнатный воздух, — уменьшают число заболеваний гриппом. По наблюдениям доктора Джеме, тоже небезызвестного американского ученого, ионы сокращают период заживления ран… Наконец, в «Коммуне» сегодня напечатаны отзывы ученых…

— Читал, читал! — подтвердил Варейкис. — Искренне порадовался за вас.

— Благодарю. Вы мой — «ионодвигатель»!

— Нет, я пристяжной. Это вот «коммуновцы» ваши «ангелы-хранители».

— Без пристяжной ехать трудно, воз неподъемный! — с улыбкой заметил Швер.

— Тут видна рука Завадовского! — убежденно продолжал Александр Леонидович. — Он нажал на чиновников из Наркомзема, а те, «добру и злу внимая равнодушно», запретили печатать второй том! Издатели…

— А издатели струсили! — перебил Швер.

— Можно ли мириться с подобным положением вещей? — нервничая, спросил Чижевский.

Варейкис откинулся на спинку кресла.

— Товарищ Калишкин, кто давал издательству указание печатать сочинения Чижевского? Забыли?

— Нет! Но это… это… — бормотал Калишкин. — Распоряжение директора издательства. Он болен… Я временно… Я — коммерческий директор…

— Выходит, ваша хата с краю? Так? — Варейкис насупился. — Трудно было снять трубку и позвонить мне? Прийти к Шверу?.. Сколько набрано?

— Листа два, — подсказал Чижевский.

— Много… ф-ф… иллюстраций, штриховых рисунков… Художники задерживают… — оправдывался Калишкин.

— Сегодня же, товарищ Калишкин, прошу возобновить набор. И рисунки форсировать.

— Слушаюсь, Иосиф Михайлович.

— А ты, Швер, строго контролируй, как член бюро, курирующий издательство. Самый жесткий контроль!.. В вашем распоряжении, Александр Леонидович, теперь целое «имение». Работайте! Но смотрите: как только выйдет второй том…

— Это еще, знаете ли, года через полтора, не раньше.

— Обождем. Мне — первому! — Варейкис шутливо погрозил пальцем.

III

В канун шестнадцатой годовщины Октября нахлынула неожиданная теплынь. В ноябре, как в августе! Швер усадил меня и Котова в новый легковой «газик» и повез смотреть праздничную иллюминацию.

Мы объездили все центральные улицы, побывали на левом берегу реки, где вырастали корпуса новых предприятий. ВоГРЭС заливала Воронеж волнами цветных огней. Казалось, город надел на себя электрическое ожерелье.

— Никогда Воронеж не был таким светозарным! — восторгался Котов. — Смотрите: по небу словно прыгают огненогие кони!

— Ды ты, Котыч, скоро стихи писать начнешь!.. «Огненогие кони», хм! — повторил, ухмыльнувшись, Швер.

— Да ты гляди, Александр Владимирович, сколько огней! Бьюсь об заклад, ни в одном областном центре такого нет!

— А «Правда» все время ставит в пример благоустройство Горловки, — сказал я.

Швер, сидевший рядом с водителем, повернулся к нам:

— Может, вступим в соревнование с донбассовцами?

— Почему бы и не вступить, — одобрил эту мысль Котов.

— И развернуть всесоюзный поход за культминимум, — предложил я.

Так родилась новая идея…

В эти дни из Рассказово перебрался в «Коммуну» Морев.

— Чертяки полосатые! — Раскатисто смеясь, он ввалился в редакцию с шумом-гамом. — Вы что же думали: так и застряну в районе? Как бы не так!

Мы тут же подключили его к подготовке соревнования.

«Коммуна» связалась с горсоветом краевых и областных центров. Четырнадцать крупных городов охотно согласились участвовать в культурном походе.

Тепло продержалось до конца ноября. (Воронежцы тем временем успели посадить десятки тысяч деревьев и кустарников в скверах и дворах.) И сразу наступила зима. Морозная, снежная. Засеребрились деревья. Нагромождались сугробы.

Как-то на «летучке» Клава предложила послать выездную редакцию на улицу Карла Маркса. Там, помимо многоквартирных домов, крупный машиностроительный завод.

— Выездную? На улицу?.. Ерунда! — Терентьев криво улыбнулся.

— Почему ерунда? — резонно возразил Князев. — Ново. Заманчиво.

— Оч-чень хорошо! — Швер покосился на Клаву. — Пусть Каледина и возглавит выездную.

Клава с упоением взялась за новую, интересную работу. Начала выпускать листовки «Коммуна» на улице Карла Маркса. Их расклеивали на домах, во дворах, распространяли по заводам. Во второй половине декабря надумали провести общегородской субботник.

Задолго до рассвета (еще горели на улицах фонари) Клава в кожаном пальто с поднятым воротником и с красной повязкой на рукаве, в шапке-ушанке и высоких фетровых ботах обошла всю подшефную улицу, заглянула в каждый двор: все ли подготовлено? Закончила инспекцию на заводе.

Стрелки городских часов на проспекте Революции показывали половину девятого.

Начался штурм зимы.

Из заводских ворот вышли с духовым оркестром около тысячи рабочих и служащих. На плечах — лопаты, метлы, ломы. К машиностроителям присоединились многочисленные группы жильцов, коллективы учреждений.

После субботника улицы города были похожи на хорошо подметенные аллеи парка.

Конференция четырнадцати городов собралась в Воронеже.

Были подведены первые итоги соревнования. Выбрана делегация для доклада ВЦИКу. В ее состав включили и меня.

…Зимнее солнце выхватывало из утренней синевы и поднимало над Кремлем золоченые купола древних храмов. Голубоватый снег комьями лежал на зубчатых стенах. Я и два председателя уличных комитетов направились через Спасские ворота к зданию, на крыше которого пламенел флаг СССР.

В зале заседаний мы уселись на стульях с высокими спинками, украшенными Государственным гербом. Председательствовал старый большевик Смидович — с аккуратно подстриженной белой бородкой, черноватыми усами и в очках с толстыми темными стеклами.

Каждый из нас доложил о ходе соревнования. Смидович внимательно слушал, потом сказал:

— Оглянемся, товарищи, назад, в девятнадцатый, в двадцатый годы… Помните первые коммунистические субботники? Это ведь от них началось теперешнее социалистическое соревнование. Великий ленинский почин продолжается!.. В общественном движении ударников благоустройства, культурного фронта и просвещения видятся крылья, порыв созидания и великолепно отражается незыблемость самой сути советского строя…

ВЦИК учредил для победителей переходящее Красное Знамя.

Пока шло заседание, над столицей взвилась метель. Протяжно звенели трамваи. Автомашины замедляли ход.

Я пошел в Богословский переулок.

IV

Дверь в квартиру оказалась незапертой. В первой комнате — никого. Во второй — тоже. Из кабинета доносился громкий голос Василия. Я постучался. Ответа не последовало. Приоткрыл дверь.

Брат стоял спиной ко мне. Перед ним, верхом на стуле, сидел большелобый молодой человек во френче с накладными карманами, в темных брюках. Брат говорил пылко:

— Пролетариату нужна правда и о живых и о мертвых политических деятелях! Это слова Ленина… Не умирают для политики, сказал Ильич, те, кто действительно заслуживает имя политического деятеля, не умирают, даже когда наступает их физическая смерть!.. Ты, Дима, должен понять…

— Кто-то вошел! — полушепотом перебил большелобый.

Василий обернулся.

— Ба! Борис!.. Наконец-то!

— Можно войти?

— Спрашивает, когда вошел!.. Знакомься: Дмитрий Петрович Яблонский. А это — двоюродный братец из Воронежа.

Яблонский встал — узкогрудый, с крупными серыми глазами.

— Здравствуйте!.. Соратник Василия Владимировича по двадцатым годам.

Он так крепко сжал мне руку, что занемели пальцы.

— В Якутии командовал комсомолом, — объяснил брат. — Теперь ушел от моего бдительного ока. Секретарь Сталинабадского горкома.

— Понятно… Вася, а почему все двери настежь?

— Что ты говоришь? Я сейчас…

Он вышел и тут же возвратился.

— А где супруга? Где наследник?

— Таня поехала с ним к родичам. По такой погоде, наверное, у них и заночует… Ну что, молодежь: чаевать будем? Я похозяйничаю, а вы тут поближе познакомьтесь. С тобой, Дима, еще вернемся к нашему разговору… Чайник или самовар ставить?

— Самовар! — попросил Яблонский. — Вкусней!

— Раздувать будешь своими бурками!

В соседней комнате Василий загремел посудой.

Яблонский спросил:

— Он вам рассказывал о якутской эпопее?

— Нет.

— И о встрече со Сталиным не говорил?

— Разве была такая встреча?

— Была… Это он все от скромности… Вы должны знать.

(Двадцать пятый год… Василий — один из секретарей ЦК партии Белоруссии. Его вызывают в Москву. К Сталину. Первая встреча! Он с волнением входит в кабинет. Сталин поднимается из-за стола, жмет руку, усаживает в кресло, предлагает стакан крепкого чая. Потом подходит к географической карте на стене кабинета. Трубкой очерчивает круг от берегов Ледовитого океана до Тихого.

— Якутия… По размерам, пожалуй, больше любого государства Европы. Можно сотни верст проехать и не встретить человеческого жилья… Вам, конечно, известно, что смелые и воинственные якуты два года тому назад покончили с пепеляевщиной, ликвидировали восстание, поднятое колчаковским генералом Пепеляевым? Но недобитая кучка этой «офицерской добровольческой Сибирской дружины» просочилась вот сюда… в Верхоянский район. Недобитая мразь, конечно, пользуется ошибками местных властей, подогревает мятежи…

Он изучающе смотрит на Василия.

— Вчера мы обсуждали докладную записку товарища Дзержинского о положении в Якутии. Задача состоит в том, чтобы о-кон-ча-тель-но ликвидировать все последствия пепеляевской авантюры. Вот мы и решили с этой целью послать вас в Якутию как председателя Правительственной комиссии и уполномоченного ЦК. Как вы на это смотрите?

— Воля партии для меня — закон!

— Значит, мы не ошиблись, выбрав вас по рекомендации Феликса Эдмундовича… Мы вам, конечно, поможем. Якуты — извечные охотники. Им нужны порох, дробь, патроны и ружья. Эшелон с этими товарами уже туда послан.)

— И Василий отправился в повстанческие районы Якутии, — рассказывал Яблонский. — Перед этим он изучил ходовые якутские слова. Ну, а я со взводом чоновцев[13] сопровождал его. Запрягли оленей в нарты и поехали в Верхоянск, в самое гнездо повстанцев, в их штаб. И обоз с нами: продукты, товары. Дорога — кошмар какой-то, узкая колея в снежных ущельях наледи!.. Путь нам прокладывал на лыжах охотник Кушеверов Игнат, якут. Коммунист с двадцатого года. На груди орден Красного Знамени… По лыжне бежал волкодав. Без него нельзя… И нужно же случиться — «белые демоны летают» — снежный буран! Думали, заметет!.. Но Кушеверов отыскал на берегу реки зимовье. Низкое, тесное. Забрались туда кое-как, затопили печь, поужинали и — спать: кто на нарах, а кто на полу. Я проснулся раньше всех. Что-то неспокойно было на сердце. Посмотрел на часы: половина седьмого. Натянул полушубок, вышел. Волкодав со мной. Буран стих. Чуть светало. Пес кинулся к крутому откосу. Сел и протяжно завыл. Я навел бинокль. Разглядел на гребне плешивого перевала трех гарцующих всадников. Потом — цепочку вооруженных людей… Вдруг на противоположный пологий берег выскочил кавалерист. Сошел с седла, сбросил на снег собачью доху. Офицер!.. В шинели, с портупеей. Пронзительно, как Соловей-разбойник, засвистел. Берег вмиг почернел от всадников. Медлить было нельзя. Я по тревоге поднял взвод чоновцев. Заняли по крутояру оборону, укрепили на нартах два «максима». Тут и Василий вышел. «Не стрелять! — приказал он. — Только мирным путем… Я пойду к ним». Отговаривали его, убьют, мол, что вы делаете?! Он и слушать не захотел. «Мой долг, — сказал Василий, — идти к обманутым людям и облагоразумить их. Для того меня сюда партия и послала!» Он снял маузер. Застегнул белый полушубок. Натянул на руки собачьи мохнатки. И пошел…

— Вы отпустили?!

— Мы посоветовались с Кушеверовым. Решили, что нельзя Василию одному идти. «Они, однако, меня знают, — сказал Кушеверов, — при мне не рискнут пускать в ход оружие». Догнали Василия. Он вскипел: «Вы зачем?» Я сказал, что не имеем права отойти от него ни на шаг, что мы в ответе за его жизнь. «Оружие с вами?» — спросил он. «Оставили у чоновцев». Он одобрительно кивнул: «Тогда идемте!» Кушеверов шел впереди, размахивал белым флагом (вроде парламентеры!). И всю дорогу твердил: «Они, однако, люди. Живые сердца!» …Встретил нас офицер в голубой шинели, с портупеей. Василий ему по-якутски: «Мир да будет на вашей земле!» Сообщил, что он председатель комиссии Совнаркома, а мы — его товарищи из Якутска. «И не побоялись идти к нам?» Василий улыбнулся. «Не в обычае якутов обижать гостей, — сказал он. — Мы к вам с миром, с открытой душой. Привезли продовольствие, охотничьи ружья, порох». Повстанцы как это услышали, — загудели. Опустили винтовки. «Если ты с миром, проходи, догор!»[14]

— А как офицер?

— Офицера словно подменили. Его желчное лицо прояснилось, он сверкнул глазами, козырнул: «Командир банды Новгородов-Верхоянский!» Василий упрекнул: «Зачем так «величаетесь»? Себя и людей обижаете. С бандитами мы разговариваем другим языком — пулеметным!» Офицер сразу сник, пробормотал: «Мы давно ждем вас… Не знали, как и с чего начинать…» Тут я вмешался: «Мы подскажем!» Повстанцы разожгли костры. Сели полукругом на корточки. И мы с ними. Завязалась беседа. Василий говорил о Советской власти, о Ленине… Слушали — слова не обронили. Старый якут (у него лицо в морщинах, как в шрамах) курил трубку, вырезанную из мамонтового бивня: на медном колпачке фигурка вздыбленного медведя. Выбил трубку и заговорил: «Мы, якуты, паря комиссар, тихие. Мы, якуты, паря комиссар, как трава тихие. А уж коли осерчаем — держись! В гневе листвень с корнем рвем, тайгу крушим, скалы дробим… Не обижайте нас!» И как тра-ах! — винтовку о дерево. Приклад — в щепы!

— То был взрыв! — заметил я.

— Еще какой!.. Офицер подошел к нартам, снял станковый пулемет, взвалил на плечи и положил к ногам Василия: «Наказывайте, любую кару приму!» А Василий громко, чтобы каждый слыхал: «Всех простим! У нас амнистия действует». Тут повстанцы, как по команде, стали складывать оружие. Старый якут срезал с трубки фигурку медведя и отдал Василию: «Носи на шее! Наш род от медведя ведется. Он создал небо, землю, океан. Медведь и тебя, паря комиссар, сбережет от злого человека, от вражеской пули… Скажи Ленину…» Василий перебил его: «Ленин умер…» Старик замотал головой: «Нет, не умер. Зачем умер? Ленин тыщу лет будет жить!.. Скажи ему… пусть не серчает на нас!» Всадники ускакали. Ушли оленьи упряжки. Остался сидеть у костра лишь Новгородов. «Идите домой, к семье!» — сказал я. Он из-под тяжелых век взглянул на меня. «Нет у меня дома… нет семьи…» Василий похлопал его по плечу. «Начинай заново жить. Будет дом, будет и семья». — «А кто поверит? Кто мне поверит?!» — истерически вскричал Новгородов. Василий предложил взять офицера в Верхоянск. Что-нибудь, сказал, придумаем… И мы увезли Новгородова к новой жизни, к новому свету…

Яблонский замолчал. Прикрыл глаза. Наверно, те годы, те дни живо пронеслись перед ним…

— Спасибо, Дмитрий Петрович, за подробный рассказ… Чудак Вася, молчал! Какие дела скрыл! Сам недооценивает!..

Брат позвал нас чаевничать. За столом спросил:

— Дима, ты, кажется, посвятил Бориса в наши якутские дела? Я одним ухом слышал…

— А разве секрет? — удивился Яблонский.

— Да нет… — нерешительно ответил он. — Хочу тебя, Борис, в якутского медведя нарядить.

Он принес мохнатую медвежью куртку. Накинул мне на плечи:

— Забирай!.. И помяни меня в своих святых молитвах.

— Спасибо. Очень даже кстати… Почему в молитвах? Ты что, умирать собрался?

— Да это я так… Поживем еще!.. Сегодня был в ЦК. Предложили возглавить Гипровод[15]. Между прочим, не возражал бы опять в Якутию. Интереснейшие люди, своя героика, романтика…

— Мне Якутия тоже по сердцу пришлась, — признался Яблонский. — Василий Владимирович, а ты получил билет на съезд?

Василий нахмурился.

— Гостевой… На завтрашнее утреннее заседание…

Вскоре Яблонский ушел.

Мы заговорили о разных разностях и затем — о делах в стране. Василий, как всегда, был резок в суждениях и беспощадно критиковал отдельные просчеты и недостатки в сельском хозяйстве, в промышленности, возмущался фактами нарушения партийной демократии.

Он завернул мое пальто на «рыбьем меху», перевязал шпагатом, сунул мне под мышку.

— Теперь опять через год пожалуешь?

— Не от меня зависит…

— Постой! Еще кое-что…

Василий протянул тонкую книжку в мягкой обложке.

— Вот: «Год с винтовкой и плугом», Александр Тодорский… В восемнадцатом году он редактировал в Весьегонске (есть такой городок в Тверской губернии) местную газету. Теперь — видный военачальник, два ромба! Ленин хвалил эту книжку. Хоть и маленькая, сказал, а с большим содержанием. Обязательно прочти! Она учит любить жизнь…

V

На другой день я решил проведать Наседкина. Зашел в Институт журналистики. Филиппа там уже не было. Год назад, с первого курса, его мобилизовали на политическую работу в Кабардино-Балкарию. Сейчас, сказали мне, он на Северном Кавказе, в Ольгинской МТС, заместитель начальника политотдела по комсомолу.

— Не дали учиться? — с горечью спросил я у студентов, окруживших меня в коридоре.

— Не с одним Наседкиным так. Многих наших ребят мобилизовали! — бойко ответил юноша в очках. — Позвольте!.. Да ведь Наседкин только что был здесь!

Послышались голоса:

— Был!

— В ЦК комсомола отчет привез!

— В начальниках ходит.

— Может, он в парткоме?

— Нет! Пошел на Старую площадь, в «Молодую гвардию»! Отсюда два шага!

Я направился в издательство. Нашел Наседкина. Филипп выглядел военным: в шинели, сапогах, с полевой Сумкой.

— Товарищ замначполит, разрешите представиться…

Он заулыбался:

— Вот так встреча!

Объятия, расспросы… А побеседовать негде. Во всех комнатах людно, шумно: приемные часы. Филипп предложил пообедать в «Метрополе», где он остановился.

Мы спускались по Театральному проезду. Говорили о начавшемся в Москве Семнадцатом съезде партии, о «Челюскине», попавшем в ледяной плен, о том, как он, Наседкин, будучи председателем литературного объединения института, привозил на творческий вечер писателя Серафимовича… Филипп заметно преобразился. В голосе пробивался басок, в глазах — настороженность и вдумчивость.

В ресторане Филипп делился своими успехами. Оказывается, Горький вернул ему рукопись «Зеленое поле» не только с одобрительным письмом, но и с множеством пометок.

— Готов клятвенно заверить, что все замечания Алексея Максимовича взял на вооружение! — говорил Филипп, подкладывая мне на тарелку салат и наполняя рюмки вином. — Урок на всю жизнь!.. А то что ты не отмахнулся от моей повести — тоже не забуду. Всегда труден первый шаг. Теперь по творческой стезе — до конца жизни!

— Как ты ухитряешься совмещать политическую и творческую работу?

— Дел у меня — начать и кончить. Один колхозник сказал: «Агромадное у вас дело!»… Каждую ночь пишу. Сейчас вот сдал в журнал «Молодая гвардия» записки политотдельца — «Пять дней», о колхозных ребятах. Вкалывают, как черти!.. Богатырская сила, скажу тебе, у комсомолии. На работу — словно в атаку!

— Выпьем за наше будущее! — предложил я.

— И за настоящее! — добавил он.

Беседу мы продолжали в номере гостиницы. Разговор велся главным образом о земляках-писателях. Меня радовал логический, здравый ум Филиппа.

Расстались около полуночи. Утомленный за день, Наседкин принял душ и завалился спать. Я решил прогуляться. От выпитого вина немного шумело в голове.

— Смотри не заблудись… в прямом и переносном смысле! — засмеялся Филипп.

Я поднялся вверх по Тверской. Около бронзового Пушкина, осыпанного снегом, увидел вдруг Яблонского. Он сидел на сугробистой скамье, расчищенной с одного края.

— Чего вы тут мерзнете, Дмитрий Петрович? — спросил я.

— Вечер добрый! — приветливо откликнулся он. — Захотелось посидеть и подумать… Разве у вас не бывает такого желания: побеседовать самому с собой?

— Бывает… Но вот убежать хоть на один часок от самого себя — никак не удается.

— Нам всем не хватает суток! — Яблонский расшвыривал перчаткой пушистый снег со скамейки. — Всякий раз, когда приезжаю в Москву, прихожу к Пушкину… Был сегодня у Василия, вечером. Не знаю, что сталось с ним! Раздражен донельзя. Говорит: «Стены давят!» Прошу садиться. В медвежьей шкуре не замерзнете.

— Я тоже, Дмитрий Петрович, думал и думаю о брате, — сказал я, присаживаясь на скамью. — Есть люди, которые за мелочами не способны или не хотят видеть главного. Кто сказал, что наш путь без ухабов и каменистых троп? Василий не обыватель. И под чужое, вернее — под чуждое влияние не попадет.

— Василий Владимирович мыслит самостоятельно, — согласился Яблонский. — В нем колоссальная, нерастраченная нежность сильного человека. Он не молчит перед неправдой, не складывает рук перед бедой. Таким, по крайней мере, я его знаю. А вы?

— Да, да, вы правы.

— Но вчера и сегодня я почувствовал, что начинаю остерегаться этого открытого, кипящего недовольства. Или, возможно, у меня нет сил нести в себе весь груз его размышлений. — Он быстро встал. — Черт возьми, примерз! — И принялся очищать пальто от снега. — Пройдемтесь немного? Погода прекрасная!

Мы спускались к Никитским воротам по забывшемуся в белом сне Тверскому бульвару.

— Я завтра уезжаю, — сказал Яблонский. — Пропадает билет в Художественный на «Дни Турбиных». Может, пойдете?

— Я было пытался попасть во МХАТ, именно на «Дни Турбиных». Куда там! Аншлаг вперед на два месяца!.. Спасибо, Дмитрий Петрович. Одолжили, можно сказать, навек. А то у нас, в писательской организации, идут суды-пересуды об этой пьесе, а я не видел!

Подошли к памятнику Тимирязеву. Яблонский поднял глаза на высившуюся в снежной белизне гранитную фигуру великого ученого.

— На одной из лекций, где-то прочитал я, Тимирязев сказал студентам, что он исповедует три добродетели: веру, надежду и любовь, — задумчиво проговорил Яблонский. — Я тоже люблю жизнь, верю в торжество ленинских идеалов, борюсь за них и надеюсь дожить… хотя бы до начала строительства у нас коммунизма.

Дмитрий Петрович начал восхищенно рассказывать о годах, проведенных в Якутии, вспоминал ее историю.

— Ведь Якутия была пристанищем для многих русских революционеров, начиная с декабристов, — говорил он. — Влияние политических ссыльных на трудовой люд было огромным, дружба — самая искренняя, сердечная! Чернышевского, как вы, должно быть, знаете, заслали в Вилюйск. Якуты очень уважали Николая Гавриловича, звали его Николай. Он запросто заходил в юрты бедняков, лечил чем мог больных ребятишек, давал советы взрослым, как защищаться от произвола царских чиновников. И якуты приезжали в гости к Чернышевскому. Он ставил самовар, угощал их чаем… Декабрист Муравьев-Апостол говорил, что этот край для него стал второй родиной, что он накрепко, по-братски полюбил якутов. Разве можно оставаться равнодушным к людям с огненными сердцами? А сколько мудрости в их эпосе, в их пословицах и поговорках!.. Одну из них я вчера напомнил Василию, так сказать, для сведения и руководства, в ответ на его раздражительные суждения: «Потерянное не находится, утонувшее не всплывает, порванное не срастается, убежавшее не догоняется…» А вам известно, что Серго Орджоникидзе и Емельян Ярославский, будучи там в ссылке, создали якутскую большевистскую организацию?..

Я слушал Яблонского, и мне живо представилась картина: Василий сидит у костра, в кругу якутов, и старик с трубкой во рту убежденно говорит ему, что Ленин не умер…

VI

Семнадцатый съезд партии…

Круглые сутки по телеграфу и радио передавались в «Коммуну» съездовские материалы. К печати их готовили всем коллективом редакции, не считались со временем. Случалось, и по двое суток не уходили домой. Тогда Бема, проходя по коридору, шатался от усталости и уже не подбрасывал, как обычно, свою округлую фигуру; всегда румяное лицо Чапая белело, и под глазами набухали мешки; Терентьев не бегал стремглав по лестницам, а поднимался медленно, держась за перила; Прудковский в одну из таких ночей свалился в кабинете Швера на «эшафот», но дольше получаса не пролежал, подскочил как опаленный и — за стол; Клава вздыхала, терла глаза, но держалась стойко; Ильинский читал гранки набора, диктовал телеграфные тексты машинисткам и часто бегал к умывальнику охладиться, чтоб «мозги шевелились»; Котов, Морев и я, не переставая, подкрепляли себя крепким чаем. Все сотрудники приходили в редакцию, как на военный пост.

Тяжелее всех приходилось Князеву. Швер был делегатом на съезде, и Владимира Ивановича никто не подменял на редакторском кресле. Едва возникала пауза в движении материалов, Князев мгновенно засыпал тут же, за рабочим столом, и, очнувшись, снова читал, визировал, окутывая себя густым папиросным дымом.

В один из дней ТАСС передал речь Варейкиса. Кабинет Князева, куда Бема принес пачки телеграмм, переполнили сотрудники. Всем не терпелось скорее узнать, что доложил съезду секретарь обкома.

Бема начал читать телеграфный текст.

Варейкис говорил о победной поступи трудящихся области. Делегаты горячо аплодировали, когда он сообщил о первой руде Курской магнитной аномалии, добытой накануне съезда шахтным способом. «Сбылось предвидение Ленина: одна из величайших кладовых мира стала работать на социализм!» — провозгласил он.

Только Бема закончил читать, как в кабинет влетел Калишкин, прижимая к груди большую упаковку. Поставил ее на стол и ловко, как фокусник, сорвал с нее бумагу. Мы увидели небольшой гипсовый бюст Иосифа Михайловича.

При издательстве открылась скульптурно-репродукционная мастерская — «СРМ». Она изготовляла скульптурные портреты ученых, политических руководителей, знатных людей промышленности и села. И теперь вот изваяла бюст Варейкиса.

— С ним согласовано? — озабоченно спросил Бема.

— Зачем? — удивился Калишкин. — Подарки не согласуют.

— Не вышло бы, как в народе говорят: «Я ему услужил, а он меня проучил», — заметил Князев, улыбаясь.

После короткого обмена мнениями было решено поставить бюст в конференц-зале на книжный шкаф.

…Голос Варейкиса в телефонной трубке показался Шверу суховатым, раздражительным. А фраза — «сейчас же приходи в обком!» — прозвучала довольно строго.

«Чем он недоволен? — думал Швер, направляясь к Варейкису. — Газета подробно освещала съезд и продолжает публиковать съездовские материалы… Может, что-то проглядели из областных вопросов?..»

В недоумении, несколько встревоженный, редактор вошел в кабинет секретаря обкома.

— Что случилось, Иосиф Михайлович?

— Выпороть тебя хочу — вот что!

— За что, позволь узнать, такое «драконовское наказание»? — шутливым тоном произнес Швер. — С каких это пор розга стала атрибутом дружбы?

— Кого люблю, того первого секу! — отрывисто проговорил Варейкис.

— Как прикажешь: стоя или сидя? — хихикнул Швер.

— Ты вот сейчас у меня посмеешься! Садись!

Александр Владимирович опустился на всегдашнее свое место в этом кабинете — в кресло возле письменного стола. Варейкис уселся на подлокотник, положил руку ему на плечо. Два старых товарища, всегда и во всем друг перед другом откровенных!

— Ты был на съезде, все видел, все слышал. Понимаешь, какое событие произошло в жизни партии, в жизни всей страны?

— Разумеется!

— Нет, не проник ты еще в самую сердцевину события!.. Народ назвал Семнадцатый — «Съездом победителей»! Лозунг — «пятилетку в четыре года» — стал клятвой партии, народа! В «Коммуне» же ничего этого не видно!

Варейкис встал с подлокотника и сел за стол.

— Я просмотрел газету за несколько последних дней, примерно за неделю. Не узнаю ни прежней «Коммуны», ни тебя!.. Где, скажи, твой журналистский огонек? Где призывный голос газеты?.. Ни того ни другого нет! Бюллетень выпускаете, а не газету!.. Ты знаешь мое отношение к печати и ее работникам. Будьте же организаторами, черт побери, а не регистраторами! Не занимайтесь фотомонтажом событий, речей, отдельных фактов! Не подменяйте жгучее слово правды всякого рода болтологией!.. Что греха таить, не только сейчас, но уже, пожалуй, с месяц я не чувствую в «Коммуне» шверовского запала. Скажи, тебе что-нибудь мешает? Или кто-нибудь мешает, отвлекает?..

— Ты что имеешь в виду?

— Не знаю. Тебя спрашиваю. Не отвлекает ли личное?

Швер выдержал пристальный взгляд Варейкиса, нервно поднялся с места.

— Нет! Никогда личное, как бы оно ни владело мной, не может и не будет превалировать над моим партийным долгом!.. Твое замечание я принимаю. Но я не один делаю газету. Хочу, чтобы ты встретился и, как ты умеешь, зажег коллектив.

— Изволь. Сегодня в три часа.

Он пришел в точно назначенное время. Собрались, как обычно, в конференц-зале.

— Сегодня Иосиф Михайлович, — объявил Швер, — устроил мне в обкоме парную баню. Мне такая баня… кха!.. понравилась. И я попросил Иосифа Михайловича выкупать заодно и всех вас!

Он отрывисто засмеялся.

— Шутки хороши, когда они уместны! — жестко заметил Варейкис.

Швер виновато втянул голову в плечи.

— До последнего времени «Коммуна» не вызывала у бюро обкома каких-либо существенных замечаний, — с металлическими нотками в голосе сказал Варейкис. — Однако нынче я должен с сожалением констатировать, что редакция…

Он внезапно остановился и откачнулся, увидев свой скульптурный портрет. Подошел к книжному шкафу и, став на цыпочки, повернул бюст носом к стене.

Швер закашлял и метнул кинжальный взгляд на коммерческого директора издательства.

Калишкин сник…

— …редакция не поняла своих задач после съезда, — продолжал как ни в чем не бывало Иосиф Михайлович. — На самом деле, вдумайтесь! Съезд принял историческое постановление о втором пятилетнем плане, утвердил новый Устав партии, подвел итоги десятилетней борьбы без Ленина за дело Ленина… Какие потрясающие события! Прав Киров: хочется жить и жить!.. А вы, уважаемые товарищи, ограничиваетесь печатаньем докладов и полагаете, что ничего другого делать не надо. Забыли, что вы прежде всего пропагандисты, идеологические бойцы. Дайте-ка сегодняшнюю «Коммуну»!

Он развернул газету.

— Сплошная официозность!.. А сверстали-то как? Боже ты мой!.. Унылые, серые колонки!.. Не узнаю вас, товарищ Мельников. Вы всегда такой выдумщик по части верстки, а тут… вдруг «колбасником» заделались! Плохо, очень плохо!

— Длинные речи, Иосиф Михайлович… Как их иначе расположишь? — оправдывался Чапай.

— Обмозгуйте! Но не умерщвляйте живые материалы!

Варейкис свернул газету и сунул ее Калишкину:

— Для обертки пригодится!

Калишкин понял…

Упершись ладонями в спинку стула, Варейкис подался вперед.

— Конечно, мы идем по дороге, еще никем не хоженной, никем не разведанной, никем!.. — Он энергично взмахнул рукой. — Не исключено, разумеется, что кое-кого яркие лучи нашего света ослепят. Не исключено также, что в своем движении вперед кто-то оступится, сделает неверные шаги и даже ошибется. Не исключено!.. Но что бы ни было, какие бы потрясения нам ни пришлось пережить, запомните: никогда, ничто и никто не подорвет у нас веры в партию, не перечеркнет того, что уже совершено, никогда, ничто и никто не сможет парализовать или хотя бы в малейшей степени пошатнуть марксизм-ленинизм — двигательную силу общества. Это не подлежит никакому сомнению! История нашего народа — это история великого труда и великой борьбы, как недавно сказал Горький. Всей душой я разделяю его слова!.. Наша молодежь должна знать, подчеркивал Алексей Максимович, какой путь прошли люди старшего поколения, какую борьбу выдержали, чтобы дети и внуки их могли жить счастливой жизнью. Им нужно показать, как трудно создавался человек, как он был упорен и вынослив и в труде и в борьбе и какой он совершил невероятный путь к свободе!.. Вот и программа вашей дальнейшей работы, товарищи журналисты!

Варейкис посмотрел на часы.

— Вопросы ко мне будут?.. Нет?.. Стало быть, все понятно и, позволю думать, принято к действию?

— Спасибо за нелицеприятную и полезную беседу! — сказал Александр Владимирович. — Исправим дело. Обязательно исправим!

Когда конференц-зал почти опустел, Калишкин снял со шкафа бюстик, завернул в газету с «унылыми, серыми колонками» и подавленно уронил:

— Осечка!

Князев лукаво заметил:

— Выходит, Петр Герасимович, не из всякого дерева, как изрек Пифагор, подобает вырезывать Меркурия…

Пятая глава

I

Миром нетронутой красоты раскрылся передо мной уголок природы близ Воронежа, куда теплой осенью тридцать четвертого года я приехал в дом отдыха обкома «Репное» (недельной путевкой меня премировал Швер). Казалось, здесь возникли, смешались, слились в одну насыщенную цветовую гамму левитановские, коровинские, куиндживские краски. Иногда набегали тучки. Гонимые ветром, они исчезали, не успев покропить землю. И вновь по ослепительно синему небу плыли облака, нагруженные солнечным светом.

Я гулял по обширной поляне, окруженной веселыми лиственницами и задумчивыми дубами. И в один из дней встретил здесь Панферова.

После Первого съезда писателей, пробыв некоторое время в Москве, Федор Иванович вернулся в «Репное». Оно привлекало его не только живописной природой, уютом комнат, ласкающей тишиной: страницы третьей книги «Брусков» наполнялись фактами, почерпнутыми писателем в колхозах Черноземья.

Я подарил ему только что изданную повесть «Герой Каракумов».

— Спасибо. Автограф есть? — Он посмотрел на титульный лист. — Лады́!

Вечером, когда еще пылала заря, мы пошли с ним к песчаному берегу реки. По дороге Панферов сказал:

— Прочитал вашу повесть. Вы переборщили с приключенческими главами. Нужно чувство меры. Но я заметил и другое: действенный диалог. Попробуйте-ка себя в драматургии.

— Что вы, Федор Иванович!

— Не пугайтесь. Попробуйте.

На причале стояли выкрашенные в красные и зеленые цвета лодки.

— Давайте в эту гондолу! — Панферов указал на большую красную лодку. — Где же весла?.. Хм, бдительные стражи убрали… Покачаемся как в люльке.

Забрались в «люльку», покачивались… Федор Иванович закурил папиросу, украдкой взглянул на меня:

— Читали, какой сыр-бор разгорелся вокруг первой книги моего романа?.. Нет?.. Ну как же! Наскочили, точно казаки с саблями на басурмана… Нашлись «вояки» и на съезде: «Вы преувеличиваете силу мужицкой стихии!.. Вы до конца не раскрываете роли партии на селе!..» А некий «литературоневед» умозаключил: «Если отдельные главы и удались Панферову, так это потому, что он «выходец из народа»… Слово-то какое глупое, оскорбительное: «выходец»! Никуда я не уходил и не собираюсь уходить из народа. Вообще-то говоря, хорошо, когда вокруг произведения шумят, спорят. Во сто раз хуже безразличие. Это страшная, скоропостижная смерть книги… Постойте!.. Постойте!..

Он сдвинул губами папиросу в уголок рта, вытащил из кармана блокнот, что-то записал, зачеркнул, опять записал. Папироса погасла. Он поднялся. Широко раскинул руки, выпятил грудь, словно после напряженного, утомительного труда.

— Нашел! — обрадованно произнес Панферов. — Целый день искал: как же, черт возьми, томилась земля?.. А земля, знаете, как томилась?.. Как баба, вышедшая из горячей курной бани!.. Нравится?.. Что молчите? Нравится, спрашиваю?

— Хм!.. «Баба… из бани»? Не попахивает ли немножко натурализмом? — заметил я осторожно, чтобы не попасть в «вояки».

— Пусть попахивает даже множко! Но мне нравится. «Как… баба… вышедшая… из горячей… курной… бани», — повторил он, обкатывая каждое слово. — Лады! Затвердить.

Он снова уселся на лодочную скамейку.

— Писать «Бруски» — это вам не перекраивать роман «Белая гвардия» в пьесу «Дни Турбиных».

— Роман я не читал, а пьеса прекрасная! Видел ее во МХАТе.

— Приукрашивание и реабилитация белых! — безапелляционно заявил Панферов.

— Позвольте с вами не согласиться. Булгаков, по-моему, показывает разложение в лагере белых, опустошение, крах их внутреннего мира!

— Так вам хочется. А в пьесе этого нет.

— Как нет?.. Хмелев блестяще раскрывает образ Алексея Турбина именно в том плане, как я понимаю!.. А Лариосик? Яншин играет бесподобно!.. Не знаю, как вы, Федор Иванович, а я ушел из театра просто потрясенный.

— Вас, дорогой мой, покорила новизна темы, да, да, да! Как же: на сцене «положительные» образы белых?! А вы думаете, у всех одно мнение? — Панферов нетерпеливо передернул плечами.

— Почему одно? Это плохо, когда одно. Вы давеча сами сказали, что хорошо, когда вокруг произведения спорят, шумят.

— Останемся каждый при своей точке зрения.

Легкий ветерок пробежал по реке, словно она пробудилась от наших голосов. С каждой минутой ветер крепчал.

— Что-то свежо, а? — заметил Панферов. — Давайте утекать! А то ветер унесет лодку, и мы поплывем без руля и весел… как некоторые неуправляемые литераторы, ха-ха-ха-ха! — Он тихо, как бы про себя, засмеялся.

Мы выбрались из лодки. Пошли по широкой поляне к дому отдыха. Звонко шумели старые дубы. Панферов остановился:

— Вслушайтесь… Деревья поют!.. Слышите?.. А?.. Музыка?

— Музыка!

— То-то ж!.. В природе надо уметь слушать музыку… И в произведениях пейзаж должен «играть», звучать, должен быть не красивой картиной, а нести мысль, отражать чувства героев. Помните сцену ледохода в «Брусках»?.. Степан Огнев, рискуя жизнью, пробирается по льдинам. Какой тут, по-вашему, подтекст?

— Что в жизни нет гладких дорог?.. Что человек с огневой душой может преодолеть все трудности?.. Я правильно понимаю?

— Правильно!.. Надо смелее идти вперед, порой даже рисковать собой, чтобы построить жизнь такой, о которой ты мечтаешь, которую хочешь и никакую иную не приемлешь!.. Да! Сегодня я прочитал книгу вашего подшефного Чижевского «Проблемы ионификации». Это — повесть. Поэма в цифрах! В ней мечта физика, математика, биолога и, если хотите, поэма становится объективной реальностью, вещественным фактом, материализуется. Оказывается, отрицательные ионы укрепляют здоровье, защищают от всяких ангин, астм и прочих «прелестей»… Я начинаю верить в чудодейственную силу ионов!

Мы еще поговорили о благородном, гуманном труде Чижевского, об ученых, смело вторгающихся в новые, неизведанные области науки. И вернулись на веранду.

Огненная черта заката надвое разрезала вечернее небо и как бы пролегла между былым и настоящим: умирающим старым и народившимся новым миром…

Панферов присел на парапет, достал из коробка «…надцатую» папиросу. Тонкий дымок уплывал за веранду, в темноту. Я повернул выключатель. Вспыхнула лампочка, разливая яркий свет. Вокруг нее сейчас же запорхали ночные бабочки.

— Хорошо-о работает ВоГРЭС! — весело подметил Панферов, — Даже бабочки затанцевали!

И в этот момент на веранду вышла сестра-хозяйка. Бесшумными, скользящими шагами приблизилась ко мне.

— Вас к телефону, из Воронежа!

Вызывал Князев.

— Ты, кажется, завтра должен вернуться? — спросил он.

— Да. Отпуск кончается в девять утра.

— Явись в редакцию безотлагательно. Поедешь к Мичурину, на юбилей.

II

Поезд еле тащился. Я ходил взад и вперед по вагону. Стоял у окна, за которым по-осеннему бурели поля, бледной просинью светилось небо, и считал минуты, секунды. Хотелось выскочить из вагона и бежать, опережая поезд.

Мичуринские сады… Они раскинулись по всей стране на тысячи гектаров. Дарят людям нежнейшие и в то же время морозостойкие яблоки и груши, виноград, вишни, сливы и абрикосы. Школы ученых-садоводов — в Мексике и Японии, в Америке и Канаде, в Индии, Италии, Бельгии, Англии и Франции. За несколько лет маленький приусадебный участок в Донской слободе, под Козловом, разросся, на диво всему миру, в крупнейший плодово-ягодный питомник.

В купе со мной поместился старик в сером костюме, с заветренным лицом, выпуклыми скулами. Ладони у него — как два больших блюдца. Все говорило, что это человек от земли. Таким он и был: колхозник-садовод из Усмани. Узнал, куда и зачем я направляюсь. Сидел, сидел молчком, потом вдруг спросил:

— Вам, товарищ, известна история с сацером?

— С сацером… А что это такое?

— Чудо из чудес!

История и в самом деле выглядела диковинной.

(Тысяча девятьсот тринадцатый год… Иван Владимирович задумал вырастить абрикосы в средней полосе России, где они никогда не прививались. Существовал лишь один пригодный для этого сорт — сацер: выносил сорокаградусные морозы в открытом грунте.

Но рос сацер во Внешней Монголии, вблизи поселка Куа-цотеза, за высокой стеной буддийского монастыря. Никто, кроме буддийских монахов, не видел и не вкушал загадочного абрикоса. Слава же о нем облетела весь мир. Не давала покоя ни ученым, ни любителям плодоводства. Мичурин отправил десятки писем во Внешнюю Монголию по случайным, подчас весьма сомнительным адресам, просил, умолял выслать ему редчайший плод. И сбылось невероятное…

В Козлов пришла посылка из далекой Монголии от лица, пожелавшего остаться неизвестным: ящичек с косточками сацера.

И в нем — короткая записка на русском языке: «И. В. Мичурину. Шлю вашу ожившую мечту». Мичурин не верил: у него на ладонях лежат драгоценнейшие из самых драгоценных сокровищ на свете!.. Несколько недель просидел он над ними с лупой. А затем, вместе с дочерью Марией, бережно вынес косточки в сад, в добрую землю… Прошел год. Приняв русское подданство, сацер дал великолепные всходы.

И только через несколько лет пришла весть о монгольском друге. Им оказался рядовой агроном. Узнав, что знаменитый русский садовод жаждет иметь сацер, он сколотил шайку хунхузов. Шайка ворвалась в монастырь, повергла в ужас разбежавшихся по кельям монахов, проникла в рощу, к заветным деревьям, сорвала полсотни абрикосов (никто и пальцем не прикоснулся к монастырскому имуществу!) и ускакала в Хэнтейские горы. Оттуда и поступила посылка в Козлов…)

— Спросите у самого Ивана Владимировича, если не верите, — сказал колхозник-садовод, заметив, что я воспринял эту историю как хорошую сказку.

Наконец-то Мичуринск!

Я выбежал на перрон. И сразу — в объятия… милиционера.

— На-пра-во! — повысил голос милиционер.

— А мне надо налево!

— Кто вы такой?

Я показал удостоверение «Коммуны». Милиционер, пристально всматриваясь, сверил фотографию с оригиналом. Козырнул:

— Можете проходить!

То тут, то там на платформе голоса: «Направо, товарищи… Просьба направо, товарищи!»

«Закрыт выход в город?.. В чем дело?..»

Поездной состав резко дернулся: прицепили вагон.

— Дьяков!

Сверкая глазами и белозубой улыбкой, передо мной вырос Эль-Регистан.

— О Габо?! И ты здесь!

— А почему бы мне не быть здесь?.. Приветствую тебя, кунак, категорически!.. Смотри — кто!

В конце платформы стояли и разговаривали двое мужчин.

— Подойдем ближе! — Эль-Регистан дружески подмигнул. — Со мной можно! — И потянул меня за рукав.

Мы остановились в нескольких шагах от всесоюзного старосты — председателя ЦИК СССР Калинина и всемирно известного преобразователя природы — Мичурина.

Калинин пожал руку Ивану Владимировичу, обнял. Они расцеловались. Михаил Иванович поднялся на площадку вагона-салона.

Поезд тронулся.

Необыкновенно радостный Мичурин торопливо двинулся вслед по перрону. Размахивал шляпой. Кричал, стараясь перекричать стук колес:

— Стекло-то, стекло не забудь!..

— В гости к старику приезжал, — пояснил Эль-Регистан.

— А почему уехал? Завтра же юбилей!

— Так надо.

— Ты, значит, удачно поспел?

— Заранее был в курсе… Такие вещи корреспондент правительственной газеты не может и не имеет права не знать! — с важностью произнес Габо.

— И все время был с ними?

— Чудак кунак!.. Для чего же я приехал?

Как затем он мне объяснил, Калинин не захотел на юбилее отвлекать внимание от Мичурина. И прибыл накануне празднества (без всяких предупреждений). Провел несколько часов с юбиляром в саду. Вместе обедали. К столу, конечно, был приглашен и Габо.

— В чем нуждаешься, Иван Владимирович? — спросил Калинин.

— Ни в чем, Михаил Иванович.

— Не может быть. Что-то ведь нужно? Припомни.

— Да нет-нет! И так за все спасибо… Надо! — спохватился Мичурин. — Стекло нужно, о-очень нужно… для оранжерей.

— Сколько требуется?

Мичурин задумался. Покосился на Калинина.

— Вагон!.. Вот сколько! А?

— И два, коль нужно, дадим.

— Достаточно одного!

Калинин сделал карандашом пометку в записной книжке.

— Не беспокойся. Пришлю тебе вагон стекла!

Высокого гостя Иван Владимирович провожал на вокзал.

— Остальное ты видел, — улыбнулся Габо. — Твою руку, кунак! Спешу. Меня ждет машина секретаря горкома. Приютился у него на даче… Ты на юбилей, разумеется?

— Корреспондент областной газеты не может не быть на таком юбилее! — подражая тону Габо, ответил я.

Город был празднично украшен. Повсюду портреты Мичурина…

III

На следующий день — общегородской юбилейный митинг.

С трудом пробираюсь к трибуне. Вот и юбиляр!.. В черном демисезонном пальто, в фетровой шляпе с загнутыми полями, он смотрел на бурлящее перед ним людское море. Казалось, видит в лицо каждого, кто пришел сюда. Его взгляд как бы говорил: «Восемьдесят лет! Шестьдесят из них я отдал вам, люди! Тебе, родная русская земля! Тебе, великая русская наука!.. Я не вечен. Уйду в лоно матери-земли, покину солнечный мир. Но верю: мои сады будут цвести вечно, мои плоды будут созревать вечно, мои труды будут нести людям радость вечно!»

На трибуне много приехавших гостей. У самого барьера стояли Варейкис, президент Сельхозакадемии Вавилов, Панферов, Швер… И какой-то старик иностранного обличья.

Александр Владимирович подозвал меня:

— После митинга вместе с нами — в питомник!

…У дома Мичурина росло высокое дерево. По его стволу тянулась виноградная лоза. Она так здесь прижилась, породнилась с деревом, что даже на зиму ее не укрывали. Я задержался у входа. Не мог оторвать глаз от лозы, будто явившейся сюда из сказочных садов Семирамиды, как восьмое чудо света.

Мы пошли в сад. Солнце скрылось за тучей. Кружились опавшие листья. В серой хмурости дня яблони и груши горели теплым глубинным огнем. Сама природа зажгла в этом диковинном саду свою, мичуринскую елку. Иван Владимирович угощал нас вишнями. Их можно было теперь, в сентябре, срывать прямо с веток. Налитые сладким, необычным по аромату и цвету соком, вишни таяли во рту: мичуринская «плодородная»!

— Все сам… да!.. своими руками, — объяснял он. — Еще вкусней можно вырастить вишню… чтоб и косточка была съедобной… Это уже не я… да, не я… Мои последователи. Они обязаны опередить меня… Да!.. опередить, и дальше, дальше!

И тут же обратился ко мне:

— Вы кто бу-де-те, молодой человек?

Швер представил.

— Корреспондент?.. — Мичурин строго взглянул на меня. — Ничего не придумывай, ни-ни!.. А то знаю вас!.. Тысячу и одну ночь… — Он не договорил, закашлялся.

— У вас, Иван Владимирович, столько здесь сказочной правды, что самая пылкая фантазия будет бледной, — ответил я.

Мичурин улыбнулся:

— То-то!.. Никаких сказок, ни-ни!.. Есть вопросы?

— Скажите, пожалуйста, правда, что косточки сацера вам прислали из Монголии? Похитили у буддийских монахов?

— Гм, разведал!.. Из Монголии, да!.. в тринадцатом году еще… А как их добыли — не знаю… Ежели то, что рассказывают, есть легенда, то она хорошая. Ее придумали люди, желающие видеть землю в цвету…

Подошел иностранец, которого я приметил на трибуне: американский профессор Нильс Ганзен. Почтительно приподнял шляпу. Заговорил на чистом русском языке:

— Как чувствует себя доктор Мичурин?

— Восемьдесят стукнуло. Стари-и-ик…

— У вас восемьдесят лет молодости, а не старости! Вы в таком возрасте самый молодой человек на планете!

Ганзен взглянул на Швера, как бы ища поддержки.

— Сегодня Ивану Владимировичу пионеры повязали галстук, — сказал Швер. — В отряд зачислили.

— Верно! — подтвердил Мичурин. — Это меня… малярия, а то бы я… — Он сдвинул шляпу на затылок, подбоченился. — А то бы я… да! куда хотите!.. Все же старость не радость. Народ зря пословицу не придумает.

Заморосил дождь. Иван Владимирович пригласил нас под крышу старого дома. Усадил в плетеные садовые кресла. Предложил откушать лежавшие на блюде, точно сотканные из солнечных лучей, яблоки-груши «пепин-шафранный». Потом доверительным тоном, с большим внутренним удовлетворением сообщил, что вчера его навестил всесоюзный староста.

— У вас, кажется, давнишняя дружба с Михаилом Ивановичем Калининым? — спросил Швер, наслаждаясь ароматным плодом.

— Еще с двадцатого… И началась… с недоразумения. Да, было такое…

А как и что именно было, рассказала Мария Ивановна, дочь Мичурина, гуляя с нами в саду после дождя.

(Проезжая Козлов, Михаил Иванович захотел посетить знаменитого садовода. Попросил никому не объявлять. Пешком направился к мичуринской усадьбе. В пиджачной паре, в черном, глубоко посаженном на голову картузе, с палочкой. Обычный прохожий!.. Дверь открыла Мария Ивановна. Осведомилась о фамилии гостя (даже мысли у нее не было, как она сказала, что это председатель ВЦИК), провела в гостиную. Приоткрыв дверь кабинета, позвала:

— К тебе, папа, товарищ Калинин.

— Пусть обождет! — послышалось в ответ.

— Сейчас выйдет, сейчас! — сказала Мария Ивановна и ушла.

Минут через десять наведалась. Калинин сидел в мягком кресле и читал газету. Она — в кабинет:

— Что же ты, папа?.. Тебя ждут!

— Некогда… Другой раз… И вообще, кормить его яблоками я более не намерен. Да!

Догадавшись, что тут явное недоразумение, Калинин подошел к полуоткрытой двери кабинета.

— Что такой сердитый, Иван Владимирович?

Мичурин уронил лупу.

— Батюшки мои! — Вскочил, засуетился. — Михаил Иванович! Родной!.. Да как же? Да господи!..

Кинулся обнимать Калинина.

— Простите великодушно!.. Это она, она… никогда толком не скажет!.. Понимаете, тут повадился за яблоками местный работник, товарищ Калинкин, Так я…

Оба засмеялись.)

— Михаил Иванович не только проведал отца, — сказала Мария Ивановна. — Разузнал про все его нужды и Владимиру Ильичу доложил.

…Вечер того же дня. Тесно набитый людьми зал драматического театра. Торжественное юбилейное заседание. Президиум уже на месте. Ждут именинника. Глаза всех устремлены на входные двери. Нетерпение нарастает.

Когда он вошел в зал (его мягко вели под руки секретарь горкома и Эль-Регистан), все разом поднялись и в зале и в президиуме. Духовой оркестр заиграл туш. С музыкой слилась овация. Посреди партера Мичурин внезапно остановился.

— Кого вижу! — воскликнул он.

В радостном порыве вскочил с места садовод из Усмани, тот самый, что ехал со мной в вагоне.

— Иван Владимирович!.. Поздравляю тебя, мой дорогой наставник!

С трогательной нежностью они обнялись.

Секретарь горкома и Эль-Регистан подвели Ивана Владимировича к стоявшему на возвышении креслу.

— На трон? — Мичурин улыбнулся.

Он долго устраивался на глубоком бархатном сиденье. На юбиляре был застегнутый на все пуговицы опрятный черный сюртук. Сверкали два ордена — Ленина и Трудового Красного Знамени. Постоянная спутница — виды видавшая фетровая шляпа — легла на край стола.

Начались приветственные речи.

— Заслуга глубокоуважаемого Ивана Владимировича еще и в том, — говорил академик Вавилов, — что с его помощью вырастают не только чудесные плоды, но и чудесные люди. В народной гуще появляются практики-экспериментаторы, такие, как товарищ усманский садовод, которого на наших глазах столь дружески обнял Иван Владимирович. Все они вместе со своим учителем двигают вперед нашу селекционную науку!

Все поднялись с мест. Сделал попытку подняться и Мичурин. Варейкис удержал его:

— Сидите, сидите, дорогой! Это мы, вся благодарная вам страна, сегодня стоим перед вами!

Взволнованно говорил Нильс Ганзен:

— Ни один селекционер в мире во все времена, даже наш, ныне покойный, выдающийся гибридизатор-дарвинист Лютер Бербанк не мог бы похвастаться столькими сортами, сколько может предъявить господин Мичурин. Только в такой стране, как ваша, рождаются исключительные таланты. Таланты народные, таланты для народа.

Американский профессор отвесил юбиляру земной поклон.

Иван Владимирович встал, поправил на груди ордена и начал говорить бодрым голосом, словно сбросил с плеч лет двадцать.

— Моя шестидесятилетняя работа не играет такой роли и не заслуживает такого пышного празднования. Вся суть в том, что этой пышностью, как я понимаю, наше правительство показывает всю важность садового дела… да! Ему я отдал всю жизнь… — Голос Мичурина слегка дрогнул. — И не жалею, а радуюсь…

Зал ликовал.

Мичурин, стоя, прижимал руки к груди, кланялся.

Длинной чередой потянулись делегации колхозников, рабочих, пионеров.

Иван Владимирович как бы принимал парад всенародной любви…

В вестибюле гостиницы я встретился с Вавиловым. Он все такой же энергичный в движениях, с улыбчатыми глазами, с загорелым лицом.

— Приветствую вас, Николай Иванович!

— Здравствуйте, здравствуйте! Как понравился вам старик?

— Могу только повторить слова американского профессора: у Мичурина восемьдесят лет молодости!

— Согласен!.. Имею кое-что интересного сообщить шефам Чижевского.

— Неужели?!

— Докладывал в правительстве о работах Александра Леонидовича. Полнейшее одобрение! Больше того: пытливая заинтересованность его экспериментальной работой.

— Вы сделали, Николай Иванович… Он не дал мне договорить:

— На следующем собрании, очевидно, Александр Леонидович будет баллотироваться в действительные члены ВАСХНИЛа!

IV

Идут в «психическую атаку» белогвардейцы… Строчат пулеметы… Мчатся тачанки… Красным ветром несется на коне Чапаев… Падает, как подстреленная птица, пулеметчица Анка…

Для меня не существовало ни стен кинотеатра «Спартак», ни переполнивших зал зрителей.

Но вот на светлое полотно набежала крупная надпись: «Конец».

Экран погас.

Вспыхнула люстра.

Я сидел прикованным к месту.

— Пойдем!.. — тихо позвала Вера. (У нее заплаканные глаза.)

Мы вернулись домой с дневного киносеанса, буквально зачарованные новым фильмом «Чапаев». Я уселся с книгой на диван. Не читалось. Передо мной все время живой начдив, в бурке, в заломленной папахе…

— Это великолепно! — сказал я. — В Бабочкине ожил легендарный полководец гражданской войны! Это не просто отличная актерская игра, не-ет! Это высочайшая степень перевоплощения, с отдачей всего таланта, сердца, души!

— Я наревелась, мамочка. Как может потрясать настоящее искусство!

— Я рада за вас, мои дорогие, — тепло проговорила Мария Яковлевна. — И в театре и в кино надо или плакать, или смеяться. Если останешься равнодушным, выходит, тебе показали пустышку… Пойдем, Вера, на кухню, поможешь мне.

Я включил репродуктор… Музыка…

Но внезапно все оборвалось.

Из черного зева репродуктора начали падать слова, будто откуда-то сорвавшиеся камни: «Первого декабря, в шестнадцать часов тридцать минут, в городе Ленинграде, в здании Ленинградского Совета (бывший Смольный) от руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса, погиб секретарь Центрального и Ленинградского комитетов ВКП (большевиков) и член Президиума ЦИК СССР товарищ Сергей Миронович Киров. Стрелявший задержан. Личность его выясняется…»

Я, задыхаясь, крикнул:

— Вера!.. Мама!.. Слышите?..

Встревоженные, они подбежали к репродуктору.

Нами овладело одно чувство: умер близкий, родной человек.

Мне не хватало воздуха. Я бросился в переднюю, накинул пальто, шапку. Ошеломленный, выбежал на проспект… «Как же так: убили Кирова?! Кирова убили!..» Эта мысль жгла мозг.

На ходу вскочил на трамвай. Опомнился: «Куда еду?.. Куда-то надо ехать… В редакцию!.. Да, да, в редакцию!.. Но сегодня же воскресенье; там никого… Все равно — в редакцию! Я не могу быть дома, в четырех стенах, и слушать этот страшный голос в репродукторе!.. На люди, только на люди!..»

Оглянулся. Пассажиры сидели молча, будто согнулись от свалившейся на их плечи непомерной тяжести. «Знают. Слышали!..» Дребезжащий трамвайный звонок резал по нервам. Вот и «Коммуна». Я поднялся по лестнице, сжимая рукой перила. И мне вспомнилось…

(Я поднимаюсь по лестнице Смольного…

Бумкомбинат не выполняет нарядов треста на четвертый квартал тридцать второго года. Не на чем печатать «Коммуну». Запас рулонов иссякает. Швер шлет меня в Ленинград, с письмом Кирову от Варейкиса. «Только с помощью Сергея Мироновича можно выцарапать у них вагон бумаги и «зеленой улицей» доставить в Воронеж, — говорит Швер. — Остальные тонны подойдут вслед». Письмо Варейкиса — короткая дружеская записка: «Дорогой Сергей Миронович! Нужна твоя срочная помощь. Наша типография по вине вашего комбината села на мель. Если в эту субботу не получим бумаги, прекратится выход «Коммуны». Это — скандал! Нажми все находящиеся у тебя под рукой кнопки, выручи! С дружеским приветом твой Варейкис»…

Письмо забирает у меня помощник Кирова — молодой человек в сером военном костюме. Относит в кабинет. Потом зовет меня. Вхожу с замирающим сердцем. Так близко вижу Кирова!.. У него открытое, приветливое лицо. Улыбающиеся глаза. Он тоже в сером, военного покроя костюме.

— Совсем, выходит, обнищали? — спрашивает он.

— Ваш бумкомбинат подвел, Сергей Миронович.

— Да вот… Варейкис пишет… Вы типографщик.

— Журналист.

— Что же это несвойственными функциями занимаетесь?

— Редактор послал. Тут нужно, говорит, журналисту поехать.

— Сообразительный редактор!.. «Нажми на все имеющиеся у тебя под рукой кнопки…» — Киров читает вслух строки письма. — Та-ак… Нажмем первую кнопку.

Входит помощник.

— Выдайте товарищу талоны в нашу столовую. Пока он пообедает, соедините меня с бумкомбинатом, будем напирать.

…В субботу ночью на станции Воронеж-1 был отцеплен от скорого поезда Москва — Ростов вагон рулонной бумаги.

Утром «Коммуна» вышла с небольшим опозданием.)

Я рванул дверь промышленного отдела. Там — Котов с устремленным в одну точку взглядом… С заплаканным лицом Клава… Морев, сжимающий обеими руками голову… Словно сговорились: собрались, точно одна семья в час неизбывного горя.

…6 декабря. Похороны Кирова в Москве, на Красной площади.

Мы в конференц-зале, у радиоприемника. Переговаривались шепотом, будто рядом стояла урна с его прахом. Уже было объявлено, что на Кирова поднял руку отщепенец, ослепленный ненавистью, исключавшийся из партии, проникший в Смольный с вновь заполученным партбилетом.

Швер не пошел на траурное заседание в Большой драматический театр, захотел в эти часы быть со своим коллективом. Сидел, придавленный горем, у окна. Курил.

— После покушения на Ленина это самый предательский выстрел в истории человечества! — сурово обронил он.

У Котова воспаленные глаза… Чапай прислонился спиной к стене, лицо его застыло… Ильинский положил руки на стол, спрятал в них голову… Клава сжалась в глубоком кожаном кресле… Рядом со Швером, прильнув лбом к холодному стеклу, замер Морев. Бема и Прудковский настраивали приемник на волну Москвы.

Пришли Кретова и Подобедов. За ними — Дальний, Калишкин.

На пороге выросла полусогнутая фигура Князева в распахнутой шубе. Широко расставленными глазами он быстро пробежал по залу. В эту минуту ожил эфир. Князев остался в дверях. Только выпрямился, смял в руке шапку.

Красная площадь… Мы слушаем траурный митинг.

Каждые четверть часа — перезвон кремлевских курантов.

Траурный марш Шопена…

Отсалютовали пушки. Зазвучал «Интернационал»…

…Мы медленно покидали зал, точно уходили от свежей могилы.

Швер остался сидеть у окна. В руке — потухшая папироса…

V

Отлетали календарные листки. Время без удержу мчалось вперед, страна убыстряла шаг в гору. Краше стало и лицо нашей области: новая липецкая домна давала чугун наивысшего качества, в автоклавах СК-2 собирали тонны каучука, завод «Коминтерн» освоил выпуск двадцати марок новых машин для пищевой промышленности, Воронеж завоевал второе место в соревновании четырнадцати городов. Область наградили орденом Ленина[16]. Высшей награды был удостоен и Варейкис. В обком и «Коммуну» шел поток поздравительных телеграмм. В коллективе редакции было праздничное настроение. И сам город под Новый год выглядел нарядным: здания партийных и советских учреждений были иллюминированы; трамвайные вагоны, казалось, стали ходить ускоренней, украшенные красными флажками и полотнищами лозунгов; в Петровском сквере, впервые за минувшие годы, стояла новогодняя елка, усыпанная свежевыпавшим снегом, увешанная гирляндами крошечных цветных лампочек, увитая серпантинными лентами и струями серебристого дождя.

Тридцать пятый год ворвался в нашу жизнь непредвиденными событиями.

Покидал «Коммуну» Котов. ЦК послал его ответственным редактором областной «Амурской правды».

— Неужели, Котыч, расстаемся навсегда? — спросил я, опечаленный разлукой с другом.

— Мы же, Борис, «Аяксы»! — весело шумел Котов. — Всегда и всюду должны быть вместе!.. Поедешь со мной?.. Горы, леса, Амур-батюшка, золото, уголь и… Нюся!

А я в ответ тем же тоном:

— Черноземные поля, сосновые боры, синтетический каучук, ионизация и… Вера!

— Добре, подожду. Как в Рассказове. Приедешь!

В набитом доверху вещами купе мягкого вагона разместилось в далекий путь семейство Котовых. Взбудораженный, вспотевший от укладки чемоданов папаша нетерпеливым жестом сдвинул теплую кепку на затылок.

— Еду еще с бо́льшим удовольствием, чем тогда, в Рассказово. Чувствую огонь в крови!.. Сам понимаешь: высокое доверие, работа на форпосте страны! — с силой сказал он.

Нюся хныкала:

— Увозит нас Шура на тот свет…

Клава успокаивала:

— Не на Луну же, Нюсенька… Ленин что говорил? Дальний Восток хоть и дальний, а нашенский!

Майя и Галочка примостились на диване, как две живые куклы. Моргали длинными ресницами, не понимая, куда их везут. Раскрасневшаяся от волнения Нюся с неутолимой нежностью обнимала то Веру, то меня.

— Приезжайте в Благовещенск, непременно! — с отчаянной твердостью проговорила она. — Вы не представляете, как я полюбила вас обоих, привыкла к вам!

Уехали Котовы. Увезли с собой кусочек моего сердца…

А в начале апреля Швер объявил на редакционной «летучке» о перемещении Варейкиса. ЦК направлял его в Сталинград первым секретарем крайкома партии. Для нас это был гром среди ясного неба. Ведь Варейкис так много уделял внимания газете, поддерживал инициативу, а если когда и пробирал, то за дело. «Почему именно Варейкиса в Сталинград?.. Разве нет других достойных товарищей?..»

Швер объяснил, что Сталинградский край заметно отстает по всем статьям: не выполняет заданий промышленность, неважно идет подготовка к весеннему севу, на Каспии не справились с осенней путиной, да и город никак не может благоустроиться. Вот ЦК и остановил свой выбор на Варейкисе. Ему поручено в кратчайший срок выправить положение в крае, носящем имя вождя, и предоставлена возможность взять с собой из Воронежской области опытных работников — сколько он сочтет нужным и по своему выбору, чтобы сразу было на кого опереться. Это же высокая честь, сказал Швер, вывести Сталинградский край в передовые.

— Ты, конечно, тоже уедешь, Александр Владимирович? — унылым голосом спросил Чапай.

— Видимо…

— Уедешь! — уверенно заключил Чапай. — С восемнадцатого года вы неразлучны…

Часть третья

Крутые ступени

…если мы не будем бояться говорить даже горькую и тяжелую правду напрямик, мы научимся, непременно и безусловно научимся побеждать все и всякие трудности.

В. И. Ленин

Первая глава

I

Волга-матушка родимая течет,

Друга милого, касатика несет,

Вниз красивая расшивушка плывет,

Дорогой товар нарядная несет…

Это Феофан Терентьев поет. У него ни слуха, ни голоса. Но хорошее настроение. Громко поет, что и говорить!

Подбодрился мой хороший, дорогой,

Словно гоголь над кормой…

— Перестань горланить, Феофан! — одергивает Клава. — Мешаешь любоваться Волгой.

— Подчиняюсь и умолкаю, — произносит Феофан тоном шекспировского героя. — Любуйся и люби!

А любоваться есть чем. Вечерняя заря! Полнеба в розоватой дымке. Вода у берега зеленовато блестит. Проплывает старая, в морщинах, деревянная баржа. Слышится отдаленный плеск волны. Речной трамвай у пристани выдыхает дымок.

Восторженность переполняет Клаву, радость бьет через край. Она вся во власти нахлынувших чувств. Правда, чувства эти, по ее же признанию, порой настораживают, даже пугают: не слишком ли она весела, беспечна? Или когда очень любишь, то всегда так бывает: летишь на крыльях неведомо куда и земли под собой не чуешь…

— До безумия люблю природу! — откровенничает она. — Помнишь, Борис, мой полет на «Авро»? Я действительно смотрела в глаза небу!

— Оттого и у тебя глаза такие синие-синие! — говорю я. — Гляди, как дышит Волга. Будто живое существо…

— Угу! — кивает Клава. — Она притекла откуда-то из сказки…

Феофан вставляет:

— Как мы из Воро…

— Не остроумно! — обрывает Клава. — Ох, и надоел же ты!

— Уйду, уйду, уйду, чтобы дать вам возможность мечтать! — тем же тоном трагика говорит Терентьев, встает со скамейки, делает грациозный жест рукой и отходит в сторону шага на три.

Читатель, конечно, уже догадывается, что действие этой сценки происходит в Сталинграде.

Вслед за Варейкисом уехал и Швер.

Иосиф Михайлович, с разрешения ЦК, отобрал в Воронеже и области двести двадцать партийных и советских работников. Среди них сотрудники «Коммуны» не числились. Они попали в список «местного значения». Его составил Швер, провел, по нашему шутливому определению, через «контрольный пункт станции Елозо» (Сергей Васильевич стал редактором «Коммуны») и завизировал у Варейкиса. В числе первых ласточек перепорхнули на берег Волги Терентьев, Клава и я. Поселились в гостинице «Интурист». Сталинградские газетчики прозвали нас кто — «интуристами», кто — «варягами».

Итак — мы сталинградцы!.. А я-то думал, что никогда больше не уеду из Воронежа. Ан нет, уехал!.. Покидал его с щемящей болью. Но какая-то неодолимая сила влекла меня в новые места, к новым людям. А тут еще со мной Клава, Терентьев, Швер. Не один на незнакомом берегу!.. Вера и Мария Яковлевна удивительно спокойно и даже одобрительно отнеслись к моему переводу. Обе остались в Воронеже терпеливо ждать, пока я получу квартиру и перевезу их.

И вот, в майский праздничный вечер, трое «варягов» пришли к Волге, уселись на скамье неподалеку от пристани. Темнело. Зажглись фонари. Их свет дробился на поверхности реки. Казалось, Волга смеется… Отверженный Феофан, стоя поодаль, насвистывал какую-то незатейливую песенку.

Вдруг появилась тучная фигура мужчины в очках с темными стеклами.

— А-а, разбойники, где я вас поймал! — воскликнул он зычным голосом.

Это был Иосиф Гелис — первая скрипка в редакционном оркестре: публицист, критик, рецензент, очеркист, фельетонист и прочее, прочее. К нам он воспылал добрыми чувствами.

В это время протяжно забасил, причаливая к пристани, двухтрубный, залитый электричеством, кипенно-белый теплоход «Парижская коммуна».

— Разрешите присоединиться?.. Скоро здесь начнется строительство новой набережной, — сообщил он. — Будет зеленое кольцо вокруг Сталинграда!.. Хороший наш город!

* * *

Авторитет Швера утвердился в коллективе редакции с первого же дня. Все знали, что «Коммуна» считалась одной из лучших областных газет. Когда же по ходатайству крайкома «Поволжскую правду» переименовали в «Сталинградскую правду», все поняли: приехал редактор, задавшийся целью высоко поднять краевую газету.

В послепраздничный майский день, когда я и Терентьев поднимались по старинной чугунной лестнице в редакцию, нас чуть не сбил с ног мчавшийся за «мелочишкой» разносчик новостей репортер Василий Борахвостов.

— К Шверу, живо! — повелительно выкрикнул он.

В кабинете Швера оказался… Князев.

Мы дружески обнялись.

— Нашего полку прибывает! — обрадованно сказал Терентьев, потирая руки.

— Кто следующий? — спросил я.

— Секрет! — Швер улыбнулся.

— Теперь, Саша, устраивай «парад», — сказал Князев, — ты командуй, я принимать буду.

Александр Владимирович начал вызывать по очереди сотрудников редакции. Знакомил их с новым заместителем редактора «Сталинградской правды».

Первым пришел ответственный секретарь Николай Мизин — узкогрудый, с болезненным цветом лица, старожил царицынской «Борьбы».

— Рабочая лошадка, на которую обычно все шишки летят! — представил Швер. — Приходит в редакцию утром, уходит утром, когда спит — спросите у него!

— И не брыкается? — Князев улыбнулся.

— Еще как! Басни пишет… Сталинградский «Крылов»!

— Какой там «Крылов», Александр Владимирович! — Мизин с ужимкой склонил голову набок. — Проба пера…

— А почему у вас такой хилый вид? — спросил Князев. — Швер заездил?

— Мучаюсь, понимаете… язва! — Мизин сморщился. — День и ночь на соде еду, а то — пиши пропало!

Вторым был Гелис. Вошел с лихорадочной поспешностью. На лице написано: «Я занят, очень занят!» (А наверное, болтал с кем-нибудь!)

— Боксер тяжелого веса, — объявил Швер. — Нокаутирует фельетонами, разукрашивает очерками, в краску вгоняет рецензиями.

Следующим был заведующий промышленным отделом Аркадий Васильев — кряжистый, свежевыбритый. Поздоровался с Князевым:

— Очень приятно!

— И лицом пригож, и умом хорош! — аттестовал Швер.

— Краснеть заставляете, Александр Владимирович!

— Вы не красна девица. Служил на флоте, был рабочим, теперь гранит журналистики грызет. Перо острое, глаз наметанный, по годам еще жених (тридцати нету!), а все остальное придет со временем. И еще: страсть как любит рассказывать о своем легендарном земляке Фрунзе! Как говорится, полностью вошел в образ.

Васильев с достоинством улыбнулся:

— Что верно, то верно. Грешен. Даже повесть задумал о товарище Арсении!

— О чем сейчас пишете в газету? — поинтересовался Князев.

— О Метизном заводе. Там все — от чернорабочего до директора — люди с золотыми руками. Стихи писать о них надо!

Переступил порог кабинета заместитель заведующего отделом писем Саша Филиппов — сутуловатый юноша в гимнастерке и галифе цвета хаки, в брезентовых сапогах, плотно облегавших худые, с юной упругостью, ноги. Была у него своя, особенная походка: ступал, как бы слегка приподнимаясь на носки.

— Из молодых, да ранний! Пока что изучает нравы читателей по их письмам, но всеми помыслами в искусстве, в театре!

— Любовь к Мельпомене, Александр Владимирович, не очень-то порочна? — живо заметил Филиппов, расплываясь в улыбке.

— Нет, нет! Непременно женю вас на богине!

Знакомство с литературными сотрудниками прервал телефонный звонок.

— Швер слушает… Здравствуйте… О, это замечательно! Спасибо. Втроем явимся. Пустите? — Швер рассмеялся. — До встречи!

И, опустив трубку, покосился на меня:

— В шесть вечера пойдем в гости.

— В гости? — удивился я. — Куда?

— На именины. Совершенно необычные.

II

Начальник сборки Сталинградского тракторного завода Левандовский вернулся из Америки после длительной производственной практики. Спешил на родину, к пятилетнему юбилею завода. День рождения первенца пятилетки был как бы и его, инженера-тракторостроителя, днем рождения.

До июньской знаменательной даты оставался месяц с лишним. Пойдут торжественные вечера, митинги, всем будет некогда. А хотелось заранее, в своем кругу, по-домашнему, отметить юбилей. Погода к тому же благоприятная: весенние зеленые дни. Левандовский решил пригласить на обед знатных людей завода, товарищей по производству. Задумался: а не позвать ли нового секретаря крайкома? Говорят, он из рабочей семьи, сам рабочий и на учете состоит в партийной организации Тракторного. Почему бы ему и не прийти запросто к нам?.. Левандовский послал Варейкису пригласительное письмо.

В трехкомнатной квартире тесно. Отметить наступающие именины завода пришли мастера сборки, начальники цехов, директор завода Фокин, американский коммунист Фрэнк Хоней (он руководит пружинным отделением на Метизном заводе — филиале Тракторного), технический директор Сатель.

Гостей собралось полным-полна коробушка. А тут еще и мы нагрянули: Швер, Васильев и я.

— Очень рады. Спасибо! — приветливо встретил нас хозяин.

— Всем рады, а вам — особенно! — сказала миловидная хозяйка со светлыми волосами, уложенными венцом. — Столько добрых слов про Анатолия Михайловича пишет ваша газета! Боюсь, зазнается мой «американец»!

Левандовский — высокий, с вьющимися русыми волосами, в новом синем костюме, в накрахмаленной белой сорочке, в цветистом галстуке, выглядел празднично. Он провел нас в общую комнату, где уже собрались гости. У многих на груди — орден Ленина.

Васильев сразу же подсел к белобрысому Сереже Талалаеву, технику-механику на сборке, студенту тракторного института.

— Как дела, Сергей?

— Порядок. Технику взнуздали, Аркадий Николаевич. Владеем всеми ручьями, а их — сто семьдесят, не рак свистнул!

— Хорошо! Значит, конвейер, как часы!.. А в личном плане? Женился?

— Пока нет. Да это — дело десятое.

— Ой ли?.. Неженатый парень, что пионер без вожатого.

— Согласен. Но главное в жизни — твердо стоять ногами на земле. За шаткого мужа жене будет стыдно!

Оба звонко рассмеялись.

— Какой же ты шаткий, Талалаев? — заметил я. — Тракторы собираешь, учишься… Завидный жених!

Швер, Фокин и Сатель беседовали с Фрэнком Хонеем. Родом Фрэнк из города Эри, в Пенсильвании, сын машиниста паровых котлов. В Америке больше года был безработным: уволили как политически неблагонадежного. Как-то он прочитал в детройтской газете, что представители Тракторостроя СССР набирают квалифицированных рабочих и инженеров. Сейчас же завербовался. Вот уже четыре года Фрэнк в семье советских людей. Награжден орденом Ленина. Понемногу овладевал русской речью.

Тем временем я рассматривал фотографии на стене. Вот Левандовский в буденовке… Вот он в кожанке идет по заводскому двору… А вот — в шляпе и модном пальто, в кожаных перчатках, на фоне нью-йоркских небоскребов… А кто рядом?

— Анатолий Михайлович, с кем это вы сняты?

— А-а! Хамет, слесарь на сборке. Приезжайте на завод — познакомлю. Лучший ударник.

Вскоре пришел Иосиф Михайлович.

— Заставил ждать?.. Прошу прощения! — сказал Варейкис. — Задержался на просмотре нового великолепного фильма «Крестьяне». Кинорежиссер Эрмлер блеснул талантом.

Здороваясь, он называл многих по имени и фамилии.

— А, товарищ Фрэнк! Слыхал, начали учиться в комвузе?

— Немно-о-ожко на-ачал, — с легким акцентом, растягивая слова, ответил Хоней.

— Похвально, похвально… По Америке не скучаете?

— Америка по мне скуча-а-ает!

— То-то ж: что имеем, не храним!..

Варейкис повернулся к Левандовскому:

— А вы как чувствуете себя после заокеанской поездки? Обратно в Америку не тянет?

— Что вы! Климат не по мне!.. В жаркую погоду там бывает холодно, а в холодную — жарко.

— Понял вас… Но все же вы, Анатолий Михайлович, невзирая на «погоду», я знаю, доказали американцам, что русские не лыком шиты.

— Доказал! — Левандовский улыбнулся. — Побывал я на двенадцати заводах, приглядывался к технике, разбирал чертежи, каталоги изучал. А вот поработать на ленте так и не дали!

— Испугались! — Варейкис вскинул обе руки. — Еще бы! Того и гляди, «русский медведь»… так, кажется, вас там называли?

— Совершенно верно.

— …разворочает им весь конвейер!

За обеденным столом Левандовский, наполняя бокалы вином, говорил:

— В восемнадцатом я защищал Царицын. Водил бронемашину как раз там, где сейчас наши цехи. Раньше тут торчали хибарки-грибы, трава росла чуть ли не по пояс!

— А скоро и совсем не узнаете родных мест, — сказал Швер.

Фокин — полный, с одутловатым лицом и выпуклыми белесыми глазами, начал восторгаться крутым переломом в жизни края: строится новая набережная, площади и главные улицы города заасфальтированы, открылись специализированные магазины, вокруг Сталинграда строится «зеленое кольцо», впервые за последние годы край выполнил план весеннего сева, подтянулась промышленность…

— Вот вам, товарищи, наглядные результаты нового партийного руководства! — заключил Фокин. — Предлагаю тост…

— Бросьте вы! — махнул рукой Варейкис. — Одно руководство краем, без поддержки народа и в первую голову — коммунистов, ничего бы не могло сделать. И потом, вредно переоценивать то, что пока налажено. Это еще первые, детские шаги. Разумеется, они обычно всегда трудные, оступишься — можно нос расквасить! А спотыкаться есть обо что… Даже у вас на заводе, товарищ Фокин, далеко не все так, как подобает быть на передовом предприятии.

— Кое-что недоделано… — нехотя отозвался директор и отставил бокал. — К юбилею, вот увидите, все заблестит как стеклышко!

— Пока стекла у вас не блестят, а бьются! — Васильев усмехнулся.

— Слышите, товарищ Фокин? — Швер кивнул головой на Васильева. — А ведь он прав. Своими глазами видел!

— Вы когда были на Тракторном, Аркадий Николаевич? — спросил Варейкис.

— Вчера.

— А я — пять дней назад. И то же самое видел… Стало быть, ничего не изменилось?

На выручку пришел Сатель:

— Подтянемся по всему фронту, Иосиф Михайлович! Обязательно снизим себестоимость трактора, освоим гусеницу… и стекла вставим!.. Уже наладили трудный технологический процесс: изготавливаем детали автосцепки…

Общая беседа за столом длилась больше часа. Всех веселил Швер. Он вспоминал различные комедийные эпизоды из редакционной практики, рассказывал о своих первых журналистских шагах в восемнадцатом году, в Симбирске…

Но вот Варейкис встал.

— Разрешите пожелать здоровья и счастья нашим гостеприимным хозяевам, — сказал он, — и всем вам — отличным мастерам производства. Замечательно, что вы собрались в домашней обстановке отметить скорый юбилей завода, как личный праздник. Это значит, что общественное, государственное становится у вас своим близким, кровным! — Варейкис поднял бокал. — За цветущее здоровье нашего пятилетнего «сына», в цехах которого заветная мечта Ильича о ста тысячах тракторов воплотилась в прекрасную быль!.. За наш великий путь к социализму, найденный, как говорил Ленин, массами трудящихся и потому — верный, и потому — непобедимый!

Зазвонил телефон.

Дежурный крайкома сообщил, что Варейкиса просят быть у правительственного провода.

— Вот видите, — сказал Иосиф Михайлович, — я как чувствовал, что время произнести заключительный тост!

Попрощавшись, он ушел.

Но не прошло и нескольких минут, как вновь раздался телефонный звонок. Трубку снял Левандовский.

— Что-о? — Он изменился в лице. — Понимаю… Примем меры! — Тяжело положил трубку на рычаг. — Большой конвейер может остановиться. Пружина в дефиците!

Фокин побледнел:

— Вот те на!.. Метизный подвел!.. Эдуард Адамович, — обратился он к Сателю, — вызывайте машину!

— Машина у подъезда.

— Не беспокойтесь, това-а-арищи! Всю ночь прора-а-абота-ем, пружи-и-и-ну обеспе-е-ечим! — успокаивал Хоней. — Гуд бай!

И выбежал в переднюю.

Сорвался с места Сережа Талалаев:

— Я с вами, Фрэнк!

Вслед за ними ушли Фокин и Сатель.

Поднялись из-за стола и остальные.

Мы вернулись в редакцию.

Васильев поехал на Метизный.

* * *

В первом часу ночи, прочитав неотложный материал, я пришел в кабинет к Шверу.

Все полосы уже были спущены в типографию. Швер был один. С папиросой в руке сидел за столом, откинув курчавую голову на спинку кресла. Кабинет у Швера вдвое, а то и втрое больше воронежского. Хоть и без балкона, зато с четырьмя окнами, выходящими на тихую Московскую улицу. С улыбкой вспомнил я об «эшафоте». Здесь стояла новая кожаная кушетка. Обстановка скромная, добротная.

— Весь материал сдал в набор. Спокойной ночи! — Я кивнул головой.

— Обожди. Садись!.. Звонил председатель горсовет та. Сказал, что на той неделе все «интуристы» получат ордера на квартиры.

— Большое спасибо…

— Доволен?

— Еще бы! Можно ехать за семьей?

— Когда ордер будет на руках.

По выражению лица Швера — задумчивому, чуть грустному, по голосу, слегка приглушенному, но вкрадчивому, я почувствовал, что он расположен к доверительному разговору, даже ищет его. Так оно и оказалось.

— Плаваю меж двух берегов в своей личной жизни, — тихо проговорил он. — Все очень не просто, и говорить об этом нелегко. Не спрашивай!.. Я не могу без Клавы!.. Не могу, вот что хочешь — не могу!

— Прости, Александр Владимирович (я испытывал смущение от его исповеди), коль пошел такой разговор, то откровенность за откровенность. Плыть все время между двух берегов устанешь, надо причаливать. Самое страшное зло — нерешительность.

— Надо. Согласен. Надо найти и в личной жизни твердую опору. Надо все осознать, чем-то, может быть, пожертвовать, что-то подчинить своей воле. Понимаю, понимаю!.. Но запретить сердцу любить, как я люблю, до самозабвения, — нельзя!.. В конце концов, как сказал великий русский геометр Лобачевский, пересекутся и параллели к параллелям!..

Вторая глава

I

Горсовет выдал «интуристам» ордера на квартиры. Меня поселили в Первом доме специалистов, на первом этаже: три комнаты, все удобства, два шага до Волги.

Послал телеграмму Вере: «Готовьтесь. Еду». В мебельном магазине купил все необходимое на первых порах (когда-то багаж придет!). На редакционном самолете У-2 вылетел в Воронеж.

Половину вещей Вера и Мария Яковлевна упаковали. Чемоданы загромождали переднюю. Дело за «маленьким»: получить товарный вагон и погрузиться. Калишкин обещал помочь.

Я пошел в «Коммуну». Дома заулыбались мне раскрытыми солнечными окнами. С волнением поднимался по редакционной лестнице. Каждая ступенька помнилась… Навстречу плыла непривычная тишина, точно в пустом доме. Никого на лестницах… Вот и кабинет Чапая.

За столом, втянув голову в плечи, сидел Бема. Уткнулся в бумаги. Запустил пальцы в курчавую шевелюру.

— Посторонним вход разрешается?

Он поднял голову.

— О! Залетная птица!.. Входи, входи! Перебазируешься?

— Ага! (Мы обнялись.) Что нового?

— Конгресс Коминтерна скоро в Москве… Абиссиния накануне войны…

— Ты, конечно, переживаешь?

— Порохом пахнет.

— Ну, а в «Коммуне» как? Что-то тихо… Где Чапай?

— Разве не знаешь?.. Вчера уехал к вам, в Сталинград.

— Неужели?!

— Швер вытащил. Ильинский тоже в поход собрался. Сейчас расчет получает.

Я — в бухгалтерию. У кассы Лев Яковлевич расписывался в ведомости. Увидел меня:

— Мама моя!

Троекратно чмокнулись.

— К нам едешь? Правда?

— Еду.

— Развелся с Курской аномалией?

— Сталинградский магнит перетянул!.. Я не «последний из могикан»! Переезжают Драбкин из обкома, худрук драмтеатра Энгель-Крон… Квартиры получили?

— Получили. Вагон вот нужен. Надеюсь на Калишкина.

— Он у Елозы. Сейчас же лови! А то, кажется, уезжает в Москву.

В приемной — никого. Редакторский кабинет раскрыт. Я заглянул в двери. Тоже никого… «Эшафот» убрали. Вместо него — простые венские стулья. Оказенили комнату… Эх!

— Борис?! Трам-тарарам!

— Миша!

Морев вцепился лапищами мне в плечи, с силой тряхнул.

— У, здоровущий, Мишка, чтоб тебе! Расцеловались.

— За семьей?.. «Оквартирились», чертяки?.. Как на новом месте? Снится жених невесте?

— Хорошо!.. А как вы тут?

— Богадельня! — зашептал Морев. — Елозо — этот тебе не Швер!.. Ты к кому?

— К Калишкину. Товарный вагон нужен.

— Петр Герасимович в типографии. И Елозо там. — Шепот у Морева сменился тревожным голосом. — Получен приказ насчет второго тома Чижевского… Ох, боюсь, как бы…

Не дослушав Морева, я бросился вниз по лестнице.

Вбежал в цех и остановился на пороге.

Сбившись в кучку, стояли с застывшим лицом Елозо, обескураженный Калишкин, растерянные наборщики. Разбирали сверстанные полосы. В цехе было так тихо, словно в лесу перед грозой. Ко мне приблизился Петр Герасимович. Едва выговорил:

— Второй том… Все было понятно.

— Чье распоряжение? — взволнованно спросил я.

Кивком головы Калишкин указал на Елозу.

Я подошел к нему.

— Что вы делаете, Сергей Васильевич?!

— Это не я… — раздраженно ответил он. — Вторичное письмо из Наркомзема. На этот раз не в издательство, а в облисполком… Категорическое!.. — пояснил Елозо, не отводя глаз от талера. — Подчиняюсь распоряжению, не могу…

— Эхма!.. Цельный год зряшным делом занимались! — досадливо проговорил метранпаж. — Все к чертовой матери! — И так резко двинул оцинкованную доску, что с нее свалились столбцы набора.

Металлические буквы, слившиеся в живые слова, которых ждала наука, в слова, родившиеся в пылком мозгу ученого, проливавшие свет на еще не изведанную область знаний, рассыпались по полу.

…Я в смятении бежал по улице. В глазах плясали литеры, сыпались серыми металлическими градинками. Вспрыгнул на площадку трамвая. Созрело твердое решение: к Чижевскому!.. «Но как сказать ему?.. Это же удар в самое сердце!..»

Чижевский сидел в лаборатории, что-то писал. В открытые окна струился воздух, наполненный запахом цветов.

Я остановился в дверях.

— Александр Леонидович…

Он обернулся.

— Бог мой! — Встал, подошел ко мне, протянул обе руки: — Здравствуйте!

Я стиснул его длинные, тонкие пальцы.

— Неужто вернулись?

— За семьей.

— Проходите, пожалуйста.

Он предложил мне стул. Указал на листы рукописи, горкой лежавшие на краю стола.

— Заканчиваю новый труд. Знаете ли, я все более и более убеждаюсь, — продолжал он после небольшой паузы, — что проблемы, которые я ставлю в книге, новая точка зрения на основные этиологические моменты эпидемического механизма, для наших специалистов в данной области, как говорят французы, bête noire — «черный зверь», могущий только вконец напугать их!.. Поверьте, я не стремлюсь вступать в полемику с ними, с современной эпидемиологией. Я лишь доказываю, утверждаю, что открывается новая глава в учении о микробах, как электрических резонаторах. Но, видимо, не раньше, чем через десятки лет такая точка зрения будет принята безоговорочно и восторжествуют новые методы терапии инфекционных заболеваний!

Я слушал его — взволнованного, твердо убежденного в своей правоте, и не в силах был ни о чем думать, кроме как о случившемся в типографии. Кровь стучала у меня в висках. «Нет, нет, нельзя сейчас, нельзя…»

И вдруг он сам заговорил:

— Как мне трудно без всех вас!.. В редакции меня забыли, в обкоме тоже не до меня. Новый секретарь, заменивший Иосифа Михайловича, милейший человек, но, так сказать, без «внутреннего детонатора». Еще что-то делается в издательстве. Но вы слыхали, какую пакость устроил Завадовский? Не мытьем, так катаньем!

«Уже сообщили!» — понял я. Встал и молча заходил по лаборатории из угла в угол.

— Читали в «Известиях»?

— В «Известиях»?.. — Я остановился. — Ничего не читал…

Он достал из папки газету. В отделе хроники сообщалось:

«В связи с предложением проф. Чижевского о широком применении разработанного им метода ионификации в животноводстве и растениеводстве, и утверждениями ряда ученых о полной необоснованности выводов проф. Чижевского, правительственными органами решено вопрос об оценке опытов проф. Чижевского оставить пока открытым, причем Наркомзему СССР поручено организовать свободную дискуссию в печати по проблемам, разработанным Чижевским, с обеспечением Чижевскому возможности отвечать на критику его работ».

В одну секунду я осознал обстановку. Ошеломленный, спросил:

— Разве вы предлагали широкое применение?

— Никогда и никому, боже упаси!.. Я писал лишь о необходимости опытных изысканий на самой широкой основе, на базе совхозов. Это же совсем другое! И сейчас настаиваю на этом!.. Завадовский просто-напросто передергивает карты, вводит в заблуждение наркома и печать! Решил опорочить меня публично… Хорошо-о! Я отвечу ему вторым томом моих трудов!

«Он ничего не знает!»

— Том уже сверстан, идет в печать!

— Он, может… и не выйти! — вырвалось у меня. «Зачем я!..»

Чижевский побледнел. Шагнул ко мне и — тихо:

— Вы что-нибудь знаете?..

Скрывать дальше не было сил.

— Да!.. Полчаса назад я был в типографии. Там рассыпают набор… Опять письмо из Наркомзема, продиктованное, очевидно, Завадовский.

Чижевский вернулся к столу, уперся в него рукой, нечаянно смахнул вниз листы рукописи и рухнул на пол.

Спустя час я позвонил Шверу. Рассказал обо всем.

— Опять атака? С дипломатическим подходцем? — послышалось в трубке.

— Какая там, к черту, дипломатия! Разбой средь бела дня!

— Я завтра еду в Москву. Постараюсь переговорить с Вавиловым и в ЦК. Передай Чижевскому привет… Когда думаешь вернуться? Не опоздай к юбилею Тракторного!

II

Моим хозяйкам квартира понравилась. Главное — Волга близко. В день нашего приезда она как бы красовалась, рядилась то в темно-синее, зеленое, то в оранжево-розовое водяные платья. Смущал Веру балкон на первом этаже.

— Чтоб жуликам, что ли, было удобно?

— Не беспокойся. Я и о стороже подумал. В клубе собаководства нас ждет чудесный щенок — немецкая овчарка.

— Ой!.. Я давно мечтала! — обрадовалась Вера. — Приберемся, и я помчусь за ним!.. Мама, слышишь? Овчарка! Борька овчарку купил!..

Вагон с вещами (его быстро добыл Калишкин) шел с тем же поездом, в котором ехали и мы. К вечеру второго дня все было расставлено по местам.

Покончив с домашними делами, я отправился в редакцию. Первым долгом — к Чапаю.

Он — ответственный секретарь. (Мизина назначили заведующим отделом литературы и искусства, заместителем к нему — Сашу Филиппова.) Чапай с ходу вошел в курс дела, взял бразды правления в свои руки, со всеми сотрудниками сразу на «ты». Меня встретил так, будто мы и не расставались.

— Минуточку! Ты нужен, — сказал он, здороваясь.

И продолжал выдерживать натиск Борахвостова. Вася упрашивал «тиснуть» в номер залежавшийся в наборе его фельетон «Румба» (о танцевальных площадках в городе).

— Обожди, Василий Никитыч, со своим фельетоном! — отбивался Чапай. — Там такого понакручено…

— Я ученик Ильфа и Петрова! У меня их стиль!

— Очень приятно! Вот вернется Швер, прочтет, и тогда тиснем.

— К чертовой бабушке! Не буду больше писать для маринада! — рассердился Вася и, раздув ноздри, ушел.

Раздался звонок. Чапай снял телефонную трубку.

— Да… В траурную рамку. Две колонки…

— Кто умер? — спросил я.

— Мичурин! — Чапай опустил трубку.

Я вздрогнул.

— Да не может быть…

— Иди домой. Пиши воспоминания о встречах с Мичуриным.

…В открытое окно домашнего кабинета еще глядело ночное небо. Я положил руки на стол, уткнулся в них головой.

И мне почудилось…

В огромном туманном кольце движутся мичуринские яблоки, овитые розовым, белым, золотистым сиянием. Льется дождь темно-красных вишен, оранжевых слив, зеленых, синих ягод. По стволу дерева, как живая, вьется лоза в бриллиантовых виноградинках. В струях цветного потока идет по саду Иван Владимирович, в черном, с орденами, сюртуке, в старенькой фетровой шляпе. На вытянутой ладони — полуторафунтовая антоновка, чудо-плод. Идет прямо на меня. С каждым его шагом яблоко вырастает, круглеет и заслоняет фигуру Мичурина. Это уже не яблоко, а вращающийся земной шар. Сквозь него, словно он бумажный, прорывается рука Ивана Владимировича, — худая, мозолистая, с длинными, как цепкие корни, пальцами и ложится мне на плечо…

Вера трясла меня:

— Борис!.. Ты спишь?.. Борис!

— Ох… Какой сон!.. Зачем ты разбудила?

— Написал?

— Да.

— Уже светает…

— Неужели?

За окном плыли бело-серые тени.

Утром я сдал Чапаю очерк «Последние встречи».

А вечером пришел в редакцию Швер, вернувшийся из Москвы.

Я скорей к нему. Не терпелось узнать о Чижевском.

— Все утряслось, — сказал он. — Набор второго тома восстановят. Что же касается дискуссии, пусть поспорят. Правого ничто не может устрашить! — подчеркнуто произнес он, но почему так многозначительно — я не понял. — Опусти «собачку». — Он кивнул на дверь.

Я защелкнул замок. Дурное предчувствие закопошилось во мне.

— У тебя дома все нормально?

— Как будто все… А что?

Швер снял очки. Медленно, затягивая время, стал протирать стекла носовым платком. Не глядя на меня, глухо уронил:

— Твой брат Василий под следствием.

— Он же коммунист до мозга костей! — воскликнул я.

— Хм!.. Будто не знаю.

Я стоял в мучительном раздумье, потрясенный случившимся.

Молча вышел из кабинета. Спустился по чугунной лестнице на улицу. Двинулся, не зная куда, зачем… Очутился на набережной, среди заготовленных глыб карельского гранита, белеющих в темноте. Мне вдруг представилась якутская лыжня… Василий в полушубке и собачьих мохнатках… Не знаю, сколько простоял я под звездным небом, под теплым ветром, дувшим с Волги. Очнулся от звуков рояля. Тяжелые аккорды… Соната Грига?! Откуда?.. Ах, это радио на пристани… «Надо домой! — приказал себе. — Не сгибаться под ударом!.. «Правого ничто не может устрашить!..» Верно, очень верно, Александр Владимирович!..»

Тяжелыми шагами пошел домой, но оказался в редакции. Толкнул плечом дверь кабинета, вошел к Шверу. И только тогда сообразил, где я.

— Куда ходил? — спросил он, мелко покашливая.

— Так… бродил!..

— Понимаю: неожиданно, тяжело… Пройдет какое-то время… все выяснится… — успокаивал Швер, хотя отлично понимал, что все его слова впустую. Но что другое он мог сказать?!

— Пока выяснится, я… я, наверно, не смогу работать в редакции?

Он встал. Прошелся по кабинету. Закурил, швырнул коробок спичек на стол.

— Завтра пятилетие Тракторного. Дашь отчет о празднике за своей подписью. Понял?

У меня к горлу подкатился комок.

— Спасибо!

III

Митинг закончился. С трибуны сошли руководители края и завода. Медь оркестров. Праздничное гулянье. Площадь как бы вскипела волнами — бурливая, радостная, песенная. Вспыхнули и рассыпались звездами огни фейерверка. Шелестели на ветру знамена и полотнища. Лучи прожекторов то скользили по стоявшему в центре площади бронзовому Феликсу Дзержинскому (его имя присвоили заводу), то вырывали из вечерних сумерек и словно поднимали ввысь пять лестничных ступеней — пять юбилейных лет. На ступеньках — макеты тракторов. На самой верхней — модель рождавшегося гусеничного СТЗ-3. Высокие струи фонтана, как лезвия сабель, врезались в темневшее небо.

Сатель подозвал пожилого колхозника. Тот подошел вместе с бойким на вид пареньком.

— Иосиф Михайлович! Товарищ Гайдамакин Андрей Петрович, из Дубовского района, — представил Сатель. — Первый колесный трактор попал к ним, в село Оленье, в сельхозартель.

— Вон что!.. Здравствуйте, здравствуйте, Андрей Петрович!

— Добрый вечер вам! — Гайдамакин приподнял картуз.

— Как ведет себя первенец?

— Во всю силу!

— А я на нем сидел! — выкрикнул паренек, вздернув нос.

— Ух ты, герой! — Варейкис похлопал мальчика по плечу. — Сынок?.. Сколько ему?

— Серега… Четырнадцать годков… От трактора не оттащишь. В аккурат все винтики изучил!

— Ездил, Сережа, на тракторе? — спросил Аркадий Васильев.

— А то!

— Значит, будешь трактористом!

— Берите выше! — Варейкис вскинул руку. — Директором МТС! Или даже вот — Фокина заменит… Не возражаете, товарищ Фокин?

Директор завода кивнул головой.

— Это наши будущие кадры — инженеры, профессора! — отозвался Сатель.

Гайдамакин выпрямился:

— Товарищ Варейкис! Мы люди от земли. По-нашему так: лучше смотреть на колосья, что книзу клонятся, чем голову кверху задирать.

Варейкис рассмеялся.

С Аркадием мы несколько раз обогнули пьедестал памятника Дзержинскому, усыпанный цветами. Восторгались мастерством скульптора Меркулова. В образе рыцаря революции суровая монументальность соединялась с революционной страстностью. Остановились около фонтана. Ловили в ладони водяные брызги, стеклянно сверкавшие в прожекторных лучах.

— Я одно время работал в ЧК, — сказал Аркадий. — Имя Феликса Эдмундовича для меня — святое, как, впрочем, и для всех советских людей, обязанных ему спасением революции.

Мимо нас прошли работницы. Звонкие поющие голоса.

— Скоро расстанемся, — как бы между прочим сказал Аркадий. — Уезжаю в Саратов.

Думая, что он шутит, и я шутливо заметил:

— «В деревню! К тетке! В глушь! В Саратов!»?

— Вполне серьезно. Думаю переходить на литературный фронт…

— Так, так… А кто она?

— Тс-с!.. — Аркадий улыбнулся. — Догадался?

— Наверно, нечто из ряда вон выходящее? Греческая Гелена или очаровательная Афродита?

— Представь себе, самое что ни на есть земное юное создание. Очаровательней всех земных и небесных Афродит!.. С ней и разделю жизнь.

— В добрый час, Аркадий!.. Да здравствует любовь!..

Над площадью полились мелодичные, плавные звуки вальса «На сопках Маньчжурии». Мы продвигались, обходя танцующих. Около проходной стояли американский инженер-коммунист Фрэнк Хоней и кучерявый негр в костюме кремового цвета с пунцовым галстуком.

— О’кэй! — воскликнул Фрэнк и поманил нас рукой. — Будьте зна-акомы: мой коллега Джекки, сборщик высо-окого класса! Тоже из Америки.

Джекки пожал нам руки, улыбнулся. (По-русски он не говорил.)

— Нравится праздник? — спросил Аркадий.

— О-о! — Фрэнк широко развел руками. — Замечательно-о! (Глаза у него веселые, с золотыми искорками.)

— И на душе хорошо? — спросил я.

— Очень!.. Джекки и я — два-а корабля на Во-олге: бо-ольшое плавание, бо-ольшое солнце, бо-ольшие зеленые берега-а-а!

Он повторил то же самое по-английски своему другу.

— Джекки — сэлф мэйд мэн…

— Он говорит, — перевел Фрэнк, — что сам про-о-обился в жизни. Вы понимаете?.. Но я учу его все зна-а-ать.

— Вы, товарищ Хоней, не только мастер производства, но, оказывается, и педагог! — сказал Аркадий. — Помогаете молодым рабочим, студентам института решать задачи по высшей математике. Это очень… о’кэй!

Фрэнк сдержанно улыбнулся.

— Не скромничайте, Фрэнк! Ведь помогаете? — утверждал я.

— Один раз было-о…

— Положим, не один…

— Сережа Талалаев… вы его знаете… Просил меня прове-ерить зада-ачу: так или не та-ак решил? Я до-олго проверял… Пра-авильно решил… Обгоняет меня русский парень!.. А четыре годов назад у него-о была-а совсем ма-а-ленькая грамота!

Аркадий колючими глазами впился во Франка:

— А вот такую задачу вы сможете решить: через сколько лет сойдет с конвейера миллионный трактор?

— Миллио-онный?.. Задача со мно-о-огими неизвестными. Если Гитлер не помеша-ает — через три-идцать лет!

— Через тридцать?.. Нет-нет! — завертел головой Аркадий. — А темпы? Темпы нарастают!

— А война? Война то-оже нараста-ает!

— Раньше, Фрэнк, раньше! Мы — оптимисты!.. Если же, не дай бог, война, то мы победим, и все равно дождемся миллионного… Борис, ты согласен?

— Дождемся! — убежденно подтвердил я.

(И дождались!

Январь 1970 года…

Вхожу в кабинет Аркадия Николаевича (Васильев прозаик, парторг Московского комитета КПСС в столичной писательской организации).

— Аркадий! В Волгограде — миллионный трактор! Помнишь, гадали, когда он родится?

— Да, да, вспомнил!.. Хоней был прав. Через тридцать пять лет… Война задержала.

Я развернул «Волгоградскую правду». На первой полосе снимок: трактор с выпуклой на нем цифрой «1 000 000». На полотнище: «Ленинскому юбилею — наш подарок!» Тут же — Указ о награждении завода орденом Ленина.

— А кому вручили миллионный трактор, знаешь? Сергею Гайдамакину!

— Какому Гайдамакину? Не помню.

— Читай, Аркадий, и вспоминай!

«Волгоградская правда» рассказывала, что юбилейную машину передали механизатору подшефного колхоза «Оленьевский» Сергею Гайдамакину, который работал и на первом колесном тракторе, перед отправкой этого исторического экспоната в столичный музей. Отец механизатора, девяностовосьмилетний Андрей Петрович, присутствовавший на торжестве, взволнованный, со слезами, обнимал своего сына-«миллионера»…

— Это же тот самый Серега, который «все винтики изучил»! — радостно вспоминал Аркадий Николаевич. — Чудеса творит история!)

Мы возвращались в город на речном трамвае, украшенном цветными фонариками, флажками, среди рабочей молодежи, под задорные звуки балалаек.

Спустя две недели Аркадий уехал в Саратов. Я побежал на пристань проводить, но опоздал. Теплоход уже отчалил. Я увидел в вечерней дымке, у борта, Васильева с молодой женой.

IV

Борахвостов все же протолкнул «Румбу».

Через неделю в «Правде» появилась заметка, критикующая незадачливых автора и редактора. Терентьев подтрунивал: «Ага, насыпали Ваське соли на хвост!» И «свистал всех наверх» — к Шверу.

Был конец рабочего дня. Сходились вяло: усталые, смущенные критикой нашей газеты. Да и маловато нас было. Филиппов — в Камышине (там открывается филиал Камерного театра). Ильинский — в Астрахани, на рыбных заводах. Сотрудники промышленного отдела — в цехах «Красного Октября», где идет битва за рекордную выплавку стали. Даже Князев, трудно передвигавшийся, уехал в Ахтубу обследовать овощные плантации.

Расселись. Наступила тягучая пауза. Швер, угрюмо читая «Правду», уголком глаз наблюдал за Борахвостовым. А Вася голубой птицей сидел на валике кушетки. На лице — ни тени огорчения. (Он и летом и зимой ходил в голубом костюме, даже в мороз — без пальто и головного убора!)

— Ну, что, все собрались? — спросил Швер.

— Кто на месте — все тут, — ответил Чапай.

— Вы, очевидно, догадываетесь, по какому поводу я созвал вас в необычное время? — спросил Швер.

— На «похороны» по пэ-эрвому разряду! — подал реплику Гелис.

— Вы свою «ослоту» припасли бы лучше на другой случай! — резко заметил Швер и горячим взглядом уставился на Борахвостова. — Как же так, Василий Никитич?.. И себя и меня подвели?.. Нельзя же, в самом деле, под маркой фельетона нести всякую околесицу, вроде этой: «Закон о рефлексах академик Павлов открыл пятьдесят лет спустя после того, как начали им пользоваться цыгане — дрессировщики медведей»! Рецензент прав (Швер опять процитировал): «Тут и скучнейший экскурс в область дрессировки молодых медведей, и пошлый разговор об условных рефлексах»… Конечно же, пошлый!

— Политический ляпсус! — фыркнул Терентьев.

— Какая там политика — глупистика! — взвизгнул Гелис.

— Справедливо указывается, — продолжал Швер, — что в сочинительстве автор потерял равновесие…

— И шлепнулся! — вставил Терентьев.

— Совершенно верно! Вместе с редактором, который пропустил фельетон. — Швер досадливо почесал в затылке. — По совести говоря, подмахнул в спешке, будь она неладна! А в полосе читать не стал… К черту такую работу! Ответственность, ответственность и еще раз ответственность! Напоминаю об этом всем вам и… себе! — Он взъерошил хохолок. — Завтра, как ни прискорбно, мы, в порядке самокритики, перепечатаем эту заметку.

«На первых порах — и такой «подарок»! — подумал я. — Однако Швер не боится признавать собственные ошибки!»

Опять потянулось томительное молчание. Заговорил Чапай:

— Я тебя предупреждал, товарищ Борахвостов… А ты — «Ильф и Петров»… «Стиль!..»

Вася поднялся с дивана, развел плечами, словно сбросил тяжелый куль. Сказал с самым невинным видом:

— Меня как-то Горький выругал за один рассказ в журнале «Красная новь», теперь «Правда» за фельетон… Можете наказать — пожалуйста!

Он сел, подтянув на коленях голубые брюки.

Швер негромко кашлянул.

— Не от той печки, — сказал он, — затанцевали, Борахвостов! Досталось нам обоим по заслугам. Но подвергать вас остракизму не буду. — Александр Владимирович встал из-за стола. — Урок всем на будущее… Можете расходиться.

В коридоре Терентьев нагнал хмурого Борахвостова. Положил ему руку на плечо.

— Жизнь, Никитыч, вроде винтовой лестницы: оступаться нельзя, загремишь вниз.

— Отвяжись! А то… съезжу! — Вася порывисто взмахнул рукой.

Поздно вечером пришла телеграмма: Швера вызывали на совещание редакторов в ЦК партии.

На следующий день он уехал в Москву.

Швер еще был в пути, как поступила «Правда» со статьей Завадовского, напечатанной в порядке обсуждения (дискуссия о научных поисках Чижевского началась). Называлась она хлестко «Против научной халтуры (По поводу «учения» А. Л. Чижевского об ионификации)». В статье начисто перечеркивался многолетний труд Александра Леонидовича, решительно отрицалось вообще какое-либо активное действие аэроионизации. Даже о стихах молодого ученого вспомнил Завадовский. Это, по его мнению, черт знает что такое! Называть себя ученым и… писать стишки?! Халтурщик, дескать, во всех отношениях!

Последнее время Терентьев, от кого-то узнав о несчастье с моим двоюродным братом, насторожился, почти не разговаривал со мной, держался стороной: мало ли что! Но тут его прорвало:

— Разделали твоего «гения»? Не на того коня поставил! — Недобрый огонек мелькнул в его глазах.

— Катись ты… знаешь куда?! — обозлился я. — Не в скачки играю, а в партийной печати работаю. И ни от одного слова в защиту Чижевского не отказываюсь! Верил, верю и буду ему верить!

Публичный выпад Завадовского возмутил меня до крайности. Я готов был сорваться с места и ехать к Александру Леонидовичу (он эти дни был в столице). Но что мог я сделать? В чем помочь?.. Вся надежда на Швера. Неужели он не зайдет к Чижевскому, не подбодрит, не поможет скорей ответить на беспардонную ложь Завадовского?!

Швер навестил Чижевского. Узнал, что Александр Леонидович был у Чернова. Досконально изложил наркому земледелия цели и задачи ионификации, доказывал ее экономическую эффективность. Чернов, выслушав, сказал: «Задачку вы нам подбросили. Не решить даже с помощью интегрального исчисления!» На что Чижевский заметил: «Задача эта не математическая, а политическая, товарищ нарком, и решать ее надобно не с помощью интегрального исчисления, а с большевистской настойчивостью, и не прятать голову под крыло!» Чернов взбеленился и прервал беседу, Чижевский ушел, хлопнув дверью. «Скажите на милость, — возбужденно говорил Чижевский Шверу, — разве допустимо, чтобы люди, подобные Чернову, занимающие высокие посты, не обладали бы чувством нового?.. Живут такие люди давно устаревшими понятиями, тормозят развитие научного, общественного и любого другого процесса, и — хоть бы что!»

Швер прочитал первые отклики на статью Завадовского, присланные в «Правду» и Чижевскому. Одно письмо было подписано коллективом ученых: Циолковским, профессором Богоявленским, Куровым… В этом письме (Швер снял с него копию) были такие строки: «Статья Б. М. Завадовского не знаменует собою открытия научной дискуссии о работах А. Л. Чижевского. Наоборот, мы считаем, что она представляет собой образец крайне недобросовестного обращения с фактами и попытку подменить подлинную научную критику псевдонаучным критиканством, против которого необходимо выразить самый энергичный и самый решительный протест». Прочитал Швер и подготовленную ответную статью Чижевского. «Не напечатают, — сказал Александр Леонидович. — Редактор Мехлис, увы, на стороне Завадовского». — «Напечатают», — заверил в ответ Швер.

…Я еще спал (после ночного дежурства в типографии), когда вдруг Вера разбудила меня:

— Борька! В «Правде» статья Чижевского!

Я не верил глазам своим! Да, вот она: «Ответ сердитому оппоненту (По поводу «разоблачений» Б. М. Завадовского)». От «разоблачителя» мокрого места не осталось. Мотивированная, убедительная статья заканчивалась спокойно, но разящей фразой: «Великое достоинство науки заключается в том, что она далеко выходит за пределы воображения одного человека и даже за границы компетенций самой решительной критики, каким бы апломбом она ни обладала».

Вскочив с постели, я закружил Веру по комнате:

— Я знал! Я верил — так и будет!

Схватив газету, помчался в редакцию. Сразу — к своему «оппоненту». Терентьев, сидя за столом, что-то спешно строчил.

— Феофан! В «Правде» — ответ Чижевского! — Сунул ему газету под нос.

Он вскинул на меня удивленные глаза. Начал читать. Его лицо постепенно краснело.

— Ну?.. Что теперь скажешь о «коне»?

Терентьев подергал носом.

— Что ж, у твоего коня сильные копыта!

И тут вошел в комнату Борахвостов. В руках — раскрытый словарь иностранных слов.

— Разыскал! — весело произнес он. И вслух прочитал: — «Остракизм» — в Древней Греции — изгнание граждан, опасных для государства, путем тайного голосования, производившегося черепками, на которых писались имена изгоняемых…»

Третья глава

I

В одну из ноябрьских ночей над Тракторным повисла тугая тишина. Метель унеслась, запорошив ворота и стены корпусов, нагромоздив сугробы. Под белым пологом завод как бы притих, но притих обманчиво. В цехах было шумно и людно, особенно в механосборочном. Свист сжатого воздуха, скрипы железных катков, говор моторов сливались в мощный, заглушающий голоса гул, словно где-то тут, совсем рядом, с высокой кручи срывался неукротимый водопад. Свершалось великое таинство созидания: за два часа с большого конвейера сошло сорок четыре машины — по одной через каждые две с половиной минуты. А раньше за это время снимали двадцать, от силы двадцать два трактора. Соревнование с харьковским заводом-собратом достигало высокого накала.

В цех ветром ворвался Талалаев. Высоко держа в руке телеграмму, он бежал вдоль конвейера и кричал:

— Из Харькова! Из Харькова!.. Сто сорок четыре!

Его остановил молодой фрезеровщик Валя Семенов — крепыш небольшого роста, с полными жизни карими глазами:

— Чего орешь? Покажи-ка!

— Не веришь?.. Вот! Сто сорок четыре.

— Подумаешь!

— Что значит «подумаешь»? Отстаем!

— Так до утра еще ехать и ехать! — Валя лихо сдвинул кепку на затылок. — Эх, был бы у нас заместо мускулов электроподъемкик для моторов и рам, такой бы рекорд выдали — американцам и не снилось! — с азартом сказал он.

— Со временем будет!

Талалаев влетел в конторку начальника сборки. Я — вслед за ним.

— Анатолий Михайлович!.. Из Харькова!.. Отстаем!..

Левандовский повертел в руках телеграмму. Вынул карманные часы, сверил их с ходиками на стене. Крутнул ручку телефона.

— Сателя… Эдуард Адамович? Харьков за вторую смену сто сорок четыре… Уже знаете?.. Понимаю!

Снова завертел телефонную ручку.

— Директора!.. Товарищ Фокин? Харьков… И вы получили? Хм! Шесть телеграмм — вот бомбардировщики!

Левандовский опустил трубку.

— Дадим ответную? — спросил Талалаев.

— Сперва трактора дадим, а потом ответную… Ступай к себе! Каждую секунду, Сережа, надо беречь!

Левандовский щелкнул пальцами:

— Перекроем!

— Сомнений не может быть! — послышался голос Сателя.

Технический директор стоял в дверях конторки.

— Уж очень Харьков напирает, товарищ Сатель!

— Уж больно тревожитесь, товарищ Левандовский! — в тон ему ответил Эдуард Адамович. — Пошли, товарищи, на конвейер.

Установщик промежуточных передач Хамет Абубекеров (тот самый Хамет, с которым хотел познакомить меня Левандовский) уже добился мирового рекорда производительности труда: за три с половиной часа поставил и запрессовал восемьдесят пять передач. Его движения были ловки, уверенны. Он вьюном ходил вокруг своего рабочего места — тонкий, жилистый, с глубоким шрамом на правой щеке.

Шесть часов одна минута…

Громыхая, поехал на склад сто сорок четвертый трактор.

Шесть часов три с половиной минуты…

— Еще трактор!

— Перегна-али! — кричал Хамет, приложив рупором руки ко рту. — Харьков перегна-а-али!

Стоя в цехе, с трепетом наблюдая картину жаркого трудового наступления, я аплодировал каждой машине, сходившей с конвейера.

Две с половиной минуты — трактор!

Две с половиной минуты — трактор!

Хронометрированный, четкий ритм.

Вокруг меня — сияющие лица, горящие глаза… Машины уходили на склад.

Ночная смена кончилась.

Из ворот механосборочного выкатился сто шестидесятый трактор. На него взобрался Талалаев. Размахивал красным флажком. Широкое, полное лицо Сережи сияло. Рекордный трактор сопровождали Сатель, Левандовский, Валя Семенов, Хамет, Скворцов (курносый парень с перепачканными краской руками, «командующий красилкой», как прозвали товарищи своего начальника красильного отделения) и с ними еще — не счесть сколько! — слесарей-сборщиков, красильщиков, фрезеровщиков. Почетный караул!

Американские нормы, по которым устанавливалась проектная мощность Тракторного, были в эту ночь превышены больше чем вдвое.

Около склада готовой продукции рабочие начали качать Сателя и Левандовского. Не в силах сдержать распиравшую грудь радость, Скворцов пустился вприсядку, выкрикивая нараспев:

Эй, начальник, испеки

Каждому по торту!

Натянули нынче нос

Господину Форду!

В душевном порыве бросился ко мне Хамет. Но в ту же секунду отпрянул. Лицо вытянулось, глаза расширились:

— А ты кто будешь?

— «Сталинградская правда».

— Ай, правда, правда… Люблю правду!

Он обнял меня.

— Желаю вам, товарищ Абубекеров, здоровья и новых рекордов.

— Спасибо, дорогой! — Он приподнял над головой расшитую серебром тюбетейку. — Хамет проживет сто лет. Тоже будет рекорд!

Ко мне приближался Фрэнк Хоней. Для него, американского коммуниста, подумал я, особенно знаменательна победа в соревновании. Он, конечно, ждал ее, верил в нее, в силу коллектива, в моральное и техническое превосходство советских тракторостроителей над заокеанскими, и тоже вложил в эту победу частицу своего сердца, свой инженерный опыт. И не случайно он прикрепил сегодня к лацкану пиджака орден Ленина: пришел как на праздник.

— Ни-и-и одного дефектного! — торжествовал Хоней. — Такого не-е-е знал еще ни-и-и один завод в ми-и-ире!

— Поздравляю, Фрэнк! Это и ваша победа, — сказал я. — Вы же теперь наш, советский?

— О’кэй, о’кэй!.. Весь советский — с го-оловы до ног!

Автомашина скрипела от натуги, одолевая заваленную снегом дорогу. Мотор надрывно взвывал. Варейкис сидел рядом с водителем, подскакивая от непрерывных толчков. Фокин разбудил его в четыре утра, сообщил о рекордном ходе выпуска тракторов. И затем, по просьбе Иосифа Михайловича, звонил ему по телефону через каждые пятнадцать минут.

— Приехали! — объявил водитель. — Обратно не доедем. Будем в заводском гараже чиниться.

— Как-нибудь доберусь в город, — сказал Варейкис, выходя из машины.

Митинг был многолюдным. Секретарь крайкома всматривался в улыбчивые лица рабочих, тесными рядами стоявших в цехе.

— Большой подарок вы сделали стране и партии, — выступая, сказал он. — Ваша победа, товарищи, слилась воедино со стотысячным «газиком» на Горьковском автозаводе, с гигантским мостом через Волгу в Саратове, с другими замечательными делами Родины. О чем все это говорит? О том, что большевики оседлали технику и, это не подлежит никакому сомнению, двинули ее вперед, навстречу полному построению социализма в СССР!

Одобрительные возгласы и аплодисменты подтверждали сказанное секретарем крайкома.

Шагнем с тобой, читатель, в будущее, сюда же, на завод, через тридцать шесть лет. Какое счастье, что я, живой свидетель минувшего и настоящего, могу наглядно показать, каких высот достигли люди и страна. Шагнем в…

1972 год

Морозное январское утро. Волгоградский тракторный… Тридцать шесть лет и два месяца отделяют меня от незабываемой красной ночи… Та же, чуть покатая, дорожка от проходной к цехам. В таком же пушистом зимнем одеянии деревья вдоль нее, но уже не саженцы — росли вместе с заводом.

— Кто-нибудь остался из тех, кто строил СТЗ и работал в первые пятилетки? — спрашиваю сопровождающего меня инженера.

— Остались… Но многие погибли при защите завода от фашистов.

— А сколько ветеранов осталось?

— Триста пятьдесят. Все на своих рабочих местах!

— Великолепно: живая связь тридцатых и семидесятых годов!

— Нерушимая связь!.. Надо сказать, молодежь (у нас подавляющее большинство молодые рабочие) соблюдает традиции отцов… В первый год девятой пятилетки мы подарили стране немало сверхплановых тракторов.

— Жив стахановский почерк!

Первый сборочный. Он шире и длиннее своего предшественника. Конвейерная лента двигается ритмично, будто подталкивают ее удары горячих сердец. Над воротами и внутри цеха — электрическое табло. Слева на них светится «20» — план съема тракторов на данный час, на данную минуту. Справа — «16», фактическая выдача. Первая цифра требует, диктует. Вторая — зовет, подстегивает.

— Разрыв, — замечаю я, глядя на табло.

— Нагонят и перегонят!

— Знавал я тут, на конвейере, одного татарина. Писал даже о нем. Такой, знаете… огонь в крови!

— Не Хамет Абубекеров?

— Живой?

— Слесарь-сборщик в механическом М-75.

— Да что вы говорите!

— Идемте, увидите!

Секретарь партбюро цеха подтверждает, что это и есть тот самый Хамет Сулейманович. До сих пор передовик производства.

В дверях появляется поседевший, но такой же сухопарый и с тем же шрамом на щеке, шестидесятичетырехлетний Абубекеров.

— Здравствуйте, Хамет Сулейманович!

— Здравствуйте…

— Не узнаете, конечно?

— Нет…

— Последний раз мы виделись в тридцать пятом году.

— Ого! Давненько…

Он садится на стул. Вижу — недоумевает: кто это и кому он понадобился?..

— Помните ноябрьскую ночь, когда в одну смену сняли сто шестьдесят тракторов?

— А не сто восемьдесят? — припоминает Хамет, настораживаясь.

— Нет, сто шестьдесят. Сто восемьдесят — это потом. А вы в ту ночь за три с половиной часа поставили и запрессовали восемьдесят пять передач.

— А не сто шестьдесят?

— Нет, восемьдесят пять. Сто шестьдесят — за всю смену.

— Ага, ага!.. Меня именными часами наградили, помню! В газете пропечатали за рекорд!

— Это я вас… «пропечатал».

Хамет откидывается на спинку стула. Потом вскакивает.

— «Сталинградская правда»?! — Он взмахивает руками. — Ой-ой-ой, какой ты толстый стал!.. Ой-ой-ой!..

В тот же день, на общезаводской комсомольской конференции, встречаю бывшего фрезеровщика Валю. Теперь Валентин Александрович Семенов — директор Тракторного, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР.

— Поглядите, какая молодежь! — говорит он, указывая на заполненный комсомольцами зал Дома культуры. — Это вам не тридцатые годы! Как одеты, какие прически!.. Девчата — модницы, парни — под стать им. А работают, как и отцы, с техническим совершенством, с комсомольской хваткой.

— Вы — пример им, Валентин Александрович!

— Еще не знаем, кем они будут! Может, министрами, учеными…

— А что сталось с американским коммунистом Хонеем?

— Так он в Волгограде! Бывает на заводе.

На другой день я у Хонея.

— Фрэнк! Это вы, Фрэнк?

— Изменился? — спрашивает его жена, Антонина Трофимовна, бывшая учительница, многолетняя спутница Хонея на земле его второй родины. — Очень изменился? Не узнать?

— Седой! — говорит Хоней и разводит руками. — Что поделаешь, время!.. (Он уже не растягивает, как прежде, русские слова.)

— Я не вижу, Фрэнк, ваших седин, не хочу их видеть! Я вижу ваши глаза. Они такие же, как и раньше!

— Спасибо…

Фрэнк достает альбомы, вырезки из газет и журналов.

Перед нами оживают ушедшие годы, ушедшие люди…

Вернемся и мы, читатель, в тридцать пятый год…

Обильно выпавший снег одел весь город в белое. Я и Варейкис ехали в трамвае. (От предложенного Фокиным заводского автомобиля Иосиф Михайлович отказался.) Вагон с прицепом трудно пробирался по заметеленным рельсам. Мы сидели у окна. Варейкис говорил о тракторозаводцах, о формирующейся в них коммунистической нравственности, о человеке будущего, далеком, по словам Ленина, от нелепых причуд и прихотей, предъявляющем к обществу только разумные требования, навсегда освободившемся от расчета и корыстных соображений.

— Таким, например, мне представляются на Тракторном Левандовский, Талалаев… — сказал Варейкис. — Вот о каких людях надо рассказывать и в книгах и в газетах!.. Ну как вы на новом месте? Обжились? — спросил он.

— Спасибо. Привыкаю.

— С коллективом редакции воронежцы сдружились?

— Вроде да. Сперва кое-кто подтрунивал, называл нас «варягами», «интуристами». Ну, а потом увидели, что мы, так сказать, части одного целого.

— Подтрунивали, говорите?.. Хм! Не только у вас, журналистов, появились остряки. Кое-где поговаривают, что Варейкис, дескать, «комета, за которой тянется хвост!» — Он тихо засмеялся. — Нужно же, а?.. Не понимают, что не Варейкис, а партия перебросила из черноземной полосы две сотни людей — в городское хозяйство, в совхозы, в МТС, на предприятия! Они и двинули вперед всю работу. Они — опора краевого комитета. Вот вам и «хвост кометы»!

— Ведь это не упрек, а комплимент. Хвосты-то кометы возникают под действием силы Солнца?! Солнце же, как известно, источник всего живого на Земле.

— Верно подметили!.. Разумеется, мы отбирали работников весьма тщательно. Понимаете, в чем сила наших людей? Прежде всего и главным образом — в их беззаветной вере в ленинизм. Отсюда — начало всего! Вот потому-то, с помощью проверенных людей, и удалось в кратчайший срок исправить положение в крае. В конечном счете, мерило всех вещей — люди, люди, и только люди!.. Видите, мы с вами и пофилософствовали, так сказать, по ходу движения трамвая!

Возле площади Павших борцов мы вышли из вагона. Варейкис перемахнул через сугроб и зашагал в сторону крайкома.

Было три четверти восьмого. Из репродуктора доносился голос Москвы: передавали «Последние известия». Я прислушался. Диктор сообщал, что вчера был вручен орден Ленина писателю Николаю Островскому за роман «Как закалялась сталь»… Иностранные пилоты поздравили летчика Владимира Коккинаки с мировым рекордом высотного полета в стратосферу — 14575 метров… В Абиссинии, на северном фронте, приостановилось наступление захватнических орд Муссолини, вторгшихся туда первого октября… И вдруг:

— «Корреспондент «Правды» передает из Сталинграда. В ночь на сегодня стахановцы Тракторного установили мировой рекорд производительности…»

— Вот это оперативно, — вслух произнес я.

Меж разорванных туч робко начали пробиваться солнечные лучи, похожие на тончайшие золотые нити…

II

Очерк о рекордном съеме машин на Тракторном шел в текущий номер. Чапай торопил, беспрестанно названивал мне по внутреннему телефону: задерживаешь газету.

В мою комнату вошел Канунников — заведующий отделом партийной жизни и секретарь партбюро. Подсел к столу.

— Всю ночь был на заводе?

— Да. Но какая это была ночь, Виктор!.. Красная ночь!

— Представляю… Я тоже две ночи промаялся в Урюпино. Собрал интереснейшие материалы о партийной работе.

Он потеребил себя за кончик тонкого хрящеватого носа.

— Не буду мешать. Один вопрос: тебе знаком некто… Александр Котов? — спросил он, плохо пряча улыбку.

— Котыч?! Так это ж самый, самый друг! Он на Дальнем Востоке, редактирует «Амурскую правду». Что случилось?..

— Прислал в партбюро письмо. С передачей тебе.

Канунников протянул вскрытый конверт. В нем документ и короткая записка:

«Дорогой Борис! Не сомневаюсь, что ты сейчас вступишь в члены партии. Хочу, чтоб моя рекомендация была первой. Работаю, как вол. Интересно, увлекательно. Дальний Восток — богом дарованный край. Эх ты, не поехал!.. Пожалеешь!.. Привет Вере. Нюся вас обоих целует. Котыч».

От неожиданной вести, от полученной рекомендации я растерялся. Сразу всплыло в памяти: и «Коммуна», и Рассказово, и цементный завод, и Котыч в забрызганном грязью белом костюме, вытаскивающий из старооскольской грязи каракумские машины…

— Вижу, друзья тебя не забывают, — заметил Канунников. — Добывай еще рекомендации. Примем в партию!

— Спасибо, Виктор… Но время не вышло.

— Время наступит!

— Потом… мой двоюродный брат…

— Мне известно. Тебя это не касается. И не помеха!

Он ушел.

Я долго не мог взяться за перо. Радость тоже иногда пришибает!..

На следующий день Швер созвал «летучку» в необычное время — в конце занятий. Сидел в кресле нахохлившись.

— Сегодня поговорим только об очерке Дьякова, — объявил он, стуча ногой под столом. — Какие у кого замечания?

Я так и врос в кушетку. «Неужели что-нибудь напорол?..»

Первым откликнулся Гелис. Заговорил неуверенно, как бы нащупывая, в чем же собака зарыта:

— Пожалуй, следовало бы… хм!… убавить мал-мал пафоса, а?

— А мне сдается, что как раз «мал-мал» патетики, — возразил Борахвостов.

Швер еще сильней затряс ногой.

— Разреши мне, Александр Владимирович? — попросил слова Чапай.

— Я ничего такого в очерке не нашел. Очерк как очерк. Если же ты что-то усмотрел — скажи, не интригуй.

Поднял руку Ильинский.

— Можно мне?.. — Он встал, подергал очки, откашлялся. — Что я заметил? Огонь, пылавший в сердцах людей первых лет революции, перекинулся и в души героев пятилетки. Они работали с дьявольской энергией, я бы сказал — «сверхстахановски». Вот это я заметил… А так… — Он развел руками и сел на стул.

— Согласен! — кивнул Швер, но продолжал быть насупленным, под стеклами очков жестко светились глаза. — Но все вы, вместе с автором, и ты, Владимир Иванович, визируя очерк, проглядели существенное. Нет же ни одного слова об особенностях стахановского движения! Не проведена параллель между рекордом на Тракторном и в донбассовском забое! А ведь и тут и там — невиданная доселе производительность труда!.. Надо было подчеркнуть, что все это — новая, высочайшая ступень в социалистическом соревновании!.. Поймите, происходит революционный переворот во взглядах людей на труд…

— Так весь очерк об этом! — воскликнул я.

— Точки над «и» не поставил! — строго произнес Швер.

— Позвольте, позвольте! — Князев зачесал ладонью спадавшие на лоб волосы. — Обо всем, что ты говоришь, Александр Владимирович, было сказано в очерке!

— Было! — подтвердил я. — А куда делось — не знаю.

Швер встрепенулся.

— Кто дежурил по номеру?

— Товарищ Гелис, — сообщил Чапай.

Швер поднялся, сердито двинув кресло.

— Объясните, товарищ дежурный?

Гелис напыжился. Заговорил прерывисто:

— Александр Владимирович, произошла переверстка полосы… Уже после подписания… Ну, не влезало что-то… Пришлось сократиссимус делать… Вы и Князев ушли… Я и… признаю, неудачно… — Он вмиг овладел голосом, стал придавать значимость каждому своему слову, надеясь выбраться сухим из воды. — Суть, по-моему, не в опущенном абзаце! Очерк вообще страдает некоей созерцательностью, фотографичностью. — Сдернув темные очки, Гелис выпуклыми глазами посмотрел на меня. — Надо было, Дьяковидзе, начинать не с р-р-рромантики, а вскрыть корни стахановского движения! Сказать о том, что…

— Замолчите! — прервал Швер. — Мельников! Объявите в приказе выговор Гелису за превышение служебных обязанностей и навсегда отстраните его от дежурств по номеру газеты!

У «первой скрипки» оборвалась струна…

III

В начале января Швер вызвал меня в кабинет и рассказал невероятную историю.

Директор завода «Баррикады» Будняк предложил главному механику обдумать, нельзя ли своими силами изготовить удлиненный станок для обработки крупных деталей? В отделе главного механика посоветовались и решили, что можно. Заключили договор с двумя молодыми инженерами. Будняк не возражал. Потом то ли он усомнился в конструкторах, то ли по какой иной причине, но заказал нужный станок в Германии, тряхнул государственной валютой. А инженеры нашли остроумное решение: соединили два токарных станка в один, произвели конструктивные изменения: получайте, что хотели! Главный механик принял работу. Доложил директору. Будняк за голову ухватился: что делать? Станок-то из Германии выслан, да не простой, а «золотой»! Он осмотрел изобретение своих инженеров. «Это что за трюк? Сцепили два станка и гони монету?!» Главный механик подтвердил: «Вполне годен для производства. То, что надо!» Инженеры настаивали: заплатите по договору! Будняк обрушился на конструкторов: «Халтурщики! Рвачи!» Они — на директора: «Будем жаловаться наркому!» Будняк взревел: «Жаловаться? Наркому?.. Ах вы…» И бланком договора — замахнулся на одного инженера. Выгнал из кабинета. Затем опамятовался. Распорядился: «Чтобы впредь неповадно было главному механику заниматься самоуправством, заплатить 1893 рубля за счет главного механика».

— Пиши фельетон! — предложил Швер.

— Фигура-то крупная. Член бюро крайкома, член Совета Наркомтяжпрома, орденоносец…

— Нам чихать на его ранги!.. Попирает самые элементарные нормы партийности и гражданственности!

К тому же я узнал от Швера о выходке Будняка на собрании городского партактива. Директор «Баррикад» заявил, что в условиях завода стахановское движение неприемлемо, что нельзя цикличность подменять… «скачками». Варейкис при всем честном народе разделал его под орех. Будняк демонстративно покинул собрание и уехал в Москву жаловаться.

— Вот мы его и пропесочим! — усмехнулся Швер.

Я загорелся желанием раскритиковать «удельного князька». В фельетоне «Чтобы впредь неповадно было» поссорил правую и левую руку Будняка (одна не знает, что делает другая!), описал расправу с инженерами и главным механиком.

Ранним утром, когда вышла газета с фельетоном, я уехал на Тракторный за материалом для очерка. В конце первой смены меня разыскала секретарша директора:

— А мы вас ищем, ищем… Скорей в редакцию!

Трамвай был переполнен. Я стоял на площадке. У многих в руках «Сталинградская правда». Слышались голоса: «Ну и процедили Будняка!»… «Забарился!»… «Правильная газета, кроет, невзирая…» Признаться, мне по сердцу были отклики рабочих. И в то же время я страшно досадовал: в последней строке выпало одно слово, и смысл фразы исказился.

Приехал в редакцию и — к Чапаю с претензией:

— Юрий Николаевич! Куда глядят корректора?! В таком фельетоне…

— Лучше бы ты его не писал! — хмурясь, прервал он.

— Почему?

— Иди в крайком. Пропуск тебе заказан. Швер уже там…

«Заварилась каша!» — подумал я.

Помощник Варейкиса, когда я вошел в приемную, тихо сказал:

— Неувязочка маленькая…

— Именно?

— Ночью позвонил Пятаков, заместитель наркомтяжа. Просил не раздувать конфликта. Иосиф Михайлович пообещал. И вдруг — ваш фельетон! Понимаете?..

— Понимаю. Подвох вышел?

— Конечно!

Помощник пригласил меня в кабинет, где заседало бюро.

Перешагнув порог, я словно ступил на заминированное поле. Свет люстры слепил глаза. Лица, лица, лица… Вон — Швер. Сидит как сыч… Вон — Драбкин. (Уже переехал из Воронежа.)

— Садитесь! — Варейкис указал на стул возле окна.

Помолчав несколько секунд, он заговорил:

— Сегодня, вы все уже читали, напечатан, с санкции незадачливого редактора, фельетон Дьякова «Чтобы впредь неповадно было». Объектом издевки оказался Будняк, сейчас, к сожалению, отсутствующий…

Капля пота скатилась у меня по спине…

Размеренным шагом Варейкис начал ходить по кабинету.

— Того гляди, завтра еще кто-нибудь из членов бюро попадет в щедринские герои. Позвольте вам этого не позволить! — Он остановился и поглядел на меня долгим, пристальным взглядом. — Как вы могли напороть такую несусветную, оскорбительную чушь?!

Я поднялся со стула.

— Все правда, Иосиф Михайлович… Я…

— «Правда, правда»! — сердито оборвал он. — Или вы не понимаете, или не желаете понимать разницу между острой партийной критикой и бульварщиной! Нарисовал Будняка… круглым дураком! (У многих в глазах мелькнул смешливый огонек, но тут же погас.) Какие у кого соображения по фельетону?

Выступил Драбкин. По его мнению, после такого разноса в печати надо орденоносца Будняка, видного хозяйственника, члена бюро крайкома, снимать с должности и накладывать партийное взыскание. А допустимо ли это?

У меня все смешалось в голове: «Как же так? Человек самодурствует, отвергает и порочит стахановское движение, а его выгораживают?! Конечно, Варейкис очутился в ложном положении. Так надо все и объяснить этому Пятакову, воздать кесарево кесарю!.. Ленин учил, что надо прямо смотреть правде в лицо!..»

— Не Будняка снимать, а Дьякова из редакции убрать! — категорическим тоном сказал Варейкис.

Швер вспыхнул. Вскочил.

— Тогда и меня прошу убрать!.. Я дал материал! Я поручил писать фельетон! Я его одобрил и напечатал! И я первый должен быть в ответе!..

Сидевшие за столом повернулись в сторону редактора. Швер продолжал стоять, вскинув голову. На какое-то мгновенье его лицо покрылось для меня туманом, а когда вновь прояснилось, то показалось мне застывшим, мертвым, лишь глаза горели огнем.

— Ишь какой ретивый… — вполголоса заметил Варейкис.

Кивнул мне на дверь:

— Идите!

Я пришел в редакцию сам не свой. Все происшедшее казалось случайным, нелепым, придуманным. Ощутил какую-то душевную пустоту. Не снимая пальто и шапки, повалился на стул и… уснул.

Очнулся от голоса Чапая:

— Иди к Шверу!

Александр Владимирович показал выписку из протокола заседания бюро. В глаза бросилась знакомая подпись Варейкиса. «Какая у него вывихнутая буква «В»!.. А две черточки в конце подписи, как острые иглы!..» Замелькали, запрыгали строки:

«Признать, что фельетон «Чтобы впредь неповадно было», опубликованный в «Сталинградской правде» 11 января 1936 года, по своему содержанию и форме — бульварный, ничего общего не имеющий с традициями большевистской печати. Крайком постановляет: 1. Автора фельетона Дьякова отстранить от работы в газете «Сталинградская правда». 2. За допущение опубликования фельетона в газете «Сталинградская правда» редактору газеты Шверу А. В. объявить выговор».

— Не понимаю… — с трудом проговорил я.

— Чего ж тут не понимать?.. Предложено напечатать это решение в завтрашнем номере.

Он вызвал Чапая. Протянул выписку из протокола.

— На третью полосу!

Я вынул из кармана редакционное удостоверение и положил перед Швером.

…Домой еле брел. Тупая боль давила виски, вязала ноги. Снег под башмаками хрустел, точно его резали ножом. «Вот и моя жизнь разрезана на две половины, — размышлял я. — Личная — приглушена, журналистская — раздавлена!..»

Дома о нагрянувшей беде старался говорить спокойно.

— Надо пережить, — с тихой печалью сказала Вера. Мария Яковлевна молчала. Щеки у нее побелели.

В передней — звонок. Приехал Швер.

Он долго стаскивал с себя пальто. Цеплял на крючок вешалки кепку, наконец нацепил. В комнату вошел с меловым лицом. Кивнул всем. Сел на стул.

— Не лучше ли нам вернуться в Воронеж? — спросила Вера.

— Не выход, Верочка… Когда бурлит река, плыть опасно. Пусть лодка немного побудет на приколе.

Швер сильно тряс ногой, отчего позвякивала чайная ложечка в пустом стакане на столе. Тер рукой лоб. Закурил. Мелко раскрошил спичку. Сделал длинную затяжку.

Я стоял, прислонившись спиной к буфету. В упор глядел на Швера. «Сколько у него прибавилось за последнее время седых волос!» Он отвел глаза в сторону. Молчание было тягостным.

— У вас дует в балконную дверь, — заметил он.

— Плохо заклеили, — пояснила Мария Яковлевна. — Вообще, жизнь у нас тут что-то не клеится…

Швер поперхнулся дымом.

— Хотите чаю, Александр Владимирович? — предложила Вера.

— Нет. Спасибо.

А я все молчал.

Он бросил папиросу в пепельницу. Встал. Приблизился ко мне. Сжал мою руку выше локтя.

— Терпение и мужество.

Неторопливо пошел в переднюю. В дверях остановился:

— Я этого так не оставлю.

IV

Длинной чередой тянулись серенькие, пустые дни. Часами я лежал в кабинете на кушетке, словно чья-то сильная рука придерживала меня, прятала от посторонних глаз.

В квартире прочно поселилась тишина. Но вот начали докучать телефонные звонки. Незнакомые справлялись обо мне: здоров ли, подал ли жалобу? Вера отвечала, что муж в Москве, у родственников, просила не звонить. Однако звонки продолжались, и чаще всего с «Баррикад». Я выключил телефон.

— Что ты делаешь?

— Не хочу этих сочувствий, расспросов…

Наконец пересилил себя и пошел в город. Походил в центре. Мучительно хотелось встретить кого-нибудь из редакции… Увидел на тротуаре по-гусиному качающуюся фигуру Гелиса. И он меня заметил, быстро перешел на другую сторону. Вот и редакция. Знакомые двери… Теперь мне в них «ход запрещен»!..

На улицу выскочил, сутулясь, Мизин.

— Здравствуй, Николай Иванович!

— А, Борис! Здравствуй. — Растерялся. — Ты… к нам?

— Нет, так… шляюсь. Что у нас… у вас нового?

— Работаем!.. Извини, ради бога, спешу в поликлинику. Проклятущая язва!..

В Комсомольском садике, среди белых-белых снегов, курившихся дымком, мелькнуло голубое пятно: Борахвостов!

— Здорово!

— Здравствуй, Вася!.. И не холодно вот так?

— Привычка — вторая натура… Ну что?

— Ничего.

— Хочешь, устрою в многотиражку, на пристань?

— Печать для меня, увы, запретная зона.

— Может, деньжонок подкинуть?

— Спасибо, Вася. Пока не требуется.

— Ну гляди… А то — пожалуйста!.. Крепись! — Он протянул руку. — У грузчиков есть поговорка: «Спина и труд правду найдут».

Вернулся домой. В передней Аут, радостно повизгивая, бросился ко мне, лапы — на плечи и языком — в щеку. У нас сидела Клава. Пили кофе. Спросила:

— Чем занимаешься?

— Если безделье занятие, то очень занят! — ответил я.

Она болезненно улыбнулась.

— Александр Владимирович сейчас в Москве… Князев несколько раз тебе звонил, но никто не ответил.

— Аппарат испортился.

Клава поняла. (Наверно, и Вера сказала.) Пошла в кабинет. Воткнула штепсельную вилку в розетку.

— Не глупи!

Уходя, расцеловала нас. И мне — на ухо:

— Недолго остается!

«О чем она?.. Неужели Швер все-таки действует?..»

На другой день пришел Ильинский.

— На Швера не обижайся, — говорил он. — Ты бы поглядел, какой тучей он ходит!.. Укатил в Москву, зачем — не сказал. В общем, нос не вешать, слышишь?.. Покрупней тебя фигуры фиаско терпят!

— Что делать?

— Набить морду Будняку.

— Разве что!.. Между прочим, я никогда его не видел.

— Силища — мама моя! Двумя перстами в бараний рог свернет!

Вечером приехал Князев. С бутылкой вина.

— Пей, пой и пляши! — дружески улыбнулся он. — Весна идет!

— Может, в самом деле нализаться?.. Пойти плясать на площадь Павших борцов? Тогда окончательно прослыву «бульварным».

Князев нахмурил брови. Промолчал. Губы стянула горестная складка. За ужином разговорились о Гелисе.

— Представь, сбежал на другую сторону!.. Вот тип!

— А! — махнул рукой Князев. — Не принимай близко к сердцу. Сегодня он клянется богу, а завтра черту бьет поклон!

На прощанье, обняв меня, Князев сказал:

— Тот, имей в виду, солнце любит смело, в ком чувство жизни вечно, чья мысль ясна, чье прямо слово, чей дух свободен и открыт!.. Не помню, чьи слова, но это — мой наказ тебе.

Как-то утром раздался телефонный звонок. Председатель краевого радиокомитета Короткова (женщина пугливая и суетная) вдруг предложила мне заведовать литературными радиопередачами. Сказала, что с крайкомом обговорено (?!).

На другой день позвонил директор книгоиздательства. Не хотел бы я редактировать художественную литературу?

— Благодарю. По я уже «нанялся» в радиокомитет.

— Знаю. Можешь по совместительству. В крайкоме не возражают (?!).

Вскоре Швер вызвал меня по телефону:

— Мы будем выпускать «Альбом знатных животноводов». Краю придается животноводческий уклон, кхе-кхе! Единственный уклон, который мы можем допустить!.. Смеешься? Значит, настроение поднялось?.. Работа сдельная, на полгода (?!).

Зажглась лампа Аладдина: я сразу на трех должностях.

Шел солнечный, ручейный март. Вскрылся лед на Волге. Приплыл из Астрахани первый рейсовый пароход. На деревьях набухали почки. От них веяло свежестью жизни. Я радовался весне, работе. Обида постепенно, как рана, затягивалась.

Была середина мая. Утром я развернул «Сталинградскую правду». На второй полосе: «В крайкоме ВКП(б)». Читал как во сне… Крайком рассмотрел заявление Швера (?!). Решил, ввиду… исправления Дьяковым своей ошибки… допущенной в фельетоне «Чтобы впредь неповадно было», отменить постановление, запрещающее Дьякову работать в редакции газеты «Сталинградская правда».

— Вера! — позвал я. — Прочти-ка!.. Вот это — да!

Она прочитала. Вопросительно посмотрела на меня.

— Никакой ошибки я не исправлял!.. Не было ошибки!

— По-моему, Варейкис исправил! — Она улыбнулась.

Мария Яковлевна молитвенно сложила руки на груди:

— Слава богу!..

— Как же так? — волновался я. — Неужели Швер писал в заявлении…

И тут позвонил Александр Владимирович.

— Ну что, не ожидал?

— Нет, ожидал. Чувствовал! Но о чем ты писал в заявлении?

— Не телефонный разговор…

Я пошел в редакцию. Остановился у подъезда: «Сезам, отворись!»

На лестнице и в коридоре мне преграждали дорогу.

Сияющий Мизин:

— Так и должно было быть!

Радостный Ильинский:

— В сорочке, брат, родился, в сорочке!

Из дверей секретариата выплыл Гелис:

— Дьяковидзе! Очень рад, очень-чень-чень!

— Теперь не будешь перебегать на другую сторону?

— Что-о?! Никогда этого не было! Тебе показалось…

Швер, когда я вошел в кабинет, сразу:

— Я зачислю тебя «передовиком». Две передовые статьи в неделю. Фикс — сто пятьдесят.

— Хоть тысяча! Не хочу!

— Хм?.. Тогда заместителем к Мельникову?

— Понимаю: чтоб не появлялась в газете моя фамилия?.. Соглашусь только фельетонистом! Кем и был…

— Это что — пр-рынцип?

— А как ты думаешь? Конечно, принцип!

— Хм! Завтра позвоню.

Позвонил через час.

— Выходи на работу. Согласовано.

Все встало на свои места. Печатались мои фельетоны. На них регулярно поступали отклики. Должности в радиокомитете и книгоиздательстве пришлось оставить. А вот альбом животноводов надо было доводить до конца. Нагрузка порядочная: поездки в районы, сбор фотографий, составление подписей к ним и плюс — фельетоны. Сплошь и рядом засиживался в редакции до утра.

Вместе со мной полуночничал новый литературный сотрудник Свэнов. Он бывший «известинец». Сказал, что переехал в Сталинград по семейным обстоятельствам. Кругленький, коротенький, с седыми висками и лысинкой, он очень быстро обвыкся в коллективе. Писал рецензии на спектакли краевого драматического театра, на книжные новинки (Гелис бесился: «Хлеб» отнимает!..»), руководил литературной группой на Тракторном. Добродушием, энергией, смелостью газетчика он напоминал мне Котова, по которому я не переставал тосковать. Как-то, в третьем часу ночи, Свэнов заглянул ко мне.

— Фу-у-у! Наконец-то закончил статью о Мише Луконине!

— Небось критикнули рабочего поэта? Ну, тогда не показывайтесь на завод!

— Не-ет, что вы! Похвалил!.. Талант светлый, дыхание глубокое… «Нам все пути видны, как на ладони. Все дороги наши, как одна…» — продекламировал он луконинскне строки. — Ну что, до хаты?.. Я вас провожу, если не возражаете?

Мы вышли на улицу. Уже ощущалась утренняя свежесть.

— Мне о вас рассказывал Эль-Регистан, — заговорил Свэнов. — Знаю, что вы вместе колесили по Каракумам. А вот вы знаете, какую роль сыграл Габо в вашем инциденте?

— Габо? Нет!.. Разве вы слыхали об этом?

— Не только слыхал, но имел даже некое отношение.

— Интересно!.. Почему же до сих пор не сказали?

— Да все что-то мешало. То вы в отъезде, то я занят. Потом, думал, рана еще свежая…

— Зажила! Не смертельная… Ну, расскажите, расскажите!

Оказывается, в «Известия» поступило письмо рабочих-баррикадцев за множеством подписей. Они заявляли, что автор фельетона наказан понапрасну. Будняк творит беззакония, чувствует себя на заводе царем и богом, не считается ни с партийной, ни с профсоюзной организациями. Секретарь «Известий» передал письмо Эль-Регистану. Он и Свэнов написали резкую статью «Случай в Сталинграде». Но редколлегия решила статью не публиковать, а переслать письмо рабочих в Центральную контрольную комиссию, Емельяну Ярославскому. Письмо повез Габо. В приемной у Ярославского встретил Швера, приехавшего по тому же вопросу. Протест баррикадцев был как нельзя кстати… Вскоре два работника Партколлегии выехали в Сталинград. На месте все проверили, сочли фельетон по существу правильным, а по форме вовсе не бульварным.

— Неужели Швер не посвятил вас во все перипетии? — спросил Свэнов.

— Ни звука!

— В крайкоме, очевидно, посчитали это сугубо «внутренним делом». В общем, Борис, время сработало на вас. Факт? Факт! А время, говорят, та ткань, из которой шьется жизнь!

В молочно-белом сумраке тонули корпуса двух Домов специалистов. Ночь тушила звездные точки. Мы крепко пожали руки:

— Доброго утра!

— Счастливого дня!

С этого предрассветного часа началась наша дружба. Свэнов часто бывал у нас. Беседовали главным образом об искусстве и поэзии. Он приглашал меня и Веру в драматический театр, весьма лестно отзывался о новом его составе и художественном руководителе Энгель-Кроне — большом мастере сцены.

Однажды, после просмотра очередной премьеры, нас позвали в кабинет худрука.

Энгель-Крон шагнул навстречу, чуть припадая на правую ногу, обутую в протезный ботинок. Лицо точеное, с решительным подбородком, подвижными бровями и огненно-черными глазами.

— Здравствуйте!.. У меня к вам серьезный разговор. Присаживайтесь!.. Наш коллектив решил заиметь драматургов. Да, да, собственных! Выбор пал на вас. Пишете вы бойко, судя по рецензиям товарища Свэнова, — он прекрасно знает сцену, специфику актерского мастерства. Справитесь, конечно, и с пьесами. Ну как? Завяжем дружбу?

(Я вспомнил Панферова: «Попробуйте-ка себя в драматургии!»)

— Всеволод Михайлович, мы ведь журналисты, — заметил Свэнов, покрасневший от неожиданного предложения. — Критиковать пьесы — одно, тут мы безжалостные судьи, а вот писать…

— Э! Почти все русские писатели были журналистами!.. Слушайте дальше. Мы просим вас инсценировать «Анну Каренину».

— Во МХАТе же есть инсценировка, — напомнил я.

— Для нас она чересчур громоздка. К тому же нет линии Левина — Кити. Согласны?.. Жду тридцать секунд.

Свэнов и я переглянулись и… согласились.

— Тогда за работу!

Для меня будущая пьеса — ступенька от журналистики к литературе (повесть «Герой Каракумов» была робким началом), ступенька крутая, но влекущая.

В один из дней, когда мы с особым упоением трудились над инсценировкой (работали у меня на квартире и уже недели две, с разрешения Швера, не ходили в редакцию), Вера принесла газету «Социалистическое земледелие». В ней был опубликован приказ наркома Чернова: снять Чижевского с должности директора Центральной лаборатории по ионификации, находящейся на территории Воронежского сельхозинститута. В приказе говорилось, что Наркомзем установил, будто бы Чижевский не добился положительного действия ионизации на животных, на увеличение выхода продукции и представлял дутые выводы о результатах своих поисков.

— Опять Завадовский! — в гневе воскликнул я. И, оставив Свэнова за рабочим столом, бросился в редакцию.

Швер, видимо, только откуда-то пришел: на лбу — красная полоска от тугой кепки.

— А я получил письмо от Александра Леонидовича, — оживленно сказал он и протянул мне лист бумаги, исписанный размашистым почерком.

Чижевский сообщал, что самолюбивый Завадовский, провалившийся с дискуссией, не только помог составить, но и продвинул в печать приказ Чернова. А вслед за этим толкнул администрацию института на гнуснейшую акцию: когда рабочий день окончился, когда лаборатория в Нарчуке была закрыта и сотрудники разошлись по квартирам, к ее зданию подъехал грузовик и пять подвод с грузчиками и военизированной охраной института. Они вывезли в неизвестном направлении все оборудование и аппаратуру.

— Я отнес письмо Варейкису, — сказал Швер. — Он оставил его у себя, а копию послал в Совнарком СССР. Мы уверены, что и теперь Чижевского поддержат… Ну, а как вы, господа Толстые, долго намерены укрываться в своей «неясной поляне»?.. Смотрите, я пока что… еду, еду — не свищу, а наеду — ох, задам же обоим! — Он засмеялся.

— Александр Владимирович, не карай, — шутил я, обрадованный столь быстрой, энергичной поддержкой Чижевского. — Скоро Анна Аркадьевна бросится под колеса поезда и мы со Свэновым переведем свои стрелки на редакционные рельсы!

Четвертая глава

I

— Какая все-таки замечательная штука — жизнь! — размышлял я, когда, прочитав в коллективе драмтеатра инсценировку — она была одобрена и принята, — я и Свэнов прогуливались по городу после трудов праведных. — Еще недавно, посреди площади Павших борцов, торчал кафедральный собор. Его снесли и, видишь, какой сделалась площадь?.. Кстати, почему — Павших борцов? Павшие — это умершие. А защитники Царицына будут жить вечно в народном сердце. Почему бы не назвать — площадь Бессмертия, а?

— Предложи горсовету! — Свэнов улыбнулся.

— Смотри, какая она просторная, полная свежего воздуха!

— Пока пылища не поднялась…

— Теперь всюду асфальт, вихри враждебные скованы. Скоро построят зеленое кольцо, тогда вовсе полной грудью задышим!.. А сколько у нас появилось общей радости! — продолжал философствовать я. — Ты думал об этом, Свэнчик (так я стал называть своего друга)? Чкалов с двумя своими орлами так смело раздвинул небо, что, честное слово, Солнце зааплодировало: без посадки из Москвы на Камчатку!.. А новая Конституция? Мы же видим, какая это всенародная радость!..

У меня было столь приподнятое настроение, что хотелось говорить одними патетическими фразами, читать стихи, петь.

— И в такую жизнь, — подхватил Свэнов, — вдруг вторгаются тоже общие горести…

— А я, Свэнчик, готов принимать от нашей жизни не только радости, но и горе, муки, и все равно никогда ни на какую иную не променяю. Согласись, что у каждого из нас жизнь, которую мы больше всего стремимся сохранить и меньше всего бережем, очень коротка, и почти вся наполнена ожиданием чего-то нового, большого. И порой не замечаешь, что это новое, большое, твое счастье, уже с тобой! Конечно, всякое горе тяжело переживать, что и говорить, а счастье — страшно утратить…

Мы вышли на набережную, одетую а гранит и асфальт, окаймленную деревьями. Присели на парапет. Свэнов, жадно куривший, погасил папиросу и мечтательно произнес:

— Кажется, никогда нельзя устать смотреть, как течет и течет Волга — сквозь бесконечные года в бесконечное будущее!

Осень, с ее теплым солнцем, была непродолжительной. В начале ноября явилась зима. В воздухе закружились хлопья снега, ударили сильные морозы. Кое-где зеленевшая; трава была занесена снежным слоем.

В Сталинград привозили эвакуированных испанских детей — смуглых, темноволосых, с круглыми, как черные пуговицы, глазами, в которых еще не погас страх огня и смерти. Малышей распределяли по детским садам, лечили в санаториях. Многие сталинградцы забирали сирот в свои семьи. Приводили маленьких испанцев и к нам в редакцию. Они ели конфеты, поднимали кверху кулачонки, тоненькими голосами выкрикивали: «Но пасаран!»

В своей рабочей комнате (она соседняя с кабинетом Чапая) я работал над обзором писем советских добровольцев, уехавших на защиту республиканской Испании. Вдруг из кабинета Чапая донесся звучный голос:

…Отдайте сердце за Мадрид! —

Он вымолвил. — Друзья!..

Я подошел к открытой двери. Молодой поэт Юрий Окунев читал стихи Чапаю, Филиппову и Мизину. Увидев меня, пояснил:

— Это об испанском поэте Гарсиа Лорке… Его в Гренаде расстреляли фашисты…

Через полчаса Юра стоял на пороге моей комнаты. Произнес обычным для него шутливым тоном:

— Стихотворение, которое вы слышали, отослано, как образец классического творчества, в набор.

— Очень хорошо.

— Затем у меня имеется некая информация. Ее не принял Борахвостов, но вы, надеюсь, за нее ухватитесь: «Подающий несомненные надежды в поэзии семнадцатилетний Юрий Окунев и рабочий поэт Тракторного завода Михаил Луконин зачислены студентами Сталинградского педагогического института!»

— Поздравляю! Но пойми, Юра, я очень занят!

Он шагнул к столу.

— Только четыре строчки! О Чайковском! Читает Юрий Окунев. Внимание!

Встряхнув зачесанными назад черными густыми волосами и вдохновенно запрокинув голову, Юра прочитал:

Он занял дом. И, окрыляя звуки,

Заворожил слух ветра и реки.

Тогда природа опустила руки

И перешла к нему в ученики.

— Гениально?.. Поэт я или не поэт?

— Поэт. Только прошу тебя…

— Виноват! Спасибо. Удаляюсь. Привет!

Около полуночи я принес Князеву статью «Мы с вами, испанцы!». В кабинет вошел Швер. Сообщил, как ударил:

— С Демьяном Бедным — беда!

Князев побледнел:

— То есть?

В Камерном шла опера-фарс Демьяна «Богатыри». Автора обвинили в том, что он возвеличивает разбойников Киевской Руси, огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, издевается над крещением Руси…

Швер передал Князеву принятый по телетайпу приказ Комитета по делам искусств. Пьеса снималась с репертуара, как чуждая советскому искусству.

— Да-а-а… — протянул Князев. — Видимо, поделом досталось.

Александр Владимирович нахмурился:

— Завтра лечу в Камышин. Надо еще раз контрольно посмотреть все спектакли филиала Камерного. Крайком поручил.

На другой день после того, как Швер улетел в Камышин, меня и Свэнова позвал в партбюро Канунников. Там был и Князев.

— Неприятность, ребятки… — смущенно сказал Виктор. — Поступило заявление от Терентьева и Гелиса. Обращают внимание на вашу инсценировку. Пишут, что сигнализируют из добрых товарищеских побуждений.

Владимир Иванович махнул рукой.

— По их мнению, — продолжал Канунников, — линия Левина и Кити, которую вы ввели в пьесу, не что иное, как пропаганда помещичье-дворянского быта.

— Что-о? — Свэнов вытаращил глаза. — Пропаганда?..

— С ума сошли! — вспыхнул я. — Не мы ввели эту линию, а у Толстого Анна и Левин — центральные фигуры романа! Духовно родственные, воюющие со своим обществом! Какая же тут к… извини!.. пропаганда помещичьего быта?! Идиоты!

Канунников взглянул на Князева тяжелыми глазами:

— Ну, товарищ член бюро, что будем делать с заявлением?

— В корзину! — решительно произнес Владимир Иванович. И направился к двери.

— Такие вот дела, ребятки… — Канунников спрятал «донесение» в папку.

— Можно идти? — спросил Свэнов.

— Пожалуйста… Борис, а ты подожди!

Когда Свэнов вышел, Канунников спросил:

— Князев и Швер дали рекомендации?

— Дали.

— Где заявление?

— Виктор! Пока в партбюро Терентьев — я подавать не буду.

— Терентьев — не партбюро и не партия.

— Понимаю. Но не хочу его «особого мнения» в протоколе. А оно будет! И будет наводить тень на ясный день.

Канунников задумался.

— Скажу доверительно, — после короткой паузы произнес он. — Скоро отчетно-выборное собрание. Терентьева больше не изберут в бюро. Нам не нужны люди, поднимающие бурю в стакане воды.

— Вот и дождусь собрания…

Репетиции «Анны Карениной» были перенесены на сцену. В центре партера, над режиссерским пультом, склонился Энгель-Крон. Его густые волосы казались черным облаком. Свэнов и я забрались в амфитеатр.

В перерыве Всеволод Михайлович подозвал нас.

— Что это там ваши бушуют? — с явным недовольством, подергивая бровями, спросил он. — Терентьев и Гелис — знать их не знаю! — прислали тарабарское письмо… бред какой-то! Испугались образа Левина, хм!.. Даже философствуют: звено-де, вырванное из цепи, перестает быть связующим, а становится трансформирующим! — В глазах его зажглась молния. — Я не стану отвечать на глупейшее письмо, а буду ставить спектакль!

II

Все сильней и сильней притягивал меня театр. Я полюбил ту особенно красивую минуту тишины, какая наступает в зрительном зале перед поднятием занавеса. Меня пленило искусство актерского перевоплощения, тщательная, кропотливая лепка образов, звучание слова, проникающего со сцены в сердце зрителя и вызывающего и взрыв хохота, и улыбки на лицах, и слезы на глазах… По нескольку раз ходил я смотреть спектакли по пьесам Корнейчука, Погодина, Ромашова, занимавшие основное место в репертуаре театра. И Свэнов со мной. Не было того дня, чтобы хоть на четверть часа да не заглянули мы в театр, одним глазком не посмотрели бы на «свою» Анну Каренину.

Кончился декабрь. Он был на редкость мягкий, снежно-белый. Однажды, задержавшись на репетиции, мы спешили в редакцию. Около Дома Советов столкнулись с Борахвостовым:

— Братва! Новость!.. Ничего не знаете?

— А что мы должны знать? — удивленно спросил Свэнов.

— Варейкис уезжает от нас!

— Бро-ось! — отмахнулся я.

— Да не брось, а уезжает, говорят тебе! На Дальний Восток. Вечером в ТЮЗе пленум: смена власти… И Швер, гляди, фью-ю!.. Все течет, все меняется!.. Мне-то — что! А вам-то — что?..

И он понесся дальше, голубея среди заснеженного тротуара.

Возле сквера Карла Маркса встретили Драбкина.

— Яков Моисеевич, это верно, что…

Он перебил меня:

— Верно, верно! И уезжает очень быстро: завтра!

— У него всегда быстро: и в Воронеже и в Сталинграде.

— Так складывается… Жалеет, мало пожил здесь. Он в Сталинграде дышал симбирским воздухом… Надеюсь, ты перестал обижаться на Варейкиса?

— Обижаться, конечно, перестал. Но, откровенно говоря, долгое время было не по себе.

— Пойми, есть обстоятельства и люди, которые над ним… А молодым инженерам, между прочим, полностью заплатили деньги, не за счет, конечно, механика.

— Значит, правда победила?

— Она всегда побеждает… Важно, чтобы у тебя не оставалось тяжелого осадка от всей этой будняковской истории.

— Перегорело, перекипело, улетучилось!

— Ну и хорошо.

Князев вручил мне и Свэнову пригласительные билеты на пленум.

— Пойдемте прощаться. Теперь уж навсегда!

Чуть ли не первыми пришли мы в Театр юного зрителя. Гуляли по фойе. Начало заседания задерживалось.

— Бутылочку пивца, что ли? — предложил Свэнов.

— Не мешало бы, — согласился Князев.

Около буфетной стойки образовалась очередь. Мы пристроились за широкоплечим грузным мужчиной. Пива нам не хватило. Буфетчица предложила газированную воду с сиропом.

— Журналистам не положено ни пить, ни разливать сироп! — многозначительно произнес Князев.

Широкоплечий обернулся.

— А-а, «шестая держава»! — пробасил он. — Могу поделиться… Стаканы!

Наливая пиво, он опрокидывал бутылку под прямым углом. Пышная пена бежала через край.

— Давайте, давайте, пока кипит! — торопил он. Одним глотком верзила осушил стакан. Пальцем вытер черный, в пивной пене, кустик усов.

Мимо прошел Драбкин. Громко спросил:

— Ну что, помирился с Дьяковым?

Широкоплечий бросил на меня уничтожающий взгляд. Стукнул кулаком по буфетной стойке так, что зашатались пустые бутылки. Круто повернулся на каблуках, сунул руки в карманы галифе и удалился.

— Кто это? — недоуменно спросил я.

— Будняк!.. Собственной персоной! — засмеялся Князев.

И Свэнов закатился от смеха:

— Друзья встретились вновь!..

— Вот это — да, встре-е-ча… — смущенно проговорил я.

Пленум был кратким. Прощальные напутственные речи.

…Спустя полтора месяца уезжали в Хабаровск Швер и Клава.

Все считали отъезд Швера вполне естественным: всю жизнь он и Варейкис как братья-близнецы. А то, что с Александром Владимировичем покидала Сталинград Клава, тоже никого, собственно, не удивило. Их отношения уже не были секретом. Но никто об этом не говорил, как бы не замечал. Ведь настоящая любовь, сказал мудрец, подобна солнцу: его все чувствуют, но не все решаются посмотреть на него открытыми глазами.

Свистела метель. На перроне качались тусклые электрические фонари, пробегали суетливые носильщики… Все сотрудники «Сталинградской правды» пришли на вокзал. Столпились у вагона, перед которым стояли Швер и Клава. Она заметно располнела. Лицо у нее открытое и спокойное.

Клава не грустила, нет! О чем ей грустить? Она любит и любима. И это не мимолетное увлечение, а чувство, складывавшееся годами, изо дня в день. Но неизвестность, в которую уходила лестница ее жизни, очевидно, вызывала волнение, даже, возможно, приятное: какими окажутся ступени — крутыми или легкими, несущими вперед и вперед? Одно несомненно: новая жизнь ее манила, как манит путешественника неизвестность новых дорог, новой шири, нового мира…

Откуда-то вынырнул запорошенный метелью Ильинский. Протянул Клаве бутылку шампанского. Она отказывалась:

— Ну зачем?.. Не надо!

— Возьми! — настаивал Лев Яковлевич. — А то стукну о вагон, как о борт корабля! — Он всячески старался всех развеселить, сгладить грустные минуты расставания. — Вы же, черти мои дорогие, отчаливаете в новую жизнь! Мудро сказал Данте: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно!» Ну? Ударяю?.. Эх, мама моя! — Ильинский размахнулся.

Швер успел выхватить бутылку у него из рук:

— Не губи добро!..

Князев стиснул его в объятиях.

— Саша! Ты уезжаешь в дальний путь, но сердце с нами остается — в этом я убежден непоколебимо. А увидимся ли еще?..

— Не хандри, не хандри! Спасибо, Володя, за бескорыстную дружескую помощь и в Воронеже и в Сталинграде!

Клава расцеловала Веру и меня.

— С вами не расстаюсь! — загадочно сказала она.

Вокзальный шум прорезал кондукторский свисток.

Хрипло, как бы с одышкой, задышал паровоз.

Поезд уползал в метельную, наполненную шорохами ночь. Я стоял на краю платформы. Сквозь снежную пелену увидел мелькнувший в хвосте поезда красный огонек.

III

Стояли жаркие летние дни. Небо над городом — без единого облачка, цвета синее сапфира. Душными были вечера. Однако это не мешало сталинградцам ежедневно заполнять до отказа драматический театр. Вот уже два месяца подряд на его сцене шла, не сменяясь, «Анна Каренина».

После юбилейного пятидесятого спектакля я пригласил к себе на ужин Энгель-Крона, Князева и Свэнова. Вскоре, как мы уселись за стол, принесли телеграмму-«молнию» из Хабаровска:

«Предлагаю работать «Тихоокеанской звезде» литературным секретарем и фельетонистом. Немедленно телеграфируй, вышлю подъемные. Швер».

Я чуть не потерял дар речи…

Вера растерялась… Мария Яковлевна несла жаркое, так с блюдом и присела на диван, покраснев до ушей.

Энгель-Крон и Свэнов заулыбались.

Князев оживился:

— О! Видимо, согласовано с крайкомом. В твоих руках, Борис, козырный туз.

— Надо ехать! — посоветовал Энгель-Крон. — Какой материал соберете для пьес, кладезь!

— Соблазнительно… — заметил Свэнов. — Владивосток, Тихий океан, Сахалин, Камчатка, Комсомольск-на-Амуре!.. Не каждому, Борис, дано такое увидеть. Факт? Факт!

— Да и Котыч там, — добавил я. — Ну как, Вера?

— Одного тебя… нет, не отпущу! — в легком замешательстве ответила Вера.

— Езжайте вдвоем, — сказала Мария Яковлевна. — Я останусь, пока там устроитесь…

— А ты, Аут, что скажешь? — улыбаясь, спросил я четвероногого друга, как всегда лежавшего возле моего стула. — Ехать или не ехать?

Аут поднялся с пола и ушел в переднюю, поджав хвост.

— Не хочет! — засмеялся Свэнов. — Да он тебя из передней не выпустит.

— Выпустит! Поедем!.. Свэнчик, всем — цимлянского!

Через десять дней мы уехали в Хабаровск.

По дороге на двое суток остановились в Москве, в гостинице Дальневосточного постоянного представительства.

В первый же день (это было воскресенье) посетили Мавзолей Ленина и затем почти весь день провели в Третьяковской галерее. Вера «обезножела» и вернулась в гостиницу. А я, зная, что Чижевский в Москве, отправился к нему.

Долго нажимал пуговку звонка. Никто не открывал. «Что бы это могло быть?..» Постучал раз, другой. Ответа не было.

Обеспокоенный, пошел по бульвару, в Богословский переулок, к Татьяне Петровне. Хотелось что-то узнать о Василии. Застал ее дома. Она читала книжку своему семилетнему сыну.

— Вы?! — приятно удивилась она. — Спасибо, что пришли…

Татьяна Петровна внешне не изменилась. Такая же прямая и стройная, цветущее лицо, золотистые с отливом волосы. Лишь немного заострился нос и под глазами обозначились темные круги. Работала она в Детиздате.

— Здравствуй, Василий Васильевич! — Я по-мужски пожал мальчику руку, что произвело на него впечатление. — Я — твой дядя Боря. Будем знакомы!

— Здравствуй, дядя Боря! — Он «для солидности» насупился.

— Что читаем?

— Пушкина! — ответила Татьяна Петровна. — Осенью в школу.

— Ого, быстро растешь, племянничек!

— Я уже читаю Пушкина!

— Всего Пушкина?

— Нет. Четыре строчки.

— Прочти их дяде Боре, — сказала Татьяна Петровна.

Васенька встал, заложил одну руку за бортик белой рубашки (точно как отец!) и начал выкрикивать:

— Скажи мне!.. кудесник богов!.. что сбудется со мной!.. когда засыплюсь я землей!

Татьяна Петровна расхохоталась.

— Все перепутал!.. Пойди к себе в комнату, еще раз сам прочти и запомни. А мы с дядей поговорим.

Васенька послушно ушел и плотно прикрыл за собой дверь.

— Что слышно о Васе?

— Он на Печоре. Работает молотобойцем в кузнице. — Голос Татьяны Петровны звучал спокойно, ровно. — Пишет редко. Недавно получила… да вот — прочтите!

Она достала из ящика письменного стола почтовую открытку.

«Дорогие Танюша и Васенька! — писал брат. — Я здоров, работаю там же. Все время вспоминаю вас. Обо мне, Таня, не беспокойся. Береги сына. Крепко-крепко обоих целую. Василий…»

Дверь детской комнаты распахнулась. На пороге стоял Васенька и с победоносным видом чеканил:

Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною?

И скоро ль на радость соседей-врагов

Могильной засыплюсь землею?

— Точно! Молодец, Васютка! — похвалил я.

IV

Второй день в Москве был отдан хождению по магазинам. Купив в ГУМе все, что нужно и не нужно, мы поехали на улицу Горького, в «Елисеевский» гастроном. Путь до Хабаровска долгий, надобно запастись съестным.

Магазин сверкал огнями хрустальных люстр. Прилавки ломились от фруктов, от ярко-кремовых, темно-шоколадных и лимонно-светлых пирожных и тортов, от пунцово-сочных окороков, золотистого балыка, розово-нежной семги… Мы задержались в рыбном отделе, гадали: что бы такое взять из деликатесов? Вдруг за моей спиной послышался знакомый голос:

— Всякий соблазн есть искушение!

Я обернулся.

— Александр Леонидович!

Чижевский был в изящном белом костюме, выделялся высокой статной фигурой. На сгибе руки висела всегдашняя трость, в другой он держал коробку с тортом.

— Вчера зашел к вам и поцеловал замок! — сказал я.

— А я, голубчик, воспользовался воскресным днем и вылез на лоно природы!.. «Люблю я с ветром говорить… широко дышит грудь моя, как лава кровь моя бушует…»

— Новое стихотворение?

— Еще юношеское!.. А вы почему в Москве, да вдвоем?

— Переселяемся в Хабаровск.

— Так и знал!.. Летучие голландцы!

— Пригласил Швер. Ну, а вы? Где? Что? Почему не давали о себе знать целые месяцы? Как лаборатория?

— Отойдемте в сторонку…

Мы вышли в коридорчик. Возле окна упаковок — два-три человека. Прислонились к стене. (Я присмотрелся: все-таки у него глаза потемневшие, усталые.) Александр Леонидович вполголоса стал рассказывать.

— Метаморфозы, знаете ли, удивительные!.. Лабораторию в Нарчуке, к сожалению, не удалось отстоять.

— Лабораторию раздавил… авторитет Чернова?

— Ах, не говорите!.. «Авторитеты, авторитеты»!.. Авторитеты, знаете ли, бывают разные. Одни создаются трудом, талантом, служением народу, другие — из ничего, мыльные пузыри: раздуваются, растянутся и лопаются!.. Так или иначе, ваш покорный слуга остался без научно-производственной базы. Сидел дома, как осужденный на безделие…

— Чудовищно!

— Знаете… как это ни странно, всякое препятствие поднимает меня в атаку, рождает новые мысли, проблемы!.. Да, да, представьте!.. Я трудился ежечасно. В работе забывался. И вот однажды — звонок из Совнаркома. Приглашают. Поехал… Что же вы думаете? — Он наклонился к моему уху. — Предложили возглавить работу по ионификации на строительстве Дворца Советов!

— Возглавили?

— Конечно! С благодарностью!

— Поздравляю, Александр Леонидович, от всей души!

— И я горячо поздравляю! — сказала Вера.

— Служу советской науке! — Он вскинул голову, улыбнулся. — Обстановка, условия — изумительные! Начальник строительства — милейший человек!.. Как видите, в правительстве и на сей раз меня поддержали!

— Надо думать, ваше назначение — последний и весьма конкретный ответ «сердитому оппоненту»?

— Какой там! Завадовский не скоро успокоится!

— Александр Леонидович! Зачем так? — упрекнула Вера. — Забудьте все мрачное. Какая у вас поддержка!.. Теперь ваши противники замолкнут!

— Вы думаете?..

Они не замолкли, они действовали…

Судьба уготовила Чижевскому тягчайшее испытание. Однако в самых трудных условиях он не порывал с научной работой, не отступился ни от одного своего научного открытия. Неутомимый, жаждущий все нового и нового прогресса родной науке, Чижевский не переставал бороться за нее. Ему в этом не только не мешали, а помогали те, от кого вдруг стала зависеть жизнь этого (все окружающие понимали!) незаурядного, нужного науке человека. Он отпустил длинную, до пояса, поседевшую бороду (в сорок пять лет!), надел поверх серого бушлата белый халат, взял в руки микроскоп и работал, работал, работал, отстаивая свои научные гипотезы, высоко оцененные в наше время советской и мировой наукой. Предоставим слово фактам, и только фактам. А для этого, читатель, пройдем…

Через годы десятилетий

1942 год… Чижевский в Казахстане приступает к большой научной работе.

1947 год, декабрь… Чижевский посылает на конференцию врачей Казахской ССР доклад «О теоретических основах пространственного строения движущейся крови».

1949 год, февраль… Чижевского привозят в Караганду, на медицинскую конференцию. Он читает доклад об экспериментальном исследовании структурных образований эритроцитов в движущейся крови.

1953 год, июль… Чижевский из Казахстана отсылает в Москву рукопись «Структурный анализ движущейся крови». Этому труду предшествуют кропотливые наблюдения над структурой экстравазированной крови (вышедшей из кровеносных сосудов в окружающей ткани) и созданная им самим математическая теория гемодинамики.

1959 год, ноябрь… Труд издан. Чижевский, за год до того вернувшийся с добрым именем и чистой совестью в Москву, держит в руках выстраданное свое детище — книгу, выпущенную в свет издательством Академии наук СССР. В предисловии к ней говорится, что попытку разобраться в динамически сложной пространственной структуре крови автор рассматривает только как первый шаг исследователя в совершенно неизведанную область жизненных проявлений крови на путях ее движения.

1964 год, декабрь… Неизлечимая болезнь останавливает сердце Александра Леонидовича. Его тело еще лежит в московской клинике, а телеграф уже приносит слова глубокой скорби от видных деятелей советской науки, ученых США, Италии, Франции: «Погиб Галилей XX века»… «Низким поклоном чтим память усопшего»… «Он был гордостью прогрессивной науки, ее бесстрашным рыцарем»…

Это голос друзей, голос совести и разума.

Но в день кончины ученого (столь горестное совпадение!) раздается и сиплый голос сбитого с толку противниками Чижевского, падкого на «сенсации» журналиста. Журнал «Партийная жизнь» ошибочно публикует его статейку, в которой тот объявляет Чижевского… лжеученым и чернит его научную деятельность. В редакцию журнала поступают протесты крупных советских ученых. Академия наук СССР создает представительную комиссию для проверки научного значения работ покойного. Комиссия обнаруживает в архивах Чижевского до пятисот научных статей, десятки патентов на изобретения, дипломы зарубежных академий, университетов и научных обществ, избиравших Александра Леонидовича действительным и почетным членом, профессором.

1965 год, март… Журнал «Партийная жизнь» полностью публикует заключение комиссии Академии наук СССР, реабилитирующее научное творчество Чижевского, и объявляет читателям, что тем самым редакция исправляет допущенную ранее ошибку.

1965 год, май… Виднейший итальянский ученый, профессор Джорджио Пиккарди, выступая на Международном конгрессе здоровья в Ферраре, отмечает заключение Академии наук СССР, как образец беспристрастности и научной честности.

1971 год, март… В телевизионной передаче врач-космонавт Борис Егоров называет Чижевского гордостью отечественной науки, одним из пионеров биологической космологии, основоположником гелиобиологии, труды которого помогают в развитии космонавтики.

1972 год, февраль… Академик А. Л. Яншин, открывая Чтения памяти Чижевского, заявляет, что Александр Леонидович, как основоположник молодой научной дисциплины — гелиобиологии, обобщил и математически обработал громадное количество фактов и сделал поразительные открытия, оказавшие глубокое влияние на развитие научной мысли в самых различных странах мира…

Так родилось его бессмертие.

Теперь уж никто не посмеет называть его «фантазером, пытающимся доказать связь солнечных пятен с биологической жизнью на Земле».

Теперь лишь с горечью мы воспринимаем стихотворные строки Чижевского, написанные им в пору суровых испытаний и раздумий:

О ты, узревший солнечные пятна

С великолепной дерзостью своей,

Не ведал ты, как будут мне понятны

И близки твои скорби, Галилей!

Пятая глава

I

Московский экспресс мчался через Урал, Сибирь и Дальний Восток. Проводник каждое утро приносил нам в купе свежие газеты. В один из дней мы узнали, что вслед за Чкаловым, Байдуковым и Беляковым летчики Громов, Юмашев и Данилин на самолете АНТ-25 перескочили через Северный полюс и прилетели в Америку, что в Москве строится третья очередь метро, а в Татарии обнаружены колоссальные залежи нефти.

С особым интересом я читал Вере, стоя в дверях купе, речь Михаила Кольцова на конгрессе Международной ассоциации писателей в Валенсии:

«Фашизм хватает мир за горло. Наступают решающие, исторические часы… Писатели и все честные интеллигенты мира! Займите свои места, подымите забрала, не прячьте своих лиц, скажите «да» или «нет» — «за» или «против». Вы не укроетесь от ответа. Отвечайте же скорей!.. На гербе Дон-Кихота Сервантес написал: «Post tenebras spero lucet» — «После тьмы надеюсь на свет!»

Ко мне приблизился рослый мужчина в пижаме. У него волевое, энергичное лицо.

— Блестяще сказано, не правда ли? — заметил он. — В Хабаровск направляетесь? Я тоже. Будем знакомы: Петров.

Пожимая ему руку, я присмотрелся:

— Если не ошибаюсь, писатель Евгений Петров?

— Он самый! Исполняю давнее желание покойного Ильи Ильфа — навестить Дальний Восток.

В одном вагоне с нами, в четырех купе, ехали хетагуровки[17]. Девчата нетерпеливо подбегали к окнам — курносые и остроносые, толстушки и худышки, кому-то махали платками, кого-то пытались окликнуть, заливались смехом, тараторили все сразу и на весь вагон, восхищались пейзажем и голосисто пели.

В коридоре прильнула к окну стройная девушка в красной косынке. Лицо ее покрывал бронзовый загар. На какой-то миг мне подумалось, что где-то я ее встречал. А может, казалось… Поезд нырнул в туннель и вновь выбежал к солнечному берегу Байкала. Озеро голубело, как небо. Девушка улыбнулась и вполголоса запела:

Мама, мама, я не сплю,

У оконца я стою…

— Все-таки, как ни прекрасна природа, а спать полагается! — посмеиваясь, сказал Петров. — Какая у вас профессия, девушка: штукатур, маляр, певица или художница, влюбленная в сопки, в океан?

— И то, и другое, и третье. Только не четвертое.

— О!

— Думаете, меня прельщают лишь красоты Дальнего Востока? Просто желаю приносить пользу там, где во мне острая нужда.

— Да вы прелестная девушка! — воскликнул Петров.

— Не терплю комплиментов.

— Не обижайтесь. Я люблю юные создания, независимо от расы, цвета кожи, национальности, образовательного ценза, имущественного положения, освещения, помещения, времени года, солнцестояния, прохода кометы Галлея (кстати, она появится только в восемьдесят четвертом году) и тэ дэ!

Девушка расхохоталась.

— Шутник вы… А у вас какая профессия?

— Гм!.. — Петров помедлил и с наигранной скромностью произнес: — Охотник.

— Охотник?.. — недоверчиво переспросила девушка. — А вы? — Она скользнула по мне быстрым взглядом. «Определенно я ее раньше видел!»

— Геолог. Еду искать золото, свинец, медь…

— И красивых девушек! — серьезным тоном добавил Петров.

— Все это шутки, — сказал я. — Мы просто — очарованные путешественники.

— Нет, правда, кто вы? — настойчиво спросила она Петрова.

— Если взаправду, — врач. Лечу смехом.

— Клоун?

— Что вы! Врач, говорю. Живу в Москве. Еду в командировку к страдающим скепсисом. Ежели когда-нибудь вам станет грустно, невыносимо печально, дайте мне телеграмму: «Москва, ССП, Петрову».

— ССП? Что это значит?

Я с интересом ждал развязки шутливого разговора.

— Союз советских психологов! — с ходу расшифровал Петров. — Телеграфный код. Дойдет немедленно. Я вышлю вам бандероль с особым, сильно действующим средством.

— Вы все дурачитесь!.. Опять Байкал, смотрите!

Она припала к окну. К ней подбежали еще хетагуровки, захлопали в ладоши, заверещали от восторга.

— Великолепное патриотическое движение, — обратился ко мне Петров. — В Хабаровске, я знаю, скопилось уже более сорока тысяч заявлений от девушек.

Наша собеседница отошла от окна.

— Если серьезно, то какое же это у вас «волшебное» средство? — допытывалась она у Петрова.

— Весьма объемное. Способ применения такой: сядете на «Двенадцать стульев», съедите целиком «Золотого теленка» и затем несколько дней поживете в «Одноэтажной Америке!»

Она отшатнулась:

— Ой… Читала!.. Ой… Неужели… вы?!

Тут я ее опознал.

— Меня не узнаете? Мы знакомы.

— Нет. Хотя…

— Моя фамилия — Дьяков. А вы — товарищ Синдеева?

— Корреспондент?

— Угадали. Вспомнили? Видите, какой тесный мир!

Синдеева молча закивала головой и все всматривалась, всматривалась в меня.

— Вы одна из Старого Оскола?

— Вся наша бригада старооскольская, имени Горожанкиной… Жизнь Агриппины продолжается!..

…Экспресс остановился на первом пути. Хетагуровки мгновенно, как птицы из клетки, вылетели на платформу, навстречу бравурным звукам духового оркестра.

У вагона нас ждала Клава. Бросилась к нам, зацеловала.

— Ох, как здорово, что приехали!.. Саша во Владивостоке, завтра вернется. Номер вам приготовлен в Центральной гостинице. Идемте к машине!.. Носильщик!

Тем временем на платформе возник митинг. Доносился звонкий голос Синдеевой:

— Здравствуй, родной Дальний Восток! Здравствуйте, города и села, океан и Амур, тайга и золотые прииски! Здравствуйте, стройки, заводы, фабрики и поля! Мы несем вам пламень своих сердец, свою волю к победе, свою молодость и радость труда!.. Мы — издалека, с Черноземья. Но для нас навсегда будет близким советский Дальний Восток!..

Взяв Веру под руку, я тихо сказал:

— Это и мои слова…

В гостинице Клава не дала нам раскрыть чемоданы.

— В поезде обедали? Не устали? Пошли ко мне!

— Можно хоть переодеться? — взмолилась Вера.

— И так хороши!.. Ко мне, ко мне, ко мне! Тут совсем близко, на улице Фрунзе!

«Какой-то сюрприз приготовила!» — решил я.

Широким жестом Клава распахнула дверь квартиры.

— Тихо-тихо! — предупредила она.

«Сюрприз» лежал в бело-кружевной кроватке, крупный, полнощекий, и звался Александром Александровичем.

— Не ожидали? — спросила Клава. Щеки ее пылали.

— И да и нет! — ответила Вера и наклонилась над кроваткой. — Проснулся!

— Сашенька мой проснулся! — Клава улыбнулась счастливой улыбкой, взяла сына на руки. — Ого! Шесть килограммов!.. А на кого мы похожи?

Малыш вытаращил синие глаза.

— Вылитый Александр Владимирович! — определила Вера.

— И на меня немножко, — пошутил я. — Глаз чуточку косит!

— Ну ты и брякнешь, Борька! — засмеялась Клава и позвала: — Фа-атя! Фа-атя!..

Вера строго посмотрела на меня и покачала головой.

В комнату вошла худая блондинка — нянечка. Поздоровалась.

— Фатя, напоите нас чаем, — попросила Клава.

…Утром я пошел в редакцию.

На дверях одноэтажного старого особняка с деревянным крылечком была прибита застекленная вывеска: «Редакция краевой газеты «Тихоокеанская звезда». На крылечке стоял мужчина — чернобровый, костлявый, на вид лет тридцати с лишним.

— Товарищ Дьяков? — спросил он и, не дождавшись ответа, уверенный, что это именно я, радушно протянул руку. — Приветствую на земле дальневосточной!

Им оказался заместитель редактора, с редкой фамилией — Кукуй. Он сообщил, что меня уже зачислили в штат литературным секретарем. Показал помещение «Тихоокеанской звезды»: комнаты светлые, просторные. Познакомил с сотрудниками. Особенное удовлетворение моим приездом высказал работник партийного отдела Виноградов — малорослый, с лоснящейся бритой головой.

— Очень, очень приятно! — Он долго не отпускал мою руку. — Мы коллективно заменяли вас. Не сомневаюсь, будем дружно жить!

И не преминул сказать, что является внештатным корреспондентом двух центральных газет.

В полдень вернулся из командировки Швер.

Кабинет у него тесный (куда меньше воронежского!). Едва вмещаются письменный стол с креслом, книжный шкаф и несколько стульев. Александр Владимирович изрядно похудел. Он сел в кресло, распахнул белый полотняный пиджак. Закурил.

— Видел моего наследника?

— Здоровяк!

— На Волге зародился, на Амуре родился! — он засмеялся, — А Клаву как находишь?

— Цветет!

— Работает в краевом радиокомитете, редактором. А я здесь, знаешь, измотался! Варейкис всех членов бюро гоняет по городам и весям. Я исключения не составляю.

Просигналил телефон.

— Швер слушает. Добрый день, товарищ Стацевич!.. Хорошо, хорошо, дадим. Непременно!.. Сейчас приду.

Опустил трубку.

— Второй секретарь крайкома. Требует поставить в номер статью о вскрытых неполадках на железнодорожном транспорте… Посмотри, пожалуйста, макет и пристрой на вторую полосу.

Опять звонок.

— С тобой не дадут поговорить, Александр Владимирович!

— Трезвон весь день… Секретаря еще нет. Швер слушает… Дмитрий Дмитриевич, я сейчас ухожу, покажите Дьякову. Да, да, наш новый секретарь.

Придавил трубкой рычажок телефона.

— Тебе сдаст рисунок художник Нагишкин. Он и график и карикатурист. Садись за свой стол в большой комнате и начинай. Я на полчасика в крайком.

Нагишкин принес рисунок: мужественная фигура испанского бойца, шагающего с оружием в руке и придавившего сапогом распластанное на земле фашистское знамя.

— Прекрасно! — одобрил я. — Очень свежее композиционное решение… И лаконичность экспрессивная. Сдавайте на первую полосу, на три колонки.

— И никакого замечания? — Он улыбнулся серо-голубыми глазами. — Спасибо!

Вечером Нагишкин предложил пройтись к берегу Амура. Погода изменилась. Было ветрено. Небо чернильного цвета. Раздольный, величавый Амур-батюшка покачивал седой гривой. Издали наплывали огоньки катеров.

— К осени у нас заасфальтируют все главные улицы и площади. Варейкис вызвал опытных асфальтировщиков из Сталинграда.

— Уже развернулся?

— Моментально! Всех начальников из кабинетов шлет на периферию. И не только начальников. Меня тоже, хоть я и беспартийный, крайком послал к корякам и орочам сделать зарисовки лучших охотников для краевой доски Почета… Я там, между прочим, записал народные сказы. Теперь мечтаю о книге.

— Так это отлично!

— Не могу не написать ее. В детстве я жил в нанайских и удэгейских стойбищах. Каких только волшебных небылиц понаслушался!.. Что-то вроде «Амурских сказок».

У нас завязалась дружба. Не было дня, чтобы Дима не заходил ко мне посоветоваться. Темы политических рисунков, плакатов, карикатур возникали у него в голове беспрестанно. Как-то появился он в редакции по втором часу ночи.

— Загулялся по ночному Хабаровску, — сказал он.

— Один?

— Нет. С мыслями… Они-то и привели к тебе.

Он сел на стул. Опустил сцепленные в пальцах руки.

— Роман решил писать.

— Роман? А как же «Амурские сказки»?

— И то и другое… Роман о Виталии Бонивуре. Слыхал о таком?.. Бонивур — организатор комсомола в Приморье, воевал в гражданскую, был партизанским комиссаром. Погиб под пытками в белогвардейском застенке. Не выдал ни одного товарища, не раскрыл ни одной тайны!

Дима увлеченно рассказывал о герое будущего романа. Я слушал и думал: «Вот и герой пьесы… Драма о Бонивуре!.. Для одного этого стоило приехать на Дальний Восток… Энгель-Крон мудр, как змий: здесь действительно кладезь тем для драматургии…»

— Дима, а что, если взяться за пьесу о Бонивуре?

— Почему бы нет? У меня — роман, у тебя — пьеса.

Нагишкин проводил меня до гостиницы. Уже светало. Маленькие тени крались по спящему городу.

— Можно ли так засиживаться? — сказала Вера, открывая дверь. — Мне уже скоро на работу.

— На какую работу?

— В крайисполком. Я — секретарь Выставочного комитета.

— Новое дело!.. Шутишь?

— Нисколько! Прочитала в газете, что Выставочному комитету требуется секретарь-машинистка, и предложила свои услуги. Сказала, что по возрасту не могу быть хетагуровкой, а сразу двумя хетагуровками — могу. Ну и приняли!..

II

На площади Свободы — парад физкультурников. Мне выдали служебный пропуск.

Площадь заполнили дети. Маршировали под барабанный бой. На разгоряченных конях вихрем проскакали всадницы-спортсменки. Одна из них отделилась, лихо пронеслась мимо центральной трибуны, бросила букет.

Его подхватил маршал Блюхер и передал Варейкису.

Вдруг кто-то сзади сильно сжал мой локоть:

— Котыч?! — Я широко развел руками.

— Здравствуй, Борис! — Он прижал меня к груди.

— С неба упал?

— Через Амур прыгнул!

— На парад?

— Да нет!.. Стацевич, понимаешь, вызвал… Может, вместе пообедаем? Я вечером еду. У Стацевича должен быть в шестнадцать ноль-ноль.

Мы пробрались к выходу. Котов в парусиновом костюме, в неизменной светло-серой кепке. Я обнял его за плечи:

— Еще раз спасибо за рекомендацию! Как ты в Благовещенске? Почему последнее время не подавал никаких признаков жизни?

— Утонул в работе.

— А Нюся? Дочки?

— Живу-ут… По Воронежу соскучились. А Вера с тобой?

— Работает в Выставочном комитете. Дважды хетагуровка!

Котов заулыбался:

— Узнаю коней ретивых…

Обедали в ресторане. Вспоминали «Коммуну», Рассказово…

После обеда он пошел в крайком. Я отправился в гостиницу писать рецензию на новый кинофильм «Петр Первый».

Вернулся Котов растерянный. Прислонился к стене.

— Воды, чаю, любой жидкости! — торопливо попросил он. — В горле пересохло…

Швырнул кепку на стол. Жадно выпил полграфина воды. Сел. Обхватил ладонями коротко остриженную голову.

— Что такое, Котыч?

— Ну и Стацевич!

Дрожащей рукой он достал папиросу. Задымил. Перевел дыхание.

— Был «изысканно вежлив»?

— Кричал, как на мальчишку! Никто еще со мной так не разговаривал!.. «Почему в газете на задворках вопросы партийного строительства?» Я говорю: «Как на задворках? Чуть не в каждом номере — посмотрите подшивку!.. — пишем о коммунистах, о низовых партийных организациях, о партийном просвещении!» Он уставился на меня стеклянными глазами. И черт знает, каких только ярлыков на меня не навесил!..

Котов погасил папиросу, закурил другую.

— Смолчал? Или…

— Распетушился! Нервы сдали. «Во-первых, говорю, вы мне не тыкайте, во-вторых, я к вам не наниматься пришел, товарищ Стацевич! Я к вам, как коммунист к коммунисту…» Одним словом, курок взведен, жди выстрела…

— Не выдумывай, Котыч!.. В конце концов все образуется.

— Скоро поезд!

Вскочил, засуетился.

— Руку, Борис, друг ты мой!.. — У него заслезились глаза, перехватило дыхание. Обнял меня, как обручами сдавил.

— Мужайся, Котыч!

— Целуй Веру! — бросил он на ходу.

И ушел. Навсегда.

III

Кончился сентябрь, а казалось, что еще июль, так солнечно и жарко. Как-то в воскресенье Швер заехал в гостиницу.

— За вами! — категорически заявил он. — К нам на дачу, без разговоров! Вам, Верочка, на сборы, — пять минут. Засекаю!

Машина мчалась за город, мимо деревянных домишек с палисадниками и пожелтевших лиственниц — к реке Уссури. Швер сидел рядом с шофером, напевал вполголоса:

Девушки плачут,

Девушкам сегодня грустно.

Милый надолго уехал.

Ах, да в Красну Армию уехал!..

Мы с Верой знали: запел Александр Владимирович своих «девушек», стало быть, в хорошем настроении.

— Наша дача рядом с участком Варейкиса, — пояснил он, перестав петь. — А хозяйство общее. Вместе обедаем, вместе проводим выходные. Да вот увидите, как живем…

У ворот дачи нас встретила Клава с Сашенькой на руках.

— Хорошеет молодой человек, хорошеет! — сказала Вера и протянула малышу палец. — Здравствуй, Сашенька!

Он цепко схватил палец.

— У, какой сильный!

— Сглазишь, Вера! — Клава засмеялась.

— Идемте! — позвал Швер. — Вы не одни у нас приглашенные.

В гостях у Швера и Варейкиса были Евгений Петров и Александр Исбах — московский писатель, член редколлегии журнала «Октябрь». Исбах приехал в Хабаровск неделю назад, как он объявил, на разведку молодых талантов. Редактор Панферов поручил ему во что бы то ни стало, хоть под землей, но разыскать одаренных литераторов-дальневосточников.

Варейкис играл в теннис с Исбахом — широкоплечим, смуглым, с темными вьющимися волосами, а Петров следил за их партией. Мы подошли к ним, поздоровались.

— Ну, как вам после Волги дальневосточный климат? — спросил Варейкис.

— Климат тоже нашенский, — ответил я. — И Амур — достойный супруг Волги!

Обедали на веранде. Шутки, смех… А я в присутствии Варейкиса чувствовал себя несколько напряженно: в голове ожил сталинградский конфликт.

Варейкис вспоминал свою работу в Баку, с Кировым, который прозвал его «Трамвайкисом» за быструю прокладку трамвайной линии в столице Азербайджана.

Исбах веселил всех цитатами из стихов начинающих дальневосточных поэтов. Под конец привел «лучший образец».

Прочитал, как говорится, с выражением на лице:

На солнце рыжее урча,

В дыму ворочался Сучан.

Он бил клыками динамита

В густые ночи антрацита!

Все захохотали.

Когда подали жареную утку, Швер заметил:

— Это не газетная, а домашняя!

Шутливая реплика послужила толчком к общему оживленному разговору о лживых сенсациях буржуазной печати насчет якобы «провалившейся второй пятилетки», «агрессивных намерениях большевиков» и прочих нелепостях.

— Такие безрассудства распространяются как заразные болезни, — рассуждал Варейкис — Мы знаем свои недостатки и не скрываем их. Едва ли есть такая партия в мире, как наша, которая так бесстрашно критиковала бы себя. Наша критика не только теоретическая, но и практическая, она действует острым ножом разума и чернильные пятна не принимает за солнечные.

Вечером Евгений Петров предложил мужчинам пройти к берегу реки, чтобы немного, как он сказал, «поуссуриться». Мы вышли в калитку, прорезанную в высоком заборе. Спускались по косогору, сплошь усыпанному скользкими красно-желтыми листьями. Евгений Петров, Исбах и я начали разводить костер. А Варейкис и Швер, нервно разговаривая, зашагали вдоль берега, удалившись от нас на значительное расстояние. Пламя быстро разгорелось, и мы уселись вокруг костра.

Евгений Петров рассказывал о поездке с Ильфом за океан, о широкой продаже «Одноэтажной Америки» в самой Америке.

— На мою долю выпало большое счастье беседовать с Надеждой Константиновной, — сказал Исбах, — слушать ее рассказы о жизни Ленина в Париже, о том, как Ильич в свободные часы бродил по предместьям французской столицы, общался там с рабочими, узнавал их мысли, чувства…

Передо мной широко раскрывался внутренний мир этих двух писателей. Я радовался неожиданной встрече с ними.

Швер и Варейкис вернулись, когда костер уже полыхал. К небу тянулся душный, пряный дым. Сели вокруг огня.

Швер запел, и мы подхватили:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боя взять Приморье,

Белой армии оплот…

Пламя костра постепенно убавлялось. Чернее стала вода в реке. Издали она казалась густой, как ртуть.

Надвинулась низкая туча. Пошел дождь. В узкую расселину глядела одинокая звезда. На месте костра оставались тлевшие угли. Мы начали цепочкой взбираться по косогору, раздвигая колючие ветви кустарников. Петров поскользнулся, взмахнул длинными руками и шлепнулся.

— Чур! Падать только головой вперед! — предупредил Варейкис.

IV

Было уже за полночь. Сдав последний материал в набор, я собрался уходить, но увидел полоску желтого света в кабинете редактора. Приоткрыл дверь. Швер сидел за столом, подперев щеки ладонями. Лицо взволнованное. «Что-то случилось…» — подумал я.

— Войди! — повелительно сказал он.

— Тебе нездоровится? — осторожно спросил я, продолжая стоять на пороге.

— Войди же! — раздраженно повторил он. Закрыв дверь, я подошел к письменному столу. — Неприятность какая-нибудь, да?

— Видишь ли… — Он запнулся, видимо не зная с чего начать. — Последнее время Иосифа Михайловича тревожили отдельные случаи необоснованного устранения ценных работников. Он позвонил Сталину. И впервые… впервые за все годы!.. Сталин не захотел слушать и опустил трубку…

— Может, случайно? Под горячую руку?..

— Не-е-ет, нет, нет!

Он встряхнул головой и начал перебирать рукописи.

— Иосиф Михайлович сегодня уехал в Москву, на Пленум ЦК… Утром я улетаю в Комсомольск проводить собрание актива…

Он встал. Накинул плащ. Выключил свет. Запирал дверь непослушным в руке ключом.

Дождь только что прекратился. Улица Карла Маркса опустела. Свистел ветер, разгонял тучи. Мы шли молча. Вдруг выглянула полноликая луна. На лице Швера я заметил неприкрытую взволнованность.

— До понедельника! — Он поднял руку и свернул за угол.

Я еще немного прошелся по безлюдной, мокрой от дождя лунной улице.

Вошел в гостиницу, тихо открыл дверь номера. Вера спала.

Следующий день оказался горше минувшего. По телетайпу был передан из Москвы обзор печати. Его принес мне дежуривший по редакции Виноградов. Я взглянул на заголовок: «Кто редактирует «Тихоокеанскую звезду». Понял: удар по Шверу!

Строки, как иглы:

«Читатели были недовольны «Коммуной» и «Сталинградской правдой»… В «Тихоокеанской звезде» замалчивались вопросы партийного строительства: в течение целых декад не помещались заметки о жизни партийных организаций… Аппарат «Тихоокеанской звезды», как сообщает…»

Я взглянул на невозмутимо стоявшего передо мной Виноградова, взглянул, как на приведение, что-то лукаво от меня ожидающее.

— Это вы… вы такое сообщили?.. О «длинном хвосте темных личностей, привезенных Швером из Воронежа и Сталинграда»? Это вы так налгали?! Какой же «хвост темных личностей», когда из Воронежа и Сталинграда я здесь один?! Вы же это отлично знаете, Виноградов… Один! Понимаете, один! — кричал я, уже плохо владея собой. — Потом… потом, как же так?.. Швер обвиняется в том, что он в «роли редактора уж много лет неизменно сопутствует Варейкису»?! А известно ли вам…

— Что будем делать с обзором? — перебил меня Виноградов.

— Как что? Публиковать!.. Мы обязаны!

На длинной полосе рулонной бумаги я написал красным карандашом: «Срочно! В набор». Он протянул руку за обзором.

— Сам отошлю! — резко сказал я. — Уходите! Не хочу вас видеть! Уходите! Слышите?..

Виноградов боком вышел из комнаты.

Остаток дня и вечер казались невыносимо длинными. Внешне я старался быть спокойным. На вопросы сотрудников — что теперь будет? — отвечал, что все утрясется, Швер выедет в Москву, ему не трудно будет себя реабилитировать: слишком уж явная несправедливость…

Ночь прошла без сна. Ни я, ни Вера не сомкнули глаз ни на секунду. Клаве еще ничего не было известно. Веру охватило непреодолимое желание идти к ней сейчас же, сию минуту, несмотря на ночь. Я удержал ее, уговорил не прибавлять Клавиному горю лишних часов.

Утром Швер, отозванный крайкомом из командировки, самолетом прилетел в Хабаровск. Пришел в редакцию, уже побывав дома и прочитав обзор. В пальто и кепке опустился в свое кресло. Минут десять, не меньше, показавшихся мне вечностью, сидел неподвижно, с остановившимся взглядом. Даже не протянул руки к коробке с папиросами. Молчал и я… Наконец он снял очки, стал протирать платком стекла. Поднял на меня полуслепые глаза.

— Кукуй где?

— Сердечный приступ. Увезли в больницу.

Швер надел очки. Брови сдвинулись.

— Виноградов в редакции?

— Сегодня не явился.

— Пусть и не является… Я не ручаюсь за себя!

Он показал копию телеграммы, посланной с одинаковым текстом в ЦК и на Пленум — Варейкису.

«Произошла чудовищная несправедливость. Я верный солдат партии с шестнадцатого года. Прошу лично вмешаться, разобраться, помочь».

— Клава уже отнесла на телеграф, — сказал он.

И стремительно встал — бледный, решительный.

— Надо идти на бюро!

Вынул из пиджака партийный билет, как бы убедиться — при нем ли документ, всю его сознательную жизнь лежавший у сердца. Подержал в руке. Опустил поглубже в карман.

— Ты… ты сумеешь все опровергнуть! — уверенно произнес я.

— Если помогут…

Медленно поворачивая голову, оглядел кабинет.

— Надо идти!

Мы вышли на крылечко. Немного молча постояли. Тихо сыпался осенний дождик… Спустились вниз по намокшим ступеням.

Швер взглянул на меня горящими глазами.

— Правда со мной! — твердым голосом сказал он. — Никогда… ни в чем… ни на йоту!..

И пошел по тротуару, к зданию крайкома.

Не оглянулся.

Телеграмму Швера, как стало потом известно, Варейкис не получил.

В Хабаровск он не возвратился…

На экстренно созванном пленуме крайкома партии первым секретарем был избран Стацевич[18].

V

Мой последний день в «Тихоокеанской звезде».

Освобождены от бумаг ящики письменного стола. Распределена почта по отделам. Составлен макет следующего номера.

Нагишкин показал рисунок «Хетагуровки».

— Валю Хетагурову приняли в партию, — сообщил он. — Надо отметить такое событие… Хочу, чтобы ты завизировал!

Отделанный Нагишкиным до мельчайшего штриха, рисунок был пронизан молодостью, оптимизмом.

— С удовольствием! — сказал я и поставил на листе ватмана свою визу.

…Нагишкин и я ходили по тротуару около редакции. Вещи уже были уложены. Вера уволилась из Выставочного комитета.

— Вот и не написал пьесу… — печально сказал я.

— Ты еще услышишь, как бьется сердце Бонивура!.. — задумчиво проговорил Дима, поглаживая лысый лоб. — На прощанье хочу передать тебе один сказ. Записал у орочей. Про птицу Кори…

Он взял меня под руку.

— Птица Кори — птица скорби, несчастья… Появляется она с закатным солнцем. Летит Кори, шумит тяжелыми крыльями, будто сильный дождь идет. Закрывает собой небо, будто погружает землю в ночь. Рассекает крыльями небо, будто сильный ветер дует. Человек, попадая в ее когти, гибнет. Но чистый душой Кальдука не погиб в когтях Кори. Он победил ее!..

Помолчав, Дима добавил:

— Такова сказка. А в сказке и в жизни всегда берет верх светлое.

— Дима, я тоже верю только в светлое!

Расставанье с Клавой было очень тяжким. Ее уволили из Радиокомитета «за невозможностью использовать в должности редактора»… Ни слушать, ни разговаривать она не могла. Сидела с поблекшим лицом и закрытыми глазами, как бы погруженная в сон.

— Может, с нами поедешь? — предложила Вера.

— Он вернется.

— А если время затянется?

— Он вернется! — повторила Клава. — Он должен вернуться!

И, подняв голову, быстро заговорила:

— Он человек кристально чистой души, с незапятнанной партийной совестью! Он рожден революцией, живет и работает для революции!.. Он вернется!.. Мне бы только… сохранить Сашеньку… Сашеньку сохранить!

А Сашенька сосал соску и улыбался всем добрым людям, всему доброму миру…

Шестая глава

I

До отхода поезда оставалось четверть часа. На перроне Хабаровского вокзала было обычное для таких минут оживление: громкие голоса, спешащие с вещами пассажиры, смех, объятия, поцелуи… Мы с Верой стояли у окна в вагоне. Над Хабаровском уже сгущались вечерние сумерки.

— Вот и уезжаем… — с тихой грустью проговорила Вера. — Будто все приснилось… Ничего не было, не было ничего! Нет, э т о г о  не было… это неправда!

Я встревоженно посмотрел на жену. В глазах у нее — слезы.

— Успокойся… Я сжал ей пальцы. — Какие ледяшки… Тебе холодно?

В ответ она только вздохнула.

— Все так неожиданно, нелепо! — думал я вслух. — Мечталось о другом. Все представлялось иначе…

Экспресс Хабаровск — Москва шел точно по графику. За окнами мелькали станции, пробегали города, дымились трубы заводов, неслись по дорогам автомашины, на полях тракторы поднимали зябь, вокзальные платформы кишели людьми, пристанционные рынки были завалены всяческой снедью. Жизнь бурлила, брала свое, двигалась вперед. По утрам клубился молочный туман. Иногда набегали серо-черные тучи, по стеклам вагона хлестал дождь, и тогда казалось, что поезд еле тащится, нарочито замедляет ход в наше неизвестное. Но вот сквозь тучи и облака прорывалось солнце. На душе становилось легче. Думалось, что моя и Верина жизнь в конце концов наладится, и теплилась надежда, что все, с кем так хорошо работалось, хорошо жилось, возвратятся на круги своя.

Московский скорый пришел в Сталинград утром. От вокзала до квартиры мы шли следом за носильщиком, который вез на тележке наши чемоданы. Свернули на Советскую улицу, и вдруг в глаза бросилась яркая афиша — «Анна Каренина». («Спектакль, значит, идет!») Но что за полоска черной туши на афише? Мы подошли к рекламной тумбе. Зачеркнута фамилия второго автора инсценировки?!

— Не может быть… — едва выговорил я.

Вера понимающе взглянула на меня.

Вот и наша квартира. И Аут, как раньше, как всегда, поставил свои сильные лапы на подоконник и смотрел из окна кабинета во двор, ждал.

Мария Яковлевна бросилась обнимать нас.

Все время державшая себя в руках Вера разрыдалась.

— Все хорошо… все будет хорошо, Веруха! — успокаивала, целуя ее, Мария Яковлевна. А сама украдкой смахивала слезы.

— Мама, а что со Свэновым? — ненужно спросил я, понимая, что на этот вопрос уже ответила афишная тумба.

— Ничего не знаю.

Отказавшись от завтрака, я пошел в редакцию.

Трудно было подниматься по редакционной лестнице на второй этаж. Навстречу наплывало прошлое, совсем недавнее… Почему-то я был уверен, что первый, кого увижу, будет Вася Борахвостов. Так и оказалось!

Он сбегал по чугунным ступеням, громко стуча каблуками. Увидел меня. Остановился. Не растерялся от неожиданности. Ни о чем не стал расспрашивать (все было и так ясно!).

— Ты к нашему новому шефу, к Токареву?.. Валяй, валяй!.. Редактор вроде толковый. Москва прислала!

За столом Швера сидел средних лет мужчина, в сером костюме и белой сорочке с галстуком. Когда я вошел, он встал — высокий, стройный. Виски серебрились. Я назвал себя.

— Гм-м-м, — пробормотал он и заметно смутился. — Понимаю, в какую вы попали переделку… — Голос у Токарева надтреснутый, как на старой патефонной пластинке. — Работать у нас не сможете… Такая вот ситуация. Что?.. — Он зазвякал ключами, торчавшими в ящике стола.

В кабинете пахло сыростью. Протекал потолок.

— Я вас тоже понимаю, товарищ Токарев! — Я посмотрел ему прямо в лицо.

Он чуть улыбнулся губами.

— Надо обождать, пока… Что?.. Это не значит сидеть сложа руки. Мой совет: займитесь драматургией. «Анна Каренина» с репертуара не снята. Пишите оригинальную пьесу. Театр, полагаю, поставит. А там видно будет… Может, со временем и вернетесь в редакцию. Что?

От Токарева решил зайти к Мизину. Кабинет был заперт. Я постучал. Проходивший мимо сотрудник сказал, что ответственный секретарь в поликлинике.

Захотел повидаться с Филипповым. Но на дверях его комнаты пришпилена записка: «Ушел в театр, на генеральную. Буду в 5 час. А. Ф.».

Пошел домой. Визит в редакцию основательно вымотал мои нервы. Я двигался точно в тумане. За мной навязчиво полз голос Нагишкина: «Летит птица Кори… Летит птица Кори… Но чистый душой Кальдука не погиб, он победил ее!»

II

Текли недели, месяцы…

Я писал пьесу о коварных приемах иностранных разведчиков. Документальный материал хорошо облекался в драматургическую форму. Писал ночами, длинными, как мир. Напряжение достигало предела. Садился я за стол в десять вечера, бросал работу в четыре утра, когда на улице смолкали автомобильные гудки и под окнами уже не слышались шаги идущих…

Время от времени заходил Энгель-Крон. Усаживался на диван, вытягивая правую ногу с протезом, читал сценку или картину, подсказывал:

— А вы знаете, получается! — уверенно сказал он в один из дней. — Напряженный, не шаблонный сюжет, характеры… Будем на коне! — Он взглянул на меня, поблескивая глазами.

В начале июля 1938 года я понес пьесу «Любовь и ненависть» в областной[19] театр. Собралась вся труппа. Читал Всеволод Михайлович. Комментировал, делал замечания.

— После отпуска приступим к репетициям! — объявил он.

С нетерпением ждал я первой репетиции. Но случилось непредвиденное. Заведующая областным отделом по делам искусств Короткова (бывший председатель Радиокомитета) срочно вызвала меня:

— Репетиции запрещаю! Пока не будет визы Главреперткома, я…

— Ольга Васильевна! Театр без разрешения не поставит!

— Вдруг что не так? Тогда что?

— Визу получим после застольного периода, когда уточним текст. Энгель-Крон так и намерен сделать. Ты же сама ратуешь за работу с местным драматургом!

— Да, да! Нет, нет, нет!.. Получай командировку в Москву. Разрешат — пожалуйста!

Энгель-Крон, узнав о запрещении начинать репетиции, взбеленился. Мне сказал:

— В Москве — сразу к Борису Сергеевичу Ромашову. Вот возьмите письмо. Прошу его, как видного драматурга и друга нашего театра, ознакомиться и с «любовью» и с «ненавистью». Получите добро от Ромашова — смело шагайте в Репертком!

Москва… Каждый раз, приезжая в столицу, чувствуешь себя на голову выше и спокойно, как птенец под крылом матери-орлицы. Прежде чем идти к Ромашову, я поехал в журнал «Октябрь», к Панферову. Он же подталкивал на драматургическую стезю, пусть помогает!

Федор Иванович принял меня в конце рабочего дня, после заседания редколлегии. Вид у него усталый. Под глазами мешки. Кабинет — в густом папиросном дыму. «Топор можно вешать!» — сказал он и открыл форточку. Предложил сесть. Вопросительно посмотрел на меня.

— Вы когда-то рекомендовали мне заняться драматургией. Помните, Федор Иванович?

— Помню!.. Курите! — Он подвинул коробку папирос.

— Спасибо, не курю… Я последовал вашему совету. Инсценировал, в соавторстве с одним литератором, «Анну Каренину». Теперь написал оригинальную пьесу.

— Лады!

— Я понимаю: у вас невероятная загруженность…

— О чем пьеса?

— О разведчиках, засылаемых в СССР.

— Злободневно. Сдали в Репертком?

— Еще нет. Привез показать Ромашову. Но хотелось бы знать и ваше мнение.

Он помолчал. Вызвал секретаршу, передал какие-то бумаги. Полистал календарь.

— Ночью прочту. Заходите завтра часиков… в одиннадцать.

— Большое спасибо!.. Вы, конечно, слыхали о хабаровских новостях?

— А?.. — Панферов насторожился. — Время прояснит… Так завтра, старина, в одиннадцать… прошу!

На другой день, в одиннадцать, я был в «Октябре». Панферова не застал. Его вызвали, как сказала секретарша, на совещание в Союз писателей. Она вернула мне пьесу. К пьесе была приложена записка: «Дорогой Борис Сергеевич! Я — за Ф. П.».

И вот я у Ромашова. Старинная мебель красного дерева. Пол в кабинете покрыт мягким ковром. Борис Сергеевич в халате и домашних войлочных туфлях работал за письменным столом. Принял меня любезно, по-простецки. Познакомил с дрессированным псом: по приказу хозяина он подавал в зубах ту газету, которая была ему названа… Прочитав письмо Энгель-Крона и записку Панферова, Борис Сергеевич оживился.

— Ну-ка, ну-ка, что вы там сочинили?.. Приходите послезавтра за «кочкой зрения», — шутливо сказал он. — А я вот завершаю новую пьесу «Родной дом». Пошлю Всеволоду Михайловичу. Какой талантливый режиссер! Дорожите его дружбой!

Вторая встреча с Ромашовым была еще более непринужденной. Борис Сергеевич «окрестил» пьесу, отметил на полях рукописи недостатки, кое-какие по ходу чтения исправил сам. Звонил начальнику Реперткома (еще до моего появления), сказал свое мнение.

Вручил мне контрамарку в Малый театр, на свою пьесу «Бойцы».

III

В радужном настроении отправился я на спектакль «Бойцы». Меня привлекало не только само произведение, даже не постановка Малого театра, а композиция пьесы, сюжетные кульминации, диалог. Все это обещало стать для меня, начинающего драматурга, предметным уроком. Накрапывал дождь. С каждой минутой он усиливался. Сокращая путь, я пошел через скверик у Большого театра. Вдруг увидел идущую прямо на меня Татьяну Петровну. Окликнул ее. Она остановилась, подняла голову. И словно замерла. По щекам скатились слезы.

— Вы плачете?.. Что случилось, Татьяна Петровна?

Я взял ее под руку и отвел в сторону от пешеходной дорожки. Она прислонилась затылком к мокрому стволу дерева.

— Я не плачу… Нет, нет… это дождь… Василий умер.

— Что-о? — отшатнулся я.

— Пришло извещение…

— Боже мой!.. Писал, что здоров… Какое горе!

— Внезапно… как удар молнии.

— Что же теперь?.. — ненужно спросил я.

— Буду жить для сына… для Васеньки моего… Для него буду жить! — твердо повторила она, сжала мне руку повыше кисти. — Прощайте, Боря!

И поспешила к автобусу.

Плотная завеса дождя скрыла ее[20].

Театр был залит огнями люстр и канделябров. Гул голосов наполнял зрительный зал.

Свет погас. Два прожекторных солнца повисли на бордовом бархатном занавесе. Вот он раздвинулся, действие началось. Пьеса на какое-то время отвлекла от раздумий.

…Через пять дней я пошел в Главрепертком. «Любовь и ненависть» была разрешена к постановке. Я возвращался в Сталинград с огромным приливом энергии.

С вокзала сразу же отправился в театр.

— Разрешена! — объявил я, войдя в кабинет к Энгель-Крону.

— Поздравляю! — Всеволод Михайлович пожал мне руку. — я в этом был совершенно убежден и, признаться, потихоньку от мадам Коротковой, так сказать, подпольно приступил к работе за столом, рискуя быть наказанным за непочтение начальства. Завтра начну регулярные, репетиции. Прошу обязательно бывать на них!

На одной из репетиций (уже был январь) я повстречался с местным уполномоченным Главреперткома Михаилом Пенкиным — темно-русым молодым человеком с глазами каштанового цвета. Его рецензии печатались в «Сталинградской правде» и в столичном журнале «Театр». Пенкин в Москве окончил педагогический институт и на всю жизнь, как заявил мне, связал себя с искусством и журналистикой. На работу в Реперткоме смотрел как на переходную ступень.

— Наконец-то обрели своего драматурга! — удовлетворенно сказал Пенкин. — Можете быть покойны: пьеса в руках Всеволода Михайловича. Остались еще в ней некая декларативность, социологические реминисценции, но это дело поправимое… Постараюсь чаще бывать на репетициях, смотреть не только контрольным оком, но и как театральный критик… Какую следующую пьесу задумываете?

— Даже страшно сказать: об обороне Царицына!

— Прекрасно! По мотивам «Хлеба» Алексея Толстого?

— Нет, оригинальную. По мотивам истории.

— Да! За трудную беретесь задачу… В пьесе нужны образы вождей.

— В том-то и сложность.

— Поможем!

В одно апрельское утро позвонил Энгель-Крон и сказал, что на послезавтра назначена генеральная репетиция «Любви и ненависти». Решено показать ее делегатам городской партийной конференции.

— Пьеса будет принята хорошо! — предсказывал он.

Не успел я, поговорив с Энгель-Кроном, повесить трубку, как в передней затрещали звонки.

В дверях стоял Свэнов.

— Свэнчик?!

— Борька, черт!

Мы обнялись так, что кости захрустели.

— Во сне или наяву?

— Наяву! — Свэнов гордо приподнял голову. — Непорочен, яко агнец!

Лицо у него было бледно-серое, глаза ввалились. Вера и Мария Яковлевна не знали, куда его усадить, чем повкусней угостить. Он опустился на диван: пусть немного успокоится сердце. Потом снял пиджак, расстегнул ворот сорочки, уселся за стол на свое привычное место.

— Моим «делом» занимался очень человечный товарищ.

Весь день мы провели вместе. Каждому было что рассказать… В сумерках пошли в город, в театр.

Боже мой, что там поднялось! Все, начиная от гардеробщика и кончая Энгель-Кроном, обнимали и целовали Свэнова.

Короткова распорядилась помещать его фамилию на афишах «Анны Карениной». Восстановили моего соавтора и в штате редакции, назначили выпускающим газеты.

— Все хорошо! — был доволен он. — Жаль только, что не могу совмещать ночное бдение в типографии с драматургией.

…Наступила генеральная репетиция. Меня и Свэнова усадили в директорскую ложу. Театр был переполнен. Погасла люстра. Любимая торжественная минута: сейчас — занавес… Но вдруг на авансцену выплыла Короткова. Прожекторный луч осветил ее округленную фигуру с бурно поднимавшейся грудью, скользнул по растрепанной прическе и остановился на лице, выделив горевшие навыкате глаза.

— Дорогие товарищи делегаты! — срывающимся голосом заговорила она. — Мы показываем вам в порядке закры-то-го (она раздельно произнесла это слово) просмотра пьесу местного автора Дьякова. Театр много работал с драматургом. Но, возможно, есть еще недостатки. Если вы, дорогие товарищи, обнаружите что-либо такое… понимаете?.. прошу сигнализировать в письменном виде, можно и лично, в отдел по делам искусств.

Зал притих.

— Напугала! — послышался голос в первых рядах.

Кто-то засмеялся.

Короткова скрылась за полой занавеса.

— Вот это номер! — Я взглянул на Свэнова.

— Ну и богиня мудрости! — закачал он головой.

Первая картина прошла вяло. Артисты после такого «выступления» были скованны. В зале — робкие хлопки. Но затем до конца спектакля аплодисменты не смолкали.

В ложу вошел Энгель-Крон.

— На «пролог» Коротковой — ноль внимания! — сказал он. — Есть, к вашему сведению, категории людей, которые говорят и делают, а потом думают.

На другой день Короткова позвонила мне по телефону.

— Поздравляю, Борис! Делегатам спектакль понравился.

— Приятно слышать.

— Выпускаем на зрителя… Я познакомилась с новым первым секретарем обкома товарищем Чуяновым. Он работал инструктором в аппарате ЦК. Впечатление, скажу тебе, великолепное!.. Между прочим, он хвалил, что выращиваем своего драматурга. Это — о тебе, чуешь?

Она засмеялась и повесила трубку.

IV

За рубежом сгущались тучи войны…

После того как Германия захватила Австрию, в Мюнхене состоялось совещание Гитлера, Муссолини, премьер-министра Англии Чемберлена и премьер-министра Франции Даладье. Они сговорились расчленить Чехословакию и передать ряд ее районов Германии. В Чехословакии была объявлена всеобщая мобилизация.

Потерпела поражение республиканская Испания.

Все говорило о том, что пламя мировой войны разгорается.

Были беды и в нашей стране. Ушел из жизни Серго Орджоникидзе… При испытании самолета погиб великий летчик Валерий Чкалов… Незадолго до XVIII съезда партии скончалась Надежда Константиновна Крупская… Такие потрясения на какое-то время выводили из строя, оставляя шрамы в душе. Но горе сменяется счастьем, как ночь — утром. Сердце у тебя снова горячо бьется, и ты опять за рабочим столом, опять в строю.

Десятого марта 1939 года открылся XVIII съезд партии. Он перед всем миром сорвал маски с мюнхенских агрессоров. Рассмотрел план третьей пятилетки, повышавший индустриальную и оборонную мощь государства… Было осуждено формальное, бездушно-бюрократическое отношение к судьбам коммунистов, резко критиковались клеветники и карьеристы, порочившие ленинские кадры партии.

Не прошло недели после возвращения со съезда сталинградских делегатов, как часов около одиннадцати вечера мне позвонили из обкома. Просили, если могу, прийти сейчас к товарищу Чуянову.

— Так поздно? — встревожилась Вера.

— Часы у первых секретарей и ночью показывают дневное время.

В кабинете уютный полумрак: горела настольная лампа под зеленым абажуром. Знакомая обстановка. Чуянов — в сером костюме и цветной сорочке с галстуком — выглядел моложаво, хотя лоб избороздили морщины. Темные волосы с аккуратно расчесанным набок пробором, вдумчивый взгляд карих глаз, сомкнутые тонкие брови придавали лицу строгое выражение.

Беседа завязалась сразу.

— Тут вот в чем дело, — сказал Чуянов, когда я сел в кресло перед его столом. — В обком поступило письмо тракторозаводцев. Просят поставить в нашем театре спектакль об обороне Царицына. Прочтите!

Он протянул мне лист бумаги с множеством подписей. Я увидел фамилии Левандовского, Талалаева, Хамета Абубекерова…

— Замечательно, что строители тракторов находят время интересоваться искусством, вмешиваться в него! — сказал я.

— Возьметесь за такую пьесу?

— Признаться, у меня задумка уже возникала…

— Тем лучше! Желания совпадают.

— Но хватит ли силенок?

— Не боги горшки обжигают. Изучите материалы, поговорите с участниками обороны… Пригласим вам в помощь столичного драматурга самого высокого ранга!

— Не надо.

— Отказываетесь?

— Если уж писать пьесу, так местными силами. Об этом и тракторозаводцы просят.

— У вас есть кто на примете?

— Есть. Пенкин Михаил Степанович — ваш инструктор по печати. Раньше был уполномоченным Главреперткома.

— Да, да, да! Знаю, знаю… Толковый товарищ. А вот как он насчет драматургии?

— Театральный критик. Содружество обещающее. Думаю, возражать не будет, тем более что он сам говорил о творческой помощи.

— Ну что ж. Дадим ему длительный отпуск. А чтобы вы оба не испытывали материальных затруднений, будем выделять вам ежемесячно дотацию из городского бюджета. Устраивает?

— Великолепно! Большое спасибо за доверие!

— Свяжитесь с товарищем Водолагиным. Он секретарь по пропаганде. Все, что нужно, решайте с ним.

Для Пенкина такое предложение было внезапным и по-хорошему взволновало его. Он согласился быть соавтором.

Началась рабочая страда: с утра до ночи за моим письменным столом, в кропотливых архивных поисках, в залах Музея обороны Царицына, на встречах с участниками гражданской войны. Иногда заглядывал Свэнов. Чувствовалось, ревновал ко мне Пенкина. Позванивал Водолагин, спрашивал: «Как там, Шекспиры, у вас дела?..» Однажды позвал к себе.

— Ройтесь, как кроты, в архивах! — наказывал он. — Старайтесь побольше отобрать первичного материала. В Москве я кое-что вам подготовил. Звонил в Комитет искусств, поставил в известность, что готовим пьесу о царицынской эпопее! Послал письмо Ярославскому в ЦК. Попросил от имени обкома быть вашим редактором-консультантом. Он согласился.

— Не может быть! — поразился я.

— Так что имейте в виду: я — ваш третий «оргсоавтор»!

Он засмеялся, поблескивая очками в золотой оправе. У Водолагина коренастая, крепко сшитая фигура, энергичное лицо. Не лишен чувства юмора. С полуслова понимает. С ним легко разговаривать.

— Очень вам обязаны, Михаил Александрович! — сказал обрадованный Пенкин.

— Костьми лягте, а чтоб пьеса была!

V

Стремительный бег событий охватывал мир и все больше угрожал безопасности Родины.

Японская военщина ворвалась в Монголию, зная, что мы связаны с ней договором о взаимопомощи. Самураям не терпелось еще раз прощупать силу Красной Армии. «Прощупали»! Были наголову разгромлены в районе реки Халхин-Гол…

Гитлеровцы, разделавшись с Чехословакией, напали на Польшу, заняли Краков, Варшаву.

В любой день могли очутиться под фашистами Западная Украина и Западная Белоруссия. Народные собрания этих стран выступили с Декларациями о присоединении к Украинской и Белорусской ССР. Расчеты гитлеровцев тут оказались сорванными…

Англия и Франция, расставившие вместе с Германией мюнхенские сети, теперь сами опасались попасть в капкан. Озабоченные сохранением национальной независимости, они объявили войну фашистским заправилам…

На севере завязались военные действия между нашими войсками и подстрекаемыми Гитлером финскими реакционерами.

Кровь и огонь растекались по Европе…

Советские люди были настороже. Каждый кусок металла, каждый пуд хлеба и угля, каждую трудовую минуту — на оборону!

Пьесу о солдатах революции, отстоявших в восемнадцатом году от врага крепость на Волге, мы прочитали в коллективе «Сталинградскай правды», во Дворце культуры Тракторного завода, в обкоме. Тракторозаводцы даже резолюцию приняли: просим скорей поставить!..

— А ну — в Москву! — предложил Водолагин, потирая подбородок. — Сперва — к секретарю Ленина, к Лидии Александровне Фотиевой. Она примет вас, вопрос согласован. Затем — к Ярославскому. Сегодня отправлю ему экземпляр. Потом уже ступайте в Комитет искусств. Туда тоже зашлем пьесу. Все замечания — записать. Что на пользу — принять!

…Москва показалась нам обычной, мирной, пересеченной лучами солнца. Когда же приглядишься — начинаешь и здесь ощущать дыхание затемненного, поднявшего боевой щит Ленинграда. Ритм жизни москвичей стал убыстрением, как течение реки при яростном ветре. Лица строгие, словно у часовых перед крепостным валом.

Первым долгом мы позвонили по телефону в Центральный музей Ленина, к Фотиевой. Она заведовала там кабинетом Владимира Ильича. Лидия Александровна пригласила нас к себе на квартиру, в Дом правительства, вечером.

Около восьми часов мы отправились к Фотиевой. От одной мысли, что идем к человеку, близко знавшему Владимира Ильича, несем на суд страницы пьесы с образом Ленина, захватывало дух. Мы остановились на Большом Каменном мосту. Взглянули на возвышавшийся перед нами многоэтажный дом, на освещенные окна, расписанные морозными иглами.

— А вдруг у нас все не так?.. — вслух тревожно подумал я.

— Исправим! — уверенно произнес Пенкин. — Нужно будет, еще год поработаем.

Фотиева радушно встретила нас. У нее бледное, продолговатое лицо.

— Простите, что беспокоим вас, — проговорил Пенкин, здороваясь.

— Не надо извиняться. Я ждала вас и рада послушать сцены с Владимиром Ильичем, — мягким голосом сказала она.

В большой, скромно обставленной комнате Лидия Александровна усадила меня за маленький столик, заранее приготовленный для чтеца. Пенкин присел рядом. Я начал читать, уткнувшись в рукопись. Не решался взглянуть на Фотиеву, сидевшую чуть поодаль на тахте. Но вот я поднял голову. Взгляд ее серых глаз был устремлен в ту даль, которая оставалась навсегда для нее близкой. В радостном волнении я дочитал картину.

— Все правдиво, — сказала Фотиева. — Вы верно показали — знаете что?.. стиль работы Владимира Ильича. Я говорю о принципе коллективного руководства. Владимир Ильич всегда считался с мнением коллектива, всегда! Ну, а если и возникали иногда сомнения, он переносил вопрос в Политбюро или во ВЦИК, и там, вместе с товарищами, снова обсуждал предлагаемое решение, искал единственно верного ответа.

Перед нашим уходом Лидия Александровна принесла фотокарточку Ленина — редчайшую в общей коллекции.

— Негатив, к сожалению, не нашелся, — сообщила она. — Снимала Мария Ильинична, сестра Ленина… Дарю вам.

Мы просияли. Действительно, такого снимка еще не видели. Владимир Ильич — в очках, полупальто и кепке — сидит в шезлонге и читает рукопись. На обороте фотокарточки Лидия Александровна написала:

Авторам новой хорошей пьесы Б. А. Дьякову и М. С. Пенкину — на память. Л. Фотиева. Москва, 29 I/1940 г.».

Из подъезда Дома правительства мы словно на крыльях вылетели. Поднялись на Большой Каменный мост. Холодом веяло от скованной льдом реки, а я даже пальто не застегнул: жарко!.. Сделали по мосту несколько шагов и остановились, схватив друг друга в крепкие объятия.

— Этот вечер останется в памяти на всю жизнь! — восторженно проговорил я.

На следующий день — встреча в ЦК партии с Емельяном Ярославским.

В нервном напряжении сидели мы перед человеком с кудрявыми седыми волосами. Старый большевик, лично знавший Ленина — что скажет он?.. Что-то молчит, лис-стает рукопись.

Долгая пауза казалась нескончаемой.

Но вот Ярославский разгладил пышные, свисающие усы. Снял очки.

— Так, так, молодые люди…

Начал делать постраничные замечания. Пенкин старательно записывал. Я слушал, запоминал. Вдруг он пристально посмотрел на меня. — А я вас где-то видел!

— Участвовал в Каракумском автопробеге. Вы провожали и встречали нас.

— Вон что!.. Ну, если вы преодолели трудности географические, климатические и физические, преодолеете и драматургические! — Он улыбнулся. — В Комитете искусств были?

— Завтра пойдем, — ответил Пенкин.

— Если потребуется рецензия, я поддержу!

VI

В «Сталинградской правде» произошло событие, которое всех изумило и обрадовало: редактором газеты утвердили Сашу Филиппова. Он окончил заочно Литературный институт имени Горького, познал журналистику, что говорится, с самых ее азов, всесторонне развитый, внутренне дисциплинированный молодой коммунист.

Первое впечатление в коллективе было такое, будто ничего не изменилось: пересел Филиппов из одной комнаты в другую. Он был по-прежнему общителен, внимателен к товарищам, по-прежнему любил шутку, острословие. И тени зазнайства никто в нем не мог заметить. Сотрудники старались работать изо всех сил, чтобы, не дай бог, ни в чем не подвести своего товарища — молодого редактора. Теперь он уже был не Саша, а даже для близких друзей — Александр Гаврилович. Ему пророчили дальнейший подъем по высокой должностной лестнице, на что он в тесной товарищеской среде, ухмыляясь, говорил:

— На мой взгляд, высокую должность куда легче занять, чем сохранить![21]

Ни лести, ни подхалимства, к которым Филиппов, все знали, был непримирим, никто не проявлял, за исключением Гелиса. Как-то на редакционной «летучке» он разразился чрезмерным восхвалением нового редактора. Филиппов резко оборвал его:

— Товарищ Гелис! По мне, льстивый человек докучает и отталкивает. Нахальный — ожесточает и оскорбляет. Учтите, что второй начинается там, где кончается первый!

Гелиса словно кипятком ошпарили. Он весь съежился, очки сползли на кончик носа, замолк. Буркнул: «Извиняюсь»!.. Понял: в редакции создалась почва, на которой он увянет. И поступил помощником директора завода «Красный Октябрь». Под листом прокатной стали спокойнее, нежели под газетным.

Возглавив газету, Филиппов не прекращал сам выступать в ней. В «Сталинградской правде» часто начали появляться рецензии на спектакли драматического театра и оперетты, подписанные Филипповым и Пенкиным (они объединились в этом жанре). Их критика была доброжелательной и требовательной, с улыбкой и строго осуждающей. А рецензия на спектакль по пьесе братьев Тур и Льва Шейнина «Очная ставка» обратила внимание Всероссийского театрального общества. Оттуда в Сталинград приехал представительный член общества проверить — так ли уж хороша постановка, как оценили ее местные критики. Убедился, что спектакль заслуживает даже большей похвалы. Авторитет газеты возрастал с каждым днем.

Однажды Филиппов предложил мне и Пенкину поехать в Астрахань, посмотреть спектакли драматического театра и написать обзорную статью.

Мы выехали на пароходе. Настроение было бодрое. В политической атмосфере страны потеплело. После прорыва Красной Армией линии Маннергейма Финляндия запросила мира. С ней был подписан мирный договор. По соглашению с Румынией нам были возвращены Бессарабия и Северная Буковина. Народы Литвы, Латвии и Эстонии вошли в состав СССР. Наше правительство заключило с Германией пакт о ненападении… Казалось, можно спокойно жить и работать под мирным небом.

В астраханском летнем театре, расположенном в густолиственном городском саду, днем показывали «Любовь и ненависть». Во время второго акта я заметил, что исполнители ролей сбиваются с текста, путают мизансцены.

— Что с ними?… Какую-то чушь несут!.. — поражался я.

— Это от жары! — усмехнулся Пенкин. — Шутка сказать: тридцать пять градусов. Каракумское пекло!

В зрительном зале нарастало движение. Входили и выходили, хлопали дверями. Появился директор театра. Сел позади меня. Обдал горячим дыханием:

— Война!

— Какая война? С кем?

— Гитлеровцы напали.

— Может, провокация?

— Нет. Бомбят Минск, Житомир, Киев.

Пенкин уставился на сцену, не обращал внимания на шепот. Я толкнул его:

— Началась война с Гитлером!

У Пенкина — глаза из орбит:

— То есть как война?.. У нас же договор!

— Договор разорвали бомбы! — пояснил директор, — Вероломное нападение.

Нас бросило в жар.

В антракте мы вышли в сад. Зеленая листва разбрасывала по аллеям прозрачные тени. Каждое дерево, каждый листок, каждый цветущий куст сирени как бы тянулись к людям, успокаивали: «Мы не погибнем, мы всегда будем цвести!» Зрители сбивались в кучки. Говорили тихо, наверно боясь произнести слово «война». Но вот кто-то громко заплакал. Кто-то убеждал горячо, что наступление фашистов непременно захлебнется… А небо — густо-синее, солнечное. Не верилось, что в нем летает смерть, что ряд наших городов окутан дымом пожарищ, что где-то уже есть убитые и раненые советские люди…

— Артисты сказали, что спектакль доиграют, — сообщил директор театра.

…Пароход «Урицкий» шел вверх по Волге. В нее еще не падали бомбы, река была по-летнему веселая, пронизанная солнцем. Ночью плыли без огней. Луна прокладывала длинный светлый коврик. Команду привели в боевую готовность: а вдруг налет?.. Утром, чуть забрезжило, пассажиры высыпали на палубы, с опаской поглядывали на небо. Около полудня молчавшее до сих пор местное радио ожило. Говорила Москва. Фашистские самолеты продолжают бомбить аэродромы. Мощные танковые группы противника углубляются на советскую территорию. Пограничные части ведут ожесточенные бои… Гитлеровцы, развивая наступление, несут большие потери в людях и технике…

Пенкин и я стояли на палубе, вглядываясь в даль, пока еще спокойную, синеющую. Мысль, что вспыхнула война, грозящая гибелью людей, разорением жилищ и народных ценностей, щемила сердце.

«Урицкий» причалил к центральной набережной Сталинграда. Летний безоблачный день. Пристань забита народом. На пароходы и баржи грузятся первые партии мобилизованных. Где-то надрывается гармонь, слышится боевая песня… В голос плачут женщины. К ним жмутся испуганные ребятишки.

Быстрыми шагами мы шли по встревоженным улицам. Тут и там стояли горожане, прислушиваясь к уличным репродукторам. У всех в глазах застывший вопрос? «Остановили?» В настежь раскрытых окнах домов ни одного человека. Квартиры опустели: люди на улицах, на призывных пунктах, на вокзале, на пристани. В каком-то дворе слышался безудержный, веселый смех детей…

Вера, волнуясь, стояла на углу у Дома специалистов.

Издали заметив нас, побежала навстречу.

— Что будет?.. Что теперь будет? — Голос у Веры дрожал. Она смотрела на меня полными слез глазами.

— Как что? Война!.. Уже началась!.. И мы победим!

— Это конечно… Но ты… и вы, Миша, куда вы сейчас…

— Домой! — ответил Пенкин. — Надо успокоить своих. А там — куда прикажут. Мы — солдаты!

Дома и несколько минут не побыли. Пенкин — в обком, я — в редакцию.

В городе — взволнованное оживление. Из окон Дома учителя вырывались голоса: митинг педагогов… На площади Павших борцов, возле памятника-обелиска героям Царицына, тоже митинг.

Вот и редакция. Я стремглав взбежал по ступенькам чугунной лестницы. Ни в коридоре, ни в комнатах — ни души. Где же все? В приемную редактора доносился из кабинета голос Филиппова.

Он созвал всех к себе, как на призывной пункт. В военном костюме и сапогах, подтянутый, стоял за письменным столом, неотрывно держа руку на телефоне.

— Отныне мы не газетчики, а бойцы. И не просто — в общем строю, а на передней линии фронта. Наша газета — сражающаяся газета! Каждая полоса должна стать орудием, метко бьющим…

Его прервал телефонный звонок.

— Филиппов! Кто это?.. О, Свэнов!.. Что-то плохо слышу… Откуда ты?.. Из Дубовки? Как туда попал?… Вместе с Борахвостовым?.. А-а, на митинге в колхозе? Слушай, дружище, а кто газету будет выпускать?.. Успеешь? Ну, смотри!.. Алло! Алло!..

Увидел меня в дверях.

— Борис, сюда!

И начал распоряжаться: одного сотрудника — на объединенный митинг заводов «Красный Октябрь», «Баррикады», Тракторный; другого — в Ворошиловский район города, где формируется отряд народного ополчения; третьего — в педагогический институт…

Снова звонок.

— Филиппов!.. Да, прервали. Что еще? Канунников в военкомате. Срочная информация? Запишет Борис. Да, Дьяков! У нас, у нас он! Диктуй!

Я взял трубку.

Свэнов, одобряя мое возвращение в редакцию, сообщал, что в Дубовке колхозники целыми семьями добровольно идут на фронт.

— Хорошо! — сказал Филиппов, прочитав заметку. — Наверно, так по всей стране… На первую полосу!.. Где Мизин?

Мизин — легок на помине. Он входит в кабинет, пошатываясь от усталости: третьи сутки на ногах.

— Товарищи! Только что принято по радио, — сообщил он. — Создан Государственный комитет обороны во главе со Сталиным!

Опять телефон.

— Филиппов!.. Выходим на четырех полосах, Михаил Александрович. Написали? Спасибо! Алло, алло! Хочу напечатать последний акт пьесы Дьякова и Пенкина «Крепость». Отведем целую полосу. Думаю, весьма кстати напомнить о разгроме врага под Царицыном…

Положил трубку и — Мизину:

— Водолагин сейчас пришлет передовую в номер.

Потом — ко мне:

— Слыхал, Борис? Сегодня же вечером принеси пьесу.

В дверях кабинета появился Канунников. Весь в защитном. За плечами — рюкзак, с привязанной кружкой. Продолговатое, с острым носом лицо Канунникова еще больше вытянулось.

— Ухожу добровольцем! — объявил он и поднял высоко руку. — До встречи, друзья, после победы!..

Зазвучал телефонный звонок.

— Филиппов!.. Здравствуйте, товарищ Чуянов!.. Что делаю? Хм!.. Провожу «мобилизацию духа»! Все на своих местах. Хотя, нет! Секретарь парторганизации Канунников ушел добровольцем… Это, Алексей Семенович, не мы его воспитали, а он нас! Рассылаю сотрудников по митингам… В два часа? Будет обеспечено.

Филиппов обвел стоящих в кабинете быстрым взглядом.

— Дьяков! Немедленно в летний театр! Там в два часа общегородской митинг. Выступает Чуянов. Дашь подробный отчет.

Он уже считал меня самомобилизовавшимся в коллектив редакции. Так оно, собственно, и было!

Я выбежал из здания редакции.

Площадь Павших борцов — площадь Бессмертия… Слышно, как на вокзале вскрикивают паровозы. Их темно-рыжеватый дым поднимается в небо. Отправляются на фронт воинские эшелоны…

Храминный, с колоннами, драматический театр имени Горького. Всегда входил в него, как на праздник…

Зеленоцветный Комсомольский садик… Недавно он заключал в свои объятия радостных и влюбленных, тех, кто сегодня ушел на поединок со смертью, ушел, быть может, с прерванной любовью, с недопетой песней.

Я спешу в летний театр, на митинг. Твержу про себя: «Никакая сила в мире не сломит крепость духа советских людей! Никакая сила в мире не изменит характер нашего строя! Никакая сила… никакая сила!.. Этим символом веры буду жить и дальше, до последнего своего часа, до своей последней минуты!»

В репродукторе голос Москвы:

«Советские войска с невиданным массовым героизмом обрушиваются на врага. Наше дело правое. Победа будет за нами!..»

По аллеям садика трудно пройти: люди, люди, люди… Мелькают лица то расплывчатыми, то крупными живыми пятнами.

Идут в районные военкоматы призывники и добровольцы, мужчины и женщины, юноши и девушки.

Идут на заводы студенты, старшеклассники и домохозяйки, чтобы заменить уходящих на фронт.

Идут записываться в отряды народного ополчения коммунисты и беспартийные, комсомольцы и старые большевики.

Идут на врага.

Идут к станкам.

Идут к победе!

Над ними — небо в ослепительных лучах солнца, широкое, необъятное небо Советской страны.

Книга вторая

МУЖЕСТВО ЛЮБВИ

(сороковые…)

Влюбленный в землю, в полноводье рек,

В леса родные,

В голубые своды,

Стоит Великий Русский Человек

На страже мира, света и свободы.

Александр Яшин

Часть первая

Красные сердца

Первая глава

I

Жаркий воскресный день 23 августа 1942 года.

Сталинград как бы замер перед прыжком разъяренного фашистского зверя: с часу на час возможен массированный налет бомбардировщиков.

В городе — пустынная тишина. Людей почти не видно. Трамваи не ходят. Редко промчатся военные грузовики. На перекрестках дорог — девушки-регулировщицы, в военной форме, с автоматами. На отдельных улицах обучаются владеть оружием бойцы народного ополчения.

Давно пропылили через Сталинград, заполняя до отказа проезжую часть и даже тротуары, гурты скота, сотни телег с семьями колхозников и наспех собранным имуществом. Мычали недодоенные коровы, плелись усталые лошаденки, временами трубно ревели быки: куда и зачем их гонят от обжитых мест, да еще под раскаленным солнцем?.. На возах, поверх вещевых узлов, сидели колхозницы с застывшей в глазах смертной мукой: какой будет неведомая далекая даль?.. Хныкали, плакали дети, переходя на крик. Скрипели, грохотали колеса по мостовым…

Проследовал через город машинный парк из сорока МТС и совхозов задонских районов: тысячи две тракторов и не менее пятисот комбайнов. От их железного марша, похожего на раскаты приближавшейся грозы, от колхозных обозов, окутанных облаками пыли, сжимались сердца сталинградцев.

— Вернетесь, родненькие, вернетесь до дому! — причитали горожане, сбившиеся в тесные кучки на углах улиц. — За все расплатятся окаянные фрицы!

Прошумело, простонало сомкнутое народное горе…

Сегодня — разморенное зноем затишье. Оно — как удушье.

«Сталинградская правда» вышла в восемь утра. Весь тираж на почте. Сдан в набор и материал на вторник, кроме передовицы. Она — за мной. Филиппов после бессонной ночи, приняв душ в типографии, ушел на КП.

Командный пункт — глубокое бомбоубежище в Комсомольском садике. КП связан с Военным советом фронта. На пункте — Комитет обороны, возглавляемый Чуяновым, часть работников обкома и горкома партии, областного и городского исполкомов.

В редакции дежурит группа самозащиты: Мизин, Свэнов, я, сотрудник сельхозотдела — молчаливый, скрывающий внутреннюю лихорадку агроном Печинкин и главный бухгалтер Мальцев — удивительно спокойный, пожилой (все считали его человеком без темперамента), с круто выступающим горбом, всю ночь что-то щелкавший на счетах.

Одна за другой (вот уже который день!) воздушные тревоги. Острым ножом разрезают они широкую синь неба, проникают к тебе вовнутрь, и ты — как натянутая струна. Танковый корпус фашистов рвется к Тракторному в двух-трех километрах от него. Там — битва наших воинов, рабочего истребительного батальона, отрядов народного ополчения завода «Баррикады» и металлургов «Красного Октября». Отстаивают каждый клочок земли. К нам, в центр города, доносятся гулкие разрывы снарядов и бомб. В небе — самолеты. Уходят в пике, снова взмывают, падают, вытягивая шлейфы густого дыма. Трудно понять, кто же сбит: наш летчик или гитлеровский?.. Воздушные схватки ежечасны и преимущественно над Гумраком — близлежащим к городу районом.

Мизин, Печинкин и я склоняемся над свежим номером газеты.

— Неужели последний? — Нервный тик пробегает по лицу Мизина.

— Еще выпустим, — отвечаю я, хотя вполне сознаю: в какой-нибудь час все сразу может измениться.

Первая полоса. Горящими глазами вчитываемся в нее. Оперативная сводка:

«После трехдневных ожесточенных боев противник форсировал Дон в нескольких местах и окопался на левом берегу… В районе хутора Вертячего фашисты навели понтонную переправу и сосредотачивают силы для решительного удара на Сталинград».

— Пока не поздно… может, смотаться всем… на левобережье, — заикаясь, говорит Печинкин.

— Без команды — ни шагу отсюда! — ледяным тоном предупреждает Мизин, метнув из-под нахмуренного лба строгий взгляд на Печинкина. — Читай!

Через всю полосу — крупным шрифтом: «Ляжем костьми, но не сдадим Сталинград!» Печинкин густо краснеет:

— Прости, Николай Иванович… Сорвалось с языка…

На той же полосе — приказ городского Комитета обороны: при массовом налете вражеской авиации группам самозащиты уводить людей в бомбоубежища и оставаться с ними.

Распределяем посты своей группы. Мизин, как ответственный секретарь редакции, руководит нами. Он — у телефона в кабинете Филиппова (вдруг редактор передаст с КП какое-либо распоряжение?). Свэнов — в типографии, принимает от линотиписта набранный вторниковский материал. Печинкин — у телетайпа. Рядом — тонконосенькая, с лучистыми глазами машинистка Лиза Костыгова — жена первым ушедшего в отряд народного ополчения секретаря нашего партбюро Виктора Канунникова. Я сажусь за передовую статью.

Подходит Мальцев:

— Платежная ведомость готова. Ничего, что от руки?

— Получим зарплату?!

— Почему нет? Лишь бы работал банк. Среда — выплатной день.

Дымя махоркой, главбух кладет на мой стол ведомость.

— На подпись Александру Гавриловичу. Сумма небольшая. Нас осталось-то всего никого!

Из кабинета редактора — голос Мизина:

— Борис!

Серолицый Николай Иванович, скрючившись в кресле от очередного приступа язвы желудка, поднимает на меня мутные глаза:

— Звонил Филиппов. Велел, чтобы передовая была и спокойной, и суровой, но не чересчур.

— Я ее так и назвал: «Ни тени паники!»

— Еще сказал: покуда все относительно тихо, можете, как только вступит на дежурство вторая группа, пойти перекусить. У меня, понимаешь, от голода и язва взбунтовалась, дьявол ее возьми! Башка трещит — хоть помирай!.. До моей квартиры минут десять. Найдем чего пожевать… Мы же с тобой соломенные вдовцы!

Дней десять назад, когда фронт приближался к Сталинграду, начали частично эвакуировать семьи рабочих и специалистов, партийных и советских работников. Собирались впопыхах, хватали что под руку попадало (верили в скорое возвращение). Пароходы с эвакуированными, охраняемые пулеметчиками, уплыли вверх по Волге, в Паласовку — поселок городского типа, напротив левобережного города Энгельса Саратовской области. Отправилась в путь женская половина редакции — поэтесса Люба Проскурина, четыре литературных сотрудницы. А Зоя Ивановна Матусевич — экспансивная крупная женщина, ставшая в моей семье закадычным другом, получила вызов в Москву от «Учительской газеты», постоянным корреспондентом которой (по совместительству) она была в Сталинграде.

— Еду добрым путем, не гонят кнутом! — натужно весело говорила она, но в голосе звучала нервная нотка.

Сопровождал уехавших работников редакции заведующий отделом партийной жизни Макаров — человек уравновешенный, осторожный. Остались Лиза Костыгова да литературный сотрудник Аня Рожавина — черноглазая, внутренне собранная, говорившая обычно шепотком. Она наотрез отказалась эвакуироваться и с корреспондентским билетом в карманчике «окопалась» на оборонном рубеже в хуторе Елхи. Там и вещи ее, и хлебная карточка.

— Меня не убьют! — с уверенностью, придававшей ей силы, говорила Аня. — Все должна видеть своими глазами!

Перебазировался в Паласовку и основной аппарат обкома партии. Но в Сталинграде оставались тысячи людей: у заводских печей и станков, в учреждениях, квартирах, на сооружении оборонительных обводов и рытье окопов.

Двадцать второго июля, еще до эвакуации, в знойной степи трудился и коллектив редакции. В руках — ломы, лопатами не осилить затвердевший грунт. Над нами летали фашистские самолеты, мы часто ложились на землю. Однажды гитлеровцы полоснули шальной пулеметной очередью по степи. Смерть пронеслась на волосок от Зои Ивановны. Свинец ковырнул землю перед ее головой. Поднялась Зоя с лицом белым-пребелым.

Домой я пришел поздним вечером, усталый, голодный. Только сел ужинать, завыли сирены. Где-то поблизости упали бомбы. Дрожь пробежала по всему телу… Вскоре отбой. Я — в редакцию.

— Город бомбили? — спросил у Филиппова.

— Нет. Волгу!.. Сволочи!

Чувствовалось, как клокочет в нем ярость.

— Александр Гаврилович, ты что это? Рыл, рыл окопы и опять роешься?

— Надо.

Филиппов собирал в пачки отпечатанный в типографии сборник «На мушку». Под таким названием на последней полосе газеты возник отдел политической сатиры. В нем — антифашистские фельетоны, частушки, памфлеты. В отделе сотрудничали, вместе со сталинградскими журналистами, и военные корреспонденты журнала «Крокодил», московские поэты-фронтовики Александр Яшин, Евгений Долматовский, Илья Френкель, украинец Степан Олейник, наш сталинградец Миша Луконин, уже поднимавшийся к этому времени на столичный олимп. Карикатуры рисовал редакционный художник Аркадий Аксенов.

В тот воскресный день, когда я и Мизин отправились на перекус, в кабинете Филиппова лежали на полу аккуратно связанные в пачки десять тысяч книжек «На мушку». Их намечалось раздать бойцам Сталинградского фронта.

Мы пересекли площадь Павших борцов. На каждом шагу военные патрули проверяли пропуска.

— Свои, не шпионы! — послышался голос Яшина. — Здорово, братени!

До войны Александр Яковлевич наезжал в Сталинград, был желанным гостем «Сталинградской правды», подружился с Филипповым, Мизиным, со мной и Аней Рожавиной, давал в газету стихи, на Тракторном и «Красном Октябре» устраивались его творческие вечера.

Дней за пять до этого в редакцию нагрянули Яшин и Френкель. Остались на ночевку. Легли на канцелярские столы, под голову — полевую сумку. Яшин, узнав, что Рожавина на хуторе Елхи, забеспокоился и утром поехал туда.

— Нашел Аню? — спросил я.

— Я-то да не найду! — засмеялся он. — Еле уговорил вернуться в город, забрал ее вещички, попили молока. Там оно тридцать рублей литр, а в Сталинграде — семьдесят. Обратно пёхом по степи. Столько увидели лошадиных трупов с задранными ногами — в глазах темнело!.. Был у дивизионного комиссара Бельского. Он ткнул меня пальцем в грудь: «Тебе — полная свобода передвижения и полное право заниматься поэзией!» Вот так: солдат-поэт!

— Полного успеха, Саша! — пожелал Мизин.

— Тебе и Борису — того же самого!

Он зашагал в сторону Рабоче-крестьянской улицы, а мы подошли к драматическому театру имени Горького. Входные двери распахнуты. Солнце жжет немилосердно, словно рядом разведены костры.

— Зайдем на минутку? — предложил я.

— Есть хочу — сил нет!.. Ну да ладно! Чуток прохлады глотнем.

В театре — никаких признаков жизни. Осиротевший храм, откуда (конечно, на время!) ушло искусство, остались лишь глухие стены, одинокие кресла, и повсюду широко растворенные в немом изумлении двери. Раздвинут и занавес. На сцене — декорация последнего акта моей пьесы «Мужество».

У меня защемило грудь.

Живо вспомнилось…

Душный ветер опалял лицо. Я стоял на откосе, по которому сбегали к пристани крутые ступеньки деревянной лестницы, и прощальным взглядом окидывал Волгу: через час надо быть на мобилизационном пункте. Реку окутывала солнечная дымка. Ослепительно синело небо. Не верилось, что уже шла вторая неделя войны, что по нашей земле шагают гитлеровцы, сея смерть и разрушения, что в небе, еще недавно совсем спокойном и сияющем, как сейчас Волга, летают вражеские самолеты, сбрасывая бомбы на города и села.

— До свиданья, красавица река! Непременно вернусь к тебе и не один раз окунусь в твои объятия!

Пошел в редакцию. Встретился с Филипповым.

— Ты представляешь меня в шинели, сапогах, в пилотке или каске? — спросил я у Александра Гавриловича. — Повестка в райвоенкомат. До скорого расставанья!

— Не торопись. Тебя вызывает Чуянов.

— А в чем дело?

— Он скажет.

В кабинете у секретаря обкома партии сидели Водолагин и художественный руководитель драматического театра Фатин.

— Говорил о вас с областным военкомом, — сказал Чуянов, приглашая сесть. — По зрелому размышлению, решили оставить вас в Сталинграде.

— При воинской части?

— Нет, в редакции. Из «Сталинградки» достаточно ушло сотрудников на фронт. Кому же делать газету? Она тоже должна воевать… Кроме того, у нас к вам неотложное поручение — написать пьесу о войне. — Чуянов пытливо взглянул на меня.

— Чтоб писать о войне, надо на ней быть! — заметил я. — По каким же материалам…

— По газетным! — решительно перебил Водолагин. — Фактов много. Готовые сюжеты!

— Спектакль желательно показать осенью, — сказал Чуянов.

— Мы поможем! — подтвердил Фатин.

— Так скоропалительно? — растерялся я.

— Война тоже обрушилась скоропалительно, — отпарировал Водолагин. — Обговорите все с Фатиным. Вы готовы, Леонид Сергеевич? — Он пристально уставился на худрука, поблескивая стеклышками очков.

— Вполне! Сделаем так: Борис Александрович напишет первый акт — мы репетируем, он — второй, мы — репетируем… Конвейером!

Чуянов поднялся из-за стола. Лицо усталое. Глаза мягкие.

— Договорились? — спросил он, протянув мне руку.

— Не могу отказаться, Алексей Семенович. Только не знаю — получится ли, да еще так быстро?

— Получится! — Водолагин сверкнул глазами. — Надо только захотеть и проникнуться ответственностью.

По дороге в театр Фатин сказал:

— Эксперимент небывалый. Да и время небывалое. Сюжет за вами, а заголовок я уже надумал: «Мужество». Вот отсюда и «танцуйте» с отбором материала.

Меж облаков, скучившихся над городом, прорвался солнечный луч. Фатин прищурился и бегло улыбнулся:

— Хорошая примета!

В печати (Водолагин был прав) уже подробно сообщалось о подвигах наших воинов и партизан. Немало описывалось драматических эпизодов в тылу.

Встречи с Фатиным были ежедневными. Первую картину я написал за три дня. Леонид Сергеевич, прочитав, был настойчивым, требовательным: режиссер-диктатор!

— Поймите, — горячо говорил он, — это как-никак первая пьеса о теперешней войне в репертуаре советских театров! Драматизм и оптимистический настрой спектакля надо выдвигать в первой же сцене. А у вас завязка немножко вялая. Нужно, чтобы воображение драматурга обязательно сливалось с чувствами и мыслями героев пьесы. И сразу все пойдет, уверяю вас!.. На исправление — день, точнее — сутки. Послезавтра — репетиция. На нерве, на нерве работайте!

Сказал и ушел. А у меня по спине мурашки. Мотался по квартире, места не находил. «Надо быстрее, ярче! — сверлила мысль. — Мастерство нужно. Где его занять молодому драматургу?!»

Советы режиссера помогли. Пьеса была закончена в начале сентября. Дал прочитать ее Пенкину.

— Твое мнение, Миша? Только объективно!

— Будет смотреться, да еще как! Шутка сказать: трех месяцев не прошло с начала войны, а уже пьеса о войне!

— Я — о другом. Сюжет, образы — удались или нет?

— Удались.

— По твоему тону чувствую — успокаиваешь. Ну а ежели взглянуть строгими глазами театрального критика?

Пенкин почесал в затылке.

— Я бы немного, честно говоря, подсократил первую сцену. Мирное чаепитие затянуто. Впрочем, Фатин внесет в экспозицию нужный нерв и, конечно, песню. Ты же знаешь, песня в спектакле — его конек!

— Еще что?

— Не кажется ли тебе… не пересолил ты с образом паникера? Боюсь, как бы артист не стал шаржировать… Есть излишние, на мой взгляд, мелодраматические нотки… Но такие издержки исправимы и не меняют впечатления от пьесы… Эх, как бы сейчас сработала наша «Крепость»! Заморозили ее, черти, перестраховщики!

Я ходил как в тумане. Был согласен с замечаниями Пенкина. Многое казалось не так. Готов был переписать всю пьесу. В голове складывались новые сюжетные ходы, тем более что положение на фронтах с каждым днем обострялось: оставлены Керчь, Севастополь, был полностью потерян Крым, шли кровопролитные бои в Воронеже… Сколько подвигов совершали партизаны!.. Но перекраивать пьесу уже поздно. По городу расклеены афиши: «Премьера 2, 3, 5 октября 1941 г. «Мужество». Героическая драма в 4-х актах и 7-ми картинах. Действие происходит в текущие дни Великой Отечественной войны».

Лучшие силы театра сделали все, чтобы спектакль удался. Принимать постановку прилетел из Москвы на военном самолете критик Осип Резник, командированный Комитетом по делам искусств. Пришел он в театр донельзя взволнованным: самолет попал под огонь фашистского истребителя. К счастью, все обошлось благополучно.

— Спасибо вам за мужество, проявленное ради нашего «Мужества»! — скаламбурил Фатин.

Премьера была хорошо принята зрителями. Публика вышла из театра в тьму-тьмущую. Только крапинки звезд да латунный глаз полумесяца…

II

В квартире Мизина, хотя уехала хозяйка, соблюдалась идеальная чистота. Любовь к порядку у Николая Ивановича была в крови. Он и на работе и дома до щепетильности аккуратен. Проглотив таблетку пирамидона, Мизин достал миску с винегретом, закутанный в одеяло чугунок с тепловатой пшенной кашей.

— И все запасы! — Он печально вздохнул.

— За глаза хватит!

Мы насытились и повалились на кровати.

— Как-то там наши? — беспокоился Мизин. — Могли бомбить в пути.

— Не думай об этом. Если какое несчастье — сообщили бы.

— Между прочим, где ты упрятал своего Аута?

— Его мобилизовали.

— Мобилизовали?!

— Пришла повестка… Я отвел его в клуб служебного собаководства, где он состоял на учете, как дрессированная овчарка, втолкнул в клетку. Аут завыл во весь голос, поднялся на задние лапы, а передними тряс дверцу клетки. Не мог понять жестокосердия человека, который вчера еще ласкал его, кормил, поил, бегал, играл с ним, а он, пес, преданно служил ему, с собачьей любоеью смотрел в глаза хозяину… И вот сегодня этот хозяин стал для Аута чужим, запер его в железную клеть и, не оглядываясь, убежал… Я действительно убежал, не мог смотреть на испуганную морду, слышать вой… Прости, Аут, говорил я себе, но что делать — война!.. Иначе я не мог, не мог! Люди гибнут, а ты… ты друг человека и враг его врагов. Выполни и ты свой долг!

— Правильно поступил, Борис!

Помолчали.

— Знаешь, Николай Иванович, за мной по пятам так и ходят строки Проскуриной: «Простой человек, любящий солнце и жизнь! Сердцем своим прокляни навек черное слово — фашизм!»

— Хорошо!.. А мне врезались в память стихи Миши Луконина. Он прислал их с Брянского фронта.

— «Дума о доме»?

— Не только о доме. О душе человека-воина.

Мизин закурил. Закурчавились тонкие струйки дыма. Вполголоса процитировал:

…И тут я вспомнил, как вчерашним днем

Заметил я: при орудийном громе,

Командуя губительным огнем,

Вдруг лейтенант задумался о доме.

Он все кричал:

«Наводчик, дай огня!

Огонь!

Чтоб дома услыхали наши.

Скорей, наводчик, дома ждут меня!»

Вот так и я задумаюсь о доме,

Об улице Московской, на ходу,

О верности, о нежности знакомой…

Сделав паузу, Николай Иванович закончил:

…В атаке я не уступлю другому,

Я так иду, я так лечу вперед.

Чем дальше к западу, тем ближе к дому…

— Что-то мы с тобой ударились в поэзию, вместо того чтобы всхрапнуть, — заметил я.

— Не спится, черт возьми, какую уже ночь! Весь на нервах!

Он смежил глаза и тут же их открыл.

— Из нашего дома все эвакуировались. Этажи безмолвствуют… Что там говорить, страшная угроза нависла над всем, что создавалось почти четверть века, создавалось героическим трудом, горячими сердцами… Да, оч-чень тяжело… В конечном же счете, победа будет за нами. Ты веришь?

— Да!

— Я — тоже. Много, разумеется, прольется крови, не один год наверняка пройдет в боях, больно далеко залезли фашисты, сразу их не выкинешь. Но победим! — В голосе Николая Ивановича чувствовалась непоколебимая уверенность. — Ведь с каким героизмом отражают натиск сильного врага наши войска!.. «В атаке я не уступлю другому…» Эти строки Лукониным не надуманы, нет! Они родились в его мозгу от всего, что видит, что всем сердцем воспринимает Михаил Кузьмич!.. «Чем дальше к западу, тем ближе к дому…» — повторил Мизин, заложил руки за голову, помолчал. Острым взглядом уставился в зашторенное окно. — Неужели рухнет и этот дом, и все другие, сгорит Комсомольский садик?.. Не может того быть!.. Ладно!.. Давай на боковую!

Задремали.

Пробудились от голоса в репродукторе:

— Воздушная тревога!.. Воздушная тревога!..

С нарастающим волнением бежим по залитым солнцем улицам в редакцию. Пропуска держим раскрытыми. Патрули торопят: «В укрытие! В укрытие!..» В небе — белые, как комки снега, облачка: стреляют зенитки.

Застали смену группы самозащиты: худощавого, близорукого, в очках с сильными стеклами репортера Олега Курина; медлительного в движениях, мускулистого, добродушного очеркиста Георгия Притчина; не расстававшегося с карандашом и блокнотом Аксенова; Петю Куклина — газетчика, владевшего всеми жанрами журналистики, с глубокими складками в уголках рта, в очках с простой оправой. И, наконец, изжелта-бледного главбуха, не пожелавшего уходить после смены домой. Всех нас не покидало чувство взаимной спаянности.

Замок в дверях кабинета Мизина капризничал. Николай Иванович с силой потянул дверь. И в ту же секунду вылетели стекла из нескольких окон, посыпалась штукатурка. Казалось, что земля куда-то летит…

III

Первая бомба разорвалась на рынке. За ней — вторая, третья, пятая, десятая… Впечатление, будто небо разверзлось и падают метеориты колоссальных размеров. Все, что было в Сталинграде — здания, заводы, памятники культуры, каменные и деревянные дома, — словом, все сущее взлетает на воздух, опрокидывается и превращается в ничто.

— Все в бомбоубежище! — осевшим голосом приказал Мизин.

Оно здесь, под типографией, бетонированное, с окнами, замурованными кирпичом. Лежаки, скамейки… Никто не лег, не присел. Стояли словно вдавленные в пол. Лишь главбух, родившийся в Царицыне и сросшийся с ним, как ветвь с деревом, опустился на скамейку и рыдал.

Сотни самолетов волнами шли на Сталинград. Ухали фугаски. Сыпались зажигательные бомбы. Педантичное, варварское уничтожение города!.. Зенитки стреляли, как стало известно, не по вражеским самолетам, а по танкам в северной части города, у Тракторного. Там, за танками, двигалась гитлеровская мотопехота. Считанные минуты — и враг мог оказаться на площади Павших борцов. Фашисты хотели взять крепость на Волге с налета. Пользуясь отсутствием зенитного огня, крылатые чудища снижались до максимума возможности и с издевательской аккуратностью, с инстинктом зверей, как бы демонстрировали свое искусство и превосходство, стремясь сеять панику среди жителей: «сажали» зажигалки в крыши, но не подряд, а через дом — соседний, мол, и так сгорит.

Сквозь смерть пробирались к редакции Яшин и Рожавина. Они видели, как пожарные части развертывали шланги, чтобы тушить пожары, но воды не было, и пожарники уезжали туда, где, быть может, еще действовал водопровод. Видели, как несли на плащ-палатках, носилках или просто на собственных спинах стонавших раненых в бомбоубежище под драмтеатром, где помимо артистов, занимавших боевые вахты, были врачи, медсестры. Видели и сошедших с ума стариков, женщин, они жались к развалинам домов, во весь голос кричали, хохотали…

Яшин и Аня вбежали к нам в бомбоубежище. У обоих спазма в горле.

— Мне передал комендант города, — второпях сообщал Яшин, — он сидит в водопроводном люке… там у него и телефон… наши атакуют с севера на юг, оттягивают фашистов от Сталинграда… А путь к центру города преграждают остатки танковой бригады.

По воспаленным глазам Яшина, по его отрывчатым фразам было понятно: смерть от нас на полшага.

В это же самое время Пенкин, будучи дома (семья его уже в Паласовке), собирал документы, рукописи, распихивал их по карманам, засовывал в голенища сапог, в рюкзак, увел жильцов с детьми в траншею, вырытую во дворе, и в бомбоубежище, а сам — в обком партии. Здесь минут десять быстрой ходьбы, а пробирался Миша почти час. При свисте бомбы ложился на тротуар, съежившись в комок. В глазах — шары пламени. Слышал звонкий свист осколков, гром где-то падающей стены дома или крыши. Потом вскакивал и на ощупь, преодолевая чадное дыхание горящего города, спотыкаясь о кучи кирпича, трупы людей, добрел к зданию обкома. Оно пока невредимо. Увидел бегущего в КП Водолагина в штатском костюме, с вещевым мешком за плечами.

— Какие будут приказания, Михаил Александрович?

— Всеми доступными способами перебраться на левый берег, наладить выпуск газеты! — на ходу бросил он.

Наступили сумерки. Я вспомнил: окна в редакции не зашторены, а по графику я — ответственный дежурный. Выскочил из подвала и — наверх. Стал опускать завесы из черной бумаги и услышал настойчивый телефонный звонок в кабинете редактора.

— Слушаю!

— Борис?

— Александр Гаврилович?

— Ты почему в кабинете?

— Затемнял окна.

— Алло! Сейчас минутное затишье. Снесите пишущие машинки вниз, к подъезду, под чугунные ступеньки, за машинками приедут, и немедленно в бомбоубежище!

— Будем выпускать газету?

— Конечно!

Я мигом в подвал. И тут же обратно с Мизиным, Притчиным, Печинкиным и Лизой Костыговой. Подхватили ундервуды и — под лестницу.

Бах! Бах! Бах!

Под бетонным колпаком одни лежали на топчанах, другие сидели на скамейках. Яшин — на полу. Прислонился спиной к стенке, вытянул длинные ноги. Возле него — тихая Аня. На ее матово-бледном лице поразительно спокойные темные, как две наливные вишни, глаза, по-своему красивый поворот головы — он всегда такой, словно Аня прислушивается к чему-то.

— Что притихла, чернавушка? — спросил Яшин.

Она тепло посмотрела на него:

— Ох и бестолковый же ты, Сашенька! — мягко произнесла Аня и уткнулась головой в его плечо.

Надвинулся вечер. Темнота давила. Я стоял, садился, снова вставал. Состояние — будто ты замуровав в каменную стену. Наконец в бомбежке — перерыв.

— Полезем на крышу, посмотрим, — предложил я. — Возможно, последний раз посмотрим на Сталинград…

Мизин, я, Притчин, Курин и Мальцев, озираясь, вскарабкались по чердачной лестнице, вышли на крышу.

Бог ты мой! Весь центр пылает… Шквал огня! Казалось, в небе гневно кипит кровь убитых сталинградцев.

— Что делают фашистские гады! — сжав до боли кулаки, в нервном возбуждении крикнул я. — Хотят нас победить? Черта с два!.. Они могут разрушать дома, сжечь города, убить миллионы людей — могут, могут!.. Но разрушить у нас души — никогда!..

— Да, да, да! — с дрожью в голосе как бы подтвердил Мизин. — Эту мысль, Борис, отрази в передовой статье! Слышишь?

— Слышу. Непременно!

На правой стороне площади Павших борцов пляшут, взвиваясь кверху, языки пламени.

Всматриваясь в них, Курин замечает:

— По-моему, «Интурист» загорелся…

— А дом издательства, смотрите, еще цел! — Притчин указал на здание, стоявшее через дорогу от редакции.

Кто знает, может быть, мы сейчас у своей последней черты? Снизу увидят, подумают: пять призраков или пять с ума спятивших, собирающихся броситься вниз. Нет, мы не свихнулись от ужаса увиденного. Жажда жизни у нас сильнее страха смерти.

— У, мерзавцы! — с болью простонал главбух. — Своими руками душил бы каждого фрица! (Вот тебе и без темперамента!)

— Внимание! — Курин насторожился.

В багровое небо впивалось татаканье пулемета. Забарабанил и по нашей крыше свинец.

Мальцев ахнул и скатился в темную дыру чердака. Мы — за ним.

— Какого дьявола полезли?! — напустился Яшин, когда мы, испуганные, появились в убежище. — Жить надоело?

— Тихо же было… — защищался Курин от заслуженной нахлобучки.

— В этом «тихом омуте» смерть таится! — буркнул Яшин.

Аня — шепотом:

— «Тяжело в ночной тиши выносить тоску души…» Кажется, Фет?..

В этом ее шепотке, в той задумчивости, которая целиком владела ею, в затуманившемся взгляде чувствовалось что-то затаенное.

Трудно в такие минуты быть наедине со своими мыслями. И все же вспомнился мирный Сталинград… Цветочные клумбы в Комсомольском садике, в сквере Карла Маркса — молодые березки, как девушки в белых до полу сарафанах, прошитых серебром… Театр в огнях… Афиши: «Любовь и ненависть», «Наталья Огнева» — мои пьесы… Солнечная Волга, юркие речные трамваи, переполненные большей частью молодежью. Заливные, искрящиеся звуки гармошек, девичьи голоса, где-то песня Утесова… Милая юношеская беззаботность, светлая, как небо над Волгой!.. Я и Вера выходим из реки на серо-желтый, в лучистых блестках пляж, ложимся на песочный ковер. К нам подплывает Аут с палкой в зубах. Выловил ее в воде. Горделивый, довольный… Вечер в ресторане «Интурист». Гирлянда разноцветных лампочек — через весь зал. К нам за столик подсаживается пришедший из редакции Швер: полосы — в машине, он свободен. Швер поднимает бокал с вином. «За наши успехи всегда и во всем!»

Видения минувших мирных дней остро врезались в душу. Где-то я читал у Горького: прошлое — не деготь на воротах, его не выскоблишь… А нынешнее… Мне казалось, что оно вдруг сжалось в маленький мирок, втиснулось в этот забетонированный подвал, а все мы, словно приговоренные, сидим здесь, покорившись чудовищному удару судьбы. Но нет! Нет и нет!.. Правда, справедливость, наши высокие идеалы, вера в грядущую победу, в наше светлое будущее — все это с нами, навсегда, его не убьют ни пули, ни бомбы! Для всего этого стоит жить и не страшно умереть!

Такие мысли пробудили во мне душевную силу, как бы подняли над всем тяжким. Я подошел к Ане и Яшину. Прислонясь плечом к стенке, произнес повышенным голосом:

— «Пройдет мой народ через кровь и слезы, не опустив золотой головы…» Это ведь строки из твоего нового стихотворения, Саша?

Яшин поднял на меня глаза.

— Да, да!.. «Сожженные выпрямятся березы, медвяные росы блеснут с травы, земля благодатным соком нальется, цветы расправят свои лепестки, прозрачнее станет вода в колодцах и чище реки и родники!..»

IV

Среди ночи на пороге убежища показался высокий худой мужчина в шинели и каске. Плечи острые. Маленькие усики. Лицо вытянутое. Он пригнулся в дверях, зрачки сузились. Окинул всех невидящим взглядом.

— Яшин тут?

— Тут! Кто спрашивает?

— Наконец-то! — Вошедший шагнул к нему.

— Виктор!

То был Полторацкий — военный корреспондент «Известий».

— Здорово, брат! Садись.

Они расцеловались.

Виктор Васильевич с жадностью выпил кружку тепловатой водицы. До боли сжал мою руку, опустился на пол, снял каску, положил рядом с собой автомат.

— Знакомься, Виктор: Рожавина — из «Сталинградской правды», — указал Яшин на Аню.

— Здравствуйте! Вы почему не эвакуировались?

— На оборонительном рубеже осталась.

— Понятно… Не побоялись?

— Нет. Душа моя… «полна нездешней силой, и горит в душе нездешний свет…»

— Тоже понятно! — Полторацкий перевел взгляд на Яшина, покосился на Рожавину. — Так, так…

— Откуда ты и куда? — спросил Яшин.

— Из Дантова ада!.. Конкретнее — с площади Павших борцов… Едва пробрался до вашего гнезда… Мы, военные корреспонденты, воспользовались перерывом в бомбежке, вышли, вместе с Чуяновым, из КП и скорей в обком, связаться с Москвой. Благо здание пока уцелело, только стекла вышиблены. Алексей Семенович говорил с Верховным, доложил обстановку, просил помощи… Вдруг известие: фашисты близко от Тракторного! Военкор «Комсомолки» Лева Ющенко, первый секретарь обкома комсомола Левкин, а с ними полпред Цекамола Алексеев и девушка Леля — инструктор у Левкина, выскочили на улицу, залезли в грузовик, помчались через горящий город к Тракторному. Получили задание: помочь организовать оборону завода и формировать отряды народного ополчения.

— Бесстрашная братва! — удовлетворенно произнес Яшин. — Вот где сказалась комсомольская закваска!

— Чудесный парень этот Ющенко! Ему только двадцать исполнилось, худее меня раза в два, близорукий, в очках, солдатском обмундировании, а на голове — фуражка летчика. (Пилоты подарили ему за храбрость и образцовый репортаж о воздушных боях!) Через плечо «лейка», сбоку планшетка и парабеллум из черной кожи. Представь, Саша: жуткая бомбежка, а Левушка забрался на крышу драматического театра и давай снимать кадры для «Комсомольской правды»!

— Другие корреспонденты в Сталинграде или за Волгой? — спросил я.

— Редакция газеты «Красная Армия» уже на левобережье, а «корреспондентский корпус» центральных газет… — Полторацкий посмотрел на ручные часы, — …ровно в три ноль-ноль туда же переберется.

— А мы?.. Здесь останемся? — У Печинкина расширились глаза.

— Вы — областные. Ждите команду.

Виктор Васильевич вынул из кармана «Сталинградскую правду» — последний номер от 23 августа.

— Храни, Саша! Тут твои стихи… «Камень горит и железо, сплав людской не горит…» Прекрасно сказано!.. А сейчас позволь малость вздремнуть?

Он припал затылком к стене, быстро уснул.

Яшин не вытерпел. Обругал нас за отчаянную вылазку, а сам, когда Аня и Полторацкий спали, тихо, со жгучим нетерпением, выбрался на крышу. Вернулся.

— На город сползла вулканическая лава, — сказал он глуше обычного.

Полторацкий подскочил. Стрелки часов близились к трем. Энергичным движением надвинул каску на голову, автомат — за плечо.

— До встречи!

Выскочил из убежища, хлопнув дверью.

Занялся рассвет. Поднялось багровое солнце, оно словно насыщено кровью.

Посыпались бомбы.

Около девяти утра — оглушающий удар.

Из окон убежища вылетели кирпичи. На какой-то миг бело-красная молния ослепила нас. Фугаска пробила правое крыло типографии. Попади она в левое, от нас следа бы не осталось.

— Уходить! — распорядился Мизин. — В ТЮЗ! Там семь бетонных перекрытий!

Выбегаем во двор. Шуршит, клокочет пламя, грызет кирпич, железо, землю, воздух, душу!

Со двора — на Московскую улицу.

Дым, пронизанный огненными змейками, валит из окон издательства. «Попали-таки, гады!»

Несемся по дороге, по тротуару. Свист бомбы. Прижимаемся к еще не загоревшемуся забору, как припечатанные силуэты. Выбегаем на мостовую, перепрыгиваем через упавшие столбы, клубки электрических проводов под высоким давлением. Мелькают пустые глазницы окон. В одном из них бьется повисшая красная занавеска, как флаг, зовущий стоять насмерть. Торчат изогнутые балки. Вздыбленные, разбитые грузовики преграждают путь к Театру юного зрителя. Мы застреваем на месте.

Что такое?! Горят зеленые деревья?! Сгоревшие листья, как черные слезы, падают на дымящуюся землю.

— Больше — ни в какой склеп! — решительно заявляет Рожавина. В руках у нее чемодан и авоська. — В обком комсомола, никуда больше!

— Аня, милая, идем на тральщик! — упорно зовет Яшин. — Он у пристани, пять минут — и мы там!

— Нет.

— Попрошу разрешения у комиссара взять тебя с собой, за Волгу!

— Нет.

— Ты можешь… погибнуть!.. Аня! Можешь погибнуть! Я буду чувствовать себя невольным предателем!

— Не говори так, Саша! Ты моряк, я знаю, зоркий, всегда настороже, но пойми…

Бух! Бух! Ба-а-а-а-х!

— Умоляю! Аня!

— В обком… только в обком!

Вз-з-з-з-з… бу-ух!

— Прощай, Саша!.. Спасибо за подаренные дни счастья.

— Неужели… насовсем?

— До свиданья, обязательно до свиданья. Пиши маме, она на Урале, деревня Меча!

Ветер раздувает огонь. Пламя прыгает с крыши на крышу, с дерева на дерево.

Мы невесть какими тропами обходим пылающие «грузовые баррикады». Я оглядываюсь.

Яшин стоит одеревенелым. Смотрит вслед Ане.

Она упрямым шагом идет вверх по улице. Идет, окутанная дымом, солнцем, огнем, не оборачивается. И сразу растворяется в черно-красной гуще…

V

Мы лежим на полу в убежище ТЮЗа, уткнувшись лбами в холодный бетон. Я — как мешок, из которого вытряхнули все содержимое. Глухо доносятся разрывы бомб. Полумрак. В углу тускло светится электрическая лампочка, низко свисающая вдоль стены.

— Где Печинкин? — спрашиваю у Мизина.

— Выскочил из подвала редакции и — к пристани!

Вбегает Свэнов с младшим сыном Феликсом. Ложатся на пол, как и все, кверху спинами.

— Где был? — спрашиваю.

— В подземелье театра. Оттуда всех выпроводил председатель горисполкома Пигалев. А Евгеньева…

— Евгеньева там?! — перебил я, обрадовавшись, что ведущая актриса театра, исполнительница заглавных ролей в моих пьесах, жива.

— Все артисты там… Так вот, Евгеньева — ни с места, «Уходить из Сталинграда?!» А Пигалев на своем: «Хотите остаться у фашистов?» Она метнула в него свирепый взгляд: «А вы хотите сдавать Сталинград?» Пигалев отрицательно покачал головой: «Ни в коем случае! Но бои будут в городе, бои беспощадные, рукопашные, за каждую улицу, за каждый дом! Уходите немедленно! Это решение городского Комитета обороны. Мы обязаны сохранить ваш коллектив!» И артисты двинулись в степь пешком, с узелками в руках. Над городом такой мрак, что даже солнце не может его пробить. Солнце в трауре…

— Солнце в трауре… — повторил я. — Помнишь, ты то же самое сказал в тридцать шестом году, на другой день после смерти Алексея Максимовича Горького?

(Швер, Свэнов и я ехали на автомашине в сторону Астрахани к Черному Яру. В этой зоне хорошо должна была просматриваться фаза полного солнечного затмения. Нас не оставляла мысль: «Умер Горький… Нет больше Горького!»

На солнечном диске появилось темное пятнышко. С каждой минутой оно увеличивалось. Остался лишь солнечный серп, но и он вскоре превратился в узкую каемку. Все вокруг окрасилось в серебристый цвет. Над нашими головами ползли лилово-черные тучи… Я сказал: «Сейчас потухнет последний луч и должны пронестись «летучие тени».

Свэнов глухо проговорил: «Это будет тень Горького, покидающего Землю, длинная серая тень…» Швер хмыкнул: «Мистики!»

Луна запечатала все солнце. Развернулось феерическое зрелище. Утренняя ночь продолжалась девяносто шесть секунд… И как только снова возник золотой серп, тучи пропали. Все ярче разгоралось дневное светило…

На обратном пути Швер вспыльчиво говорил, спрашивал, срывал очки, вновь их надевал. «Неужели люди бессильны бороться с курносой? Есть изверги, которые холят ее, прикармливают!.. Кто посадил Смерть на самолеты, на танки, поставил за пушки справлять тризну на полях Испании, бомбить Мадрид, уничтожать тех, кто восстает против тирании, против фашизма?.. Кто втихомолку шьет ей новые белые покрывала, чтобы, укутавшись в них, она шла по всей планете?! Кто, кто?! Это делают те, кто ради самовластья, ради даров Желтого Дьявола готовы спалить всю Землю, все живое на ней!..» Помолчав, он тихо добавил: «Алексей Максимович, товарищ Горький! Ты, как и твой Сокол, упал с разбитой грудью!..»)

— Тогда я решил, — припомнил Свэнов, — непременно написать очерк «Солнце в трауре». Написал… Теперь тоже напишу, только в ином, разумеется, ключе…

В убежище кто-то вошел и громко позвал:

— Свэнов!.. Здесь Свэнов?..

— Здесь! — Он поднял голову.

— Твоя старуха идет по улице, шатается, волосы растрепаны, глаза безумные, и кричит: «Где мой сын? Где сын? Где сын?» Упала. Я поднял ее. Она засмеялась: «Так ты же… нет, нет, не сын…»

Лицо у Свэнова покрылось меловой бледностью. Он вскочил.

— Я должен проводить ее на пристань, усадить на пароход, на баржу, в лодку, на что угодно!

Бросился к выходу. Наступил на чьи-то ноги, свалился, встал. Какая-то бешеная сила вытолкнула его из убежища.

— Папа! Папа!.. Я с тобой! — закричал Феликс и бегом за отцом.

Спустя полчаса, а может раньше, в убежище вполз человек, волоча раненую ногу. Вынул из кармана бинт.

— Дайте помогу! — предложил Мизин.

— Сам, сам!.. Я — врач железнодорожной больницы.

От него мы узнали страшное: в тот момент, когда Свэнов и Феликс поравнялись со зданием горкома партии, прямо перед ними бахнула фугаска…

Мизин сжал виски:

— Кошмар!

— Вы… вы сами… видели? — с трудом произнес я.

— Видел!.. Меня царапнуло осколком по ноге и волной отбросило в сторону… Я был поодаль от взрыва, но видел… Там, где шел товарищ Свэнов с мальчиком — лужа крови…

Я стиснул зубы, чтобы не разрыдаться. «Видно, сыновняя любовь, сыновний долг превыше всего, даже собственной жизни!..»

Послышались новые, еще более сильные бомбовые удары.

В горле пересохло. Припал губами к фляжке. Вода, казалось, пахла кровью.

VI

Мы с Мизиным подвинулись к электрической лампочке. Городская электростанция работала! Трубы Сталгрэса дымились!

Как потом мы узнали, бомба разрушила высоковольтную подстанцию, перестали действовать силовые трансформаторы, кабельные каналы, были разбиты изоляторы даже на первых опорах отходящих линий электропередачи. Линейщики и монтеры под огнем (фугаски и снаряды без конца сыпались на электростанцию) восстанавливали высоковольтные линии, отключали поврежденное оборудование. Фугаска угодила в котельный цех. Осколки перерезали трубопровод, а по нему подавался мазут. Старший машинист бросился отделять от магистрали поврежденную часть трубы. Горячие струи мазута били ему в грудь, обжигали лицо. Он закрыл вентиль и тут же пустил в ход резервный котел, чтобы электрический свет шел в охваченный пламенем город.

Об этом, повторяю, нам стало известно спустя какое-то время, а в тот день и час, с надеждой взирая на светящуюся электрическую лампочку, мы ждали приказа: куда идти?.. А кто отдаст такой приказ? Кто знает, что мы здесь? Сидеть и ждать… чего? Бомб?.. Пожара?.. А если и в самом деле надо срочно выпускать «Сталинградскую правду»?.. Но где?.. Вернее всего, за Волгой…

Изнурительные минуты, часы… Надвигается ночь… Я вытаскиваю из кармана узкую полоску бумаги с заголовком: «Ни тени паники!» Теперь такой заголовок отпадает. Зачеркиваю. Ставлю новый: «Смерть фашистам! Отстоим Сталинград!»

Пишу напряженно. Все время мне видится красная занавеска в оконной глазнице разбитого дома. На бумагу ложатся заключительные строки:

«Смерть врага — наша жизнь!.. Не опасайся, товарищ, смерти — и смерть испугается тебя. Не отступай — и враг отступит. Наступай — и враг побежит!»

В полночь появляется в убежище Филиппов. Он в каске, пиджак расстегнут.

— Нашел-таки!.. В четыре утра, у грузовой пристани, паром. Перебирайтесь на левый берег. А там — пешим ходом, на попутных машинах — как удастся, но быстрей в Паласовку. Начнем выпускать газету и доставлять ее в Сталинград. В Паласовке буду завтра, в крайнем случае — послезавтра.

— Передовая написана, — говорю я.

— Отлично. Давай мне! — Филиппов прячет статью в полевую сумку. — Сейчас около двенадцати. Пока — тихо. Но тишина может быть обманчивой. Все же рискнем — посмотрим, что осталось от редакции, типографии.

Филиппов, Мизин и я (Притчин остался в убежище с ушибленной ногой) идем к «Сталинградской правде». Вокруг дома, превращенные в огненные факелы. Вот мы и на Московской, где была редакция. Ни стен, ни крыши… Под ночным небом — оголенные ротационные машины. Глядим то на них, то друг на друга. Высоко в небе — полная луна. Ее голубой свет падает в дымно-красный омут. Никакому художнику не удастся передать на полотне одновременно пляску огненной смерти и голубое сияние жизни!

Глухой голос Филиппова:

— Гибель Помпеи!

— Свэнов убит… — говорит Мизин.

— Что?! — ахает Филиппов.

…Разве дождешься четырех утра?! Скорей, пока темно!

В утреннем ватном тумане пробираемся через рыночную площадь, усеянную битым стеклом. С нами Притчин. Еле ковыляет.

Вой самолетов. Падаем на землю…

Встаем. У меня и Мизина руки в крови: порезались осколками. Обвязываем пальцы носовыми платками. Поднялся и Притчин. У него никаких порезов.

Вот и два дома специалистов… Одни каркасы… Вижу зияющую дыру в первом этаже: там был мой кабинет, мои книги, рукописи, мое любимое кресло-дуга со славянской вязью: «Тише едешь, дальше будешь». Дом умер… И все, что было в моей квартире обжитого, привычного — до последнего карандаша на столе! — все то, что помогало жить, творить, радовало, печалило, с чем сроднился, общался ежечасно, что было хотя внешне и недвижимо, но внутренне зажигало меня — все это теперь сметено, раздавлено, сожжено, похоронено! Но не похоронены были дни и годы вдохновенной жизни, огонь не спалил их и бомбы не взорвали!

По крутому обрыву спускаемся к пристани. Парома еще нет. Притчин направляется к дежурному матросу: будет ли вообще переправа?

Нарастающий гул… Опять гадюки «юнкерсы»!.. Будут, конечно, бомбить пристань… Куда деваться?.. Под навесом какие-то ящики. Ложимся на них плашмя.

Мимо пробегает парень в тельняшке.

— Спятили, что ли?! Ящики с гранатами! Чешите скорей отсюдова!

Нас как ветром сдуло.

Самолеты удалились к Тракторному.

В пятом часу подошел паром. Откуда только взялись люди?! В считанные минуты заполнили паром. Мы притулились к перилам.

Паром отчалил.

Середина Волги.

В воде плавают двое мужчин. Последние взмахи рук…

Паром замедляет движение.

Четверо парней бросаются в Волгу. Вытаскивают тонущих.

Прибавляем ходу.

Опять вражеские самолеты! Ну, думаю, конец, ко-о-нец!

Ба-ах!

Бомба падает, не долетев до парома.

Ба-ах!

Бомба разрывается далеко позади.

Паром кидается из стороны в сторону. Вода заливает его нещадно.

Мокрые с ног до головы, выходим прямо в реку, по пояс. Бредем к берегу. Вскарабкиваемся по откосу, падаем на песок.

— Улетела смерть? — Мизин смотрит на небо. В лице — судорожная напряженность.

— Улетела, кажись…

— Ну что, так и будем лежать?.. Пошли! — зовет он. — А тебя, Притчин, подберет какой-нибудь грузовик, подберет обязательно! Есть же люди на свете!.. Куда тебе тащиться с больной ногой?.. Цепляйся за каждую машину, за каждую телегу!.. Не мешало бы посушиться, а?

— Ветер просушит. Шагаем!

Николай Иванович в пиджаке, полотняной сорочке и ботинках. На мне же — шелковая сорочка с короткими рукавами, тонкие летние брюки и размокшие парусиновые туфли. Снимаю, беру их в руки, топаю на босу ногу.

Бредем вдоль берега. «Прости-прощай, Сталинград!..» Б мозгу застряли слова Филиппова: «Гибель Помпеи…» Античный город погиб от извержения Везувия. В какой-то книге я читал: Помпею сожгла огненная лава 24—26 августа (какая ирония истории!) 79 года христианской эпохи. Теперь же — 1942-й ленинской эры. Время иное, и люди иные. Теперь не извержение вулкана, а извержение фашизма!

Такими или примерно такими мыслями я и Мизин делимся между собой, когда глядим на каменные остовы Сталинграда, окутанные черногривыми дымчатыми тучами: горит нефтекомбинат, пылает нефть, выливаясь из разорванных резервуаров в Волгу, отчего вода становится черной.

Над нашими головами устремляются к городу тяжелые «юнкерсы» и «хейнкели», сопровождаемые «мессершмиттами».

Вторая глава

I

Идем, стараясь быть спокойными, но чувствуем: наши старания искусственны, однако они нужны, очень нужны, как кислород, как внутривенное вливание энергии, иначе… дойдем ли?.. Впереди — выпуск газеты, доставка ее на линию огня, наши семьи… Смешивались страх, надежда, боль… А мысли о том, что Сталинград разрушен, Сталинграда больше нет, Свэнов с сыном погибли — невыносимы!

Мчится переполненная людьми полуторка. Успеваю заметить стоящих в кузове Притчина и Пенкина. Догадываюсь: обкомовский грузовик.

— Ми-и-и-ша-а-а! — кричу во все горло. — Пье-е-е-су взя-ял? «Кре-е-епость», «Кре-е-епость»?

Пенкин задирает ногу, хлопает по голенищу сапога?

— Зде-е-есь!

Грузовик скрывается в солнечно-пыльном мареве.

Ахтуба… Наедаемся спелыми помидорами, сочными арбузами. Мои туфли высохли. Ноги в ссадинах. Обуваюсь. Часа на два засыпаем в прохладном коридоре районного исполкома, вытянувшись на узких скамейках.

Ночь застает нас в поле. Ложимся под стог сена. Вдыхаем его свежий аромат. Как чудесны эти летние звездные ночи, эта сонная степь с ее пахучими цветами, с ее седой ковылью!.. Никогда, пожалуй, так не хотелось радостей мирных дней, прелестей природы, как в эту минуту.

— Какие крупные звезды! — мечтательно произношу я. — У Чижевского есть стихотворение:

Из черной пропасти извергнутая тьма

Катится по миру беззвучными клубами,

Вращает черными с полмира жерновами,

И в черный порошок дробится явь сама.

Все гуще чернота, все непроглядней мрак

И мира зримого быстрей уничтоженье,

Лишь думы черные в стремительном движенье,

Ударясь в небосвод, взрываются впотьмах…

— Мрачные стихи, — замечает Мизин.

— Почему?.. А я считаю это стихотворение — оно называется «Нашествие ночи» — очень современным. Разве фашизм — не нашествие ночи? Разве фашизм — не «из черной пропасти низвергнутая тьма»?.. Разве «думы черные… ударяясь в небосвод, взрываются впотьмах» — не пророческие слова о неизбежности гибели фашизма?

Вдруг — пронзительно-высокий голос:

— Вста-ать! Руки вверх!

Вскакиваем.

— Наши! — обрадованно вскрикивает Мизин. — Товарищи! Мы — из «Сталинградской правды», идем в Паласовку выпускать газету!

— Документы? — строго спрашивает лейтенант.

Я показываю удостоверение, подписанное Мизиным, а Мизин — подписанное мною.

Офицер всматривается в редакционные бланки, в подписи.

— Один другого удостоверяет?.. Солоно же вам придется!

— Товарищ лейтенант! Я — ответственный секретарь редакции, а Дьяков — мой заместитель. Обком партии предложил…

Жесткое лицо офицера смягчается.

— Верю, верю. — Он возвращает нам удостоверения. — Что же это вы пешедралом? Вам еще шагать и шагать!

— Личный авто не подали! — усмехается Мизин. — А газету надо скорей на фронт.

— Капельку подвезем вас, — говорит лейтенант.

И — к бойцам:

— Потеснитесь, товарищи. Нужно людей подбросить километров на тридцать.

«Ничего себе «капелька», — подумал я.

Залезаем в колымагу, запряженную парой лошадей.

Дорога кажется бесконечной. Ноги затекают.

Из повозки вылезаем километра за полтора до Паласовки.

Какие это женщины бегут к нам?

Да это Веруха и Тоня — жена Мизина!

Обе — в платочках, сарафанах, перегоняют друг друга. Конечно же Пенкин и Притчин уведомили о нашем пешем походе.

— Борька! На кого ты похож! — плача от радости, бросается ко мне Вера.

Тоня повисает на шее у Мизина.

Стою запыленный, в продырявленных брюках и порванной сорочке.

— Вторые сутки дежурим на дороге, высматриваем вас! — говорит Тоня — блондинка с глубоко посаженными бирюзовыми глазами, мокрыми от слез.

Ее перебивает Вера:

— Мы с Тоней поехали на военной машине к вам, в Сталинград… Перед самым городом нас повернули назад: бои на улицах, нельзя! Вернулись на крестьянской подводе…

— Героини!.. Мама не заболела? — спрашиваю я.

— Прихварывает… Мы достали немножко муки, и мама испекла ржаные лепешки.

— А я квашенку изготовила! — хвалится Тоня.

— Молодцы, девчата! — Мизин обнимает жену. — У нас в животах урчит.

По дороге узнаем от жен: живут в Ромашках (деревня неподалеку от Паласовки), в хибарке, спят на полу, с трудом добывают хлеб и молоко, а муку им дал, сжалившись, заведующий сельпо; в Ромашках и Пенкины, поселились в конуре без окон и дверей; в школьном здании Паласовки разместился обком партии; в Паласовке — районная типография, в ней один старый наборщик и плоская печатная машина; по радио передали, что Сталинград не сдан и не будет сдан; над Паласовкой однажды появился фашистский самолет, зенитка его подбила…

Сидим на полу, глотаем кислые лепешки и квашенку. Рассказываем о разбомбленном Сталинграде, о трагедии со Свэновым, об ушедшей в никуда Ане Рожавиной…

Приходит Лиза Пенкина. Обычно веселая, громкоголосая, властная, она на сей раз хмурая, раздраженная. Сбрасывает с головы платок, швыряет на пол телогрейку. Опускается рядом с нами.

— Привалили мужички?

— Как видишь! — отвечает Вера.

— А мой черт допоздна торчит в обкоме. Нам жрать нечего!.. Мои два пацана голодные, как волчата!

— Возьми лепешек, — предлагает Мария Яковлевна. — С удовольствием съедят.

— Господи-и-и-и, да они готовы меня съесть, не то что лепешки! — смеется Лиза, благодарит Марию Яковлевну, хмурость с лица исчезает, в глазах, как всегда, огоньки. — Нынче я своему Мишке головомойку устрою, три дня сушиться будет!

— За что же? — спрашивает Тоня.

— Ничего в обкоме не достал из продуктов! Чем сам питается, шут его знает… Чернилами, что ли?..

II

Через несколько дней в Паласовку приезжает на грузовике Филиппов. Сюда же приходят, прибывают разными путями сотрудники редакции.

— Почти полный коллектив! — объявляет Филиппов, готовый немедленно начать выпуск «Сталинградской правды».

И — к Мизину:

— Учти, Николай Иванович, теперь у газеты формат многотиражки. Бумаги хватит на несколько номеров, потом подбросят из Саратова. Макаров будет принимать радиоинформацию. За Дьяковым — антифашистский фельетон. Аксенов пусть разделывает карикатурами Гитлера и иже с ним. Степан Олейник садится за агитационную заметку об осеннем севе. Война войной, а сеять-то надо! Это тоже поэзия… драматическая!.. Надо бы в траурную рамку сообщение о смерти Свэнова… Курин, как Военный корреспондент Волжской флотилии, успевший за эти дни побывать в Сталинграде…

Олег Курин не дает Филиппову договорить:

— У меня в сумке стихи Долматовского!

Он вынимает листок бумаги и, близоруко всматриваясь, читает первые строки:

Враги у ворот Сталинграда.

Товарищ! Враги у ворот.

Всей силой, всей яростью надо

Отбить их, разбить, побороть…

— Прекрасно! — Филиппов доволен.

— И еще потрясающий материал! — добавляет Курин. — Взял на месте события, на Сталгрэсе! Станция все еще подает ток. Там, на металлической площадке котла, застрял снаряд. Каждую секунду мог взорваться. Главный инженер Зубанов и водосмотр Дубоносов осторожно вытащили снаряд из решетки. Задели бы головку — всё!.. Зубанов на вытянутых руках понес снаряд по лестнице — тридцать пять метров вниз!.. Дубоносов схватил переговорную трубку, позвал на помощь. Зубанов на руках со смертью спускался все ниже и ниже, ноги подкашивались. Навстречу прибежал инженер Карпов, забрал снаряд у терявшего силы Зубанова, вышел во двор… На топливном складе зенитчики уничтожили фашистский «подарок».

Филиппов облегченно вздыхает:

— Знаю Зубанова!.. Это люди! Это герои!.. После войны их имена надо поместить золотыми буквами на здании Сталгрэса!

И снова распоряжается:

— Стихи Долматовского — в номер!.. О подвиге энергетиков Олег сейчас же напишет… Я иду в обком, достану последние номера «Правды» и «Комсомолки». Может, что-нибудь оттуда перепечатаем. С миру по заметке — глядишь, и газета!

Я принимаюсь за антифашистский фельетон.

Забегает торопливый сержант, оставляет пакет с надписью: «Сталинградская правда», Филиппову». Не взяв даже расписки, ничего не сказав, проворно укатывает на своем «виллисе». Вскрываем пакет. Вася Коротеев — бывший первый секретарь Сталинградского обкома комсомола, а теперь батальонный комиссар, прислал «Фронтовые дневники» о сталинградских комсомольцах в боях. Узнаем из дневников: Миша Луконин был ранен в ногу, попал в окружение и, выйдя из него, стал работать в армейской газете. Потом снова — в бой. Рискуя жизнью, вынес с поля сражения потерявшего сознание раненого комиссара, за это награжден орденом Красной Заезды.

Возвращается из обкома, размахивая газетами, Филиппов:

— Перепечатаем из «Правды» статью военного корреспондента Якова Цветова «Героический Сталинград»!

Увидев дневники Коротеева, Александр Гаврилович сияет: материала на три номера!

Горбоносый старик наборщик трудился двое суток. Ему помогали Мизин и Макаров. Набор ручной, навыка у них нет, а все же получилось. Но вот как печатать? Паласовке не хватает электроэнергии, часто маломощная электростанция замирает. Нет и теперь тока…

Входит Филиппов.

— Крутить вручную! — предлагает он. — Все на аврал!

Крутим, выдыхаемся, но крутим. Знакомый запах типографской краски бьет в нос. Но не раздражает, а радует: мы — в своей стихии!

От сильного ветра в окно ударяются багряные листья.

Осень…

Появляется первый номер урезанной «Сталинградской правды».

На рассвете газету отправляем в сражающийся Сталинград.

III

Шли дни — быстрые, кипучие и в то же время безжалостно хватавшие за сердце. Редакционный портфель пополнялся очерками военных корреспондентов, статьями Ильи Эренбурга (их мы перепечатывали из центральных газет), присылали стихи Александр Яшин, Яков Шведов, Евгений Долматовский. Писал страстные стихи и Степан Олейник. К трудностям привыкали. Главное — газета жива, воюет, идет к волжской переправе, к бойцам.

В небе над Паласовкой — насупленном, отливавшем металлом, стали чаще появляться фашистские разведчики. Разведали, вероятно, что здесь областные организации. Коршунами выныривали из облаков и тут же исчезали. Бомб пока не сбрасывали.

Однажды Филиппов пришел из обкома понурым.

— Со дня на день, а возможно, с часу на час ожидаются налеты на Паласовку. Обком решил перевести редакцию за Волгу, в Николаевскую. А тебе, Борис, Пенкину и заведующему орготделом нашего обкома Николаю Дмитриевичу Заленскому поручается доставить на Урал эшелон с женщинами, детьми, стариками и больными работниками учреждений.

— Почему и мне? — удивился я.

— Признаться, не хотел тебя отпускать. Но решение состоялось, эшелон подготовлен, отправка нынче ночью. — Он виновато улыбнулся.

В редакцию прибежала Вера.

— Александр Гаврилович! Мы будем с вами!.. Я буду печатать на машинке!.. Куда, зачем вы нас?.. Мы не хотим в тыл!.. Ради бога, оставьте! — умоляла она.

— Ничего не могу поделать, Верочка! — Филиппов развел руками. — Решение обкома.

— Я что-то плохо вас понимаю. Борька же беспартийный!

— Формально — да. Но Борис — работник партийной печати. У вас больная мать, оставаться ей здесь, как и другим пожилым людям, нельзя, опасно. Уполномоченные обкома доставят эшелон на место назначения и вернутся.

Вере стало трудно дышать. Еле проговорила:

— А мы, значит… на Урале останемся?

— Временно.

— Далеко нас увезут?

— К пермякам!

…Товарные вагоны-теплушки, на всякий случай поставленные в полукилометре от станции Паласовка, были оборудованы нарами. Начальник поезда Заленский — высокий, сгорбившийся, с изнуренным лицом, обошел вместе с Пенкиным и мною состав, смущенно объявляя, что, дескать, в таких вагонах, как всем понятно, туалета нет и поэтому на остановках (они будут частыми) — мужчины направо, женщины — налево. Детишкам надо приспособить ночную посуду…

В каждый вагон мы занесли хлеб, чай, сахар, чайники. Кипяток — на станциях. Предупредили: отправление — в двадцать два ноль-ноль.

Приближался назначенный час.

В будке стрелочника мы, трое уполномоченных, оформляли документы на дорожное питание. Пенкин включил радио. Совинформбюро сообщало: корабли Волжской военной флотилии наносят по фашистам чувствительные удары… Войска Юго-Западного фронта, под командованием генерал-лейтенанта Ватутина, поражают гитлеровцев глубокими ударами с плацдармов на правом берегу Дона, в районе Серафимовича и Клетской; Сталинградский фронт наступает из района Сарпинских озер; 62-я армия генерала Чуйкова действует непосредственно в Сталинграде, ожесточенно сражаясь за каждый дом, за каждую пядь земли…

До отхода поезда оставалось минут двадцать, как вдруг засвистела бомба.

Ба-а-а-х-х!

Крики женщин.

Детский плач…

IV

Бомба упала на окраине Паласовки. По нашему, эшелону скользнул огневой отблеск. Испугались женщины и дети, да и мужчины струхнули.

— Какого черта стоим?! Мишка-а-а! — кричит Лиза Пенкина.

— Смерти дожидаемся? — вторит ей женский голос.

— Товарищ Заленский!.. Где Заленский? — гремит чей-то бас.

Мы выскакиваем из будки, бежим к эшелону.

— Надо быстрее выводить поезд из зоны обстрела! — торопит Заленский и выпрямляется во весь рост. — По ваго-о-она-ам!

Товарный состав медленно, как бы крадучись, ползет сквозь ночь. Фары у паровоза выключены. При каждой задержке в пути возникает настороженность: не случилась ли беда?

Но вот поезд набирает скорость. Пенкин и я стоим в приоткрытых дверях (Заленский в другом вагоне). Все доступное нашему взгляду сперва принимает неясные контуры, затем глаза привыкают к темноте — и зримое овеществляется. Тянутся поля, ждущие не бомб, а добротного зерна, мелькают деревья, наполовину оголенные, словно из-под земли выпрыгивают домики в ночном покрывале. Когда же наконец, переговаривались мы, воцарится мир на планете? Когда люди всей земли поймут, что наступила пора иная, новая эпоха, что социализм становится осознанной человечеством необходимостью! Старое же, отжившее неминуемо уходит в могилу, и предотвратить его гибель нельзя, как нельзя задержать тьму и остановить солнце!..

На весь вагон — голос Лизы Пенкиной:

— Ми-и-ша-а! Где горшок?

— Под нарами, в левом углу.

— А я в правом ищу… Вовка уписался!.. Да иди ты, Христа ради, сюда, чего вы там в дверях торчите?

— Беседуем, воздухом дышим! — отвечаю я.

— Задохнулись, бедняги! — иронизирует Лиза. — Где же горшок, леший его возьми?!

Пенкин лезет под нары, вытаскивает ночную посуду. Все делает молча, сдерживая раздражение.

Утром — узловая станция. Разносим по вагонам скудный паек. Получаем последний, прощальный номер маленькой «Сталинградки». Газету припас Заленский. Вчитываемся в каждую строку. Кажется, что буквы разговаривают с нами, сливаясь в острые, как клинок, фразы.

— Миша! Статья Константина Симонова «Солдатская слава»!

Громко, чтобы слышали все в вагоне, Пенкин читает:

«…В степях под Сталинградом много безвестных холмов и речушек, много деревенек, названий которых не знает никто за сто верст отсюда, но народ ждет и верит, что название какой-то из этих деревенек прозвучит в веках, как Бородино, и что одно из этих степных широких полей станет полем великой победы!..»

…Еще одна ночь, другая, третья — почти бессонные, Но уже без свистящих бомб и завывающих сирен воздушной тревоги. Лежу на нарах скрючившись. Чудится, что за поездом тянется длинный дымчатый хвост от пылающей в Сталинграде нефти…

Вдруг вскрик Пенкина:

— Электричество!.. Братцы, электричество!

Миша раздвигает двери теплушки.

Слышно, что и в других вагонах делают то же самое.

Поезд, сбавив ход, останавливается у семафора.

В дверях толпятся и старые, и малые, не в силах оторвать глаза от движущегося яркого пейзажа.

Город Орск не затемнен!.. Какое счастье! Как давно никто из нас не видел электрического сиянья!

Многие женщины вытирают слезы.

За Орском нам тоже улыбаются электрические солнца в домах, в оконных переплетах заводов, на улицах…

…Целый месяц тащился эшелон к Каме, тащился под суровым небом и частыми дождями. Не всюду нас ждали пайки. Хозяйки ухитрялись варить кашу из вялой моркови, готовили из капусты «голодный суп». Стряпали на кострах, возле вагонов. Стояли в пути подолгу. Навстречу нам неслись составы с танками, оружием. Им — зеленая улица. Мы готовы были простаивать среди поля хоть неделю, другую, лишь бы скорей, скорей шло вооружение на фронт.

Третья глава

I

Конечный пункт — Пермь, старинный русский промышленный город на стыке Европы и Азии. Еще издали обрисовывались высокие заводские трубы.

— Теперешняя Пермь — кузница оружия, — говорил мне и Пенкину Заленский, перебравшийся в наш вагон. — Здесь сто лет тому назад жил сосланный Герцен… В начале восьмидесятых годов — Короленко… Яков Михайлович Свердлов сплачивал тут в девятьсот пятом революционных рабочих… В восемнадцатом — открылся Первый съезд Красной гвардии Приуралья… Так что, други мои, приезжаем мы в исторический город, в одну из сегодняшних тыловых крепостей. Всем, кого привезем, кто еще способен трудиться, работа найдется. Я хорошо знаком с первым секретарем обкома Николаем Ивановичем Гусаровым. Чуткий человек!.. С его помощью постараюсь распределить сталинградцев на самые бойкие места. На спокойные они не захотят!

Эшелон выгружен.

До определения на жительство устроили одних, с детьми, в станционной комнате матери и ребенка (в их числе и Пенкиных), других — в эвакопунктах, вузовских общежитиях. Я, Вера и Мария Яковлевна «осели» в зале ожидания речного вокзала, на широких со спинками деревянных диванах. На мне — залатанные брюки, заштопанная сорочка и похожие на отбивные котлеты (плохо поджаренные!) брезентовые туфли. С Камы дует резкий ветер, врывается в раскрытые настежь вокзальные двери: холодновато в моей экипировке!

Заленский и Пенкин направились в обком партии.

Часам к двенадцати на речной вокзал принесся Миша.

— Уже распределили членов и кандидатов партии! — выпалил он. — Заленский остается в Перми заведовать, как и в Сталинграде, орготделом обкома. Товарищ Гусаров связался по телефону с ЦК партии, и ему сказали, чтобы «командиры эшелона» до особого указания оставались в области. В Сталинграде — уличные бои… Я с семьей командируюсь в глубинку, в районный центр Частые. Через час выезжаем. Буду там заместителем заведующего отделом пропаганды райкома и одновременно завпарткабинетом. Тебя, Борис, вызовут завтра. Смотри, как бы не очутились вместе, вот здорово будет!.. Между прочим, нашу «Крепость» взял читать секретарь по пропаганде Жуков, заинтересовался. Если не попадешь в Частые, сообщи, пожалуйста, адрес: где ты, что и как?

Пенкин попрощался с нами, в мгновение ока исчез.

Обещанного утром вызова не последовало.

— Может, о тебе… ты же беспартийный… забыли? — осторожно заметила Вера. — Или там столько понаехало…

— Нельзя же всех сразу! — резонно сказала Марка Яковлевна. — Нужно терпение.

— Я не намерен сидеть у Камы и ждать «ямы», — нервничал я. — Если Пенкина послали в глухомань, то меня и вовсе к черту на кулички!.. Только назад, только в «Сталинградскую правду»!.. А вас устроят. Есть директива Центра о сталинградцах и ленинградцах…

— Ты дал бы телеграмму Ване, — подсказала Вера.

— Правильно!

В июле 1942 года через Сталинград проезжали моя родная сестра Ольга с тремя маленькими дочками и мужем Иваном Марковичем Кратенко — управляющим трестом Ворошиловуголь. Остановились на одну ночь у нас на квартире. А на другой день, вместе с остальными командирами всесоюзной кочегарки, оккупированной фашистами, уехали автомашинами на восток. «Имей в виду: если какая беда, то Веру и Марию Яковлевну мы не оставим. Телеграфируй в Новосибирск. Я получил назначение в Кузбасс», — сказал Иван Маркович.

Я послал в Новосибирск телеграмму молнию.

Ждал до позднего вечера ответа. Напрасно.

Послал вторую депешу.

Пришел на речной вокзал расстроенным.

— Что зря волнуешься? — успокаивала Мария Яковлевна. — Война! «Молния» может дня два, а то и больше, «сверкать».

Утром — опять на телеграф. Никакого ответа. Возвратился снова на речной. «Родственнички называются!» — ворчал я.

— Может, с ними что случилось? — забеспокоилась Вера.

Пришел Заленский.

— Дьяков, срочно в отдел печати!

— Есть назначение?

— Не назначение, а предложение.

— Николай Дмитриевич, но я… в таком виде…

— Подумаешь! Все знают, что из горящего Сталинграда.

В отделе печати мне предложили ехать в Кизеловский угольный бассейн ответственным секретарем городской газеты «Уральская кочегарка».

— Надо выезжать сегодня же вечерним поездом. В общем отделе вам выдадут бронь на три места в мягком вагоне, — сказал инструктор. — Одна ночь — и вы на месте!

Ну и пертурбация! После бомбоубежища, пешего похода по волжской степи, товарной теплушки, двух скамеек на речном вокзале — мягкий вагон?!

— Рекомендую пройти в шахтный отдел и разузнать все интересующее вас об угольном бассейне, — посоветовал инструктор.

В шахтном отделе я узнал подробности о кизеловских коксующих углях, до зарезу нужных оборонной промышленности. Угольный бассейн под особым наблюдением правительства.

— А кто управляющий трестом? — спросил я.

— Кратенко Иван Маркович.

От неожиданности даже вздрогнул.

— Это… это муж моей родной сестры!

— Тем лучше. У родных и остановитесь.

— Но ведь Кратенко, знаю, ехал в Кузбасс!

— По дороге все изменилось. Нарком Вахрушев распорядился направить товарища Кратенко в нашу область.

Во весь дух помчался на речной вокзал. За мной — шлепающее эхо бега: растоптанные туфли бахали по асфальту. Хоть бы вконец не развалились!

Вбежал в зал ожидания.

— Едем в Кизел! Там — Ваня и Оля с детьми!

— Шутишь! — изумилась Вера.

— Честное слово! Ваню переадресовали в Кизел! Мои телеграммы шли в пространство! Поезд вечером. Три мягких места! Бронь обкома! Перед вами — ответственный секретарь городской газеты «Уральская кочегарка»! — выпалил я одним духом.

Схватил чемоданы. Вера и Мария Яковлевна забрали авоськи и связанную ремнем постель.

II

Старый, скрипучий мягкий вагон. Трясет изрядно.

Утром выхожу в коридор. В окне — клочья тумана, мглистое сентябрьское утро. Глаз ловит деревянные шахтные вышки, остроконечные терриконики.

«Приехали в угольное царство! Пора своих будить!»

Около восьми утра выходим из вагона. Усадив Веру и Марию Яковлевну в зале ожидания и снабдив их чайником с кипятком, направляюсь разыскивать трест.

Под ногами — дощатые тротуары со щелями. Ветер свежает. Небо затягивают темно-синие тучки. Ежусь от холода, но мысль, что скоро будем под крышей, да еще у родных, согревает. «Какой сюжет, черт побери, выстраивает жизнь!»

Двухэтажный белый, слегка обшарпанный дом: трест Кизелуголь. Кабинет управляющего на втором этаже. Вхожу в приемную. За пишущей машинкой — девушка. С неприкрытым удивлением и даже с испугом оглядывает обтрепанного посетителя.

— Вам… кого?

— Ивана Марковича.

— А вы… кто?

— Вас, я вижу, смущает мой «франтовитый» костюм?.. Не беспокойтесь: перед вами не бродяга и не уголовник. Я — из Сталинграда. Родной брат жены Ивана Марковича.

— Ольги Александровны?!

— Так точно. Борис Александрович Дьяков. А вас как величать?

— Женя. Секретарь товарища Кратенко.

Жму ей руку:

— Будем знакомы!

— Иван Маркович скоро придет. Он ушел из треста ночью… Садитесь, пожалуйста.

— Товарищ Женя, дорога каждая секунда!

— Так идите к ним на квартиру! Это близко: на следующем углу направо, пятиэтажка, вход со двора.

Несколько шагов — и этот дом. Стою в раздумье: в каком же из четырех подъездов квартира Кратенко?.. Эх, не спросил секретаршу!.. Смотрю по окнам. В одном, на четвертом этаже, тюлевая занавеска. «Наверно, начальство живет, — подумал я. — Если и не Кратенко, то знают его квартиру».

Вхожу в подъезд и на первой же площадке останавливаюсь: скрипят ступеньки под чьими-то увесистыми шагами. Сталкиваюсь… с Иваном Марковичем.

— Ваня?!

— Борис?! Живой?!

— Ох, сколько мук!.. Все сгорело!

— Наживешь!

— Да я не о себе!.. Сталинград сметен с лона земли!

— Знаю, знаю… Сталинград, Воронеж, Смоленск… Ты один?

— Вера и Мария Яковлевна на вокзале.

— Так надо же их привезти! Идем к нам!

В его голосе — участливость и доброта. Входим в квартиру.

— Оля! Принимай братца!

Из кухни выбегает сестра, взмахивает руками, кидается целовать.

В дверях передней застывают от удивления мои племяшки: старшая Люся — блондинка с голубоватыми глазами, средняя — Наташа и младшая — Олечка, обе черноокие, улыбчивые.

— Всей семьей пожаловали! — говорю я.

Тем временем Ваня вызывает по телефону пикап.

— Дядя Боря, дядя Боря! — подпрыгивает Олечка. — Хотите, я вам песенку спою про синий платочек?

— Потом, потом споешь! — сестра улыбается. — Дай дяде Боре прийти в себя… Что же ты застрял в передней? Проходи, Бориска, в столовую!.. Какая встреча, какая встреча!.. Веруха небось растерянная, напуганная? И Мария Яковлевна тоже?

Ну что сказать сестре?.. Как могут себя чувствовать потерявшие все: наполненную радостями жизнь, уютный кров, и оставшиеся с узелками в руках?.. Конечно, не мы одни… Война разрушила множество семей, разбросала кого куда. Мария Яковлевна — мужественная, терпеливая, крепко взяла себя в руки. А Вера? Стоит ей задуматься о случившемся — сразу в слезы. Она не то что убита, растеряна, нет! Она, как и я, верит, что все образуется, даже, возможно, жизнь станет краше, но сейчас… сейчас Вера меньше всего беспокоится о себе, о матери, только обо мне.

— Всю жизнь — о тебе! — подмечает сестра.

Верно. Такая она все пятнадцать лет нашего супружества. «Сломалась твоя творческая работа, Борька. Сумеешь ли вернуться к ней?» — «Непременно сумею!» — «Творить все же, наверно, проще, чем жить». — «Не согласен. Творить — это значит жить!» — «Ты — неисправимый оптимист!» — «А зачем такое во мне исправлять? Разве верить в лучшее, стремиться к нему — плохо?.. Уныние, опускание рук — удел хилых душой». Так поговоришь с ней и смотришь — вся оживает, лицо светлеет, и она готова еще на любые трудности, жертвы.

— У верных супругов, Бориска, две души, но воля одна.

В столовую входит Иван Маркович.

— Сделаем так, Оля: детям постелем здесь, на полу, а девчоночью комнату отведем Борису с семьей.

— Стесним вас? — смущенно спрашиваю.

— Глупости! Как не стыдно! — возмущается сестра и тут же смеется: — В таборе поживем, с песнями!

За окном — гудок автомобиля.

— Машина подъехала, — говорит Ваня. — Скорей привози своих. Оля, готовь завтрак.

Пикап подкатывает к вокзалу.

— Мама! Вера! Кончайте свой пир. Нас ждет домашний завтрак!.. У вокзала — «фаэтон»!

Через несколько минут мы — в семье Кратенко.

— Честь имею доложить: ответственный секретарь (как надолго — не ведаю!) «Уральской кочегарки»! — шутливым тоном произношу я. — Направление из отдела печати обкома.

— Замечательно! — одобряет Ваня. — Наша газета хромает… Но в таком облачении… гм!.. в редакцию? Нельзя, нельзя.

Он приносит шахтерские резиновые сапоги и синий шевиотовый костюм.

— Примерь-ка!

Костюм длинноват, но в плечах как раз. Сапоги — по ноге.

— Спасибо, Ваня. Как теперь… с неполноценностью?

— Теперь хоть на парад!

Телефонный звонок, по звучности и частоте — междугородный.

— Тсс! — Оля прикладывает палец к губам.

— Кратенко у телефона… Здравствуй, Александр Федорович!.. Как тебе сказать?.. И хорошо, и плохо. Шахты имени Ленина и «Володарка» досрочно выполнили квартальный план. Остальные подтягиваются… Что плохо, спрашиваешь? А плохо то, что железнодорожники подводят. Вчера план отгрузки угля только на девяносто семь процентов… Согласен: безобразники! Прошу тебя дать накачку управлению дороги. Пока!

Иван Маркович опускает трубку.

— Звонил Засядько, начальник комбината.

Снова такой же звонок.

— Кратенко слушает. Добрый день, Василий Васильевич!.. Квартальный план?.. Справимся! Завтра буду на шахте «Комсомолец», там нужно с до́бычей подтянуть как следует… Снабжение? В общем-то, нормально… Что-о? Поросят подбросите? Замечательно! Спасибо!

Оля — на ухо Вере:

— Нарком из Москвы звонит!

Сестра наряжает меня в мужнину белую сорочку и шерстяной джемпер.

Опять звонок. По звучности иной.

— У вас как на телефонной станции, — Мария Яковлевна улыбается.

— Так все утро, всю ночь! — поясняет сестра.

— Работа горячая! — Иван Маркович берет трубку. — У телефона. Сейчас иду!

Трубка ложится на рычаг.

— Секретарь райкома Устинов вызывает на бюро… Обедать будем вместе.

Иван Маркович уходит.

А я, позавтракав, отправляюсь в редакцию.

Открываю дверь и, к своему изумлению, в первой же комнате вижу за столом… Аню Рожавину!

Четвертая глава

I

Она посмотрела на меня во все глаза:

— Правда или… мерещится? Бросилась ко мне.

Расцеловались.

— Кого угодно, но встретить вас здесь?! — Аня вздернула плечиками. — И в голову не приходило!.. Напиши об этом — не поверят!

— А то, что я здесь встретил родную сестру, которая замужем за управляющим Кизелуглем, и поселился у нее?

— У Кратенко?.. Тоже не поверят!

— Видишь, какие ситуации вдруг возникают!

— Сейчас и не такие чудеса творятся!

Когда же я сказал, что направлен в «Уральскую кочегарку» ответственным секретарем, Аня диву далась:

— Невероятно!

— Яшин знает, где ты?

— Сколько Сашиных писем в деревне Меча, у мамы, накопилось!.. Да вы что стоите? Садитесь, пожалуйста!.. Саша разведал, что обком комсомола направил меня в кизеловскую газету… Сегодня же напишу ему, что вы здесь, вернее — я с вами!.. А где Вера Александровна, Мария Яковлевна?

— Со мной.

— Невероятно!

— Где сейчас Яшин?

— Последнее письмо из Черного Яра, это между Сталинградом и Астраханью, вы знаете… Представьте, Яшин ходил в огненный Сталинград. Все кругом разрушено, сожжено, а памятник Герою Советского Союза Холзунову невредимым стоит на набережной!.. Саша ко мне на квартиру заглянул, в Привокзальный район. Дом, представьте, сохранился… Забрал мою подушечку-думку, платье с синей каемочкой… Что еще?.. Два экземпляра своей книжки «Красные Горки», томик Пушкина… Вам дует? Пересядьте сюда!

— Не беспокойся, Аня. Еще не зима.

— Форточка перекошена. Ох и ветхий дом!.. Да, томик Пушкина… ну, и всякую там мелочь: брошку, полотенце. Ну скажите, зачем мне сейчас брошка? Была у меня такая: три спиралевидных кольца из пластмассы. Видно, себе на память взял… Чудак мой хороший!.. Сборник стихов Антокольского еще прихватил… Армейский политрук рассказал ему… это очень интересно, нет, это очень страшно!.. рассказал, что восемь бойцов… еще в августе… Борис Александрович, как вы исхудали, ужас!

— Сейчас не располнеешь! Да и ты неважно выглядишь, темные круги под глазами.

— Бессонница!.. Крупу и муку завернул в майку и передал Филиппову!.. Так о чем я?.. Да! Политрук рассказывал, что бойцы проникли в горящий город за продуктами и увидели, как в перерыве между бомбежками одна семья — человек пять вылезли из траншеи и стали пить чай из самовара. Разожгли его из углей сгоревшего собственного домика! Подумайте, какое мужество!.. Я совсем вас заговорила!.. — Аня всплеснула руками: — Новый костюм?! И сапоги шахтерские!

— В кизеловской «униформе»! Иван Маркович нарядил.

Рожавина говорила, как обычно, тихим голосом, с паузами, обрывала мысль, одно не доскажет, вспомнит другое. Показала письмо Яшина, написанное карандашом. К письму приложено стихотворение, посвященное писателю-моряку Всеволоду Вишневскому.

Немало молодых

На смерть споткнулось на бегу —

Один упал…

Другой затих…

И пятна крови возле них

Флажками рдели на снегу…

И стало ясно: не штыки,

Не сталь, не страх людей вели.

Недаром красные флажки

В сердцах своих бойцы несли.

— Он все пишет и пишет о людях с красными сердцами… Так вы, значит, наш ответсекретарь?

— Выходит, да. Кто-нибудь на этом месте сидит?

— Временно. Наша выпускающая Мария Васильевна. Эвакуировалась с сыном из Киева… Я вас сейчас с ними познакомлю.

— Нет, сначала с редактором.

— У, какой дипломат!.. Петр Михайлович на бюро горкома, скоро придет. Саша пишет, что я… как-то неожиданно вошла в его жизнь.

Она достала из ящика стола папку. Стала перебирать.

— Письма, стихи… письма, опять стихи… Вот!

Если б жил по личной прихоти —

Без конца тебя искал.

Только всей земли не выходить,

Не изъездить —

Широка.

Неужель и в пору темную,

В тишине,

Наедине

Хоть разок меня не вспомнила,

Не вздохнула обо мне?

Аня бережно вложила письмо в конверт.

— Не вспомнила!.. Я-то не вспомнила?!

— У тебя поэтически зрелый ум!

— Весьма возможно. Я не поэтесса. Но поэзия — моя любовь… Встретились с Кратенко? Невероятно!

— Он ехал в Кузбасс, а по дороге переадресовали.

— Надо же!

— Часто пишешь Яшину?

— Часто. Но полевые почты меняются. На одном месте Саша долго не задерживается: с корабля на канонерскую лодку, на боекатер, потом опять на корабль, одним словом — бегущий по волнам!.. Получает ли он письма от своей «ведьмедицы» — не знаю. Я — ленинградка, а не вологодка, но все равно для него «ведьмедица» — Сашино любимое ласковое слово… Я не могу не писать ему, Борис Александрович, не могу!.. Не хочу, не в силах забыть то, что было в огненном Сталинграде!

Несколько секунд она сидела в задумчивости. Уставилась в окно, будто видела в нем Яшина — с блеском в глазах, во флотской фуражке и длинной черной шинели. У Ани, подумал я, какое-то странное лицо — лицо ожидания.

Она встрепенулась:

— Прошу, Борис Александрович, обо всем этом… никому здесь ни слова. Не хочу выставлять напоказ то, что у меня глубоко-глубоко…

— Понимаю.

Оба смолкли.

В тишину ворвался из соседней комнаты стрекот пишущей машинки.

II

Пришел тощий, коротко подстриженный редактор Поздеев. На нем — гимнастерка цвета хаки, синие галифе, кирзовые сапоги. Закурив, начал говорить так, будто мы работали вместе по крайней мере лет десять. Непринужденный, свойский и в то же время деловой тон.

— Все о тебе уже знаю. — Поздеев взглянул на меня из-под опущенных век. — На бюро горкома проинформировался у Кратенко. Из отдела печати звонили. — Поздеев достал анкету. — Заполни. И давай действовать. У нас обязанности секретаря исполняла выпускающая Рябокляч — женщина строгая, исполнительная, но два воза тащить ей нелегко.

Он отвернулся, швырнул в пепельницу папиросу, приложил ко рту носовой платок и зашелся надрывным кашлем. На платке — пятно крови.

— Хвороба, черт ее под колеса!.. Почему кисло оглядываешь мой кабинет? Ре́монт будем делать весной. На совещании в горсовете об этом записали в протокол. Совсем замшела наша изба!.. Товарищ Рябокляч! — позвал Поздеев.

В кабинет вошла высокая женщина с несколько асимметричным лицом, с пепельной полоской посреди головы; шею закрывала меховая горжетка.

— Знакомьтесь, Мария Васильевна! Наш новый секретарь.

Она протянула руку:

— Ждала замены с нетерпением!

— Из Киева «выковыринная», как говорят на Урале про эвакуированных, — чуть улыбаясь, пояснил редактор. — Завтрашний номер, Мария Васильевна, доведете до конца, а затем он приступит.

Сотрудников в «Уральской кочегарке» пятеро, не считая заместителя редактора Хохрякова — человека молодого, с поразительно тонкой талией, туго перехваченной армейским поясом, и курносого мальчика-курьера, прозванного Воробушком.

На второй же день моей работы Хохряков откровенно заговорил о редакторе:

— Петр Михайлович — милейший человек, из шахтерской семьи, коммунист с двадцать третьего года. Журналистский путь начал с многотиражки, а с тридцать седьмого — редактирует нашу газету. Но вот горе: съедает его проклятая чахотка! День — в редакции, день — в постели, лежит и мрачно сетует на свою злосчастную долю. Иногда ношу ему домой на подпись полосы… Ложиться в стационар не хочет. Належусь, говорит, в гробу… В общем-то, дела у него прискорбные. Ломаем головы, чем бы помочь? И можно ли помочь?

Помолчав, Хохряков спросил:

— Слыхал, пишете фельетоны?

— Рожавина выдала?

— Она ничего о вас не утаила. И про ваши пьесы сказала… Наша газета давно не публиковала ни одного собственного фельетона. Вот бы вы…

— Попробую, Михаил Иванович.

— Пожалуйста!.. Хорошо бы антифашистский.

Наутро я передал Хохрякову фельетон. Прочитав его, Михаил Иванович заметил:

— Точно сказано: «Хищник разинул пасть. Советский боец бросает в нее бомбы, пули, гранаты. Досыта кормит! Поддавай и ты, кизеловский шахтер, воин трудового фронта!..» Правильно связать тему с горняками. Спасибо!.. Сдавайте в набор.

Тесное соприкосновение с жизнью героического тыла! Пережитая сталинградская трагедия как бы послужила началом моего внутреннего обновления. Я не чувствовал себя на Урале изолированным от войны, нет! Фронт и тыл слились в моем сознании воедино. С головой окунулся в работу.

Вместе с Хохряковым и сыном Марии Васильевны — долговязым и туберкулезным юношей Андреем Рябоклячем (он под своими заметками и статьями подписывался «А. Карпов», считая свою фамилию неблагозвучной), мы пошли на первый слет стахановцев Кизеловского угольного бассейна.

По дороге Андрей рассказывал:

— Не один раз я надевал брезентовую робу, горняцкий шлем и спускался в забои. Они тесные, что тебе окопы! Да еще полутемные. А штреки — длинные-длинные, это как поле битвы. С каким же остервенением рубят шахтеры уголь, ух-х! — Он стиснул кулаки. — Будто в атаку бросаются. Есть такие, что сутками не вылезают на свет божий, как бы прикипают к перфораторам. Да оно и есть настоящее сражение, производственное. Прислушаешься: дрожащая металлическая дробь молотков похожа на пулеметную стрельбу, гром перфораторов — на орудийный грохот. Забойщикам вроде грезится, что за угольным пластом притаилась победа. Ее нужно достать. И достают! Не сосчитать, сколько шахтеров перевыполняют суточные задания!.. Разрушения на земле и созидание под землей! Такую мысль я провел в одном своем очерке. В горкоме похвалили…

Слет открыл по виду бравый, с толстым загривком, немного напыщенный начальник угольного комбината Засядько. Докладывал о трудовых подвигах шахтеров первый секретарь обкома Гусаров — кряжистый, собранный. Настроение у всех было приподнятое.

На трибуну поднимались стахановцы, начальники шахт и забоев, руководители угольных трестов. Все говорили приподнято, обязались ежедневно выдавать на-гора сверхплановый уголь, как выдают заводские рабочие танки, пулеметы, автоматы, самолеты… Было предложено объявить «Фронтовой месячник угледобычи».

Засядько вручил переходящее Красное знамя комбината Кизелуглю (у треста самый высокий процент прироста коксующих углей) и тут же зачитал приказ по комбинату о присвоении передовым десятникам бассейна звания «Почетный горный мастер».

Секретарь горкома Устинов от имени кизеловцев вызвал на соревнование горняков Губахинского района.

Хохряков и я рассказали о слете Поздееву, лежавшему в постели. Его особенно порадовал «Фронтовой месячник».

— Не завести ли нам в газете «Стахановскую копилку»? — оживленно спросил он. — Будем заносить в нее сверхплановую добычу.

— А что? Идея! — подхватил Хохряков.

— Может, назвать «копилку» поконкретнее: «Фонд победы»? — осенила меня мысль.

— Пожалуй, неплохо. Как думаешь, Михаил Иванович?

— По-моему, такое название целенаправленное и мобилизует.

— На том и порешим! — заключил редактор.

Появившаяся на его губах улыбка сразу увяла. Он спрятал лицо в подушку, чтобы заглушить кашель.

Мы обеспокоенно переглянулись.

Петр Михайлович, подняв голову, заметил наши встревоженные взгляды. Лицо вспыхнуло:

— Ничего, это от радости…

На следующее утро Поздеев позвонил своему заму:

— Я — в горкоме. Устинов целиком и полностью за «фонд».

— Мы уже собираем материал, — сообщил Хохряков. — Но зачем, Михаил Петрович, по такой погоде выходишь? Мог бы потелефонить Устинову.

— Нельзя. Требовалось лично согласовать. Сейчас пойду домой глотать всякую гадость, черт ее под колеса!

В «Уральской кочегарке» появились первые взносы в победный фонд. За месяц набралось свыше десяти тысяч тонн.

Однажды Хохрякова и меня вызвал Устинов. Секретарь горкома был в хорошем настроении, по-доброму отозвался о газете и посоветовал чаще печатать патриотические стихи и, наконец, организовать статью Кратенко.

— Передовой трест, а управляющий играет в молчанку!

— Когда ему писать? — заметил Хохряков.

— Спать некогда! — сказал я.

— Найдет время. Тут можно пустить в ход «семейственность»! — Устинов покосился на меня и захохотал.

Вскоре «Уральская кочегарка» поместила отрывок из поэмы Демьяна Бедного «Залог победы»:

Кизел — город есть, слыхали?

Предки кизельцев пахали

И частенько в год худой

Хлеб жевали с лебедой.

Нынче там кипит работа,

Уголь — главная забота,

Лишь про уголь всюду речь:

«Надо, братец, приналечь!

Мы докажем: наши копи

Не последние в Европе»…

Наш народ и смел и ловок,

Спарил — доблестный почин! —

Меткость снайперских винтовок

С мощью врубовых машин.

А затем — и статью Ивана Марковича «Работать как требует фронт», написанную без «семейного» воздействия.

«Главное, — говорилось в статье, — строжайше соблюдать режим работы в лавах. Это — нерушимый закон!»

III

Советское Информбюро сообщило, что 19 ноября 1942 года началось стремительное наступление войск Юго-Западного фронта в районе Сталинграда. От артиллерийской канонады сотрясается земля. Враг отступает. В плен захвачено 30 тысяч вражеских солдат, офицеров и генералов. В лестничных клетках сгоревших домов, в обвалившихся сводах мартеновских печей, в шлаковых отвалах и даже в водопроводных колодцах окопались наши пехотинские штурмовые отряды. Их действия поддерживаются артиллерией и огнеметами.

Нашей радости в «Уральской кочегарке» не было предела. Мы обнимались, поздравляли друг друга.

— Началось! Началось! — восклицала Аня Рожавина.

Ее восторг дополняло давножданное письмо от Яшина.

— Он просит передать вам, Борис Александрович, большой-большой привет!

— Спасибо.

— Сталинград, мой милый, мой раненый Сталинград не сдался! — ликовала Рожавина. — Так и закричала бы во весь голос «ура!», чтобы слышали на фронте!

— Услышат, Аня! Наше «ура» — кизеловский уголь!

— Ой, верно!.. Верно, очень верно!

Как бы сами по себе сложились стихотворные строки. Они тут же, в выходящем номере газеты, выделялись крупным шрифтом на первой полосе:

Враг ранен. Враг дрогнул. Враг отступил.

Сталинград наш пошел в наступленье.

Нажимай же, горняк, не жалей своих сил, —

Таково тебе сердца веленье!

Радовались и в семье Ивана Марковича. Младшая Оля, конечно, не отдавала себе отчета в происходящем, но, видя, что все чем-то обрадованы, пела: «Маленький синий платочек падал с опущенных плеч…» Пела, слегка закинув голову, как заправская певица. Сестра не отходила от репродуктора в надежде еще и еще услыхать победные новости.

В очередном письме Ане Яшин писал:

«23 ноября. Ночевали в г. Энгельсе. Здесь нынче украинское правительство, здесь весь Киев, Харьков. Вечером по радио передали о нашем продолжающемся наступлении под Сталинградом — с юга и северо-запада…»

В конце письма наказывал Ане: «Передавай привет Дьякову все время!» И приложил несколько стихотворений. Затем приписал:

«Еще не всех фрицев добили в Сталинграде, а на Сталгрэсе уже заработал небольшой движок. Загорелся электрический свет! Сталинградцы плакали от радости, веселились, словно дети: нет большей радости на свете, как видеть, что повержен враг!.. И свет горит, душа горит, и жить охота без конца!»

В Кизел переселился областной оперный театр, уступив свое помещение старшему собрату — Ленинградскому академическому театру оперы и балета имени Кирова.

В первых числах декабря кизеловцы увидели расклеенные по городу афиши. «Гуляй-Артемовский. Запорожец за Дунаем. Спектакль на украинском языке». А украинцев, в том числе и горняков, было в Кизеле предостаточно. С каким нетерпением они хлынули в театр, чтобы услышать ридну мову! И вся «коммуна» Кратенко тоже отправилась на спектакль.

Артисты играли с подъемом. Жизнерадостное, яркое представление! Долго не смолкали хлопки. Спектакль окончен. Надо уходить. Однако зрители не покидали своих мест. Наступила святая тишина. Вдруг какая-то женщина громко всхлипнула. За ней — другая, третья… Зал плакал… Перед глазами украинцев как бы маячили шумевшие сады, искрившиеся серебристой росой зеленые поля, доносилось пение жаворонков…

Иван Маркович смотрел прямо перед собой. Скулы и подбородок заострились. Поймав мой вопросительный взгляд, сказал:

— Вспомнились строки Тараса Шевченко: «Думы мои, думы мои, вы мои едыни. Не кидайте хоч вы мене при лихий годыни…»

На авансцене появился директор театра.

— Товарищи! Только что передали в «Последний час» — о наступлении наших войск. Прорвана оборона противника, расчищается путь навстречу Калининскому фронту. Скоро вновь взовьется над Украиной Красное знамя. Да здравствует наша партия! Да здравствует наша армия, громящая фашистские орды! Хай живэ ридна лада!

Зрители повскакивали с мест, жарко аплодировали.

Мы вернулись домой около полуночи.

Мне не спалось… Блуждал глазами по темному потолку. Вдруг на нем явственно вырисовалась рама театральной сцены. Открытый занавес. Безмолвное движение артистов… Нет, это не «Запорожец за Дунаем» и не спектакль «Мужество», это эпизод из «Крепости». У самой рампы — фигура матроса Гаврилова: фуражка с трепыхающимися на ветру ленточками, тельняшка. Смотрит во все глаза на меня и бросает короткое, как выстрел, слово: «Огонь!» Вспыхивает занавес. Бушующее пламя охватывает сцену и все собой заслоняет…

Я резко поднимаюсь на кровати. «Что за дьявольщина?! Неужто галлюцинация?! Или сон? Мимолетный, возникший от непрерывных мучительных воспоминаний?..» Посмотрел на лежавшую рядом Веру. Белизна подушки выделялась большим пятном в сумраке комнаты. Глаза у Веры открытые, немигающие. Одна рука закинута за голову.

— Вера! Не спишь?

В ответ — вздох и тугое молчание. Оно иногда сильнее всяких слов и даже вскрика.

Я поцеловал ее в щеку, влажную от стекавших слез.

— Не надо, Вера, ну не надо!.. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет хорошо, поверь мне.

Она приложила мою ладонь к своему горячему лбу.

«Ничего! — успокаивал я себя. — Постепенно восстановится у нее душевное равновесие. Время поможет, оно по кусочкам будет возвращать потерянное…»

Иван Маркович вполголоса, чтобы не беспокоить спящих, разговаривал по телефону с Вахрушевым, докладывал о борьбе кизеловцев за сорок эшелонов сверхпланового угля. Я вслушался в голос Вани. «Сколько же в этом человеке сконцентрировано кипучей энергии, жизнерадостности и глубокого знания дела!» — подумал я. Сестра в конце двадцатых годов поехала из Воронежа в Красный Луч, к близкой знакомой. Там и осела. Стала общественницей, избиралась делегаткой от женактива на Всесоюзное совещание в Кремле. Внешне привлекательная, с тонкими чертами лица, бойкая на язычок, веселая, она познакомилась на танцевальном вечере в клубе с чернобровым парнем, навалоотбойщиком Иваном Кратенко. Встречи были частыми. Дальше — больше: полюбились друг другу. «Будь, Оля, моей женой», — предложил Ваня. «При одном условии, — ответила она, — будешь учиться, закончишь техникум, институт». Иван дал слово. Справили свадьбу. Кратенко закончил и техникум, и Горный институт. От начальника участка, шахты вырос до управляющего трестом. На ответственном посту стоит Иван Маркович, как командир сражающегося войска. Он не может, не имеет права отступать ни на шаг!

Утром в редакции я листал подшивку «Уральской кочегарки». Материалы, идущие в каждый номер газеты, кажутся привычными: фронтовые сводки, трудовые подвиги на шахтах — все как будто так и должно быть. Но начинаешь обобщать напечатанное — и остро воспринимаешь героизм народа. Малые по формату, на серой бумаге газетные страницы, а что и о ком они рассказывают! Машинист врубовки Кошкарев за смену дорубил куток: сто восемьдесят процентов задания!.. Рекордсмен на тяжелой врубовке Хабибрахманов выдал за смену пятьдесят квадратных метров лавы и спустил машину на сорок погонных метров!.. Бригада комсомольца Ивана Косько загрузила углем сверх плана десятки вагонов!.. Парторг участка Федя Елишев недолго ходил в учениках у знатного горняка Кузьмы Постаногова, быстро освоил все операции. Ночная смена окончена, а он поднимается на поверхность только после полудня. В ночной развод — снова в шахту и снова превышает норму добычи.

Так воюют каждый день на каждой шахте кизеловские горняки. Поистине рабочий класс — соль земли!

В те же самые дни, читал я, в Сталинграде герой-снайпер стрелковой дивизии Василий Зайцев уложил меткой пулей 242 гитлеровца. А гвардеец-пулеметчик Илья Воронов, получивший двадцать пять ранений, не покидал поле боя. Израсходованы патроны, и пулемет замолк. Окровавленный Илья, с перебитой осколком мины рукой, выдергивал зубами кольца гранат и разил врагов…

Так спаривались, по выражению Демьяна Бедного, «меткость снайперских винтовок с мощью врубовых машин»!

Пятая глава

I

На встречу Нового года Устинов и его жена пригласили к себе на квартиру Ивана Марковича, Олю и меня с Верой.

— Здра-авствуйте, здра-авствуйте! Про-ошу! — раскатистым голосом приветствовал нас Устинов.

Были гостями у Александра Федоровича заместитель управляющего Кизелуглем и главный инженер треста (оба с женами). Пришли и трое сослуживцев из горкома.

Расселись по местам. Вспоминали Украину, Волгу, Днепр… Кого-то ждали на оккупированной территории родственники, придавленные фашистской пятой… Постепенно зашел разговор, отвлеченный от военных событий и производственных дел. Замечания, вопросы: «Где вы достали уксус?» — «Пельмени! Целую вечность их не ела!» — «Недавно узнала, что есть второй Кржижановский, не Глеб Максимилианович, а Сигизмунд Доминикович! Он написал сценарий фильма «Праздник святого Йоргена». — «Я четыре раза, честное слово, смотрел эту комедию. Игорь Ильинский — бесподобен!» — «Не забудьте: послезавтра по шестому талону продовольственной карточки выдают кусок туалетного мыла!»…

После первых глотков вина — оживление за столом. Устинов и я дали волю ребячеству, состязались в шутках, каламбурили. Все смеялись. Смех помогал уйти от гнетущих мыслей. У Веры же не сходила печаль с лица. Надо отдать ей должное: ни на один день она не позволяла себя расслабить, следила за внешним видом, на ней — опрятная вязаная кофта, поношенная, но всегда отутюженная юбка, аккуратно уложенная прическа — волосок к волоску.

Но вот заговорили о блокадном Ленинграде, о руинах Сталинграда. Вера заплакала. Нелегко было на душе и у моей сестры. Ее глаза тоже застилали слезы.

— Веруха! Так и будем реветь? — спросила Оля, встряхнув головой. — Выпьем за хорошее будущее!.. А ты, Ваня, чего скуксился?.. Александр Федорович! — обратилась она к Устинову. — А ну-ка, налейте всем шипучего, скоро полночь!

Радио донесло к нам голос Михаила Ивановича Калинина. Он поздравил фронтовиков и людей героического тыла с наступающим 1943 годом, который, по заверению Всесоюзного старосты, непременно принесет новые решающие победы над фашистами.

Двенадцать ударов на Спасской башне — на главных часах страны.

Встаем из-за стола. Поднимаем стаканы.

Одновременно несколько человек произносят:

— За победу!

Раздается могучий баритон радиодиктора Левитана:

— Внимание! Внимание! Говорит Москва. Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза.

Узнаем, что войска Сталинградского фронта, продолжая мощное наступление, разбили наголову группу фельдмаршала Манштейна и освободили станцию Котельниково. Отступая под ударами Красной Армии на юг и запад, гитлеровцы все больше и больше расширяют пространство между ними и окруженной под Сталинградом 6-й армией генерал-фельдмаршала Паулюса…

— Военная машина Гитлера треснула! — восклицает Устинов.

Иван Маркович запевает свою любимую:

Реве та стогне Днипр широкий.

Сердытый витер завыва…

Выходим на улицу. Полная луна. Остроколкий мороз. Сугробы высятся точно холмы. От ветра как бы дымятся. Я глотаю этот снежный дым, словно свежий воздух грядущей нови. Задумываюсь: «Газета еще не в машине. Дежурит Андрюша Рябокляч. Слыхал он или нет сообщение Совинформбюро?.. Надо же поставить в номер!»

Шепнул Вере:

— На минутку в редакцию!

Застаю Андрея, склонившегося над материалом. Рядом, как на часах, Воробушек.

— Уже печатают? — торопливо спрашиваю я.

— Задержал. Ставлю сообщение Совинформбюро.

— Правильно! Сообразил!.. На первую полосу, в самом центре!

— Так и наметил… Воробушек, мигом — в типографию, пусть набирают, а я сейчас приду переверстывать.

— Есть мигом и пусть набирают! — бойко отвечает он и убегает, сунув сводку за телогрейку.

Вслед за курьером, накинув пальто и нахлобучив ушанку, направляется Рябокляч. В редакцию входит Поздеев.

— Михаил Петрович?! Да вы что?.. Разве можно?

— Должно! Редактор я или не редактор?! — Он осклабляется, обнажая пожелтевшие от табака зубы. — С Новым годом!

— Взаимно!.. Вы — редактор, но…

— Никаких но! Слыхал, что передали?

— Слыхал! Ставим на первую полосу.

— А я подумал — вдруг прохлопают!

Поздеев хватается рукой за край стола. Задыхается, Садится в полушубке, шапке и валенках в кресло, вбирает голову в плечи.

— Холодновато что-то в редакции.

— Во все дыры дует.

— Ре́монт, ре́монт нужен!

С минуту оба молчим.

Он первым нарушает трудную паузу:

— Нет лучше смерти, чем в бою… Или… на ходу, в работе.

— Ну зачем?..

— Поверь мне, Борис Александрович, я не опасаюсь конца. Но как подумаю, что не буду чувствовать землю под ногами, неба не буду видеть… газеты, радио, новые шаги жизни… И все это без меня!.. Да, одни уходят, другие приходят… Колесо жизни катится без остановки. Все загорается и все тухнет. Тухну и я… тухну, как догорающая свечка.

— Михаил Петрович, вы удручаете себя такими мыслями, честное слово! Они отнюдь не способствуют вашему здоровью. Поговорим о жизни, а не о смерти.

— Давай о жизни!.. Судя по анкете, ты драматург, прозаик… Детские книжки писал, да?

— Было такое, грешен!

— Журналистика — хороший университет для писателя.

У нас завязывается пространный разговор о литературе, ее идейности, реализме. У Поздеева светлеют глаза. «В нем оживает энергия мышления, — думаю я. — Надо ее раздувать, как огонек, выглянувший из-под пепла».

— Попался мне первый номер «Красной нови» за сорок первый год, — говорит Поздеев. — Критик Кирпотин не очень лестно отзывается о главном герое «Тихого Дона» Григории Мелехове: он и «тугодум», «человек стадного поведения», «безнадежно отсталый» и прочее. Мне же образ Мелехова по душе!.. Ты как считаешь?

— Винюсь: не читал статьи Кирпотина. Но образ Григория, конечно, сложный. Надо учитывать все в совокупности: и реальность времени, и психологию казачества, и характер, и психику персонажа. Не все было так просто, как может показаться. У Шолохова глубокое исследование действительности.

— Именно!.. Я снова перечитал «Тихий Дон»… Ох и давит, черт ее под колеса! — Поздеев провел рукой по груди. — Григорий в мучительных раздумьях. И роман, и образ Мелехова — трагические… Нет, он герой эпохи, самоотверженный казак!.. «Тихий Дон» — роман навечно!

Рябокляч приносит переверстанную полосу. Поздеев просматривает ее, одобряет, подписывает и откидывается на спинку кресла, кашляет. Уже не пятнышко крови, а целый сгусток ее течет по пальцам.

Вызываю по телефону «скорую помощь».

— Зачем ты?.. — укоряюще спрашивает он.

— Надо сейчас же снять у вас боль!

— Пустое! — он машет рукой.

Выцветшими глазами смотрит на окно, в лицо ночи, в тот мир, который так дорог ему и расставаться с которым ему и больно и страшно.

Приехавший врач выслушивает Михаила Петровича.

— Ваши дела, батенька мой, требуют радикального медицинского вмешательства. Немедленного! Будем делать пневмоторакс.

— Бесполезно! Я уже… выжатый лимон… Отвези-ка, доктор, меня на своей машине домой… — голос его ломается.

— Ни в коем случае! Только в больницу!

II

Потянулись морозные январские дни. Однажды вызвал меня Устинов.

— Звонили из обкома. Вам надо завтра ехать в Пермь.

— По какому поводу, Александр Федорович?

— Не сказали. В гостинице номер забронирован.

Вызов был загадочным.

Хохряков рассудил по-своему:

— Вероятно, хотят перевести вас в областную «Звезду».

— Откажусь. В «Уральской кочегарке» — сама жизнь. Потом, в любой день меня может затребовать «Сталинградская правда».

Дома тоже были в недоумении.

— Борька! Если опять куда-нибудь — не надо! Просто нет сил! — сказала Вера.

Администратор центральной гостиницы-семиэтажки, предложив номер, предупредил, что поселиться придется с другим товарищем, отдельных номеров, к сожалению, нет. Ключи от номера — у второго жильца.

Вторым жильцом был… Пенкин! За час до меня он, тоже по предложению обкома, приехал из Частинского района.

— В чем дело, Миша? Кто и зачем пожелал нас видеть?

— Секретарь по пропаганде Жуков. — Он посмотрел на часы. — Прием в одиннадцать. Думаю, речь пойдет о «Крепости».

Так оно и оказалось.

Жуков — ниже среднего роста, с загорелым лицом, на вид лет сорока — принял нас любезно.

— Прочитал пьесу. Рекомендую областному драмтеатру. Вас там ждут к двум часам. Единственное пожелание — сделать образ товарища Сталина более действенным, нежели исполнительским, внести в образ, так сказать, жар сердца!

— Мы не отступаем от исторических фактов, — заметил Пенкин. — Разве то, что Сталин, командированный в Царицын для заготовки хлеба, принял на себя и военное руководство, разве это не говорит о его деловитости, оперативности? Чем не жар сердца?

— Так-то оно так, но… — Жуков помедлил. — Я склонен думать, что надо пожирнее выписать! Хотя это мое сугубо личное мнение. О нем в театре не говорите. Вообще-то и в данной редакции у обкома нет возражений против постановки «Крепости».

— К вашему сведению, нашу пьесу редактировал Емельян Михайлович Ярославский, — сообщил я.

— Ярославский?.. Очень даже хорошо, авторитетно!.. Идите в театр, он — в заводском районе Мотовилиха. Придется пешком, моя автомашина на приколе.

Колесила метелица. Дорога сильно заснежена. Тем не менее мы чувствовали себя бодро, шагая чуть не по колено в снегу. Вокруг дымили трубы заводов, встречались грузовики, заполненные ящиками (видимо, с боеприпасами), спешащие куда-то люди. Мотовилиха дышала атмосферой напряженного труда.

Читка шла в фойе театра до половины пятого. Все, разумеется, прослышали, что в обкоме положительное отношение к «Крепости». Никто не высказал замечаний, наоборот — шумное одобрение. Только один артист, убеленный сединами, с белесыми глазами и слегка согнутой спиной, встал, выпрямился и спросил:

— Не кажется ли вам, товарищи авторы, что фигура Сталина в пьесе… гм, гм!.. как бы придавливает… может, я не то слово, извините, но вы меня понимаете… придавливает всех остальных персонажей? Или так нуж…

— Это же главная роль! — раздраженно перебил художественный руководитель — мужчина солидной комплекции, с лицом цвета вороненой стали, в накинутой на плечи меховой шубе (в фойе было холодно).

— А Ленин?.. А царицынский рабочий Калугин? — не отступал седой артист. — Разве не они главные двигатели действия? Разве не они наделены богатством жизнеощущения? Кипением мысли?

По губам худрука пробежала кривая улыбка.

— Вот еще, прости господи, боевой петух!.. Разумеется, главные. И медсестра Люба — тоже. Все они создают общую гармонию, отражают время острой классовой борьбы, внутренних противоречий, напрямик ставят жгучие вопросы коммунистической морали. Но суть в другом: бразды руководства сосредоточены в руках Сталина. Как полагают авторы?

— В репетиционном периоде еще раз проверим, — уклончиво ответил Пенкин.

Седой артист хмыкнул и, опустив плечи, сел на стул.

— Мне кажется, — заметил я, — во всех сценах с Лениным чувствуется его величие как вождя, мужественный призыв к борьбе, неистощимый оптимизм. Ильич — центральный образ пьесы. Может быть, не все нам удалось раскрыть с художественной убедительностью, судите сами, но так было задумано.

— Все ясно! — подвел итог худрук и приосанился. — Начнем работать.

В городе сумерки замазывали окна. Ехали на «Победе». Машина дважды застревала в сугробах.

— На «Победе» едем — символично! — сказал Пенкин.

Сразу направились в кабинет к Жукову.

— Поздравляю вас, товарищи! — Жуков пожал нам руки. — Надеюсь, коллектив театра будет работать вдохновенно и где-то в начале весны — премьера!.. А теперь хочу предложить вам, в виде презента, два билета в Ленинградский театр. Услышите Седьмую симфонию Шостаковича. Говорят, нечто изумительное!.. Дмитрий Дмитриевич на заглавном листе произведения написал, что посвящает симфонию борьбе с фашистами, нашей грядущей победе над врагом, своему родному Ленинграду.

Жуков протянул нам билеты.

— И музыка воюет! — воскликнул Пенкин, благодарно принимая «презент».

III

Мы заняли два кресла в третьем ряду партера. Зал и проходы были забиты публикой. Только подумать: композитор создал симфонию в осажденном городе, а оркестр Радиокомитета впервые исполнил ее в Ленинграде летом 1942 года! Блокада, голод и… музыка! Видимо, истощенным ленинградцам, пришедшим на концерт, музыка вселяла силы.

Сбоку меня сидела хрупкая, с подстриженными темно-каштановыми волосами девушка. На вид ей не больше шестнадцати. Разговорились. Оказалось, Анна Максимовна взрослая женщина (как обманчиво бывает первое впечатление!). У нее двенадцатилетняя дочь. Анна Максимовна — ленинградка. Эвакуировалась на Урал. На ней — вязаная коричневого цвета кофточка — «подарок госпожи Рузвельт» (так называли вещи, присылаемые из-за океана в дар ленинградцам). Здесь она — заместитель заведующего одним из отделов облплана.

— Между прочим, знаете вы или нет, некая американская газета писала, — говорила Анна Максимовна, — что страна, в которой художники, находясь в смертельной опасности, создают шедевры красоты и высокого духа, такая страна непобедима!

— Верно подмечено! — сказал Пенкин. — Шостакович не мог быть в стороне от схватки между разумом и мракобесием… Вы в Ленинграде работали или… домашняя хозяйка?

— Что вы! Комсомолка двадцатых годов, член партии, — не без гордости произнесла она. — Последнее время заведовала редакцией журнала «Литературный современник».

Послышались первые аккорды симфонии. С каждой минутой нас все больше и больше пленяла музыка. Пламенным музыкальным языком рассказывал Шостакович о мирной родине, строящей социализм, и о фашистских захватчиках, ворвавшихся в нее. Перед нами как бы вырастал объятый пожарищем Сталинград, а перед ленинградцами — их город в тисках голода и смерти. Марш героический сменялся траурным. В поэтический дуэт флейты и первой скрипки вторгалась четкая дробь барабана, раскрывался грозный образ гитлеровской агрессии. В однотонных ударах барабана словно слышались шаги фашистов, ступающих по нашей земле. Резкие, заставляющие вздрагивать звуки труб и валторнов напоминали свист бомб, грохот разваливающихся зданий. Затем опять — спокойная мелодия, подобная русским народным песням. Какие острые, болезненные ассоциации, и при всем том — внутренняя логика, внутреннее единство!

Финал — это реквием по тем, кто пал смертью храбрых в боях за Родину. В заключительных звучных тактах слышалась… нет, нет!.. не только слышалась, но зримо представлялась, как на движущейся киноленте, неистовая борьба советских людей за свободу и независимость.

Как мы поняли, Анна Максимовна обладала врожденным чувством ритма, умела хорошо «читать» музыку. В «семиэтажке», куда после концерта пошла к землякам маленькая ленинградка, мы задержались в вестибюле и вновь заговорили о концерте.

— Я почувствовала внутреннюю связь симфонии с поэзией Ольги Берггольц — моего большого друга, — сказала Анна Максимовна. — На днях Оля прислала мне бандеролью свои стихи с дарственной надписью. Я сотню раз перечитала скромно отпечатанную на желтоватой бумаге книжку, заучила ее наизусть!.. И потом… я не могла оторвать глаз от почтового штемпеля — «Ленинград»!

Она вынула из сумочки тонкую книжку «Ленинградская поэма».

— Посмотрите!

На обороте обложки я прочитал:

«Сестре моей по гневу и печали — милой Ане, — сердечно. Ольга. Январь 1943 г. Ленинград».

— Здесь каждая строка, — призналась Анна Максимовна, — в моем сердце!.. Вот, например, такое восьмистишие:

Сестра моя, товарищ, друг и брат,

Ведь это мы, крещенные блокадой.

Нас вместе называют — Ленинград.

И шар земной гордится Ленинградом.

Двойною жизнью мы сейчас живем.

В кольце и стуже, в голоде, в печали

Мы дышим завтрашним, счастливым, щедрым днем, —

Мы сами этот день завоевали…

— Героическая поэтесса! Под обстрелом, в холоде и голоде писать такие стихи! Скажите, Анна Максимовна, «Литературный современник» перестал существовать? — спросил я.

— Последний номер мы выпустили в декабре сорок первого… У меня отняли что-то очень родное… Война отняла!

И начала тихо подниматься на третий этаж.

«Большое сердце у этой маленькой ленинградки, — подумал я, глядя ей вслед. — Какая-то боль таится в ее душе, о чем она промолчала…»

IV

Опять разъехались: Пенкин — в Частые, я — в Кизел.

Расспросы и рассказы далеко перевалили за время завтрака. Я был радостно взволнован, а Вера настроена пессимистически.

— Ты веришь, «Крепость» поставят? — с ухмылкой спросила она.

— Обком — за, театр — тоже!

— Между словами и делами бывает дистанция солидного размера.

— У людей положительных слово с делом не расходится, — возразил я. — Вот увидишь: все будет…

— Как в сказке! — подхватила Вера в том же тоне. — Какой же ты, Борька, безудержный оптимист!

— Ты не раз мне это говорила. Ну что ж, таким родился, таким помру.

— Я всегда считала, что разумный оптимизм — высокое качество человека, — сказала Мария Яковлевна, тепло посмотрев на меня. — Надо верить, иначе зачем было приниматься за такую пьесу?

— Слышишь, Веруха, мудрую мать?

— Все же, Боря, не кричи «гоп», пока не пересигнешь! — вставила Оля.

Нашу дискуссию прервал телефон. Сестра сняла трубку.

— Борис, тебя!

Звонил Хохряков. Сначала он спросил о причине вызова в обком, потом сипло проговорил:

— Сейчас главный врач больницы сообщил, что положение Поздеева критическое. Надвигается развязка. Все может кончиться в любой час и даже в любую минуту. Надо пойти к нему.

…Поздеев лежал в отдельной палате.

Мы подошли к койке. Михаил Петрович задыхался.

— Где же врач? — спросил я медицинскую сестру.

— Все возможное сделано, — ответила она и вышла.

Глухой стон вырвался из груди Поздеева. Глаза закрыты. Лицо — желтовато-белое. Пальцами одной руки он хватал воздух, словно хотел задержать ускользавшую жизнь. Другая рука, похожая на длинную кость, лежала поверх одеяла.

— Михаил Петрович… — едва слышно позвал Хохряков.

Хохряков повысил голос:

— Михаил Петрович!

Чуть приоткрылись мутные глаза. Пальцем поманил нас:

— Ближе… радио… пожа…

Хохряков включил репродуктор, висевший на стене. Симфонический оркестр исполнял «Ноктюрн» Глинки. То была музыка, зовущая к жизни, к свету, энергичная, Ликующая.

Поздеев откинул одеяло, хотел привстать, но сил не было, свалился на подушку.

— На мне… словно… могильная… плита… — обронил он. — Надо… надо…

— Что надо, Михаил Петрович? — спросил я.

— Ре́монт надо… ремонтировать… людей… на… — Поздеев широко раскрыл глаза — две неподвижные льдинки.

В горле послышались хрипы.

Всей грудью последний раз вздохнул.

Рука, ловившая жизнь, повисла.

— Доктор! — крикнул Хохряков и метнулся к дверям палаты.

Я низко склонил голову…

Шестая глава

I

Апрель… В центральной России весна, на деревьях лопаются почки, сочно пахнет зеленой травой, теплый дождь умывает землю. В Сталинграде, где бои за город продолжались двести дней и завершились триумфальной победой наших войск, на Мамаевом кургане, обильно политом кровью, искореженном осколками снарядов, изрытом воронками от бомб, из страдалицы-земли тянутся к солнцу травинки, на площади Павших борцов жители города сажают цветы (так мне думалось и хотелось!), а на Урале земля еще в холодном покрове. В Кизеле слякотно, почти каждый день мокрый снег.

Радио сообщило, что в Сталинград направляются эшелоны со строительными материалами, продовольствием, одеждой, мебелью, посудой. В Бекетовке (за городом) налаживается выпуск «Сталинградской правды». ЦК ВЛКСМ обратился с письмом к шефам героического города — к каждому комсомольцу:

«Комсомол поручает тебе поднять из пепла город, разрушенный фашистами, и ты не должен знать отдыха, не должен покидать строительных лесов и площадок, пока наш Сталинград снова не станет красивым и цветущим…»

— В Сталинград! Надо в Сталинград! — звал я жену. — Давай, Верочка, сразу снимемся и — айда на Волгу! Не возражаешь?

— Я пешком пойду и жить буду, как все, в землянке!

Но судьба решила по-иному.

Раздался телефонный звонок Жукова.

— Товарищ Дьяков! К нам приезжал Емельян Михайлович Ярославский. Узнал, что вы и Пенкин здесь, предложил командировать обоих в Москву. Захватите свою пьесу. Подробности при личной встрече. Через три дня жду вас в обкоме. Пенкин тоже вызван. До свиданья!

…Опять «семиэтажка», опять обком.

— Дело сложилось следующим образом, — объяснял Жуков. — Наш драмтеатр не может подобрать на роли Ленина и Сталина ни одного артиста!.. Волей-неволей с этим приходится считаться. («Вера как в воду глядела!» — подумал я). Емельян Михайлович рекомендует устроить читку в Москве, в Союзе писателей. Пригласят видных режиссеров и литераторов. Кто-то непременно возьмется ставить вашу пьесу!

— С удочкой на берег? — шутливо спросил я.

— Клюнет! — Жуков засмеялся.

Он с ног до головы осмотрел нас. Морщинистая складка залегла между бровями.

— Товарищ Дьяков вроде как в форме. А вот товарищу Пенкину в таком затрапезном виде ехать в столицу нельзя ни в коем случае! Сейчас же идите в общий отдел оформлять командировки, а я тем временем позабочусь о вас, Михаил Степанович!

Жуков еще раз оглядел Мишу: вылинявшая летняя военная гимнастерка, такие же брюки, сапоги со сбитыми каблуками.

— А что на вас сверху?

— Полушубок с залатанной дыркой на плече и старая ушанка. Беден, как Иов!

Секретарь обкома сочувственно кивнул головой.

Оформив документы, мы вернулись к Жукову.

— Все в порядке? Теперь шагайте к секретарю горкома партии Хмелевскому. Ему дано указание принарядить Пенкина. Все будет сделано сегодня же, за ночь. Завтра, Михаил Степанович, вы себя не узнаете!.. А теперь — особое поручение.

Он раскрыл дверцу шкафа.

— Возьмите этот застекленный ящичек. В нем образцы уральских минералов. Вручите, как подарок обкома, товарищу Ярославскому. Он страстный коллекционер.

— С удовольствием! — сказал Пенкин и осторожно взял на руки тщательную упаковку. — Передать прямо в ЦК или как?

— Созвонитесь с Ярославским. Как он найдет удобным.

Мы вошли в кабинет секретаря горкома. Навстречу поднялся из-за письменного стола усталого вида длинноносый человек с серым и строгим лицом.

— Садитесь, молодые люди!.. Стало быть, надо преобразить? — Он посмотрел на Пенкина. — Да, видец у вас тово… не соответствует назначению! Стало быть, так: ступайте на промтоварный склад (адрес узнаете в секретариате), отберите обувь. Затем, стало быть, — в ателье. Снимут мерку — и дело в шляпе!

Пенкин усмехнулся:

— Шляпы-то у меня как раз и нет!

— Ну-у?.. А чем же голову прикрываете?

— Серая ушанка с «продуванцем»!

— Хм!.. Не знаю, есть ли на складе головные уборы? — Хмелевский пожал плечами, потер лоб. — Возможно, что-нибудь найдется.

— Американский цилиндр со звездочками! — пошутил я. — Тогда, Миша, можешь прямым ходом — в цирк!

Утром на Пенкине — отлично сидящий черный в полоску костюм, серая с галстуком сорочка, желтые из грубой кожи американские ботинки и плащ на подкладке. «Цилиндра» не оказалось, и Мише пришлось нахлобучить потрепанную солдатскую ушанку.

— Джентльмен, и только! — сказал он, разглядывая себя в зеркало. — А ушанка — черт с ней, сойдет, время военное.

От земли шло слабое тепло. Теплело и у нас на душе.

II

Поезд шел к Москве. Рассвет прочертил мутными нитями вагонный коридор.

Быстро надвигалось утро. Под лучами солнца полурастаявшими пластами лежал грязноватый снег. На проталинах красовались синие головки подснежников.

Москва!.. Трамваи переполнены. Втиснуться на ступеньку, конечно, можно, но что станется от застекленного ящичка с минералами?

Побрели на своих на двоих к Старой площади. Щурясь от солнца, вглядывались в дома со следами от бомбовых осколков, с окнами, перекрещенными бумажными полосками, в широкие витрины, многие из которых были заколочены досками или укрыты туго набитыми защитными мешками.

В репродукторе — голос диктора:

«Наша авиация наносит удары по противнику западнее Краснодара… Самолеты гитлеровцев пытаются пробиться к Москве, но отгоняются мощным зенитным огнем… В районе Северо-Кавказского фронта ведутся напряженные бои. Особенно ожесточенные сражения происходят на плацдарме в тридцать квадратных километров, на так называемой Малой земле, где действует героическая Восемнадцатая армия…»

В одиннадцатом часу утра пришли на Старую площадь, к зданию ЦК партии. В Хозяйственном управлении предъявили командировочные удостоверения, сказали — зачем и по чьей просьбе приехали в столицу. Начальник управления позвонил Ярославскому, доложил. Тут же передал мне трубку.

— Здравствуйте, Емельян Михайлович! По вашему предложению нас командировал обком партии.

— Доброе утро! Знаю, знаю… Я дам указание устроить вас с помещением и питанием. Сегодня у меня весь день расписан. Жду вас завтра, в девять утра, на квартире. Адрес возьмете в Хозяйственном управлении.

Нам выдали талоны на обед в столовую ЦК партии, направление в общежитие ЦК на Малой Бронной улице, сообщили домашний адрес Ярославского.

На следующий день, в назначенный час, мы отправились на улицу Грановского. Дверь открыл Емельян Михайлович — с взлохмаченными седыми волосами, в нижней сорочке, в руке — гантели.

— Ваша аккуратность заслуживает всяческого одобрения. Проходите, пожалуйста, и простите, что не в форме: только закончил физзарядку.

Он ввел нас в кабинет, наполненный книгами.

— Богатейшая библиотека! — заметил Пенкин.

— Книги, как писал Белинский, жизнь нашего времени. Они в вечном наступлении, — сказал Емельян Михайлович. — Привезли пьесу?

— А как же! — подтвердил я. — На суд и приговор.

— Я договорился. Читка завтра в клубе писателей.

— Вы — наш покровитель! — не удержался от комплимента Пенкин.

— Смотрите только, чтобы вас там не «покрыли»! — рассмеялся Ярославский. — Это я в шутку. Доброе всегда нужно поддерживать… Ну-ка, что вы мне тут привезли?

Ярославский распаковал ящичек. Под стеклом — разноцветные минералы. Всплеснул руками:

— Замечательно! Трогать жалко, красиво уложены. Он вынимал один за другим образцы, тотчас определял породу.

— Надо уметь ценить все истинно прекрасное, любить природу, ухаживать за ней, как за невестой.

В кабинет заглянула полноватая, небольшого роста женщина.

— Емельян! Ты уморишь товарищей с голоду!.. Здравствуйте!.. Прошу к завтраку.

Мы вошли в столовую. Посреди стола, уставленного едой, торчали в керамической вазе голые прутики.

— Через несколько дней они покроются лиловыми цветами, — пояснила жена Ярославского. — Вчера привезла с Сахалина, была там в командировке. Скажу вам — очарована! Нынешний Сахалин не похож на тот остров ужасов, о котором писал Чехов. Люди готовы были тогда отдать жизнь за одну каплю счастья. Но такой капли не было! Только и ждали, чтобы раскрылись врата смерти. Теперь же на Сахалине распахнуты врата жизни. Я, товарищи, говорю так образно потому, что радостно взволнована всем увиденным. Там строится все наше, социалистическое!.. Почему не кушаете? Ради бога, не стесняйтесь!.. Емельян мне говорил о вашей пьесе. Вовремя ее написали.

Пили кофе, закусывали тонкими ломтиками сыра.

— Нынче искусство служит политике, подчиняется интересам нашей идеологии, — сказал во время завтрака Ярославский. — В этом нет ничего предосудительного или противоестественного. Искусство никогда не было у нас и не может быть «чистым», свободным от человеческих устремлений, страстей, высоких идеалов. Свою благородную миссию оно и сейчас, в годину войны, с успехом выполняет. Ваша пьеса еще раз это подтверждает… Цель нашего искусства — познать правду прошлого, теперешнего и будущего. Вам, литераторам, надо быть сердцеведами!

Ярославский краешком глаза взглянул на стенные часы.

— Мне пора. Могу вас подвезти. Куда вам?

— На улицу Горького, — ответил я.

— Отлично. Едемте!

Автомашина остановилась около «Националя».

— Обязательно сообщите, как прошла читка, — наказал Ярославский.

Улица Горького… Мы медленно шли по тротуару. Гудели сирены грузовиков, шелестели шинами легковые автомашины. Под ритмичный бой барабана шагал в сторону Красной площади пионерский отряд. Около Центрального телеграфа движение перекрыли. На тротуарах толпились москвичи. По проезду Художественного театра, к улице Горького, двигалась траурная процессия: хоронили Владимира Ивановича Немировича-Данченко — руководителя МХАТа, гордость русской национальной культуры. На катафалке — усыпанная цветами урна. За катафалком — корифеи искусства: Москвин, Тарханов, Нежданова, Качалов…

Скорбные звуки духового оркестра.

Позади нас — вкрадчивый женский голос:

— По сторонам глазеете, а старого друга не видите!

Зоя Ивановна Матусевич?!

— Здравствуйте, ребята!.. Вы — на Новодевичье?.. Нет? Тогда давайте низко поклонимся праху Владимира Ивановича и зайдем ко мне. У вас есть время?.. Очень хорошо!.. Я поселилась в Политехническом музее, там же и «Учительская газета». Живу с дочкой!

Наш друг, наша сталинградская Зоя, с ее беспокойным характером, с постоянным желанием все знать, во все вникать!

Поднялись на второй этаж Политехнического.

Посреди более чем скромно обставленной комнаты — печка-буржуйка с трубой, выведенной в окно.

— Всю зиму нас спасала! — Зоя Ивановна указала на чугунку. — Топили старыми архивами, обложками папок… Хотите, угощу лепешками из отрубей? Поджарила на льняном масле. Чудо-блюдо!

— Спасибо, Зоенька. У нас талоны в столовую ЦК, — сказал я.

— Тогда я — пас!

Поведали Зое Ивановне о своей жизни на Урале, о встрече с Аней Рожавиной, о приезде в столицу по предложению Ярославского, о предстоящей читке пьесы в клубе писателей.

— Надеюсь, пригласите?

— О чем речь, Зоя Ивановна! — важно произнес Пенкин. — Ваше мнение весьма ценно.

В комнату вошла девочка со стопкой книг под мышкой.

— Зайка из школы!.. Дочка, ты видишь, кто у нас?

— Конечно!

Зайка знала нас по Сталинграду. Улыбнулась шальными глазами. Бросила учебники на подоконник и тут же выпалила:

— Мама! Хочу на «Сильву». Можно?

— Ох! — вздохнула Зоя Ивановна. — Так и тянет в оперетку, как голодную кошку к рыбе!

— Ну, мама…

— Только не распускай нюни. Иди, бог с тобой!

Зайка благодарно взглянула на мать.

— Есть хочу!

— Сначала вымой руки и поздоровайся с дядями.

— Простите…

Она выскочила в коридор. Вскоре вернулась, поздоровалась с нами, достала закутанную в плед миску и уселась за стол. В каждом ее движении уже проступала самостоятельность.

А мы, разговаривая, унеслись мыслями на Волгу.

Сталинград, Сталинград!.. Пока ты в руинах — ты открытая рана в душе и в то же время, как прекрасно назвал тебя сын датского каменотеса, писатель-коммунист Мартин Андерсен-Нексе, НЕУГАСИМАЯ ЗВЕЗДА НАД МИРОМ! Никогда не забыть твоих зеленых улиц, широких площадей, ветвистых скверов, твоих заводов-гигантов, а главное — твоих людей, рабочих и специалистов Тракторного — богатырей духа, с которыми связала меня журналистская работа, ведь это же целая плеяда героев первых пятилеток!.. А может ли потухнуть в памяти талантливый коллектив драматического театра, в дружбе с которым я родился как драматург? Никогда, ни за что не забыть и тебя, Волга-матушка, утренние зори, золотившие твои воды, твою розовато-сиреневую улыбку в часы вечерних закатов! Ты — родина великого Ленина, целого созвездия имен выдающихся деятелей русской литературы и искусства, ты — зеркало исторических событий, двигавших нашу страну вперед к новой жизни. Ты и теперь несешь в своих волнах победу над злейшими врагами человечества!..

— Вы, наверное, знаете, — говорила Зоя Ивановна, — что в Сталинграде возникло широкое патриотическое движение по восстановлению города. Зачин положила работница детского садика Черкасова. Я о ней писала в «Учительскую газету». Изумительно энергичная женщина!

— Ее бригада, кажется, первым долгом взялась за Дом Советов? — спросил Пенкин.

— Да, да, начали с площади Павших борцов. Тысячи сталинградцев разбирают руины… Я, ребята, тоже всматриваюсь и в минувшее, и в даль годов. Мне видится оживший красавец — город на Волге — в цветах, в зеленом кольце, которое мы с вами частенько воспевали в «Сталинградской правде»…

Вдруг Зайка продекламировала:

Измучен, изрыт блиндажами,

Но трижды любим и такой —

Ты будешь сиять этажами

Над русской привольной рекой.

— Запомнила, дочка? — Зоя улыбнулась. — Угадайте, чьи стихи?.. Степана Олейника!

— Так он же вместе с нами был и в Сталинграде, и в Паласовке! — сказал я. — Прекрасный журналист, поэт и сатирик!

— Я прочел в «Правде», что израненный Ленинград прислал сталинградцам два эшелона подарков! — восторгался Пенкин.

— А ивановские текстильщицы — сорок тысяч костюмов!.. Новосибирцы — больше тысячи тонн угля! — дополнила Зоя.

Поглощенные воспоминаниями и мечтами, мы не заметили, как пролетело время.

Простившись с Зоей и Зайкой, отправились в столовую ЦК партии.

Наспех пообедали. При выходе столкнулись с Филипповым.

— Александр Гаврилович?!

— Борис!.. Миша!.. Ну что вы там, как вы там?

— Спим и видим Сталинград!

— «Сталинградку» печатаем в Бекетовке.

— Слыхали. Обрадовались.

— Жизнь в городе налаживается. Посветлело всюду!

— Неужели электричество?

— Конечно! Сперва прислали из Москвы энергопоезд. Поставили на железнодорожных путях в городе, возле заводов…

— Вроде «микроГЭСа», да?

— Точно! Осветились предприятия, заработали станки, вспыхнули лампочки и в землянках. А сегодня уже вовсю дымят трубы СталГРЭСа!

— Чудо, и только!

— Даже английская «Айриш таймс» недавно писала, что хотя время чудес как будто бы и прошло, но подвиг русской армии у стен Сталинграда несомненно относится к области чудес.

— И возрождение — тоже чудо. На передовой линии, должно быть, комсомольцы?

— Не только. Они, разумеется, горячие заправилы. Работают вернувшиеся в город и стар и млад. Всех объединила любовь к Сталинграду, все тянутся домой… не в пример вам, ха-ха!

— Не подковыривай, пожалуйста, Александр Гаврилович, не терзай нам души!

— Не обижайтесь, я по-дружески!.. «Сталинградка» вскоре вернется в город. Приезжайте! Двери открыты!

— Не от нас зависит. Подхвачены вихрем времени.

— Помогу.

— Давай!

Вышли на улицу. Легко дышалось от мягкого воздуха никогда не умирающей и каждый год приходящей весны…

III

В клубе писателей нас встретил Иван Иванович Чичеров. С ним я был знаком с 1935 года. Он много лет работает в Союзе писателей, проводит встречи с драматургами, он — их друг, организатор творческих дискуссий и по-деловому помогает начинающим авторам.

Пощипывая черную, как уголь, бородку клинышком, Чичеров объяснил:

— Не так-то легко было собрать слушателей. Но все же человек десять — двенадцать, полагаю, придут. Что же касаемо режиссеров, то никого, к сожалению, не удалось «завербовать»: одни уехали с концертами на фронт, другие по горло заняты репетициями.

Сколько пришло на читку — мы не подсчитали. В Дубовом зале клуба за столом сидели в большинстве неизвестные нам литераторы. В отдалении уселась Зоя.

Читал я, а Пенкин наблюдал за реакцией слушателей. Как потом он сказал, реагировали по-разному: кто-то снисходительно улыбался, кто-то, сдвинув брови, строчил карандашом в блокноте, были и такие, что, отвалившись на спинку стула, всей своей позой выказывали удовлетворенность пьесой.

Часа через полтора чтение окончилось.

— Начнем словопрения! — объявил Чичеров.

Первым поднялся с места драматург Ромашов — мой давний знакомый. Он говорил о патриотическом дыхании «Крепости», об удачном, на его взгляд, реалистическом, отнюдь не идеализированном образе царицынского рабочего Калугина, о правдиво найденных чертах в характерах вождей. Борис Сергеевич дал ряд чисто профессиональных советов, упрекнул в частых и длинных монологах, сдерживающих динамику действия.

Выступило еще несколько писателей. Говорили они примерно в том же духе, как и Ромашов, но двое ударились в общие теоретические рассуждения. Один (в очках и военном костюме) с непроницаемо важным видом подчеркнул: «Настоящий художник, а тем паче драматург, должен… э-э… с наибольшей адекватностью и наибольшей силой… э-э… выражать идею эпохи, сочетать, как призывал еще Лессинг, типическое с индивидуальным». Другой (тонкошеий, с пробивающимся пушком на подбородке и с энергичными чертами лица), ссылаясь на Луначарского, отметил, что советская новая литература, и, в частности, драматургия, значительно возрастает в своем качестве. А если кому кажется, будто она еще похожа только на траву, так это и дуб, когда он мал, похож на траву, а вот дайте время, указывал Анатолий Васильевич, и дерево вытянется до степени кустарника, до роста самых старых дубов и еще перерастет их, достигнув такой высоты, на которую нельзя будет и посмотреть без того, чтобы шапка не свалилась.

В зале засмеялись, аплодировали цитате Луначарского, но к нам она никакого отношения не имела.

Затем поднялся представитель Главреперткома Бабин — сухопарый, с торчащим на голове клочком русых волос.

— Я, в общем-то, присоединяюсь к мнению предыдущих ораторов, но должен заметить: пьесу мы сможем принять к рассмотрению после того, как с ней ознакомится главный ее персонаж — товарищ Сталин. Пьеса по составу действующих лиц (в ней еще и образ Климента Ефремовича Ворошилова) не совсем, понимаете, обычная. Ее актуальность не подлежит сомнению, однако…

Бабин закашлялся. Что должно было следовать за «однако», мы так и не услышали.

— И последнее, — заключил он. — Авторам следует учесть высказанные замечания и пожелания.

Чичеров поблагодарил выступавших и закрыл обсуждение.

— Переговорю с Фадеевым, — пообещал Иван Иванович. — Он сейчас на фронте, в конце мая заглянет в Москву. Торопиться не будем.

К нам подошел Тюрин, редактировавший в конце двадцатых и в тридцатые годы комсомольские газеты в Воронеже и Сталинграде. Журналистского таланта, инициативы, глубокого знания литературы ему не занимать. Долго трясли друг другу руки. Тюрин теперь в Москве — главный редактор издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

— Приятно встретить земляков! — сказал он, сверкнув очками, помогавшими ему преодолевать близорукость.

— Взаимно, Михаил Иванович! — улыбнулся Пенкин.

Тюрин отвел нас в сторонку:

— Как-то вспоминал вас. Думаю, живы ли, куда, черти, улетели, где приземлились?

— Куда же мы денемся, Михаил Иванович, — заметил я. — На фронт не взяли, но для фронта работаем. Как в старину говаривали: с родной земли, умри, не сходи!

Тюрин попросил нас (а вернее — обязал) прийти к нему в издательство 4 мая, во второй половине дня. Зачем — молчок. Озадачил.

— Буду ждать непременно! — настойчиво повторил он.

С раскрасневшимся от волнения лицом меня схватила за руку Зоя:

— Сообщи Ярославскому! Он же просил!

Разыскав телефон в одной из комнат клуба, я позвонил Емельяну Михайловичу, рассказал о читке и, в частности, о выступлении Бабина.

— Разумно! — послышалось в трубке. — Если потребуется мой отзыв или развернутая рецензия, охотно напишу!

Такое обещание окрылило меня. (Тогда и в мыслях не было, что это последний разговор с Емельяном Михайловичем, вскоре умершим.)

— Ну что вам еще нужно?! — обрадованно сказала Зоя Ивановна. — На вашем месте, ребята, я предварительно поговорила бы с Фотиевой.

На другой день мы пришли к Лидии Александровне.

Встреча была теплой, дружеской. Мы сразу начали рассказывать о читке пьесы.

Лидия Александровна, слушая, сосредоточенно что-то записывала в блокнот.

— А как отнеслись слушатели к сценам с Лениным?

— Никаких замечаний!

— Хорошо помню вашу пьесу, особенно сцену в кабинете Владимира Ильича. У меня, знаете, есть некоторые пожелания. Я пыталась связаться с вами, но война мешала: где вы, что с вами — не знала. Если не поздно, хотелось бы кое-что сказать.

Она раскрыла блокнот.

— Никак не поздно! Мы будем только благодарны!

Фотиева поведала нам о таких типических деталях к образу Ленина, что я и Пенкин, обмениваясь горящими взглядами, нетерпеливо заерзали на стульях («Скорей, скорей все это надо внести в текст!»).

— В кабинете Ленина, — говорила она, — на зеркале голландской печки висело объявление — «Курить воспрещается». В пьесе это предупреждение обыгрывается, но тут было упущено важное. После ранения Владимира Ильича врачи настаивали на том, чтобы он не работал в накуренной комнате. Он мне и предложил вывесить табличку. Однако приходившие в кабинет товарищи не всегда выполняли такое требование.

— Это же замечательная подробность! — выпалил Пенкин.

— Слушайте, слушайте, что последовало за этим. В один из дней посетители так накурили, что хоть топор вешай! А Владимир Ильич постеснялся им запретить, они очень нервничали, папиросы успокаивали. Совещание было острым, длилось не один час. Владимир Ильич после совещания открыл форточку, вызвал меня и сказал, что, ежели мы не умеем добиться, чтобы распоряжения выполнялись, надо эту табличку в кабинете снять, дабы не компрометировать распоряжения! Я так и сделала. Включите этот эпизод в пьесу.

— Хорошо! Он будет к месту, — согласился я.

— И еще. Ленин резко порицал склонность отдельных работников наркоматов браться за все на свете, — продолжала Лидия Александровна, — и ничего не доводить до конца, подменять дело разговорами, а работу — дискуссией. И при этом большое внимание уделял нормализации труда чиновных людей. Однажды он предложил провести перепись московских служащих, говоря, что наш аппарат (имелись в виду наркоматы) такая мерзость…

— Так и сказал?! — удивился Пенкин.

— Да, именно так. Такая, мол, мерзость, что аппарат надо чинить радикально, а без переписи такое невозможно. Между тем, указывал Владимир Ильич, в ЦСУ царит академизм: сидят и пишут «томы», а о насущном не думают… Точные слова по этому поводу вы найдете, если память мне не изменяет, в двадцать пятом томе Ленинских сборников. Вы такой «краской» воспользуйтесь в той сцене, где Владимир Ильич распекает одного деятеля — забыла кого именно — за болтовню, за длинную речь на заседании как за неправомерную трату времени. Вы помните это место?

— Еще бы! — подтвердил я.

— Потом у вас сказано, что Владимир Ильич подошел в кабинете к окну и опустил штору. К вашему сведению, дорогие товарищи авторы, на дверях и окнах в кабинете Ильича не было драпировок. Он их не любил и никогда не позволял опускать штору, как будто ему было тесно и душно в комнате, отделенной от внешнего мира спущенными на окнах шторами.

— Любопытная деталь. Спасибо, Лидия Александровна, — поблагодарил я.

— Но самое главное, и вы, пожалуйста, оттените эту мысль в разговоре Владимира Ильича с товарищем Сталиным, состоит в том, что представители Советской власти на местах, опираясь на широкие массы, должны передавать этим массам всю правду теперешнего положения, как бы оно тяжело временами ни было.

Еще многие детали уточняла Лидия Александровна, приводила характерные факты. Для нас было крайне интересным, например, что Владимир Ильич, вспоминая о подпольных годах, называл свою сестру Марию Ильиничну «медвежонком» (это есть в нашей пьесе). Почему? То была ее партийная кличка. Или то, что замечательным свойством Ленина было уменье поднимать работника в собственном сознании, уважать в каждом человеческую личность, он считал гнусным, недостойным советского гражданина и коммуниста быть грубым с человеком, который стоит ниже по положению и потому не смеет ответить. А самой Фотиевой Владимир Ильич наказывал, как своему секретарю, что она должна быть для наркомов (те работают беззаветно, но часто бывают беспомощны в вопросах устройства своего быта) и матерью, и сестрой, и нянькой.

— Лидия Александровна! Мы не знаем, как вас и благодарить за все откровенно рассказанное нам! — Пенкин с трудом сдерживал радостное волнение.

— Откровенный разговор, товарищи, всегда помогает жить и творить, к тому же многое проясняет, — сказала Фотиева, подняв на авторов светлые глаза.

На секунду призадумалась.

— Хорошо, если успеете дополнить сцену с Лениным, это еще больше укрепит вашу «Крепость»! — Фотиева мягко улыбнулась. — Приходите ко мне, товарищи. Постараюсь помочь.

Выходим на улицу, втискиваемся в толпу москвичей. Идут, торопятся люди; гудят, громыхают, сливаясь с человечьим многоголосьем, военные грузовики; скрипят тормозами, сигналят легковые авто; скрежещут гусеницами по асфальту машины-тягачи; дребезжат трамвайные звонки; высоко в небе жужжат самолеты; мигают зелеными, красными, желтыми совиными глазами светофоры; что-то пронзительно воет, похожее на тревожную сирену (ах, это мчатся куда-то пожарники!). Короче говоря — сплошная круговерть! Так и кажется, что весь земной шар бешено вращается в вихре войны, содрогается от взрывов бомб и снарядов, от воплей и стонов убиваемых и раненых и все на земле ходит ходуном, кишмя кишит. А где-то там, в огромном красном зареве, слышится победное русское «ура-а-а-а!». И коричневые чудовища, со свастикой на рукавах, с инстинктами зверей, с разинутыми в страхе и ярости ртами, бегут под ударами наших войск и падают в раскрывшиеся перед ними могилы… Но еще не все бегут, не все падают, не у всех еще вырваны клыки из пасти. Они еще опасны, эти безумцы, задумавшие прибрать к рукам весь мир.

У меня кружится голова. Я схватываю Пенкина за руку.

— Что с тобой? — озабоченно спрашивает он.

— Ничего, ничего, просто так… Тебе не кажется, Миша, что мы со своей пьесой как на качелях: то вверх, то вниз, то вверх, то вниз?

IV

Первомай 1943 года.

Убранные кумачом улицы и площади. Флаги на здании ГУМа. Портреты Ленина и руководителей партии и правительства.

Моросит солнечный дождь… По радио передали, что 29 апреля началось наступление войск Северо-Кавказского фронта. Войска 58-й армии, сломив сопротивление вражеской обороны, захватили станицу Крымскую. На Малой земле все еще ведутся ожесточенные бои 18-й армии с гитлеровцами.

После демонстрации мы с Пенкиным прошлись по Тверскому бульвару. Там — книжный базар. Читатели окружили Алексея Толстого и Сергея Михалкова, просили автографы. Оба охотно их раздавали.

Михалков в военной шинели и фуражке возвышался над толпой ребятишек, замкнувших его в плотное кольцо. Семь лет назад было выпущено отдельной книжкой его стихотворение для детей «Дядя Степа». Оно продолжало оставаться самым популярным в детской литературе последних лет настолько, что дети обращались к Сергею Владимировичу запросто:

— Дядя Степа, подпишите!

— И мне подпишите, дядя Степа!

— Дядя Сережа-Степа, подпишите!

Десятки детских рук тянулись к поэту, творчество которого высоко оценили такие мастера литературы, как Фадеев, Маршак, Корней Чуковский.

— Давайте, давайте!.. Еще кому?.. Давайте!

Я подошел к Толстому. В светлом костюме и черном берете, из-под которого ложились на уши темные с проседью волосы, он возвращал «Петра Первого» со своим автографом девушке, трепетно на него глядевшей.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич!

Он исподлобья посмотрел на меня:

— Здравствуйте.

— Не узнаете?

— Нет. — Толстой снял очки, прищурился.

— Помните, на режиссерской конференции в тридцать девятом году я позволил себе немножко вас покритиковать?

— Ах, вон кто! Да, да. Хлестнул по мне ленинской цитатой!

— Алексей Николаевич, ну зачем так — «хлестнул»? Напомнил…

— Ладно, ладно… Ваша фамилия… э-э-э… Простите, запамятовал.

— Дьяков.

— Так это вы изволили на днях в клубе писателей читать пьесу об обороне Царицына?

— Я и мой соавтор Пенкин.

— Мне звонил по телефону об этом Емельян Михайлович Ярославский. Он имел какое-то касательство к пьесе?

— Был ее редактором.

— Ага!.. И Чичеров Иван Иванович приглашал на читку. Но не смог, застрял в Гослитиздате. Весьма сожалею, весьма. Тема для меня, как вы знаете, близкая… Вы знаете что? Приходите-ка в клуб писателей четвертого мая. Будут «судить» мой роман «Оборона Царицына».

— Судить?!

— А вы знаете, что слово «критика» — греческое? В переводе на русский: судящий. К вашему сведению, услышите от меня и от других, думаю, небесполезные для вас суждения. Приходите!

— Спасибо за приглашение. Непременно!

— Прошу, прошу!

Толстой занялся очередным читателем, просившим автограф.

Я вернулся к Пенкину. Он слышал мой разговор с Толстым.

— Обязательно пойдем! — сказал Миша. — О какой конференции ты говорил Алексею Николаевичу? Какой цитатой его «хлестнул»? Ничего не знаю…

Мы пошли дальше по бульвару, к Никитским воротам.

— Летом тридцать девятого, — рассказывал я, — Всероссийское театральное общество пригласило меня, как местного драматурга, участвовать в Первой Всесоюзной режиссерской конференции. Кого я там только не встретил: Завадского, Михоэлса, Радлова, Бабочкина, Берсенева, Софью Бирман, Мордвинова, Акимова (всех не назовешь!) — мозг советского театра! Я был внесен в список выступающих в прениях и получил слово. В конце своей пространной речи заявил, что ни в коем случае не могу согласиться с тем утверждением о зрителе, которое мы услышали от Алексея Николаевича Толстого. Напомнил слова Ленина, приведенные Горьким в воспоминаниях о Владимире Ильиче. (Ты, Миша, знаешь их!) «Ленин говорил, — обратился я к залу, — об одном писателе: «Грубоват. Идет за читателем, а надо быть всегда немножко впереди». Думаю, что мы можем также сказать, что драматург должен идти впереди зрителя и обязательно вести его за собой». Раздались аплодисменты.

— Ну и осмелел ты!

— А чего в самом деле?! Я не из тех, кто поджимает хвост перед авторитетами. Критику у нас должны все уважать!

— Верно. Но не все ее любят.

— Тоже верно!.. Я сошел с трибуны. Толстой даже не посмотрел на меня. Кончилось заседание. Выхожу в коридор и вижу: прямо на меня движется могучая фигура Толстого. Я, естественно, попятился. Он подошел вплотную и, улыбаясь, сказал: «Ай, моська! Знать, она сильна…» Захохотал, легонько хлопнул меня по плечу и двинулся к выходу.

Пенкин смеялся:

— Протаранил тебя!

Весь вечер мы провели в общежитии. Шумел дождь, грохотал гром. На улицах — тщательная светомаскировка. Хотя нас и пригласила Зоя, но ни к ней, ни к кому и вообще никуда не хотелось идти. Полуживые от усталости и переживаний, мы лежали на койках и гадали, как быть дальше с нашей «Крепостью».

После длительного раздумья Пенкин, бросив в пепельницу недокуренную папиросу, сказал:

— Нет, к Фотиевой не пойдем.

— Почему? Упускать такую возможность?! Да ты что?! Лидия Александровна очень звала, хочет помочь! Мы внесем добавления в пьесу…

— Все равно — нет!

— Не узнаю тебя! Становишься, братец, ипохондриком… Или тобой овладела неодолимая застенчивость? Или ты…

— Остепенись!.. Не надо прибегать к протекции, да еще в приватном порядке… Подумают: ох и ловкачи!.. Да не только подумают… Такой пинок можем получить, что ой-ой! И заслуженно.

— Хм!.. Ты думаешь?

— Определенно!

— Да-а… Пожалуй, ты прав, Миша!.. Прости за «ипохондрика»!.. Полезно, оказывается, иметь наряду с горячим сердцем еще и холодную голову!

V

Тюрин сидел в кожаном кресле с высокой спинкой и читал рукопись. Он приходил в «Молодую гвардию» ранним утром и уходил поздно вечером, унося с собой недочитанное.

— А, пожаловали?.. Очень хорошо! — Он весело взглянул на двух приятелей. — Не будем терять время, идемте к директору Близненкову.

За письменным столом человек с тусклым лицом подписывал документы.

— Андрей Владимирович, привел земляков! — объявил Тюрин. — Знакомься!

Близненков вышел из-за стола, поздоровался.

— Садитесь, пожалуйста.

Вернувшись в кресло, обратился ко мне:

— Вы хотели бы работать у нас ответственным редактором художественной литературы?.. Михаил Иванович рекомендует.

— Художественной литературы?..

— Да. Одним из редакторов.

— Спасибо за предложение, Андрей Владимирович, но…

— Что — но? — перебил Тюрин.

— У меня маленькая, но семья! Приземлились на Урале.

— Ну и что? — не понял Близненков.

— Где жить в Москве?

— Первое время устроитесь в подмосковном поселке Перловка, на издательской даче, а затем утрясем вопрос и с городской квартирой.

— Как-то неожиданно… с бухты-барахты в ответственные редактора!

— Вовсе не с бухты-барахты, как изволили сказать. Вы нам нужны. Работа вас увлечет. Наши книги в основном идут на фронт. Часто выпускаем их «молниями». Против вашей кандидатуры в ЦК комсомола возражений нет.

Тусклость с лица Близненкова сошла, он говорил спокойным, размеренным голосом.

— Более того, вас обоих ждет секретарь ЦК, — сказал Тюрин. — Четвертый этаж.

— И меня? — Пенкин сделал большие глаза.

— Я же сказал — обоих! Сейчас же без дальних размышлений идите на Маросейку, пропуска заказаны.

— Без нас нас женили? — понимая, что вопрос согласован, смущенно произнес Пенкин.

— «Свадьба» в июне! — засмеялся Тюрин.

В приемной Цекамола сидела девушка — технический секретарь.

— Как о вас доложить? — спросила она.

— Дьяков и Пенкин, — подсказал я. — Нет, нет! Скажите… Орест и Пилад!

Девушка недоуменно взглянула на меня, вошла в кабинет и тут же вернулась.

— Пожалуйста!

Мы переступили порог, и я… усиленно стал тереть глаза: не видение ли?.. Посреди кабинета стоял в гимнастерке цвета хаки, в такого же цвета галифе и в старательно начищенных хромовых сапогах Филипп Наседкин.

— Здорово, неразлучные друзья!

— Филипп?!

Крепкие мужские объятия.

— Не один раз бывают в жизни встречи! — сказал Филипп и предложил сесть. — Все о вас знаю. Подготовил решения бюро ЦК. Ты, Борис, будешь в издательстве, крышу тебе и семье найдут в Перловке, а Михаил Степанович — у нас в аппарате, инструктором отдела печати.

— И тоже в Перловке? — спросил Миша с кислой миной. — У меня жена и двое соловьев-разбойников.

— Нет. В нашем «ответственном» общежитии, в Комсомольском переулке. Будем считать проблему с «Орестом и Пиладом» решенной, — заявил, улыбаясь, Наседкин. — Забирайте семьи и к первому июня — на места!

— Филипп, что же это такое? Так сразу?

— Что это такое? — повторил он мой вопрос. — Это использование кадров по их прямому назначению. Вы, товарищ Пенкин, мне известно, работали в Сталинградском обкоме инструктором по печати, к тому же театральный критик, теперь нам нужны. А Бориса я знаю еще с первых моих шагов в литературе.

— Встретились на «Зеленом поле»! — напомнил я.

— Такое, знаете, «поле»… чтобы перейти его, потребовалось многое пережить. Нынче пишу очерки, повести, задумал большой роман. Работаю, конечно, урывками, по ночам да воскресеньям. Не могу не писать!

— Такое слышать приятно, — сказал я. — Литературное творчество — ось жизни.

— Лев Толстой писал в дневниках, что он работает с таким увлечением, что даже сердце замирает! — заметил Пенкин.

— Тоже, сравнили с Толстым! — засмеялся коротким смехом Наседкин.

— Я не сравниваю, Филипп Иванович, а говорю вообще об искусстве как об эстетическом наслаждении, которое ни с чем нельзя сравнивать, хотя всякое подлинное творчество — довольно-таки каменистые ступени.

— Судя по вашим размышлениям, Михаил Степанович, я вижу, что вы в Цекамоле будете на своем месте!

— Мне только остается, Филипп Иванович, поблагодарить за доверие.

Разговор перешел на другие темы.

Мы рассказали о трагическом дне — 23-м августе в Сталинграде, о трудовых сражениях на Урале. Наседкин — коротко о себе. Выяснилось, что Филипп, отработав на Северном Кавказе, в Ольгинской МТС, заместителем начальника политотдела по комсомолу, руководил в Киеве отделением «Комсомольской правды», был секретарем ЦК комсомола Украины, а с 1936 года — в Москве, второй секретарь Цекамола. Нагрузка огромная: оргвопросы, кадры, финансы, хозяйственные дела… С начала войны — комиссар Главсевобуча СССР, занимался военной подготовкой населения. Одно время потерял зрение. Потом восстановил, но все же в глазах не исчезает какая-то думка. Известный окулист профессор Филатов сказал, что, быть может, придется прибегнуть к методу тканевой терапии.

Телефонный звонок прервал беседу: Филиппа вызывали в орготдел ЦК партии.

Подхлестнутые происшедшим мы ринулись на телеграф. Послали депеши женам. Я телеграфировал: «Назначен редактором «Молодой гвардии» тчк Обеспечивают меблированной квартирой тчк Готовьтесь переезду тчк Выезжаю завтра тчк Борис». Мне нравились эти «тчк», я их с удовольствием расставлял, полагая, что они делают официальней мою весть. Согрешил: вместо «дачи» написал «квартиру». Хотелось порадовать! Был в каком-то дурашливом настроении…

VI

Вечером того же дня «Орест и Пилад» пришли на обсуждение трилогии Алексея Толстого.

Дубовый зал клуба писателей переполнен. Мы протиснулись сквозь лабиринт занятых стульев к лестнице, ведущей на антресоли, уселись на верхней ступеньке.

Сотня голосов!.. Впечатление, что все одновременно говорят. Совсем иная картина, нежели во время читки нашей пьесы.

Алексей Николаевич в белой рубашке с отложным воротником стоял за столом, накрытым зеленой скатертью, и попыхивал трубкой. Но вот он поднял руку, гвалт прекратился. Толстой сел в кресло, надел очки в тонкой золотой оправе, развернул книгу и сразу же заговорил о трудностях жанрового синтеза, к которому он прибегнул, работая над «Хлебом», включенным в трилогию. В зале было тихо, однако не все можно было услышать на верхней ступеньке лестницы. Алексей Николаевич, торопясь, глотал отдельные слова. Одна фраза, задевшая за живое меня и Пенкина, отчетливо прозвучала в ушах: «…на такой стезе легко и споткнуться».

Память вернула жаркое лето тридцать шестого года в Сталинграде…

(Швер принес из крайкома партии новость: в Сталинград на теплоходе «Урицкий» приезжает Алексей Толстой. Надо готовиться к творческой встрече.

Все засуетились. Как на грех, в редакции не оказалось портрета писателя. Где достать?.. Кто-то подсказал: в городской библиотеке. Прибежали туда. Есть портрет в деревянной раме, под стеклом. То, что и надо!.. Привезли портрет на «чердак» (так у нас прозвали конференц-зал на третьем этаже, под самой крышей), приладили к стене рядом с портретами Горького и Серафимовича.

Толстой в черном берете, в белой рубашке с широким отложным воротником, опираясь на палку и дымя трубкой, грузно поднимался на «чердак». Вслед за Толстым и Швером длинной цепочкой тянулись сотрудники «Сталинградской правды», «Молодого ленинца», местные писатели и литкружковцы. Посмотрев на хлебосольный стол, Алексей Николаевич по-смешному выпятил нижнюю губу, вздохнул:

— О-у-у-х-х!.. Сюда-то я взобрался, а вот отсюда… гм, гм!

И вдруг увидел свой портрет. Нужно же было такому случиться: уборщица, вытирая пыль, скосила раму и не поправила!

— Что же… так небрежно? — с шутливой укоризной сказал Толстой, кивнув на стену.

Швера бросило в жар.

— Это… — заикнулся он, — это… при виде вас, Алексей Николаевич, портрет от неожиданности шевельнулся!

— Находчивый редактор, ничего не скажешь! — Он обнял Швера за плечи. — В жизни бывают перекосы похлеще!

Я вскочил на стул и поправил раму.

Толстого усадили на председательское место, в старое, лоснящееся кожаное кресло. Он положил перед собой папку, стянул с головы берет.

— Фу-у, и жарища! — Отдуваясь, вытер платком лоб. — А на Волге — благодать! Выйдешь на палубу — и всего тебя ветерок освежит и зарядит душу!.. Кажется, нарзан? — Он наполнил стакан минеральной водой, выпил до дна, провел ладонью разом по рту и подбородку. — Хорошо-о-о! — Подымил трубкой. — Пять лет назад я был в Сталинграде с писателем Вячеславом Шишковым. Тогда на площади Павших борцов (теперь ее не узнать: какие здания, какой сквер!) лежал булыжник, мы ходили в тучах пыли. У нас губы пересохли, но жажду не могли утолить: нигде воды не было! Нынче город же совершенно преобразился. Даже нарзан есть!

— И не только нарзан! — Швер крякнул.

— Вижу, вижу… Гостеприимно!

Толстой подбил густые распавшиеся волосы, обвел зорким взглядом сидевших в зале:

— Нуте-с, так… Полагаю, сюда собрались товарищи, знакомые с моим творчеством?

— Безусловно! — подтвердил Швер.

— Вот вы, например, что читали из моего? — Толстой вопрошающе посмотрел на сотрудника «Молодого ленинца».

Тот завертелся на стуле.

— Все! — выпалил он.

— Не верю.

— Ей богу, все, Алексей Николаевич! — не сдавался сотрудник. — Влюблен во многих ваших героев! И в красивых, и в хромых!

— Хм, комплиментщик!.. А вы что читали?.. А вы?.. Вы?..

Он обращался то к одному, то к другому участнику встречи, оставался доволен ответами.

— Стало быть, с манерой моего художественного письма вы знакомы. Но я приехал не допрашивать вас и выслушивать комплименты. Хочу прочитать отрывки из начатого романа «Оборона Царицына»[22].

— Внимание, внимание, товарищи! — призвал Швер.

Толстой вынул трубку изо рта, сунул в пепельницу, раскрыл папку и опять всех оглядел.

— Прежде всего небольшое вступление. Дело в том, что мысль о романе «Оборона Царицына» возникла у меня не случайно. Вообще в искусстве не должно быть ничего случайного. Искусство всегда должно пахнуть плотью, дышать революцией, быть искусством нового человека. Искусство — это колоссальное здание, все время растущее ввысь, произведения художников всех жанров — это его неисчислимые кирпичи!.. Роман «Оборона Царицына» представляется мне как связующее звено между второй и третьей частями «Хождения по мукам». Трилогия, мягко говоря, была бы неполной, без пульса, если бы я прошел мимо эпопеи на берегу Волги. Царицынская тема проникла ко мне в сердце, в кровь. Прошлогодней осенью я признался Алексею Максимовичу Горькому, что так захвачен материалами, аж дым идет из головы! — Толстой улыбнулся. — Так вот, эта самая творческая взволнованность и привела меня по голубой дороге в Царицын-Сталинград. Хочу на месте проникнуться романтикой событий, прощупать их, так сказать, «вещно», ни на волос не отступая от исторической обстановки тех лет. Такая уж, знаете, моя субъективная писательская привычка.

Он надел очки, перевернул несколько страниц рукописи и в задумчивости припал к спинке кресла.

— Сегодня я осмотрел под Сталинградом заросшие травой окопы, — выдержав небольшую паузу, продолжал Толстой, — обозрел широкую полынную степь. И, поверьте, в моем соображении вдруг загрохотала степь, зазвенели удары сабель — сплеча и наотмашь! — заблестели на солнце клинки, заревели голоса атакующих. Словом, полная картина боя! Внутренним зрением я видел, как из пыльной мглы идут на врага герои Царицына — во весь свой богатырский рост!.. — Толстой шумно вздохнул. — Завтра с товарищем Свэновым (мы знакомы еще по «Известиям») поедем в Нижний Чир, к красному партизану-казаку Парамону Куркину, чтобы «пощупать глазами» Рычковский мост. Его взорвали белые, а ворошиловцы под огнем врага восстановили.

Резким движением Алексей Николаевич снял очки. Поставил руку на подлокотник кресла, уголком рта прикусил дужку.

— Хлеб, хлеб, хлеб! — проскандировал он. — «Хлеб во спасение Республики Советов!» — этой мыслью я прошью весь роман. Падение Царицына в восемнадцатом году обрекло бы страну на страшнейший голод, ударило бы ножом в спину революции!.. Задачу я поставил, товарищи, сверхтрудную: сочетать документальность, публицистику и элементы очерка с жанром романа, подлинных героев и лиц исторических — с вымышленными персонажами. Что-то в этом роде я уже сделал в «Черном золоте», но тут, скажу вам, дознал трудностей ой-ой-ой!.. Воссоздать образы Ленина, Сталина, Ворошилова, да так, чтоб это были живые люди, именно люди, а не фигуры, — весьма сложно, как вы понимаете… Итак, слушайте и разумейте, языцы!

Он укрепил очки, протянул по столу руки, как бы обнимая рукопись, и начал читать.

Мне виделся степной городок Луганск… Митинг на машиностроительном заводе Гармана… Слышался взволнованный голос Ворошилова…

Алексей Николаевич встал, отодвинув кресло. В одной руке держал страницу рукописи, а другой как бы рубил воздух, отсекая одно слово от другого.

«На косматой лошаденке Ворошилов врезался в толпу бегущих.

— Стой! Такие-сякие! Назад! Бокун! Солох! Прохватилов! Кривонос! Вертелся, как черт, среди бойцов: круглые глаза… кричащий рот… взмах лошадиной гривы… цепкая рука, рванувшая рубаху… оскаленная лошадиная морда… револьвер прямо в глаза… Ругался, хватал, толкал… — Стой! Убью! Вперед… За мной!»

Дочитав главу, Толстой опустился в кресло, зажег потухшую трубку.

Все были как бы окутаны молчанием.

— Получилось что-либо путное, а?.. Уморил вас? — спросил Толстой.

Раздались возгласы:

— Нет, нет!

— Интересно!

— Читайте дальше!

Он, воодушевившись, читал…

Постепенно сгущались сумерки. Вдруг стекла окон сделались огненными. Мимо редакции, к площади Павших борцов, двигались демонстранты. В руках — факелы, транспаранты. Качались мохнатые шапки пламени. Слышались выкрики: «Мы с вами, пролетарии Испании!» «Долой кровавый фашизм!»

Толстой взбудоражился:

— Идемте, товарищи, на площадь!.. Все идемте!)

Пока я, обуреваемый воспоминаниями, сидел, как прикованный к месту, выступления в клубе писателей закончились.

— Слышал? — Пенкин повернул ко мне голову.

— Что?

— Как что? Выступления?

— Да, да.

— Что — да, да?

— Не все слышал.

— О чем думал?

— О нашей пьесе.

— Н-да… Есть над чем призадуматься… Почти все делали осторожные замечания. Я многих тут не знаю, но кто тот, что слева, у дверей, в военном? Глаза все жмурит…

— Писатель Исбах.

— Это он написал в тридцатом году повесть «Крушение»? О борьбе с троцкистской оппозицией?

— Он, он.

— Так вот, Исбах упирал на изобилие хроники… И насчет образов Ленина и Сталина. В них, мол, еще наличествует плакатность. Так и сказал! Смелее всех!

— А Толстой как реагировал?

— Ты где был: в зале или витал в облаках? — нетерпеливо спросил Пенкин.

— И в облаках, и в конференц-зале «Сталинградской правды», семь лет тому назад…

— А-а-а-а… Толстой сказал, что рисовать карандашом гораздо легче, чем словом. Понял?

В заключительном слове Алексей Николаевич признал:

— К сожалению в «Хлебе» мне не удалось в полной мере претворить историческую хронику в ткань художественного произведения. Товарищ Исбах справедливо подчеркнул этот недостаток романа… Хотя мною и был создан ряд запоминающихся персонажей…

Уходили мы из клуба писателей встревоженными: если Алексею Николаевичу было трудно рисовать словом живые образы вождей, то куда уж нам… в калашный ряд!

— Без дерзания и энтузиазма произведения не создаются, — сказал Пенкин. — Будем дерзать, не оглядываясь на «высокие горы» и не страшась их.

VII

В «Уральской кочегарке» все расчувствовались, прощаясь со мной. Я — тоже. Всего каких-нибудь полгода пробыл в редакции, а привык к товарищам, они — ко мне. Грустно расставаться.

Неожиданностью для коллектива был и отзыв горкомом комсомола Ани Рожавиной на строительство Широковской гидроэлектростанции (вблизи Кизела) ответственным секретарем многотиражки.

— Увидите в Москве Яшина (наверное, увидите!), передайте самый-самый теплый привет, — мягко сказала Аня. — Опять от него нет писем!.. Мечется с фронта на фронт, вырвался на короткое время к семье в Казахстан… Неугомонный!.. Я на него не обижаюсь. Даже «эпистолярная» разлука, уверена, не приглушит, а тем более не разрушит нашей дружбы… Сердечно поблагодарите Сашу за подаренное мне скоротечное счастье… за его добрые дела!

— За какие, Аня, если не секрет?

— Какой же секрет!.. Саша поддержал в блокадном Ленинграде нашу семью, спас от голодной смерти мою сестру Эльку, сделал все, что в его силах… почти невозможное!.. Папу, до жути похудавшего, не успел спасти. Правда, с помощью писателя Всеволода Вишневского он устроил папу в госпиталь. Но было поздно… Цинга сделала свое дело!

У Ани сжались губы. В ту же секунду она разрыдалась.

— Прости, Аня… Я невольно коснулся твоей открытой раны.

— Ох-х, как мне тяжко, Борис Александрович, если бы вы знали, невыносимо!.. Папы нет!.. Не верю, не хочу верить!.. Проклятые фашисты! — вырвалось у нее сквозь рыдания.

— Успокойся, Анечка!

Она затихла. Помолчала. Мокрыми от слез глазами взглянула на меня:

— Встреча с вами — тоже мое маленькое счастье… все равно что в бурю, в лесу, когда качаются, стонут от свирепого ветра деревья и ты идешь по дороге, не зная, куда приведет тебя эта тропа, увидеть товарища трудных и радостных лет… До свиданья, Борис Александрович! — Она уткнулась головой в мое плечо.

Расставанье с семьей Кратенко было очень теплым.

— Спасибо, Ваня, Оля, за все доброе. Вы согрели нас в страшную стужу, — сказала Вера.

— Наш долг, Верочка! — ответил Иван Маркович.

— Благодарю за чуткие и, как писал в одном стихотворении поэт Яшин, за красные сердца! — добавил я.

— Теперь вся наша страна — одно большое красное сердце! — сказал Иван Маркович.

Девочки расхныкались.

— Дядя Боря! Тетя Вера! Бабушка Маня!.. Приезжайте к нам на Урал! А не то мы к вам в Москву приедем! — угрожала старшая Люся.

— Наши дороги еще сойдутся! — предрекала сестра Оля. — Не век же нам сидеть в Кизеле!

…Скорый поезд Хабаровск — Москва увозил нас в столицу. В Горьком мы в купе остались одни. Вера углубилась в книгу, Мария Яковлевна задумчиво смотрела в окно, а я чуть не в третий раз перечитывал «Хромого барина» Алексея Толстого, убеждаясь, что хорошая книга, по словам Герцена, духовное завещание одного поколения другому, «храм мысли».

— Что-то ждет нас впереди? — вслух подумал я.

— Горе и радости, радости и горе, — спокойно ответила Вера. — Из них соткана вся жизнь.

— Да, жизнь как океан, — размышлял я. — Бурлят волны, грохочут штормы, а потом все стихает, поверхность становится светлой, как прежде…

Мария Яковлевна, вслушавшись в наше философствование, проговорила:

— Вас ждет впереди новая, хорошая жизнь.

Опустила веки, словно испытывала острую боль.

— Почему только нас? А тебя? — Вера отложила книгу.

— Что я?.. Мои цветы увяли, как увядают они поздней, осенью, клонясь к земле… Я — человек прошлого. Вам жить, вам радоваться!

— Зачем такой пессимизм? — упрекнул я.

— Веруха, в сумочке валерьяновые капли. Дай, пожалуйста.

Пока Вера отсчитывала капли, Мария Яковлевна с чувством сжала мою руку:

— Я верю в тебя, Боря… Ты — с Верой, и я… спокойна за вас обоих.

Она бесстрашно глядела в лицо судьбы.

Поезд подходил к столице. Мы прильнули к окну.

Во всем великолепии раскрывалась красота Подмосковья: цвели яблони, синим огнем пылала сирень. Тянулись длинные ленты дорог.

— Ты чувствуешь, Вера, что в нас самих такое же цветение весны? Природа в вечном движении, ее нельзя остановить, нельзя засыпать пеплом нашу весну!.. Знаешь, за что я люблю Москву?.. За ее величие, за красивый, чисто русский облик!

В репродукторе слышался голос диктора.

— Послушаем! — позвала Вера.

— Вышли в коридор.

— …наша авиация успешно бомбила Брянск и железнодорожный узел Орел, — читал диктор очередную сводку боевых действий.

Помолчав, Вера сказала:

— Меня одолевает смутная тревога. У мамы тают силы… Видимо, в этом году мы останемся вдвоем…

Часть вторая

Они бессмертны

Первая глава

I

Из переполненного душного вагона я выскочил на перрон и потонул в потоке идущих, спешащих к городскому транспорту загородных москвичей: электричка опоздала на двадцать минут, до начала занятий в учреждениях оставалось четверть часа. Утро солнечное. Хорошо бы, конечно, пройтись пешком, но время подгоняло. В метро — сутолочно. Вышел из него и вновь попал в кипящий людской котел.

В издательстве я сидел в одной комнате с Борисом Сергеевичем Евгеньевым. Оба вели художественную литературу. Я — свежеиспеченный редактор, а он — с достаточным стажем. Мне нравилось уменье Бориса Сергеевича работать не спеша, вдумчиво, с исключительной аккуратностью, проглядывавшей во всем: и в изумительном порядке на рабочем столе, где карандаши, ручки, пузырек с клеем и прочие редакторские атрибуты всегда на одном и том же месте, и в собранных опрятной пачкой, а не разбросанных по столу прочитанных страниц рукописи. Он постоянно подтянут, скромно, но элегантно одет. Порой на его лице с резко очерченным профилем и впалыми щеками появлялась улыбка. Иногда он коротко, от души смеялся, но тут же сдвигались брови, лицо вновь обретало строгость, будто внутри срабатывали какие-то тормозящие пружины.

В полдень зазвонил телефон. В трубке — голос Веры.

— Достал лекарство?.. Поторопись. С мамой все хуже!

— Сейчас привезу.

…Электричка полупустая. Я забился в угол вагона и читал «Правду». С утра 5 июля на Орловско-Курском и Белгородском направлениях, сообщала газета, велись упорные бои с перешедшим в наступление противником. За пятое и шестое июля наши войска по предварительным подсчетам подбили 1019 танков и 314 самолетов врага, затем прорвали севернее и восточнее Орла сильные укрепления фашистов и продвинулись на тридцать — сорок километров…

«Началось, слава богу! — радуясь, думал я. — Скорей бы окончательно разгромили гитлеровцев». Вспомнилось прочитанное мною в тридцатые годы замечательное, афористически точное определение Алексея Николаевича Толстого:

«Фашист — это преступник, выпущенный из тюрьмы и мечтающий стать тюремщиком мира».

Вдруг спохватился: таблетки-то я взял, все шесть коробок, а порошки?.. Неужели забыл?

Лекарство, которое я вез для Марии Яковлевны, было завернуто в январский номер «Правды» за сорок третий год. Я развернул упаковку. Так и есть: забыл! Вот всегда: засуетишься — и обязательно что-нибудь упустишь!.. А, черт возьми, досадно!.. Ну ничего, вечером привезу.

Стал снова завертывать коробки. В глаза бросилась подпись под статьей: «Леонид Соболев». Что за статья?.. «Удар за ударом». Я постоянно читал в «Правде» корреспонденции Леонида Соболева, присылаемые им из самых горячих точек войны. А эту статью… от какого числа газета?.. 29 января!.. Эту статью что-то проглядел. Соболев пишет вдохновенно, мужественно, с гордостью и радостью, с гневом и ненавистью, с душевной болью, с глубочайшей верой в грядущую победу. В статье «Удар за ударом» были строки, от которых у меня загорелось сердце:

«Это — удары победы. Победа — желанная, выстраданная, омытая кровью героев и слезами нашего народа, победа, к которой мы готовились в тяжкие дни отступления, которую мы ковали в горах Урала и степях Казахстана, победа, с мечтой о которой умирали в бою советские воины под Одессой и Севастополем, под Ленинградом и Сталинградом, в степях Украины и в горах Кавказа, — победа встает над нашей страной, как солнце: неудержимо, неотклонимо, закономерно…»

— «Неудержимо, неотклонимо, закономерно»! — вслух повторил я.

От возбуждения стал ходить взад и вперед по вагону.

Наконец — Перловка.

Мы жили в небольшом, скудно обставленном мебелью деревянном доме из двух комнат, утопавшем в густой зелени деревьев и кустарников. Дом как бы затаил дыхание… До нашего жилья от станции полкилометра. Я пустился во весь дух по тропинке, усеянной сосновыми иглами. «Придёт, придёт победа, будет мир! Все у всех устроится. И у нас — тоже. Вот только Мария Яковлевна…»

В дверях застекленной террасы стояла Вера, нетерпеливо поглядывая на дорогу.

— Где мама?

— В кухне.

У меня отлегло от сердца.

Поспешил в дощатый куток неподалеку от домика. Там была оборудована плита.

— Мама? Зачем вы здесь? Что вы делаете?

— Жарила пирожки. Ты же любишь с морковью, на постном масле.

— Да ведь вам… Вы же больны!

— Не шуми, пожалуйста… Захотелось сделать для тебя приятное.

Вера и я отвели Марию Яковлевну в комнату, уложили в кровать.

Сердечная, заботливая женщина, живущая в строго очерченном кругу привычек и обязанностей. Это не чеховская теща!.. С первого знакомства в 1922 году я полюбил ее как родную. Когда стал зятем, характер Марии Яковлевны раскрылся еще богаче. В мелких стычках с женой она всегда была на моей стороне, хотя знала, что порой я неправ. «С дочкой договорюсь, а с зятем ссориться нельзя, могу обоим жизнь испортить», — как-то призналась она.

— Ты сейчас опять на работу?

— Поеду. Примите таблетку, прошу вас!

Мария Яковлевна махнула рукой и повернулась к стенке.

…Снова электричка. Снова издательство.

У Евгеньева сидел автор детективов Николай Николаевич Шпанов — вытянутая фигура, золотые очки, большая сучковатая палка в руках, придававшая ему еще более внушительный вид. На редкость занимательный собеседник, он рассказывал не только о том, что написал, но и о том, что еще намерен написать, и даже о том, что никогда не напишет! «Молодая гвардия» начала выпуск серии его книжек с приключенческим, хитро сплетенным сюжетом.

Пожав мне руку, он продолжал разговор с Евгеньевым.

— Во времена РАППа литературные критики считали большим злом, — говорил Шпанов, слегка пыжась, притулившись к спинке стула и обеими руками опираясь на палку, — чуть ли не контрреволюцией детективный жанр. Работающих в этом жанре иронически называли «нашими Майн Ридами и Жюль Вернами». Но нынче, слава аллаху, после одобрения Горьким приключенческих книг того же Льва Никулина, детектив получил у нас права гражданства…

Панегирик Шпанова в поддержку детективной литературы (кстати уже завоевавшей внимание читателей) мне не пришлось дослушать. Срочно вызывал Тюрин.

«Молодая гвардия» решила издавать репертуарный сборник «Сельская эстрада» для деревенских кружков художественной самодеятельности. Мне предложили его составлять. Первый номер был хорошо оценен в ЦК комсомола. Приходилось главным образом пользоваться ножницами: вырезать из газет и журналов подходящий материал. В издательство время от времени заглядывали с фронта Алексей Сурков, Александр Жаров, приходили Борис Ромашов, Лев Ошанин с композитором Анатолием Новиковым, Цезарь Солодарь, переводчица Мария Петровых, другие авторы стихов, песен, прозы и драматургии, и я у них «вытягивал» пригодное для сборника. Но все-таки опорой были ножницы.

— У тебя готов второй номер «Эстрады»? — спросил Тюрин.

— Завтра сдаю в набор.

— Звонили из отдела пропаганды Цекамола. Хотят познакомиться с содержанием второго номера и… с тобой! Сейчас же иди туда.

С папкой под мышкой я вошел в отдел. За столом сидела блондинка с пышной прической, в костюме темного цвета, придававшем ей известную строгость. Прищурившись, посмотрела на меня. Предложила сесть. Стала просматривать материал. Первое впечатление: у нее во всем облике явно видится уверенность, что она и только она должна и может занимать это кресло. Звонким голосом спросила:

— Почему даете в сборник одну пьесу? Нужно две, для выбора.

— Одну-то с трудом достал. Почти не пишут одноактных пьес… Помогают только Борис Сергеевич Ромашов да Анатолий Глебович Глебов. Они — мастера такого жанра. Глебов последнее время занимается преимущественно одноактными пьесами.

— Какой это Глебов? Не тот, что когда-то заведовал селькоровским отделом в «Крестьянской газете»?

— Он самый. Постараюсь привлечь других драматургов.

— Постарайтесь… Ну что же, материал можете сдавать… Да! Вы знакомы с поэтом Яшиным?.. Он сейчас где-то тут, у нас. Встретила его в коридоре. Возьмите у Яшина что-нибудь для сборника.

— Непременно. Могу идти?

Она коротко кивнула и подтянулась в кресле. Уходя, я чувствовал устремленные в мою спину колючие глаза.

II

Зашел в кабинет к Пенкину. У него — Яшин.

Мы так сжали друг друга, что кости захрустели!

— В отделе пропаганды «просигналили», что где-то здесь Яшин. Наверняка, думаю, у Пенкина!

— Не ошибся, Борис! — сказал Яшин и зашагал по кабинету.

— Просто замечательно, что я тебя изловил!

— Мимо меня Александр Яковлевич не мог пройти! — Пенкин улыбнулся, затягиваясь папиросным дымом.

— Прежде всего, Саша, сердечный привет от Ани. Знай, что у нее за твое долгое молчание — ни малейшей обиды.

— Гм!.. У меня есть стихотворение, и в нем такие строки: «Пусть эти письма не дойдут, ты все равно меня услышишь в любой степи, в любом саду, в горах, на гребнях гор и выше…»

— Тем не менее…

— Мы уже списались!

— Да? Очень хорошо. Таким другом, Саша, надо дорожить.

— Ты прав. — Яшин остановился. — Понимаешь, Борис… Есть женщина-друг… Есть женщина, без которой не сияет солнце, не распускаются цветы, нет страстного поэта, неприютно сердцу в груди, женщина, от которой исходит ветер юности, она дарит крылья для творческого взлета, от такой женщины никуда не уйти — ни в ущелья Урала, ни в пади вологодских трущоб!

— Сильно сказано!.. Я начинаю понимать твою «химию» чувств, Саша… Теперь слушай: не отстану от тебя, покуда не достанешь из планшетки стихи для нашего сборника «Сельская эстрада».

— К сожалению, ничего… Впрочем, есть! Но…

— Так давай!

— Обещал «Огоньку».

— Называется друг?! «Огонек» без твоих стихов не потухнет, а нам до зарезу нужно что-то деревенское!

Яшин сел в кресло, запрокинул голову и с полузакрытыми глазами стал читать: «Вышла девка на косой откос с золотой косой густых волос, под косынку косу убрала, на стальную косу налегла да прошла береговой косой, по зеленой по траве с косой, полосой прошла не раз, не два — прослезилася росой трава…» Из присказок, посвященных моей бабушке Авдотье Павловне Поповой.

— Так это же прямо для нас!.. Короче: объявляю тебя «арестованным», не выпущу, пока не отдашь присказки!

— Припер к стене? — смеялся Пенкин.

— Что ж, придется поднять руки. Но с одним условием: оба пойдете сейчас со мной минут на двадцать, не больше. Тут два шага. Разрешается в обеденный перерыв немного отлучиться? Или нельзя?

— У нас весьма условный перерыв, — сказал Пенкин. — Однако разрешение требуется. Обожди минутку.

Миша тут же вернулся:

— На полчаса можно!

Яшин поднялся:

— Свистать на улицу!

По дороге, подхватив меня и Мишу под руки, Саша сообщил, что героическая поэма «Город гнева», которую он задумал и начал складывать в первые же дни боев на Волге, теперь окончательно прояснилась. Он решил сдать поэму в издательство «Молодая гвардия» и в Военмориздат.

— Все в ней, от первой до последней строки, мною выстрадано, всему, о чем говорится в «Городе гнева», я был живым свидетелем!.. И еще у меня в наброске зреют стихи о Малой земле. Героизм наших войск достиг там апогея.

И вдохновенно прочитал:

И видеть хочется всей душой:

Сольются — настанет же день такой! —

Все Малые земли с нашей Большой.

Как малые реки с большой рекой…

Пишу, пишу и пишу. Это — мое оружие!

Он привел нас на второй этаж небольшого старого дома, в свою холостяцкую квартиру. В комнате — канцелярский стол и ни одного стула, раскладушка, платяной шкаф и… женщина, сидящая на подоконнике, — молодая, светловолосая, с живыми глазами.

— Знакомьтесь: архитектор Злата Константиновна…

Злата Константиновна соскочила с подоконника.

— А это — Пенкин и Дьяков. О них тебе уже известно, — сказал Яшин и полез в шкаф.

— Рада познакомиться, — приветливой улыбкой одарила нас Злата Константиновна.

— Вопросы будут? — спросил Яшин, полуобернувшись к нам.

Я не находил слов, как это бывает, когда стоишь перед картиной великого художника, впервые ее увидев.

— Все ясно! — ответил Пенкин, стараясь держать себя как можно непринужденней. — Категорически вас приветствую!

Саша вынул из шкафа четыре алюминиевых кружки и бутылку шампанского (у него всегда находилось шампанское, как он ухитрялся его доставать — одному ему известно!), выбил пробку в потолок, разлил вино по кружкам.

— Злата! Это наше обручение! — восхищенно взглянув на подругу жизни, произнес Яшин с чуть торжественной ноткой в голосе.

Ее зрачки расширились, полные радости.

— Великолепно придумал, Саша! Обручение при друзьях-свидетелях сулит счастье, долгую прочную жизнь! — Злата Константиновна высоко подняла кружку с шампанским.

Мы последовали ее примеру.

А Яшин выше всех занес свой «бокал» над головой:

— За светлое будущее! За победу в войне! За вечных друзей и неотступных жен!

— И мужей, — добавил Пенкин, хохотнув.

III

Неожиданно, словно из-за угла, заглянула осень, швырнула горсти золота на деревья, полила землю обильными дождями и скрылась. Бабье лето! Но было оно теперь не «бабьим», а героическим.

Война кипела. Рвались бомбы. Гибли люди. Обваливались и горели дома. Земля — в глубоких шрамах от резавших ее лик танковых гусениц, в зияющих ранах-воронках от снарядов и фугасок. Но солнце победы все выше и выше поднималось над страной. Завершилось сокрушительное поражение гитлеровцев в районе Курска, Орла и Белгорода. Были освобождены Орел и Белгород, полностью разгромлены тридцать отборных и самых мощных группировок врага. Рухнула в Германии и ее армиях вера в «непобедимость» Гитлера, в способность его фельдмаршалов, генералов и солдат противостоять все возрастающему могуществу Советского Союза. После Сталинграда битва на Курской дуге была вторым разящим ударом по фашистам.

Небо Москвы озарилось красными, зелеными, фиолетовыми и желтыми огнями — первый за всю войну салют в честь боевой доблести наших войск. Было это в двенадцатом часу ночи. На улицы высыпали тысячи москвичей. Никогда не забыть эту светлую ночь, эти радостные возгласы жителей столицы, аплодисменты, крики «ура», женщин с малышами на руках, глазевшими на разноцветные огоньки в небе и подпрыгивавшими от восторга.

23 августа (это не прошлогодняя трагедийная дата, а сегодняшняя победная!) был взят Харьков. Снова над Москвой победный салют. Я наблюдал его издали, в Перловке, и чудилось, что в небо бросали огненные цветы. Мария Яковлевна вышла во двор. Заплакала.

— Увидела… дождалась…

— Мама! Не надо, нельзя тебе расстраиваться даже от такого праздника! — уговаривала ее Вера. — Идем!

Вскоре Красная Армия вошла в Донбасс. Горловка, Дебальцево и другие разрушенные фашистами крепости Всесоюзной кочегарки — наши! В освобожденном Краснодоне, где в борьбе с захватчиками пали смертью отважных сыны отечества — подпольная комсомольская организация «Молодая гвардия», в тюремных камерах обнаружили следы жесточайших пыток. Стену испещрили надписи, было высечено сердце, пронзенное стрелой. В сердце — четыре фамилии: Шура Бондарева, Нина Минаева, Уля Громова, Ангела Самошина… И над каменным сердцем — слова мести: «Смерть фашистским оккупантам!»

Тюрин принес из ЦК комсомола папку с документами.

— Здесь о краснодонцах, — сказал он. — Их комсомольские билеты, листовки, клятва подпольщиков… Сейчас придет в издательство мать Олега Кошевого. Запиши все, что расскажет, от первого до последнего слова!

…Передо мной сидела женщина, измятая горем. Говорила с паузами, вытирала слезы.

— Ему было… всего шестнадцать… Не успел школу закончить… Что сделали с ним, гады!

Я подал стакан воды:

— Пожалуйста, Елена Николаевна.

— Спасибо.

Она отодвинула стакан в сторону.

— Когда раскопали яму… их сбрасывали живыми в шурф шахты… сразу узнала… Рубашка… та самая, что я надевала на него своими руками…

Помолчала.

И — снова:

— На щеке рана… выколот глаз… лоб разбит… виски белые-белые, как снегом посыпанные… — Кошевая опустила голову. Плечи вздрагивали.

— Может, не надо, Елена Николаевна? Тяжело…

— Нет, все запоминайте, все!.. Пусть люди знают, какие муки… мой Олег… Чем расплатятся убийцы седого мальчика и его друзей?!

— Дорого заплатят, Елена Николаевна!

— Дай-ка бог!

Голос ее окреп. В глазах зажглись искры гнева.

— Я бы посадила Гитлера в железную клеть, как хищника, возила бы так по всей стране, чтобы видел он на лицах людей ненависть, презрение, вытирал бы морду от их плевков и подох бы в этой клетке, падаль фашистская!

На меня смотрела женщина, готовая, казалось бы, сейчас встать, схватить оружие и, не задумываясь, идти в бой с врагами.

Опять мрачная пауза. Елена Николаевна отпила немного воды.

— Как-то раз я вернулась домой не в урочный час. Смотрю — у Олега ребята. Сынок увидел меня и торопливо спрятал под скатерть какую-то бумагу. «Покажите!» — настойчиво потребовала я. Олег сказал товарищам: «Не бойтесь. Мама нас не подведет». Протянул мне исписанный лист бумаги — призыв к родителям краснодонцев прятать своих сынов и дочерей от угона в рабство, в Германию. Что мне оставалось делать?.. Запретить?.. Этого я не могла, не хотела. Да они не послушались бы. Чутьем матери знала, на что ребята идут, на что надеются, чего добиваются… Смерть не страшила их. Жизнь других была для них дороже собственной… Ребята ушли, а я глаз не сомкнула… Олег явился только утром. Лицо сияло. «Поздравь меня, мама. Все до одной листовки распространили. А две даже засунули полицейским в карманы!»

Елена Николаевна обрела то спокойствие, которое свойственно мужественным женщинам в час их исповеди о больном и сокровенном. Но на лице ее не исчезала печать страданий. Я понимал, как судорожно сжимается ее сердце.

Она говорила:

— Ранним утром, в октябрьский праздник, Олег позвал меня в город. Вышла на улицу и едва не вскрикнула: красные флаги! Испугалась. «Твоя работа?» — спрашиваю Олега. Он уклончиво ответил, что есть, мол, такие смельчаки… А вечером вспыхнул пожар на Садовой улице. «Не биржу ли, часом, подожгли?» — спросила моя старенькая мама. Олег ответил: «Ее самую, бабуся! А городскую управу еще нет. Но ей тоже гореть полагается!» Он оделся, ушел. Мне стало ясно, что без Олега тут не обошлось… Через несколько дней он, сильно возбужденный, сказал: «Поздравь меня, мама. Принял присягу. Дал клятву бороться с оккупантами до последнего вздоха. У нас есть своя организация. Сергей Тюленин предложил, и мы согласились назвать ее «Молодая гвардия»… Они шли в свой последний путь с гордо поднятыми головами. В этот страшный час я лежала почти без сознания.

Елена Николаевна быстро поднялась.

— Нет, не могу!.. Сердце останавливается…

Попрощалась, тихо ушла.

Я — в кабинет к Тюрину.

— Все записал? — спросил он.

— Ни одного слова.

— Что-о?!

— Не мог! Было бы кощунственным строчить что-то в блокноте, когда кричала ее душа. Но каждое слово запомнил, каждое! Хоть сейчас повторю!

— Читай! — Тюрин протянул мне газету.

В «Правде» был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза Ульяне Громовой, Ивану Земнухову, Олегу Кошевому, Сергею Тюленину и Любови Шевцовой. Тут же второй Указ о награждении орденами Красного Знамени, Отечественной войны первой степени и орденом Красной Звезды сорока одного молодогвардейца. И третий Указ: «За активную помощь, оказанную подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия» в борьбе с немецкими захватчиками, наградить Кошевую Елену Николаевну орденом Отечественной войны второй степени».

— Она мне ничего не сказала!

— Естественно. Скромность — мать великих деяний. Подвиг ее никогда не будет забыт!..[23] Так вот что, Борис Александрович: из всех материалов надо составить книжку очерков о молодогвардейцах — Героях Советского Союза, примерно листа на два, два с половиной. В твоем распоряжении остаток рабочего дня, весь вечер, вся ночь. В одиннадцать утра рукопись должна быть у меня!

Электричка умчала меня в Перловку.

Вторая глава

I

Поздняя ночь. Яростная гроза. Дождь. Гул ветра сливался с рокотом грома. За окном, при бледных вспышках молнии, возникали очертания деревьев с влажными от дождя стволами. Ветер гнул ветки, и они, похожие на высокие, упирающиеся в небо метлы, расшвыривали низкие тучи. Так и казалось, что сама природа изгоняет прочь фашистских палачей. Не для них земля, не для них солнце, не для них жизнь!

В соседней комнате стонала Мария Яковлевна. Вера не спала, сидела возле матери, держала ее горячую руку в ладошках.

Через час гроза ушла. Стих ветер. Прекратился дождь. Я раскрыл окно. На меня пахнуло бодрящим воздухом сентябрьской ночи.

Я продолжал писать скорбные страницы…

Об Олеге Кошевом.

Вдохновенный юноша с чистой, открытой душой, пытливым умом. Он любил родину всепоглощающей любовью. Подлое предательство прервало боевую деятельность подпольщиков. Презрением и ненавистью отвечал Олег на попытки врагов добиться признания. Они жгли его раскаленным железом, запускали в тело иголки. После каждого допроса в волосах появлялись седые пряди…

Об Иване Земнухове.

Он стоял перед фашистами гордый духом. Его подвешивали к потолку. Иван терял сознание. Его отливали водой и вновь подвешивали. Избивали плетьми из электрических проводов, выкручивали руки, ноги. Претерпевая адские муки, он писал из тюрьмы родителям: «Обо мне не беспокойтесь. Я чувствую себя геройски. С приветом И. З.» Умирая, страстно призывал своих товарищей, приведенных с ним на казнь: «Не бойтесь смерти, ребята. Мы умираем за правое дело, за нашу победу!»

Об Ульяне Громовой.

Она активно участвовала в поджоге так называемой «биржи труда». Диверсия была продуманной. Здание вспыхнуло сразу со всех сторон, и огонь уничтожил списки предназначенных к отправке на фашистскую каторгу. Уля попала в лапы гитлеровцев. Те поражались стойкости восемнадцатилетней девушки с вьющимися волосами, с черными пронизывающими глазами. Как только не пытали ее! Вырезали на спине пятиконечную звезду, посыпали раны солью. После каждой пытки, обессиленная, в кровоподтеках, возвращалась она в камеру. В глазах светилась решимость не отступать, бороться до конца. Уля знала, что наступает казнь, и при помощи шифра выстукивала через стены камеры своим друзьям: «Последний приказ штаба… Последний приказ… нас поведут на казнь. Нас поведут по улицам города. Мы будем петь любимую песню Ильича…» На стене камеры Уля нацарапала ржавым гвоздем: «Прощайте, папа. Прощайте, мама. Прощай, вся моя родня… Прощай, мой брат, любимый Еля. Больше не увидишь меня… Я погибаю… Крепче за родину стой…»

О Сергее Тюленине.

Один из храбрейших подпольщиков, до отчаянности смелый народный мститель. Он появлялся в кинотеатре и во время сеанса, в темноте, рассовывал листовки. В годовщину Октябрьской революции развесил красные флаги на улицах… При пытках Сергей терял сознание, а приходя в себя, спокойно говорил палачам: «Ну, чего вы ко мне пристаете? Ей-богу, я вам ничего не скажу». Фашисты привели в камеру мать Сергея и при нем начали истязать старуху. Сергей молчал. Тогда они выкололи раскаленной иглой ему глаз. Сергей молчал. Молчала и старуха-мать.

О Любе Шевцовой.

Семнадцатилетняя девушка, боевая помощница Олега Кошевого, разведчица. Смелая, находчивая, она одевается в лучшие платья, выдает себя за ненавистницу Советской власти, за дочь крупного промышленника, входит в доверие к оккупантам, разъезжает с ними в автомашине, похищает у гитлеровских офицеров военные документы. Едет в города Серго и Каменск и по пути — на станциях и в вагонах — разбрасывает листовки. Люто накинулись гестаповцы на «дочь крупного промышленника». Утонченные пытки не сломили Любу. За несколько часов до казни она написала записку матери: «Прощай, дорогая мама. Твоя дочь Люба уходит в сырую землю». Сидевшим с ней в камере говорила: «Любке не страшно умереть. Любка сумеет умереть честно».

Об Иване Туркениче.

Его группа внезапно нападала на врагов, истребила 25 вражеских солдат и офицеров, перебила охрану фашистов, угонявших в Германию 500 голов скота, и выпустила коров, быков и овец на волю, в степь. Обманув полицейских, Иван бежал из города, перешел линию фронта и сражался с гитлеровцами в рядах Красной Армии. Вступив со своей частью в Краснодон, Туркенич пришел в парк, на братскую могилу молодогвардейцев, дал клятву: «Я не сниму этой солдатской шинели до тех пор, пока последний клочок нашей земли не будет освобожден от проклятого зверья, пока последний фашист, вступивший на нашу землю, не будет уничтожен»…

И рассказ матери Кошевого.

Воспроизвел его со скрупулезной точностью.

Наступал рассвет, напоенный вязкой свежестью и острым запахом резеды, посаженной под окном. Заглянул в соседнюю комнату. Мария Яковлевна лежала с закрытыми глазами. Вера дремала на стуле.

Вновь вернулся к рукописи. Оставалось обработать ряд документов.

Девять утра. Поставил последнюю точку.

Утреннее солнце согревало промокшую землю. По небу плыли растрепанные облака. С ревом пронеслись над нашим домом краснозвездные самолеты. Взлетели, закаркали перепуганные птицы.

— Тебя мама просит, — сказала Вера, приоткрыв дверь.

Я стал на колени возле кровати Марии Яковлевны. Она провела рукой по моим волосам.

— Всю ночь… работал? — спросила едва слышно.

— Надо было.

— Боря… встань.

— Ничего. Мне так удобно.

— Вера! Принеси воды.

Вера вышла.

Мария Яковлевна повернулась ко мне лицом.

— Прости… если… иногда… не так что-нибудь сказала.

— Да вы что, мама?! Никогда ничего не только плохого или обидного, но и ни одного упрека в чем-либо от вас не слышал!

— Я… верующая. Ты знаешь… Буду там… — она тяжело подняла руку кверху, сразу же уронила ее, — …молиться о тебе и Верухе… Счастливо… долго живите… Ты подарил ей… и мне… такую любовь… у которой нет смерти… Спокойно закрою глаза…

Я поцеловал морщинистую руку, посиневшие губы.

…В одиннадцать утра рукопись «Герои Краснодона» лежала на столе у Тюрина.

— Сегодня же отошлю в набор, — сказал Михаил Иванович. Выпустим тиражом сто тысяч[24].

В дверь кабинета Тюрина заглянул Евгеньев, позвал меня к телефону.

У меня дрогнуло в груди.

Трубка лежала на столе.

— Слушаю!

— Борис Александрович?.. Говорит ваша соседка по даче. Вера Александровна просила сообщить… Мария Яковлевна скончалась.

С трубкой в руке я оцепенело опустился на стул.

II

Похоронив Марию Яковлевну на перловском кладбище, мы переселились в Москву, на квартиру к моей двоюродной сестре Евгении Владимировне, в Несвижском переулке. Заняли в углу столовой более чем скромную «жилплощадь» — старый кожаный диван с выпирающими пружинами. И за это спасибо: есть над головой потолок, есть на чем спать и есть обилие книг. Женя заведовала технической редакцией «Большой Советской энциклопедии», а ее муж — Георгий Захарович Литвин-Молотов — старый большевик, в тридцатых годах — директор издательства «Молодая гвардия», председатель ЦК союза работников просвещения, профессор. В первые дни войны ушел в отряд народного ополчения, под Наро-Фоминском был контужен, возвращен в тыл. Теперь читает лекции по диамату на Высших курсах комсостава в городе Вольске. Мы не были «незваными гостями» у сестры, а наоборот — скрашивали ее одиночество. О нашем новом адресе сообщили семье Кратенко.

Вскоре Иван Маркович по командировке приехал в столицу. С ним — Оля. Остановились в «Метрополе». В воскресенье позвали к себе меня, Веру и Пенкина с Лизой. Застолье было скромное, из кизеловских продуктов, с небольшой дозой огненной жидкости. Разговор велся о войне: полностью очищен от гитлеровцев Донбасс. Невиданное мужество проявляют наши войска в боях с врагом, устремляясь все вперед и вперед. Скоро выйдут к берегам седого Днепра!.. За родную Всесоюзную кочегарку отважно сражаются и сами шахтеры. В боях за Горловку, рассказывал Иван Маркович, отличился героический экипаж танка, которым командовал шахтер-комсомолец Александр Негурицын. Его грозная машина первой ворвалась на высоту, господствующую над Горловкой. Гитлеровцы открыли по танку бешеный огонь. Негурицын не отступил и, отражая атаку, уложил что-то не меньше ста фашистов. А когда захватчики все же подбили танк, Александр не отходил от пушки, прикрывая огнем своих товарищей, спешно ремонтировавших раненую машину. Танк Негурицына одним из первых ворвался на улицы Горловки, сея панику среди убегавших гитлеровцев… Большим подспорьем, серьезной боевой силой для наших войск служит «незримый фронт» народных мстителей. На всю страну гремит слава украинских партизан-ковпаковцев, их отважного командира Сидора Артемьевича Ковпака… Многострадальная Украина уверенно сбрасывает с себя фашистские цепи. Однако оккупанты зверски сопротивляются. Они сознают, что, выброшенные с украинской земли, они выпустят из своих лап такой лакомый кусочек, как благодатный Крым… И еще новость: капитулировала Италия! В Европе нарастает грозный для фашистов девятый вал — национально-освободительное движение.

— В честь замечательных событий приглашаю вас сегодня в Большой театр на «Евгения Онегина», — объявил Иван Маркович. — Ленского поет Козловский. Получим огромное удовольствие. Шесть билетов в партер у меня в кармане!

— Ой, как хорошо! — воскликнула Лиза. — Сколько раз просила Мишку повести меня в театр. Да разве допросишься! Упрямый, как пень!.. Домой только спать приходит.

— Верный муж, не изменяю! — засмеялся Миша.

— Только посмей! Я тебя — у-у-у-у! — Лиза шутливо нацелилась на мужа вилкой. Сверкнула глазами. — Какую рюмку пьешь?

— Вторую! — беззаботно ответил послушный супруг.

— Врешь. Третью. Хватит!.. Забыл о своих печенках-селезенках?.. Мужиков на вожжах надо держать, чтоб они, как лихие жеребцы, не выскакивали за ворота! — Лиза расхохоталась.

— Я не пойду в театр, — сказала Вера. — В такое время… Мне будет не по себе. Вы не обидитесь, Иван Маркович?

— Понимаю вас, Верочка. Не обижусь. Но, скажу вам, ничего предосудительного в посещении оперы не вижу. И на фронт приезжают артисты, и между боями слушают музыку, пение, смеются…

— Полностью солидарен с вами, Иван Маркович! — заявил Пенкин, закурив очередную папиросу. — На фронте и в тылу действует один незыблемый девиз, который провозглашали еще древние римляне или греки: «Vivere memento!» — помни о жизни! Искусство, братцы, — оружие. Не будем выпускать его из рук!

— Тоже мне — «оруженосец»! — хмыкнула Лиза.

Уговорили Веру. Все пошли в театр.

В антракте увидел знакомое лицо. Да это же «маленькая ленинградка»!

Анна Максимовна меня узнала. Подошел к ней.

— Здравствуйте!.. Как неожиданно! И опять в театре!.. Переехали в Москву?

— Не в Москву, а в Тобольск. Работала там — не поверите — в Рыбтресте исполняющей обязанности санитарного врача.

— У вас медицинское образование?

— Ничего похожего! У меня, говорят, организаторские способности. Наводила чистоту, порядок… А здесь — по вызову директора Гослитиздата Чагина. Петр Иванович направил меня в Ленинград заведовать редакцией журнала «Звезда». Добиралась окружным путем, через Тихвин. Сейчас опять в Тобольск, за дочкой.

— Разве и в блокаду выходит «Звезда»?.. Замечательно!.. Дома у вас, в Ленинграде, все благополучно?

Анна Максимовна до боли в ладонях сжала подлокотники кресла.

— На фронте погибли три моих брата… Родная сестра Дора работала врачом в госпитале… Прямое попадание бомбы… Нашли только ее руку с часами на браслете… Четыре смерти сразу!..

— Простите… — сказал я вполголоса.

Прозвучал третий звонок. Я вернулся на свое место.

Оторванная рука с часами на браслете заслоняла передо мной сцену и не исчезала всю ночь, до утра…

В издательстве у меня завязались дружеские отношения с Евгеньевым, Сафоновым, Вебером и Сергеевым — коллегами-редакторами.

Евгеньев вовсе не был мрачным и необщительным, как сперва казалось. Если я в чем-то спотыкался, работая над рукописью, он всегда подсказывал выход и делал это с большим тактом. Авторитет его в издательстве был высоким.

Вадим Андреевич Сафонов заведовал редакцией «Жизнь замечательных людей». Стремясь расширить круг авторов и «биографический каталог», Сафонов задумал самостоятельную серию из двадцати двух книг — «Великие люди русского народа». Ей он отдавал всю силу своего незаурядного таланта. Смуглый брюнет с усиками, с глазами черными, как маслины (так и виделось в его внешности что-то греческое!), Вадим был неуемно разговорчивым, любил опутывать собеседников цепями красноречия, ошарашивать несусветной выдумкой. Делал это на полном серьезе, с пылом, и, когда его «разоблачали», раскатисто смеялся. Был он и вдумчивым, завидно эрудированным. «Ходячая энциклопедия», — говорили о нем в издательстве. В серию «22» он включил свой научно-художественный очерк «Тимирязев». Всесоюзное общество «Знание» пригласило Вадима выступить с лекцией о Клименте Аркадьевиче в Большой аудитории Политехнического музея. Там не каждому предоставлялась трибуна!.. «Тимирязев» — не единственное произведение Сафонова. Он — член Союза писателей, автор книг «Ламарк и Дарвин», «Победитель планеты», «Александр Гумбольдт» и вышедшей перед самой войной книги «Власть над землей». Наука, ее выдающиеся сподвижники, откровения из области истории, чудеса биологии, земля как развивающееся живое существо — вот темы, пленившие Вадима. С ним мы быстро перешли на «ты».

Большой авторитет создавал издательству Юрий Германович Вебер — ответственный редактор военной литературы. Он отредактировал сборник «Искусство воевать» — о Суворове, Александре Невском, Кутузове и других выдающихся русских полководцах, выпускал брошюры для молодых партизан и подпольщиков, серию листовок о белорусских народных мстителях — «Похождения Михача-партизана». Вебер был связан с Центральным штабом партизанского движения. За активную помощь штабу награжден Партизанской медалью I степени. Написал по свежим следам событий книгу «Великая битва под Сталинградом» — первое документальное произведение о разгроме гитлеровских полчищ на Волге. Разумеется, меня, сталинградца, накрепко притянуло к Юрию Германовичу, во всем облике которого — высокий рост, величественное лицо, серые с яркой голубизной глаза — светился пытливый ум. У нас сложились не только тесные деловые, но и чисто товарищеские отношения.

Иван Владимирович Сергеев — грузный, широкий в плечах, в темных очках, человек всесторонне образованный, был географом, если так можно сказать, со дня рождения. Творческая дружба тесно связала его с видным писателем Николаем Николаевичем Михайловым. Тот работал с Горьким в журнале «Наши достижения», изъездил вдоль и поперек страну, участвовал в походах и экспедициях на Памир и Тянь-Шань. Первой книгой Михайлова и был рассказ о путешествии в горы Тань-Шань. Иван Владимирович редактировал все книги Михайлова, которые прокладывали интересные пути в географии, готовил к изданию шедевр Николая Николаевича — «Земля русская».

Много полезного и доброго почерпнул я от близкого общения с издательскими «однополчанами»!

III

Однажды меня пригласили в соседнее с «Молодой гвардией» издательство «Физкультура и спорт». Там прочитали «Героев Краснодона» и предложили мне написать книжку о боевых подвигах студентов и преподавателей Ленинградского института физической культуры имени Лесгафта.

— Материала — завались! Тут письма фронтовиков, дневники лесгафтовцев-партизан, наконец, исторические документы о самом институте. Три папки! Уверен, напишете хорошо, скоро! — убеждал меня редактор Синицын, уже немолодой человек, в военной гимнастерке, быстрый в движениях. — Нам нужно скоро, очень скоро иметь эту книгу. В январе, самое позднее — в феврале, отправим ее в политотдел фронтов. Подпишем договор?

— Постойте, постойте!.. Можно посмотреть материал?

— Конечно! Какой разговор!.. Ответ — к завтрашнему дню.

Забрав три туго набитых папки, я вернулся в «Молодую гвардию». Сразу же за советом к Веберу.

— Сам был бы рад-радешенек выполнить такое поручение, — сказал он.

— Даже?

— Безусловно! Мне довелось много слышать о ратных подвигах лесгафтовцев. Еще в короткой войне с белофиннами они проявляли бесстрашие, показали себя воинами, закаленными духом и телом. Взять, к примеру, Володю Мягкова — чемпиона страны по лыжам. Он знал все тонкости этого вида спорта, владел многими стилями ходьбы на лыжах, и это ему здорово помогало в боевых условиях. Высокого звания Героя Советского Союза он был удостоен посмертно.

— Значит, соглашаться на предложение «Физкультуры и спорта»?

— Чудак вы! Непременно!.. Вы еще не смотрели материал? Там, наверное, найдется многое о лесгафтовцах в нынешнюю войну. Захочется повесть написать!

В конце рабочего дня зашел ко мне Сафонов.

— Имей в виду, — говорил он, стоя полубоком в дверях, — что римские воины, отправляясь в походы, посещали, как правило, храм «бурного бога» Марса, где прикасались к священному щиту и, потрясая божественным копьем, провозглашали: «Марс! Бодрствуй над нами!» По преданию, этот щит упал с неба при Нуме Помпилии и с той поры сохранялся жрецами в храме Марса, вроде как Палладиум в храме Весты, вместе с посвященным Марсу копьем…

— Не понимаю, Вадим, к чему все это изрекаешь?

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ведь ты, я слыхал, пишешь или намерен что-то писать о греческой и римской мифологии, о том, что бессмертны не только боги классической древности.

— Вадим Андреевич в своем репертуаре! — бросил Евгеньев.

— Да нет! Вполне серьезно! — не сдавался Сафонов.

Тогда от обороны я перешел в наступление. Наши лукавые взгляды скрестились.

— У тебя, Вадим, ошибочная информация. Я буду писать об африканских диких павианах, склонных к спиртным напиткам. Однажды из выставленных им сосудов они вдосталь налакались крепкого пива и вдрызг опьянели. На следующее утро павианы были сердиты, грустны, держались обеими руками за трещавшие от боли головы, отворачивались от предложенного им вина или пива, жадно сосали лимоны… Да, да, лимоны! Ведь огуречного рассола у них не было!

Сафонов, сдерживая улыбку, воскликнул:

— Так это же у Брема описано!

— Но у Брема ничего не сказано об американской госпоже Ateles.

— Гм, гм!

— А эта обезьяна, по свидетельству Чарльза Дарвина, как-то изрядно налакавшись водки, впоследствии не захотела к ней прикасаться, оказавшись таким образом разумнее многих людей! Не правда ли, «современная тема»?

Вадим звонко расхохотался.

— Дуэль эрудитов! — смеялся Евгеньев.

— К твоим хохмам, Вадим, часто, прости, неудачным, брошенным в простоте душевной, начинаю привыкать. Но в твоем дружеском зубоскальстве блеснула, знаешь, прекрасная мысль: не только боги бессмертны! Так вот, я буду писать о бессмертии людей! Перед их вечностью все боги отступят!.. Друг мой! Ты умеешь говорить восторженно, красиво, готов раскрыть уже раскрытый Ньютоном бином! Прошу тебя: излагай не прописные истины, а подскажи что-нибудь новое о Лесгафте.

— Гм!.. Два ноль в твою пользу. Счет ведет Вадим Сафонов!

Он указательным пальцем потрогал усики, что обычно делал, начиная делиться чем-либо серьезным.

— Не будем мешать Борису Сергеевичу. Идем ко мне.

Мы ушли к Вадиму в кабинет.

Я записал, что Лесгафт, будучи виднейшим ученым, ломал все рогатки на своем тернистом пути и неуклонно шел к цели — созданию научной системы физического воспитания народа, брал под защиту «кухаркиных дочерей и сынов», принятых в столичное общество содействия физическому образованию, руководил этим обществом.

Сафонов не уставал просвещать меня. Записывая в блокнот, я мысленно был с Чижевским. Александр Леонидович также неутомим в борении с отсталыми взглядами отдельных ученых, ковыляющих на костылях привычки, раскрывает новые горизонты перед советской наукой. О таких самоотверженных служителях науки в прошлом и настоящем надо писать! Параллелей тут нет, но есть одна общая черта у Лесгафта и Чижевского: ломать все препоны на пути к заветной цели, кем бы, когда бы они не расставлялись. Это и закон большевиков!

— Ты удели Лесгафту специальную главу, — советовал Сафонов. — Назови ее как хочешь, но она должна быть в книге о лесгафтовцах. Без корней дерево не растет!.. Поздравляю с этой работой. Вебер мне сказал, что он по-хорошему тебе завидует.

Весь вечер и добрая половина ночи ушли на изучение материалов. Вера сидела рядом со мной, вчитываясь в документы.

— Справишься? — обеспокоенно спросила она.

— Из кожи вон вылезу, а написать надо!

Дождевые капли постукивали о железные подоконья, ветер тормошил старое дерево, росшее во дворе у самого окна, и ветви, словно длинные острые пальцы, царапали стекло. Нет, это царапали мою душу одна за другой рисовавшиеся в воспаленном мозгу картины бесстрашия лесгафтовцев перед лицом смерти.

— Ты послушай… это потрясающе!

Я вслух прочитал о доценте института Иване Бойченко. Буквы бежали у меня перед глазами, обостряли мысль…

В дни обороны Севастополя он — командир роты воинов-студентов — получил приказ взять господствовавшую над нашими коммуникациями высоту, занятую гитлеровцами. Цепляясь за кусты, изворачиваясь среди глыб базальтовых скал, балансируя на остриях камней, часто повисая на одной руке над пропастью, Иван Бойченко пробирался все ближе к цели. Вот когда пригодилась физическая закалка, которую отважный командир-лесгафтовец вырабатывал в своих бойцах изо дня в день!.. После нескольких часов таких «спортивных упражнений» они подкрались к переднему краю фашистских позиций. Стремительно, с ошеломляющей внезапностью рота опрокинула растерявшихся фрицев, захватила высоту.

— Вера! Это ведь, понимаешь, только один документ, один факт. А эти, эти, эти страницы! — указывал я на уже просмотренные материалы. — Они воспевают сказочный героизм наших бойцов, их мужество любви к Родине!.. Нет, определенно есть что написать, о ком написать!

Утром быстрее к Синицину.

— Согласен!

— Не сомневался! — довольным тоном произнес он. — Заранее подготовил договор. С главным редактором согласовано.

— Какой объем?

— Три листа, не больше. Уложитесь?

— Думаю, да.

— Обязательно нужна вступительная статья о самом Лесгафте.

— Будет статья, будет и книга.

Третья глава

I

Отошел в историю, промчался на огненных конях еще один суровый год. Гибель миллионов советских людей, разрушение городов, селений, домашних очагов оставляли навечно глубокие следы в сердце. Но все ярче разгоралась надежда: близится окончательная победа!

В январе 1944 года вражеское кольцо вокруг Ленинграда было разорвано. В конце марта освобожден город Николаев, а в середине апреля — Одесса. Форсировано озеро Сиваш — ворота Крыма, возвращены Родине Феодосия, Евпатория, Симферополь. Скоро Севастополь будет наш!

Весь коллектив «Молодой гвардии» проникся сознанием, что и его труд помогает битве с врагами. Каждую сданную в печать книгу мы считали снарядом, заложенным в орудие. Каждую выпущенную книгу — выстрелом по врагу. Никого никогда не удивляло, если часов в десять или даже в одиннадцать вечера следовал вызов в издательство: значит, что-то неотложное.

Однажды вечером и у меня раздается телефонный звонок: «Быстро в издательство!»

Теряюсь в догадках — что случилось? Мчусь пулей. Вхожу в кабинет Близненкова. У директора — Тюрин и заместитель заведующего отделом печати ЦК комсомола Котов — полнолицый, с зачесанными назад русыми волосами, с быстрым под очками взглядом серых глаз.

— Сверхсрочное поручение! — говорит мне Тюрин.

— Вам предстоит очередная встреча с молодогвардейцами, — поясняет Близненков. — Ваши очерки о героях Краснодона стали своего рода посылом в характеры краснодонцев… Впрочем, тут вам слово, Михаил Иванович!

Котов без всяких предисловий излагает суть дела:

— Ваш покорный слуга, вкупе со своим фронтовым другом, военкором «Комсомольской правды» Владимиром Лясковским, были в освобожденном Краснодоне. Там мы узнали о подпольной комсомольской организации «Молодая гвардия». Щемящие душу факты! Они легли в наши военкорские записные книжки. Мать Олега Кошевого теперь дополнила их живым свидетельством. Буквально за три недели, что говорится, на одном дыхании, мы составили хронику героической деятельности Олега Кошевого и его боевых друзей.

— Положим, не хронику, а настоящую повесть! — поправляет Тюрин. — Не прибедняйтесь, тезка!

— Спасибо за такую оценку, но тем не менее по своей композиции — хроника, не лишенная, согласен, беллетризованного оформления, — скромничает автор. — Вот она — «Сердца смелых»! — Котов указывает на папку, которую держит в руках главный редактор. — Без сомнения, будут созданы романы о подпольщиках Краснодона, а пока что нужно, на наш взгляд, подробнее рассказать о подвиге героев-комсомольцев. Война еще не кончена, впереди много испытаний, пусть же от искр краснодонского огня загорятся сердца у других комсомольцев!.. Я прошу издателей поручить вам, Борис Александрович, редактирование нашей рукописи. Не возражаете?

— Материал тебе знакомый, авторы нарисовали впечатляющие картины комсомольского подполья, редактировать будет легко, — убеждает Тюрин. — Главное не в той «беллетризации», о которой упомянул мой тезка, а важно проникновение во внутренний мир героев.

— В мае надо бы сдать в печать, не то опоздаем, — предупреждает Близненков.

— Опоздаем? — удивляюсь я. — А кто может обогнать?

— Роман пишется, — сообщает Тюрин.

— Так это не блин, скоро не испечешь. А кто автор?

И Котов красочно, в деталях рассказывает…

Как-то на заседании бюро ЦК ВЛКСМ первый секретарь ЦК Михайлов высказал мысль, что неплохо было бы создать роман о краснодонских подпольщиках. Члены бюро дружно поддержали Николая Александровича. Пригласили Фадеева.

— К великому сожалению, приняться за такое большое полотно сейчас не в силах, — говорил Фадеев, сидя в кабинете Михайлова. — Провалю! — Он громко рассмеялся. — Серьезно, серьезно. Очень могу вас подвести, а этого нельзя, понимаю, нельзя!

— Мы так рассчитывали на вас, Александр Александрович!

— Почему именно на меня?.. На мне, так сказать, свет клином не сошелся.

— Да потому, что вы, как никто иной, умеете живописать прекрасное и высокое. Об этом еще и еще раз говорят ваши статьи в «Правде» о разведчике Долматове, инженере Руеве, о блокадном Ленинграде, заводе имени Кирова, о подводной лодке «Маяковский», о героине-девушке Кате Брауде… В показе молодости, ее огня, духовной красоты, вы владеете прекрасным пером!

— Однако вы зорко следите за моим творчеством! — по-доброму ухмыльнулся Фадеев.

— Так вы же, Александр Александрович, пишете о молодежи, о комсомоле! Как можно такое нам не замечать?! Кому-кому, а вам тема краснодонцев, уверен, пришлась бы по душе. — Вы хорошо знаете комсомольские сердца.

— Да, молодежь — высокая наша духовная сила, так сказать, чувствительный барометр истории. Я люблю молодежь, восторгаюсь ею.

— Потому-то мы и остановились на вашей кандидатуре. Это не социальный заказ, нет! Требование времени, Александр Александрович!.. У нас тысячи и тысячи горьковских Данко…

— Благодарю вас, Николай Александрович, и всех членов бюро, но… болезнь, проклятая болезнь!.. — Он решительно покачал головой: — Нет, не могу!

Чувствовалось, что упорства Фадеева так просто не сломить, что мало шансов его уговорить. И тогда последовал… «ход конем»!

— Жаль, жаль, очень жаль!.. — Михайлов буравил глазами Фадеева. — Кого же из писателей вы могли бы рекомендовать на столь благородное деяние?

Фадеев стал усиленно тереть лоб, приглаживать седеющие, отливавшие сталью волосы на голове.

— Подскажите, помогите нам!

— Да-а-а, — протянул Александр Александрович. — Задачку вы мне задали!.. Бориса Горбатова?.. Илью Эренбурга?.. Вадима Кожевникова?.. Бориса Галина?.. А что, если Бориса Полевого?..

— Выбирайте!.. А как вы смотрите на Серафимовича?

— Ему под восемьдесят… Возьмется ли?

— Старик ездил на фронт, на Орловско-Курскую дугу!

— Понимаете, надо найти писателя, который, так сказать, сравнительно легко преодолел бы чисто художественную трудность: сочетать историческую правду с правдой, так сказать, частной, документальной, не позволить факту обескрылить и связать художественное обобщение и в то же время не позволить художественному обобщению исказить лицо фактов. Вот в чем штука!

— Александр Александрович! — Михайлов оживился. — У нас собрано много материалов о молодогвардейцах: показания свидетелей, дневники, записки самих героев Краснодона, протоколы гестаповских допросов… Эту книжицу видели? — Михайлов протянул брошюру «Герои Краснодона». — Наше издательство выпустило. Первый отклик: биографии героев, их мученическая казнь… Тут записан и рассказ матери Кошевого… Не потрудились бы вы взять эти материалы, полистать их?.. Тогда, пожалуй, точнее определили бы автора будущего романа.

Фадеев согласился, просил позвонить ему на квартиру дней через пять.

— Спустя неделю, — рассказывает Котов, — я позвонил Фадееву. К телефону подошла его жена Ангелина Осиповна Степанова — артистка МХАТа.

— Вас беспокоят из ЦК комсомола. С Александром Александровичем хотел бы поговорить товарищ Михайлов.

— Фадеева в Москве нет.

— Где же он?

— Ваши материалы, дорогой товарищ, так его зажгли, что он места не находил. Сел в поезд и укатил в Краснодон!

— Когда сообщили об этом Михайлову, — веселым голосом заканчивает свой рассказ Котов, — он был очень обрадован: «Теперь будет писать, головой ручаюсь!» Александр Александрович провел в Краснодоне полтора месяца. Вернувшись в Москву, уселся за роман. Из достоверных источников известно, что увлечен он работой основательно и скоро передаст рукопись издательству. Можете смело планировать на сорок пятый год!

— Мы уже и редактора подобрали — Юрия Лукина, — сказал Тюрин.

— Гослитиздатовского? Превосходно! — одобрил Котов.

— Ваши «Сердца смелых» тоже пойдут Фадееву на вооружение, — заметил я.

— Он без нас, видимо, вооружен материалом до зубов. Время с нашей рукописью упускать, конечно, не следует независимо ни от чего… Ну? — Котов посмотрел на меня. — В бой?

— Воевать так воевать! — ответил я, взял рукопись, чтобы прочитать ее, не откладывая до завтра.

II

Действительно, повесть Котова и Лясковского почти не подвергалась редактированию. За каждой строкой чувствовались переживания, гнев авторов. То было произведение, полное драматизма. Его хроникальная природа отнюдь не разжижала сквозного действия.

В конце мая, как и намечал Близненков, повесть была подписана в печать. У меня возникли дружеские отношения с Котовым. Я часто наведывался к нему в Цекамол.

— Вот что, старик! — сказал он в одно из моих посещений. — Надо бы вступать в партию, а?

— Надо.

— Так в чем же дело?

— В сроке. Исполнится год работы в «Молодой гвардии», тогда и подам заявление. Нужно еще добыть рекомендации.

— Достанешь! Близненков и Тюрин дадут без всяких разговоров. Они положительно относятся к тебе. Пройдешь без заминки… Да! О тебе справлялся Наседкин. Он уже не секретарствует. Обострилась глазная болезнь. Получил вторую категорию инвалидности. Весь ушел в литературное творчество. Хочешь, звякну ему?

Набрав номер телефона, Котов зажал в руке трубку, откашлялся. Меняя голос, заговорил:

— Товарищ Наседкин? Бывший комиссар Главсевобуча?.. Очень приятно. Здравствуйте! С вами сейчас будет беседовать ваш «крестный отец»… Нет такого у вас? Ошибаетесь! Стоит возле меня, приехал из деревни Знаменка, в поповской рясе, белобородый… Да нет, вполне серьезно!.. Вы что же, оказывается, скрыли в анкете, что знаменский священник погружал вас в купель, елеем мазал?.. Кто я?.. Ваша тетя!

Котов расхохотался и передал мне трубку.

— Филипп! Я, Дьяков. Добрый день!.. Конечно же Котов! Он мастак шутить… Пока жив-здоров… Есть такое дело. Сейчас же еду. Адрес знаю.

Меня встретила жена Наседкина — Анна Яковлевна. Поразился: молодая, а в волнистых черных волосах уже серебристые нити… Филипп не дал долго рассматривать свою жену, увел меня в кабинет.

— Все больше теряю зрение, — сказал он, нахмурясь.

— По-прежнему туман?

— Туман — что! Одним глазом почти совсем не вижу.

— Врачи что говорят?

— Обнадеживают. Но я не тешу себя иллюзиями. Случится беда — полностью ослепну, а духом не упаду. Сердцем буду видеть сквозь вечный мрак людей, природу! — с горячностью произнес он.

— Что себя приговариваешь? Помогут, вылечат.

— Поживем — увидим!.. Я тебе, кажется, не дарил свою повесть «Так починалось життя»?

— Нет.

— Неужели? Как же это я промазал?.. — Наседкин немного смутился. — Впрочем, повесть-то на украинском языке! Ну да, потому, видно, не подарил. У нас, знаешь ли, не осталось ни одного экземпляра. Аня отыскала книгу в «Ленинке», я решил сам перевести на русский. Это — героические подвиги комсомольцев Кременчуга в гражданскую войну.

Филипп излагал содержание повести, а я, слушая, невольно мыслями уходил к краснодонцам, улавливал те внутренние нити, которые связывают героев гражданской и Отечественной войн.

— Сейчас пишу роман «Возвращение», — делился Наседкин своими планами. — Сюжет простой, типичный для наших дней: сожженное фашистами село, ни одной уцелевшей хаты — пепелище, но комсомольцы и колхозники-партизаны, после изгнания оккупантов, приступают к мирной жизни, у них неудержимый порыв созидания… Твое мнение?

— Самое положительное!

— Предложу «Молодой гвардии».

— Кому же еще!

— При условии: редактировать будешь ты!

— Как говорится, сам бог велел.

В кабинет вошла Анна Яковлевна. Домашнее синее платье, матовое спокойное лицо, чуть улыбающиеся губы, оттененные темными ресницами большие бархатисто-темные глаза — все сливалось в очаровательную гармонию. Я не сводил с нее пристального взгляда. Анна Яковлевна подошла к Филиппу (она звала его Феденькой), прислонилась щекой к его голове, спросила у меня по-свойски:

— Хотите чаю?

— Благодарю. — Подумал: «С такой женой Филипп будет счастлив всю жизнь!»

Разливая по чашкам крепко заваренный чай, она рассказывала:

— Познакомилась я с Феденькой в тридцать третьем году, когда он был помощником начальника политотдела по комсомолу Ольгинской МТС. Это недалеко от Минеральных вод, где я родилась… Заведовала начальной школой в селе Ямане…

— Любовь с первого взгляда! — уточнил Наседкин.

— Да, влюбилась сразу, как только увидела его — длинного, веселого, в распахнутой шинели, с полевой сумкой на плече.

— Не жалеете?

— Очень счастлива!.. У нас сын Володя… Был еще Валерик…

Анна Яковлевна села на стул — прямая, напряженная. Несколько секунд молчала. Вероятно, перед ней пронеслась вереница тягостных картин. Затем продолжала с грустью:

— Валерик умер пяти лет, в начале сорок второго года… Я была с малышами в эвакуации, в Ташкенте… Двухстороннее воспаление легких, менингит… Спасти было невозможно… Теперь еще несчастье: Федюшины глаза… Одно за другим!.. Дважды обращались к знаменитому Филатову. Вернется к Федюше зрение полностью или нет — загадка для самого Филатова. «Мобилизуйте свою волю и смелей смотрите в будущее!», — в утешение сказал он.

— Если мне будет суждено полностью ослепнуть, все равно, я уже говорил Борису, из строя не выйду! — непреклонно произнес Наседкин.

— Дивлюсь твоей силе духа, Филипп!

— Ты не дивись, а пей чай, пока горячий!.. Слыхал о таком писателе — Николай Бирюков?.. У него сила духа — это да! Второй Николай Островский!

— Что ты говоришь!

— Распластан на кровати уже четырнадцать лет, а не выпускает пера из рук. Я читал в журнале «Октябрь» его повесть «На хуторах», до войны еще. Не верил, что написал ее скованный недугом человек!

В ту минуту я и думать не мог, что через несколько дней судьба сведет меня с Николаем Зотовичем Бирюковым, что Тюрин поручит мне редактировать роман Бирюкова «Чайка» — о Герое Советского Союза Лизе Чайкиной, названной автором Катей Волгиной…

— Поразительная судьба у этого писателя, — рассказывал мне Тюрин. — Родился в семье текстильщика в Орехово-Зуево, рос в царстве крупных прядильных и хлопчатобумажных фабрик, в семье трудолюбивой, привыкшей к вечной нужде, в городке, где прогремела на всю Россию знаменитая Морозовская стачка. Понятно, классовая борьба отложила свой отпечаток в душе паренька… Его приняли в комсомол тринадцатилетним. Трудовой путь он начал на текстильной фабрике. В тридцатом году Бирюков — студент индустриального техникума. Поехал на производственную практику в Дулево, на фарфоровый завод. Рыл котлован под новый цех. Тут-то настигла беда! Подпочвенные воды грозили затопить стройку. Все, что было сделано, могло пойти прахом! Николай забыл о своем ревматизме, бросился в ледяную воду, за ним — другие. Для тех купанье в котловане обошлось благополучно, а для Бирюкова — трагически: он слег в постель. Врачи поставили ошибочный диагноз, положили Николая на длительное время в гипс, а этого делать было нельзя. В результате — окостенел позвоночник, одеревенели руки (только пальцы шевелились), омертвели ноги. Медицина оказалась бессильной.

— Как же так — бессильной? Неслыханное дело!

— Но что удивительно! Прикованный к постели, он заочно окончил институт иностранных языков и наш Литературный имени Горького!

— Ты рассказываешь необыкновенное.

— Да, необыкновенное о необыкновенном человеке. «Ну, пусть ноги, — говорил он, — но сам-то я живой! У меня кровь кипит! Сердце бьется, мозг работает!.. Я хочу, буду жить, буду работать!» Возьми, Борис Александрович, рукопись этого чудо-человека. Доверяю тебе редактировать. Он во многом ее доработал. Смотри только: в разговоре с ним ни малейшего намека, что перед тобой неизлечимо больной писатель.

— Понимаю, Наседкин читал повесть Бирюкова «На хуторах». Стало быть, он уже давно пишет?

— Давно. Наседкин, видимо, не знает: повесть «На хуторах» Бирюков переделал в роман. А в тридцать девятом году решил написать книгу об узбекских хлопкоробах. Представь: неподвижный, страдающий к тому же злейшим диабетом, поехал в Среднюю Азию.

— По-е-хал?!

— Положили на носилки, погрузили в поезд, а там — на грузовую машину.

— Потрясающе!

— Побывал в Ташкенте, в Фергане, в древнем Маргелане, в кишлаке Кара-Тепе… Собрал материал о строительстве Ферганского канала… «Чайка» отодвинула задуманный роман. Война внесла коррективы в творчество.

— За ним кто-нибудь присматривает, помогает?

— Жена.

— В таком состоянии он женился?!

— Дело было так. Пришла к нему читательница с букетом цветов. Знала о тяжелом состоянии Бирюкова, восхищалась его мужеством. Не сочтешь, сколько раз затем посещала она писателя, доставала нужные справочники, газеты, журналы, и… навсегда осталась с ним учительница 172-й московской школы Анна Ильинична Харитонова! Только беззаветно полюбившая женщина могла пойти на такое!.. Она была у меня. Открытое, доброе лицо… Ты внимательнейшим образом прочти всю рукопись. Два дня на это вполне достаточно. Поезжай к Бирюкову, начинайте работу. Чем скорее отредактируешь, тем лучше. Такую книгу ни на один час нельзя задерживать!

III

Через два дня рукопись романа «Чайка» была прочитана.

На меня пахнуло героикой, патриотическим пафосом произведения, высоким драматизмом. Образ Кати Волгиной был обобщенным, в нем с предельной правдивостью, сердечной искренностью изображалось то типичное, что свойственно нашей комсомолии, что присуще Лизе Чайкиной.

Обо всем этом я говорил беседуя с Тюриным. И заключил:

— «Партия и народ» — вот, пожалуй, основа «Чайки».

— Ты ухватил главное, — сказал Михаил Иванович. — С таким ориентиром пройдешь по всему роману. Старайся ничего не навязывать автору своего, вкусового. Он, мне известно, крайне самолюбив. Тактичность, выдержка, доказательность — твои редакторские качества!

Незадолго до конца рабочего дня я направился к Бирюковым.

Русаковская улица. Ярко-зеленая листва на деревьях, припекающее солнце. Кирпичный дом под номером первым.

Поднимаюсь на четвертый этаж, нажимаю кнопку у дверей квартиры № 16. Никакого волнения, а напротив — уверенность, что берусь за что-то важное.

На пороге — молодая женщина.

Называю себя.

Она робко улыбается, с теплотой в голосе приглашает:

— Проходите, пожалуйста.

Довольно большая комната с балконом. Сквозь опущенную занавеску мягко просачивается солнечный свет. Быстрым взглядом обвожу комнату: маленький столик, две табуретки, этажерка с книгами, посередине — железная кровать, на ней, вытянувшись во всю длину, на высоко взбитых подушках лежит молодой человек, с красивым полным лицом, пытливыми глазами.

— Здравствуйте, Николай Зотович!.. Ваш редактор Дьяков Борис Александрович.

— Привет, привет!

Едва приподнявшись, он слегка двигает вперед руку, точнее — кисть ее.

Я подхожу к кровати.

Бирюков крепко сжимает мои пальцы.

— Да у вас силенок — дай бог!

— Не-не жалуюсь, — немного заикаясь, говорит он. — Простите, доем свое «ф-фирменное» блюдо. Строгая диета… в один и тот же час… На-надоело до чертиков! Но — диабет!

Анна Ильинична усердно кормит мужа свежей отварной капустой.

Я вглядываюсь в волевые черты лица Бирюкова, отмечаю несколько жесткий взгляд.

— А до-доктор разрешил мне… как вы думаете что? Редко, но можно по… по двадцать пять граммов водки!

— Совсем хорошо!

— «Хорошо» — понятие относительное… Спасаюсь инсулином. Аня прокалывает меня на-насквозь четыре раза в день!

Накормив Николая Зотовича, Анна Ильинична отходит к столику.

— Так, так… К делу! Значит, будете редактировать мою «Чайку». Вы уже прочитали? Какое мнение?

— Исключительно хорошее.

Лицо Бирюкова светлеет. Он говорит без заикания, которое, видимо, возникает в минуты волнения.

— Имейте в виду: дерусь за каждую фразу, за каждое слово.

— Зачем «драться»?.. В крайнем случае, поспорим. Вам разве приходилось с кем-нибудь «драться»?

— Нет! Но был, значит, случай… Думал, меня побьют, — говорит он с тихим смешком. — Отослал курсовую работу: несколько глав из первого варианта «На хуторах». С нетерпением ждал ответа. Конечно, волновался. А вместо ответа из Литературного института приехали ко мне проректор Дмитрий Иванович Еремин, Зоя Сергеевна Кедрина, Ваня Меньшиков — сотрудник журнала «Молодой колхозник», редактор Гослитиздата Юрий Лукин… Кто еще, Аня?

— Бабель, Николай Огнев.

— Да, да! Бабель Исаак — автор «Первой Конной», Огнев — «Дневники Кости Рябцева»… Долго со мной беседовали… Единодушно одобрили! А Юрий Лукин в январе тридцать девятого, еще до журнала «Октябрь», опубликовал в «Литературной газете» рецензию на мои «Хутора»… Аня! Покажи-ка отзыв Лукина.

Читаю:

«Из литературной консультации Гослитиздата мне передали рукопись Николая Бирюкова «На хуторах». Человек, написавший этот роман, и сама рукопись стоят того, чтобы читатель узнал о них… Из общего потока рукописей, поступающих в литературную консультацию, эта рукопись резко выделяется. Она, правда, еще нуждается в серьезной авторской и редакторской правке. Но прислал ее молодой писатель с уже оформившейся творческой индивидуальностью. Та мужественность и чистота, с которой изображается в ней действительность и о которой вспоминаешь прежде всего, начиная разговор об этой книге, заставляет отнестись к ней с живым вниманием… Не за то, что он, привязанный цепями недуга к постели, написал двадцать четыре авторских листа, а за то, что он сумел отразить в своей книге и выковать в самом себе чистый облик нового человека, юного человека эпохи социализма, — хочется крепко пожать ему руку».

— Написано от души! — одобряю я.

— Писал-то человек высокой квалификации, умный… Хорошо бы эту рецензию разослать по всем издательствам к литконсультациям… — И, опять заикаясь от волнения, Бирюков продолжает: — …в назидание, значит, тем перестраховщикам, недотепам, которые чертовски много берут на себя и на-на-на рукописях молодых авторов, да и не только молодых, строчат грубые, насмешливые замечания, понаставят вопросов, возникающих, если откровенно с-с сказать, от собственной некомпетентности в политике, а русской грамматике, в… в литературе, придираются к я-я-явным опечаткам, промахам и за фальшивой самоуверенностью проглядывают, значит, настоящие таланты.

— Это вы, Николай Зотович, очень строгий приговор выносите. Вроде как обобщаете?

— Ко мне, признаться, сие не относится. Пока, как говорится, бог миловал. Но мне о по-подобного рода вещах говорили Бабель, Огнев…

— Вообще-то вы и они правы: такие явления бывают, к сожалению. Но, повторяю, общего характера не носят. В «Молодой гвардии», например, редакторы весьма осведомленные, вдумчивые, образованные, настоящие помощники авторов, не только молодых. В этом я убедился в своей недолгой издательской работе. Да тот же Юрий Лукин!

— Надеюсь, вы тоже в их среде?

— Сами будете судить!

— Значит, в их среде. И-и-иначе бы Тюрин не послал вас ко мне. Вы читали «На хуторах»?

— Каюсь: нет!

— Напрасно. Лучше изучили бы мой стиль, мои приемы лепить характеры… Тогда, значит, скорее бы отредактировали «Чайку». Хотите, я дам все восемь номеров «Октября», в них печаталось мое произведение?

— Не беспокойтесь, Николай Зотович. Возьму в библиотеке.

— Непременно!.. Знаете, кто еще читал? Панферов, Либединский, Ильенков, Аркадий Первенцев. Они, значит, все члены ре-редколлегии журнала. Поверьте, я говорю об этом не для того, чтобы похвастаться, не ради саморекламы, к чему она?.. Не люблю афиширующих себя литераторов! Написал рассказ, повестушку и уже в… в классики лезет! — Бирюков рассмеялся. — Говорю для того, чтобы, значит, еще раз сказать доброе слово в адрес известных писателей. Их дружеские ре-рекомендации я учел.

— Вопросов не наставили?

— Нет! Так это же писатели, а я о редакторах… свежеиспеченных, со школьной скамейки! Их нельзя слать на идеологический фронт младшими командирами и даже солдатами. После средней школы или и-и-института им надо еще пройти школу жизни! По-позвольте, что я хотел вам сказать?.. Да! В «Хуторах» пытался рассказать о советской деревне в послеоктябрьский период, о бесчинствах кулаков. Пусть наша молодежь знает, сквозь какие вихри враждебные прошло наше поколение. Важно не уходить от правды истории, от правды характеров. Вы согласны, что истинный писатель всегда до-до-должен говорить правду?

— Только так, Николай Зотович, только так! Обходит правду, замалчивает ее лишь корыстная посредственность.

— Да, да! И… и… плохо, когда таких, с позволения сказать, «художников» поддерживают в журналах, в издательствах, за-заранее зная, что они фальсифицируют историю. Я скрупулезно отношусь к малейшей правдивой детали!.. За-за-замечательные строки есть у Сервантеса: «История — сокровищница наших деяний, свидетельница прошлого, пример и поу-у-учение для настоящего, предостережение для бу-будущего». Видите, наизусть заучил!

Бирюков на секунду умолкает. Косится на дверь.

— Три дня подряд, — говорит он, почти перестав запинаться, — навещала меня мать Лизы Чайкиной — Аксинья Прокофьевна, из ЦК комсомола ее направили. Старая, от горя сгорбилась. Тихим голосом рассказывала о себе, о дочке… Я с-слушал с напряжением, по-своему стенографировал каждую фразу, старался незаметно, чтобы не смутить ее… Знаете, исповедь Аксиньи Прокофьевны меня буквально по-потрясла!

— Живой свидетель трагедии! Что может быть достоверней, документальней!

— Кстати, о документальности… Понимаете, очень сложно строить композицию, развивать сюжет, что-то додумывать, когда ты связан точными датами, подлинными именами… Нужен, значит, собирательный образ моей героини. Тут мне тоже помогли. Как вы думаете кто?.. Девушки!

— ??

— Да, да, девушки-партизанки! Такие же, как и Лиза. Опять же в ЦК комсомола адресовали их ко мне. В ЦК есть у меня верные друзья — Гриша Ершов, Миша Котов, Пенкин — тоже Миша…

— Вы знакомы с Пенкиным?!

— Уже раза три побывал у меня… Все они проявляют столько заботы, особенно Григорий Александрович, и-и-инструктор. Милейший человек!

— Пенкин — мой друг!

— Приятно слышать… З-з-значит, есть кому жаловаться на редактора? — Бирюков смеется.

И рассказывает:

— От этих девушек я узнал детали партизанской борьбы. Как раз то, чего мне недоставало… Жалею, что Лизу Чайкину не видел! Всматривался в ее фотографию. Но что карточка? Внешний о-о-облик — только! Припомнил тут племянницу Николая Островского Зину. Ну и огонь-девка! Словно ветер носилась по городу на мотоцикле… Добровольно ушла на фронт. Пробиралась в тыл врага, доставала секретные сведения… Потом ее назначили командиром радиостанции при артиллерийской части. Как-то раз ей пришлось взять огонь на себя. Удивительно: о-о-осталась жива!.. А вскоре погибла. «От судьбы не уйдешь», — говорят в народе… Ее посмертно наградили орденом Отечественной войны… Какими-то черточками характера Зины я, значит, наделил свою героиню… Кроме того, у других партизанок находил что-то яркое… Так и сложился образ Кати Волгиной… Ох, и подмывает меня прочитать хотя бы отдельные главы Аксинье Прокофьевне!.. Может, что поправила бы, уточнила…

Высоко поднимается его широкая жаркая грудь.

— Играете в шахматы?.. Сгоняем партию?.. Аня, дай-ка нам ратное войско!

Анна Ильинична пристраивает шахматную доску с краю кровати, к склоненной голове мужа.

— А что, если ты проиграешь Борису Александровичу? Будешь злиться ужас как!

— Ну, ну, не… не каркай! — Бирюков грозит жене пальцем. — Гадайте, кому какими?.. Философ Спиноза, играя в шахматы, говорил, что не важно, кто проиграет, важно другое: какой-то король получит мат, а это радует его республиканское сердце!

— Левая!.. Ага! З-з-значит, мои белые! — доволен Бирюков, водружая короля на доску. — Берегитесь!.. Все же, черт возьми, замечательно, что живу, работаю, играю в шахматы, читаю; мне помогают, проведывают друзья, ко мне на грудь… видите?.. падают лучи солнца.

— Вижу! А вам известно, что жизнь на грешной планете Земле обязана главным образом солнечному лучу? Вы слышали о таком ученом — Александре Леонидовиче Чижевском?

— Нет, не слыхал.

— А я знаком с ним еще с тридцатого года, знаком с его трудами, увлечен его научными гипотезами. В моей литературной биографии первая книга — о Чижевском!

— Вот как?

— Чижевский (он к тому же поэт!) в одной из своих работ называет людей и все земные твари «детьми Солнца»…

— Согласен. Истина! — вставляет Бирюков. — Не-не-даром Горький так назвал одну из своих пьес.

— Чижевский пишет, что эти «дети» — создание сложного мирового процесса, в котором Солнце занимает отнюдь не случайное, а вполне закономерное место наряду с другими генераторами космических сил. Великолепие полярных сияний, цветение розы, творческая работа (имейте в виду, Николай Зотович, творческая тоже!), мысль — все это проявление лучистой энергии Солнца.

— Аня! Смотри, чтоб у нас в… в… в комнате в а-а-ясные дни всегда было солнце! — смеется Бирюков. — Я понимаю, что все астрономические и биологические явления в мире крепко связаны между собой.

— Да, но было бы совершенно неверным, оговаривает Чижевский, считать только энергию Солнца единственным созидателем земной жизни в ее органическом и неорганическом плане. Да и в самом деле: ведь мы окружены со всех сторон потоками космической энергии. Она притекает к нам от далеких туманностей, от звезд, которых не счесть, от стремительных вихревых движений метеоров… Я даже выписал одну мысль Александра Леонидовича: «Кто знает, быть может, мы, «дети Солнца», представляем собой лишь слабый отзвук тех вибраций стихийных сил космоса, которые, проходя окрест Земли, слегка коснулись ее, настроив в унисон дотоле дремавшие в ней возможности». Ясно?

— Здорово, красиво сказано!.. Поэт он, говорите?.. Хм! И впрямь, поэзия — сестра науки… Вы бы не могли, Борис Александрович, до… добыть мне книжку стихотворений Чижевского?

— К сожалению, он их не издает. Пишу, говорит, для себя. Стихи, мол, кислород в научных размышлениях.

— Угу… А можно прочитать вашу книжку о нем?

— Постараюсь принести.

— Буду благодарен!

— Ну, приступим к бою?.. Ваш ход, Николай Зотович!

— Пож-жалуйста!.. Конь «б» один на «ц» три!

Шахматную партию, довольно затянувшуюся, я, к великому удовольствию Николая Зотовича, с треском проиграл.

— Давно играете? — поинтересовался он.

— С детства. В тридцать пятом году имел третью категорию.

— А у меня ни-ни-никакой категории. Любитель чистой воды! А… а все же вас обыграл!

— Играете остро.

— Еще одну?

— Пожалуйста! Постараюсь взять реванш.

Не успели мы разыграть дебют, как в комнату вошла приехавшая в Москву из освобожденного села Руно Аксинья Прокофьевна. Низко поклонилась.

— Легка на помине! — приветливо встретила ее Анна Ильинична.

IV

Упросила-таки!..

Николай Зотович читал сцены из начальных глав романа. Поглядывал на Аксинью Прокофьевну. Она сидела окаменевшей. Когда Бирюков приостанавливал чтение, Аксинья Прокофьевна повелительно говорила:

— Читай, читай дале!

И он, сдвигая брови, собрав всю свою энергию, продолжал внятным голосом ронять в сердце матери Чайки слова, остающиеся там на самом дне:

— «Было это незадолго перед войной. Обняла она дочь и слезы не сдержала. «Катенька, все ты в работе и в работе, ни выходных, ни воскресенья не признаешь. Неужто у тебя и семьи не будет?» — «Не знаю, мамка, — улыбнулась Катя. — А зачем мне семья? У меня весь район — семья».

— Да, да, так она говорила! — с живостью подтвердила Аксинья Прокофьевна, снова вслушиваясь в каждое слово.

Анна Ильинична сидела на кровати, у ног мужа. Я — за столиком. Положил на него руки, крепко сцепив пальцы: так легче сдерживать волнение. Мы многозначительно переглядывались с Анной Ильиничной, но не сводили глаз со старой женщины. Холодный пот проступал у нее на лбу.

Николай Зотович отложил рукопись.

Чуть дрогнувшим голосом Аксинья Прокофьевна сказала:

— Может… последние листочки прочитаешь?

— Лучше потом, а?..

— Нет, теперича!.. Не уйду, покуда не прочитаешь… Господи, хоть бы на них, окаянных, небо обрушилось, земля под ихними ножищами провалилась!.. Что ж не читаешь? Ох-х-х!

— Хотите воды? — предложила Анна Ильинична.

— Глоточек…

Аксинья Прокофьевна прикоснулась губами к кружке.

— Читай! — повелительно сказала она. — Не смущайся. Я понятная.

Бирюков взял в руки несколько последних страниц:

— «У водонапорной башни солдаты повернули Чайку лицом к толпе. Катя не смогла стоять, и немцы держала ее под руки…»

Николай Зотович перелистывал страницы:

— «Зюсмильх хотел что-то сказать, но, встретившись с горевшими глазами Кати, съежился, плечи его опустились.

— Можешь стоять?

Катя поняла: расстрел.

— Могу, — прошептала она, едва слышно.

Что в это мгновение пронеслось у нее в мыслях? Может вспомнилось все сразу, что она страстно любила в жизни и чего уж не суждено было ей увидеть возрожденным. Может быть, перед глазами у нее встал любимый, ее Федя, и память сквозь глухой ласковый шум сосен повторила его вскрик: «Сказка моя голубоглазая!»

Солдаты опустили руки. Катя качнулась, казалось, вот-вот упадет. Но, упершись ладонями в кирпичную стену, она устояла…»

— Не в силах больше… — обронил Бирюков. Голос его упал.

Мать не шевельнулась. Видно, сердце стиснулось.

Голова Бирюкова на подушке поникла еще ниже. Задрожал подбородок.

Солнце ушло. Анна Ильинична открыла балконную дверь. В комнате запахло теплым вечером.

Озабоченным взглядом мать уставилась на Николая Зотовича:

— Может, устал?.. Отдохни маленько, отдохни, милый Коля!.. Я тебя… как сына родного…

Она встала, наклонилась над Николаем Зотовичем, поцеловала в щеку, снова села на табуретку. Этот человек, раздавленный недугом, но с сохранившейся комсомольской душой, был ей удивительно близким, своим.

Щеки Бирюкова покрылись красными пятнами.

— Аня! Укол!

Анна Ильинична ввела мужу положенную дозу инсулина.

— Дочитай же, не мучай! — попросила Аксинья Прокофьевна. — Хочу слышать… твою Катю… мою Лизу… в ее смертный час.

Бирюков поднес к глазам страницу:

— «…Страстным огнем загорелись ее глаза.

— Идет Красная Армия! — прокричала она.

…Толпа встрепенулась, ожила.

— Да чего же это? Чего смотрим? — выкрикнул кто-то испуганно. — Дави проклятых!

…Солдаты защелкали затворами. Полковник в ярости поднял кулак.

И вдруг… Что это? Близко, на соседней с пустырем улице, загремели выстрелы.

— Рус! Партизанен! — воплем донеслось оттуда.

Солдаты испуганно загалдели. Корф побледнел и кинулся к танку. Зюсмильх стоял и, мелко стуча зубами, смотрел то на Катю, то на солдат.

— В сердце! Прямо в сердце! — закричал он.

Руки солдат дрожали…»

Над столицей взвился салют. В окне были видны разноцветные огни.

— Интересно, в честь чего? — вслух подумал я.

— Во всех случаях — в честь Красной Армии, — сказал Николай Зотович. — Еще, должно быть, какой-то город о-о-освободили!

Бирюков опустил страницу. Его зоркие глаза уставились на жену, скользнули по ней, как бы спрашивая: «Не довольно ли?» Анна Ильинична отрицательно покачала головой. Я пожал плечами. Аксинья Прокофьевна будто застыла, вся вытянувшись.

Анна Ильинична зажгла электрическую лампочку над кроватью.

Для Николая Зотовича это было сигналом: «Читай дальше!»

Он продолжал:

— «Из-за угла, на белом коне, со сверкавшей над головой шашкой, вылетел Федя, следом за ним — Николай Васильевич. Лицо Феди было искажено яростью и мукой, ворот немецкого мундира расстегнут, голова раскрыта. Ветер трепал его седые волосы, и от коня и от самого Феди густо валил пар.

Катя увидела его и, словно почувствовав необыкновенный прилив сил, шагнула вперед, протянула руки.

— Феденька!

— Пли! — подал команду Зюсмильх.

Катя схватилась за грудь, закачалась. Федя на всем скаку остановил коня и, ничего не видя и не чувствуя, смотрел на клуб сизого дыма, окутавшего то место, где мгновение назад с протянутыми руками стояла Катя.

Наконец дым рассеялся.

Чайка лежала неподвижная. Глаза ее были широко открыты, и казалось, она не умерла, а только притихла и любовалась небом, окрасившимся в цвет народной ярости и гнева.

Где-то вдали тяжело ухали орудия, в разных сторонах к небу лохмато поднимался черный дым, а вскоре запылал и город, подожженный сразу с нескольких концов.

Отблеск пожарищ осветил пустырь. На красном снегу валялись растерзанные трупы немцев. Голова Зюсмильха была рассечена пополам Фединой шашкой… Прижимая к груди окровавленное тело любимой, Федя мчался мимо горящих домов…»

Аксинья Прокофьевна плотно закрыла лицо руками. Анна Ильинична схватила кружку с водой:

— Выпейте… успокойтесь, милая, дорогая моя!

Я тихо вышел из комнаты. Медленно спускался вниз по лестнице.

Заря давно потухла. Над Москвой простерлось пока еще беззвездное сероватое небо. Но вот оно вновь озарилось огнями: второй салют! Победа распахивает свои крылья над страной.

Несвижский переулок… В калитке Вера разговаривает с каким-то парнишкой. Узнаю: Васенька!

— Давно прикатил в Москву, молодой человек? Здравствуй!

— Здравствуйте, дядя Боря. Сегодня приехал.

— Ты гляди, как повзрослел!.. Мама с тобой?

— Она в Кустанае. А я буду учиться в московской школе, в Теплом переулке, тут совсем рядом.

— Очень хорошо, Василий Васильевич!

Входим в квартиру. Вдруг в репродукторе голос Левитана:

— В последний час!

— Что-то еще взяли! — оживляется Вера.

Мы напряженно слушаем:

— Приказ Верховного Главнокомандующего. Генералу армии Еременко. Войска 2-го Прибалтийского фронта, развивая наступление, сегодня, 27 июля, штурмом овладели городами Даугавпилс (Двинск) и Резекне (Режица) — важным железнодорожным узлом и мощным опорным пунктом обороны немцев на Рижском направлении…

— А до этого взяли Белосток, Станислав! — говорит Вера.

Голос Левитана нарастает, звучит торжественно:

— Сегодня, 27 июля, в 22 часа, столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 2-го Прибалтийского фронта, овладевшим городами Даугавпилс и Резекне, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий!

— Пошли смотреть салют! — убегая, зовет Вася.

Мы тоже выходим за ворота.

Из всех домов в переулок высыпают люди, как на большое праздничное гулянье.

Небо светится. Золотисто-розово-фиолетовое, красное, синее, оно меняет краски с каждым залпом орудий. Такого неба еще никогда мы не видели. Но сегодня оно уже в третий раз такое, а видится все по-новому.

Вася без устали кричит: «Браво, браво!»

— Ну, что стоим? Салют кончился, пошли домой! — предлагает Женя. — Боря, подогрей самовар, щепки в кухне. Васенька, идем!

— Не пойду! Еще четвертый будет, вот увидишь — будет!

И действительно: через каких-нибудь полчаса в репродукторе сызнова голос Левитана.

— Львов освобожден! Замечательно! — восклицает Женя.

— Подряд четвертый салют! — радуется Вера.

Вбегает Вася.

— Что я говорил, что говорил?.. Ура-а-а-а!

— Не кричи, Васенька, — делает замечание Женя. — Над нами люди спят.

— Никто не спит! Я пойду на улицу, буду там до утра кричать «ура»! — ликует он.

— Я тебе покричу! — с напускной серьезностью говорит Женя. — Сейчас же в кабинет Георгия Захаровича — спать! На кушетке — подушка, постельное белье. Слышишь?

— Слы-ышу… — угрюмится Вася.

Стрелки часов приближались к полуночи. Только собрались лечь, как в окнах — многоцветье.

— Борька! — Вера насторожилась. — Опять салют!

В Несвижском переулке полно людей. Будто не расходились.

— Что еще взяли? — спросил я.

В ответ — несколько голосов.

— Город Шауляй!

— Шауляй наш!

Пятый раз гремела орудийная музыка салюта.

— Дали прикурить фрицам! — сказал я Вере, вернувшись в комнату. — Замечательный, исторический день: одна за другой пять побед!.. Где-то в воздухе уже летает радость грядущей мирной жизни… Она, как жар-птица, спустится на землю. Мы слышим шелест ее крыльев, слышим!

Четвертая глава

I

Бирюковы выехали в подмосковный писательский городок Переделкино, в отведенную Литфондом маленькую дачу.

В один из жарких августовских дней я вышел на железнодорожной платформе «Переделкино», зашагал по солнечной поляне в сторону поселка. Расположенный в лесистой местности, переполненный семьями именитых литераторов, он как бы окунулся в зеленую чашу. Но как найти, где эта улица, где этот дом?.. Увидал ватагу ребятишек, игравших в «сражение с фашистами». Остановил паренька в матросской бескозырке.

— Эй, морячок! Не знаешь, где тут живет писатель Бирюков?

— Не знаю.

— Его недавно привезли на носилках.

— Это который без ног?

— С ногами, с ногами. Где его дача?

— Идите, дяденька, прямо-прямо. Самая крайняя, с большим окошком.

Сравнительно быстро я отыскал домик с венецианским окном, под зеленым зонтом высоких деревьев. Николая Зотовича застал в одиночестве. На коленях он держал кусок картона с положенной на него четвертушкой бумажного листа. В руках — заостренный карандаш.

— Моя укатила в Москву, по хозяйственным делам, — сказал он, явно раздраженный долгим отсутствием жены. — Мотается, мотается, как ма-маятник, то ей нужно, другое, а я изволь лежать о-о-один, поглядывать на часовую стрелку.

— Если что надо, Николай Зотович, — к вашим услугам.

— Дайте кружку воды… Спасибо!.. Что вы там на-нацарапали? — нервозно спросил он.

— Очень мало «нацарапал».

— Кому да-а-а-авали на рецензию?

— Никому. У нас привлекают рецензентов в редких случаях, и то не по художественной литературе. Сами читаем, сами оцениваем. Зачем зря затягивать прохождение рукописи? Сразу видно, что собой она представляет. Только в случае, если вдруг сомнение…

— Правильно. И время, и деньги э-э-экономите… Подайте, пожалуйста, тарелку с кашей. Время питаться… Где вы ищете? На… на табурете, «закамуфлированная»!

Тарелка была под плотной крышкой, укутана в одеяло.

— Горячая! — сказал я, подавая кашу Бирюкову.

— Благодарю… Ло-ложка в ящике столика. Достаньте!

— Разрешите покормить вас?

— Управлюсь!

Пока Николай Зотович ел, я отобрал страницы с поправками. Бирюков поглядывал на меня. Протянул ему стопку листов.

Он начал просматривать отредактированные фразы. Громко произнес: «Долой, долой поправки! Долой, долой все вставки! Иначе рукопись по-по-порву, ищи ее во рву!»

Я принял это за шутку, зная любовь Николая Зотовича к стихотворному экспромту. Но тут он сразу насупился.

— За-зачем абзац? У меня не было!

— Длинный период. Тут нужна красная строка.

— По-вашему, значит, нужна, а… а… по-моему, не нужна. Пусть будет, как было.

— Но это не украсит страницу.

— Почему исправляете «наверное» на… на… «вероятно»?

— Потому что выше уже два раза «наверное».

— Хм?.. Ладно! Это не принципиально.

«Любопытно, как он будет реагировать на первую страницу?» — подумал я.

— Вы о-охотитесь за пустяками. Сколько у Льва Толстого повторов!

— Удивительная вещь! Часто авторы в порядке, я бы сказал, самозащиты ссылаются на Льва Николаевича. Оставим классиков в покое.

— Меня о-о-оставьте в покое!

Он взял в руки первую страницу. Лицо побагровело, брови изогнулись. Ну, думаю, сейчас в меня полетят стрелы!

— Что?! Что вы тут на-наделали?! В-в-вставляете со-собственную фразу?

— Николай Зотович, дорогой мой! Поговорим серьезно: читателя сразу надо ввести в обстановку, чтоб он почувствовал атмосферу времени, и тогда…

— Не учите меня!.. Атмосфера и… и… и… так ясна!

— Нет, не ясна. Вас шокирует фраза или то, что она мною предложена? Надо так, по-моему, и начинать: «Осень 1935 года выдалась на редкость хмурая». Конечно, это не классический образец, меняйте как желаете, но время действия необходимо указать.

Я стал ходить по комнате взад и вперед.

— Мне со-соавтор не требуется!

— Вы, пожалуйста, не серчайте. Ни в какие соавторы я не напрашиваюсь. Предлагаю, только предлагаю. Давайте, повторяю, серьезно обсудим.

— Не желаю!

— А я настаиваю.

— На-настаиваете?.. Ха-ха-ха! Он, з-з-значит, на-на-стаивает!.. Уходите!

— Так нельзя работать, Николай Зотович! Что такое «уходите»? Я никуда не уйду.

— Нет, уйдете! Ту-туда, откуда пришли!

— Нет, не уйду. Будем работать спокойно.

Бирюков взял кружку и плеснул в меня водой. Я отскочил к окну.

— Николай Зотович?!

— Уходите прочь! — откровенно грубо выкрикнул он.

Стал шарить глазами вокруг себя.

«Чего доброго, запустит в меня тарелкой с кашей!» — смекнул я, покраснел от обиды и, словно ошпаренный, выпрыгнул в окно.

Вслед раздалось:

— Счастливого пути!

Послышался, как мне показалось, удовлетворительный смешок.

В вагоне электрички я сидел взвинченным. «Нет, нет, пусть кто угодно редактирует. Решительно откажусь! У меня нервы не канаты! Так Тюрину и заявлю». Вспомнил прекомичную сцену бегства в окно. «Гарун бежал быстрее лани…» Меня стал душить смех. Пассажиры, очевидно, решили, что с ними едет человек «с приветом»: ни с того ни с сего смеется! Чем старательней я пытался сдерживать себя, тем сильнее разбирал смех. Вышел в тамбур.

Тюрин, выслушав про всю эту ахинею, рассмеялся.

— Утрясется, — сказал он. — Николай Зотович на редкость прекрасной души человек. Не знаю, что на него наехало… Видимо, накопилось раздражение и прорвалось. Вспылить, разнервничаться может всякий.

— Есть какие-то границы!

— Надо не забывать, в каком он состоянии, вести себя с ним спокойно, уверенно.

— Старался!

— Выходит, не достарался, полез на дыбы: «настаиваю», «не уйду»… — Тюрин снова покатился со смеху. — Ну отколол трюк!

— Я ведь не железный!

— Понимаю. Тем не менее, ты молод, здоров, а он обреченный до конца жизни лежать в кровати… Рукопись у него осталась?

— Да.

— Увидишь: не пройдет двух-трех дней, как вернетесь к работе.

Я корил себя за то, что в «поединке» поступил не так, как следовало.

На следующее утро в издательство приехала Анна Ильинична. Лицо заметно осунулось.

— Борис Александрович, как же так получилось?.. Коля всю ночь не спал. У него жуткий диабет, ему никак нельзя нервничать. Взорвался!

— Говоря по чистой совести, это вы «бомбу» подложили!

— Я, конечно, я. Задержалась в городе… Прошу вас: сейчас же едемте к нам в Переделкино! Коля все обдумал, он согласен, что именно с такой фразы, какую вы предложили, надо начинать роман. Объясни, говорит, Борису Александровичу, что я «вышел из берегов», теперь «наводнения» больше не будет. Ему стыдно перед вами за глупую раздражительность.

— Приеду во второй половине дня.

Анна Ильинична обрадовалась:

— Ждем! Не прощаюсь.

Третий час дня… Подошел к даче. Деревья дремали в послеполуденной, медленно спадавшей жаре. Тишина обволакивала переделкинский зеленый уголок. Даже птицы не чирикали… «Как бы сразу снять обоюдную неловкость? — обдумывал я. Увидел раскрытое окно. — Поозорничать, что ли?»

Приблизился к окну. Громко спросил:

— Хозяева дома?

— О, Борис Александрович! Пожалуйте! — приветливо позвала Анна Ильинична.

Одно мгновение — и я на подоконнике.

— Привет!

Взмахнув руками, прыгнул в комнату.

Расчет был точный. Бирюковы залились смехом.

— Циркач! — сквозь хохот произнес Николай Зотович.

— Отсюды изыдиши, сюди же приидише! — протянул я дьяконским басом.

Шутливая реплика еще больше придала веселья.

— Аня, дай-ка нам ратное войско, — попросил Николай Зотович.

— Прежде чем сесть за шахматы, позвольте, дорогой мой, вручить вам сей экземпляр.

Я вынул из портфеля книжку «Лесгафтовцы».

Бирюков изумился:

— Когда же написали?

— Вышла в издательстве «Физкультура и спорт» еще в феврале, ничего особенного не представляет, очерковые зарисовки.

— Спасибо. Прочту с… с удовольствием… Не в жанре дело. Книжка небольшая, но все равно — оружие!

Шахматы заняли у нас мало времени. Разыграли испанскую партию, быстро согласились на ничью.

Два часа работы над рукописью были вполне мирными. Николай Зотович принимал (со вздохами) редакторскую правку, касавшуюся отдельных огрехов в стилистике, иногда сам исправлял фразу, при этом добродушно говорил: «Э, тут вы, молодой человек, проглядели мою неточность, прошляпили!»

Страницу за страницей автор просматривал с придирчивой тщательностью.

— Значит, когда все закончим? — с задорным любопытством спросил он.

— Думаю, дней через пять-шесть.

— Не верю!

Анна Ильинична вызвалась проводить меня до станции.

По травянистой тропе вышли к пруду. От поднявшегося ветра шелестели листья деревьев, в небе клубились белокипенные облака, как взбитые подушки.

— Надеюсь, теперь больше не будете прыгать в окошко? — Она улыбнулась, — Присядем?

Мы сели на старую, поросшую мохом скамейку. Вода в пруду густая, как ртуть. В нем плавали два селезня. Временами затевали драку, ныряли и снова величаво плыли.

— Видите, даже они вступают в конфликт, но в конце концов примиряются! — весело заметила Анна Ильинична.

Потом, охваченная нахлынувшим чувством, заговорила мягким, задушевным голосом:

— Хочу сказать вам о Бирюкове… Когда впервые увидела Колю, почувствовала, что не уйду от него. Многие удивляются: как это так, молодая женщина связала себя с инвалидом, нет ли здесь корысти? Отдать молодые годы вот так, сразу? Не может быть!.. До меня, конечно, такие разговоры доходили. Подумала: ограниченные, узкие душонки у людей!.. А я, поверьте, Борис Александрович, испытываю наивысшее счастье от совместной жизни с Колей. Он горит в работе, живет светлой мечтой, совершенно забывает, что обречен на неподвижность до последнего своего часа… Разве возможно не любить это большое сердце, эту кристально чистую, мужественную душу, этого рвущегося вперед человека, полного планов и надежд, даже не замечающего, какой он совершает гражданский, писательский подвиг?! Он хватает жизнь сильными руками… Я отдаю Коле сполна всю любовь, на какую только способна!.. Нет, не жертвенность, нет, нет, поверьте мне, а любовь. Я сама стала душевно богаче!.. Мы оба слышим, как за окнами бурлит мир, оба чувствуем себя в бою…

Она немного помолчала.

— Когда смотрю на исписанные Колиной рукой листы бумаги, на эти бисерные буквы, душа замирает. Творить в таком положении, и талантливо творить, может только человек, обладающий крепостью духа, каждой извилинкой мозга, каждым ударом сердца преданный своему народу… Не утомила вас излиянием чувств?.. Понимаете, не могла, должна была ответить на те вопросы, которые, я замечала, вы стеснялись мне задать.

— Аня!.. Можно вас так называть?

— Зачем спрашиваете?

— Вы замечательная женщина. Аня! Вы наделены нравственной силой и мужеством любви. Все рассказанное вами никогда не забуду!

II

— Исполнен долг, завещанный мне свыше, и я опять под вашей крышей! — продекламировал я, стоя в дверях дачного домика Бирюковых. — «Чайка» готова к полету!

— Это праздник, праздник, праздник! — преисполненная радости, проговорила Анна Ильинична.

Подвела меня к кровати мужа.

— Значит, можно по-подписывать? — радостно спросил Бирюков.

— Для того и приехал!

— А можно еще добавить посвящение Лизе Чайкиной?

— Непременно!

Николай Зотович протянул мне четвертушку бумаги с двумя строками:

«Светлой памяти Лизы Чайкиной, верной дочери русского народа, с глубокой любовью посвящаю эту книгу».

— Прекрасно! — одобрил я.

— Всё! — с грустью сказал Бирюков.

Я понимал: ему мучительно больно расставаться со своими героями.

— Хочу, чтобы моя «Чайка» воевала с фашистами, — признался он. — Попросите, пожалуйста, кого надо, направить книгу, значит, в первую очередь бо-бойцам, политотдельцам… И потом что за «выканье»? Не время ли нам перейти на «тыканье»?.. Выпьем на брудершафт… свежего деревенского молочка?

— Давай, Коля, друг мой, брат мой!

Анна Ильинична вручила нам по кружке молока. Мы выпили их залпом, троекратно поцеловались.

— А теперь т-традиция: шахматы!

— Что же, как говорят на. Востоке, плывешь по реке — следуй ее изгибам, входишь в дом — следуй его обычаям.

Сыграли блиц-партию с неожиданным «вечным шахом»: ничья!

— Проглядел! — досадовал Бирюков. — На доске — шут с ним, пускай «вечный шах», но в жизни я не намерен топтаться на одном месте… Аня, подлей-ка еще молочка!.. Знаешь, Борис, за что выпьем?.. За о-о-освобождение Кишинева, за свободную Молдавию!.. Когда вчера я у-услышал об этом по радио, чуть не вскочил с… с кровати, честное слово!.. Выиграно еще одно генеральное сражение!

— Добавь к этому, Коля, что Красная Армия подошла к границе Пруссии, окружена Варшава, союзники взяли Орлеан, стоят у ворот Парижа, в Нормандии полностью замкнуто кольцо вокруг одиннадцати гитлеровских дивизий — ишь как дела развертываются!

— Капут, з-значит!.. Аня, ты выпей с нами!

— За такие тосты, за такие победы разрешаю по рюмке водки, — объявила Анна Ильинична. — На закуску — по яблоку!

Выпили, захрустели яблоками.

— Попляшем? — предложил Николай Зотович.

— Как… попляшем? — не понял я.

— А так!

Бирюков прижал руки к груди и, крутя большими пальцами, подергивая плечами в такт мотиву, запел сымпровизированные строки:

Сыпь, «катюша»,

Жарь, «катюша»,

У тебя же, «катюша»,

Залп-огонь, «катюша»!

Эх!..

Могу ли я, оборвав нить повествования, не сказать тебе, читатель, о дальнейшей судьбе Николая Бирюкова — человека-легенды, о наших встречах с ним, о дружбе до последнего года жизни писателя?

Время летело…

(1945 год. Московская квартира Бирюковых. Николай показывает мне письма фронтовиков:

— Мои боевые трофеи!

«Чайка» хранилась в походных сумках бойцов. Артиллеристы, штурмовавшие Берлин, на первых снарядах, выпущенных по рейхстагу, писали: «За нашу «Чайку»!..

Развертываю сложенное треугольником послание: «Мы, фронтовики, не можем согласиться с Бирюковым, который взял и расправился с Чайкой, дал фашистам растерзать ее. Мы требуем, чтобы вы, издатели, сейчас же обязали автора воскресить Чайку… Ждем ожившую героиню».

— Великолепно! Лиза Чайкина — Катя Волгина обрела свое второе рождение! — отмечаю я.

— Значит, не зря живу, не зря работаю, — говорит Николай. — Моя «Чайка» уже перелетела границу, она в Болгарии!.. Секретарь Цекамола товарищ Михайлов вручил мою книгу Георгию Димитрову…

1954 год. Второй съезд писателей СССР. Колонный зал Дома союзов. Николай полулежит в коляске, добрыми улыбками отвечает на приветствия делегатов. Судьба непредвиденно разлучила меня с Бирюковым на несколько лет… Приближаюсь к почетному гостю съезда. Но попробуй-ка подступиться к нему! Он — в окружении самых близких друзей, бывших работников ЦК комсомола: Григория Ершова, Михаила Котова, Виктора Тельпугова… Выбираю удобную минуту, склоняюсь к коляске:

— Коля!

— Борис?! Давненько не виделись… Жив-здоров?

— Все хорошо, все хорошо! Что у тебя нового?

— Приняли в партию!

— Поздравляю от души!

— Спасибо. Высокая честь!.. Работаю как черт!.. Болезнь где-то позади меня плетется, словно древняя старуха с клюкой, а я на этой коляске укатываю от нее все вперед и вперед!

Николай рассказывает, что в 1952 году «Молодая гвардия» издала книгу его очерков «На мирной земле». Материал для нее он собирал на «Красном Сормове» и на Горьковском автозаводе. Николая привозили на коляске к началу первой смены. Вечерами в гостиницу, на «исповедь» к писателю, приходили строители автомобилей и кораблей.

— Везут, значит, несут меня, а я воображаю, что двигаюсь на собственных ногах, землю под собой чувствую!..

1959 год. Светозарное лето. Дача Бирюкова в Ялте. Книжные полки заставлены изданиями «Чайки». Удостоенная Сталинской премии в 1951 году, книга выдержала сто с лишним изданий на сорока языках. Трудно, пожалуй, назвать страну, в которой «Чайка» не обрела бы право на жительство. Среди всех зарубежных изданий Николаю больше всего нравится изящная по формату и оформлению книга, выпущенная в Японии.

Домашний обед. Со мной в гостях у Бирюковых писатель-москвич Иван Федотович Карабутенко — крупный, широкоплечий, с добросердечными большими глазами. Николай откровенничает:

— Почему-то многие думают, что я стал писать вроде как поневоле, болезнь заставила. Вовсе нет! Еще в двадцать втором году, босоногим мальчишкой, был пикором — пионерским корреспондентом. Тогда уже писал стихи — неуклюжие, детские… Как видите, второго Пушкина из меня не получилось, но тем не менее на Всесоюзном конкурсе молодых поэтов, в тридцать втором году, завоевал как-никак вторую премию за стихотворение «Побед не счесть»!.. С детства меня тянуло к литературе, к поэзии. Робость мешала… А как закончил два института — сразу осмелел! Хорошие поэты и теперь мои друзья!

Как бы в подтверждение этого в дверях вырастает фигура поэта-крымчанина Леонарда Ивановича Кондратенко: красивое, с тонкими чертами лицо, густые, слегка рассыпающиеся черные волосы. Год тому назад Кондратенко переехал в Крым из Мещеры — края песков, рек, озер, сосновых и еловых лесов, переехал к Черному морю, в Гурзуф, в пионерский лагерь «Артек». Вскоре познакомился с Бирюковыми, подружился, но стеснялся навещать Николая Зотовича, отвлекать его от работы: раза два в месяц наведается со своей женой Вероникой, тоже артековкой, преподавателем иностранных языков, и… канет в море!

Увидев Леонарда Ивановича, Бирюков с непринужденностью разит друга:

Надо б этих Кондратенко

Розгой высечь хорошенько,

Потому что, прямо скажем,

К нам носов своих не кажут!..

Леонард Иванович не остается в долгу, и — с порога:

Благослови, поэт, поэта!

На тяжкий труд благослови!

Наград не требуя за это,

Всю доброту свою яви…

Леонард Иванович садится за обеденный стол. Первое, что он напоминает:

— Скоро пятнадцать лет нашей победы над фашистами. Вашей «Чайке», Николай Зотович, тоже пятнадцать. Очень радостно, что она продолжает свой полет в мирном небе. По-прежнему ее поле битвы — сердца людей.

Он поднимает стопку с вином:

— За вечно живую «Чайку»!

Карабутенко поздравляет Николая и Аню с готовящейся к изданию в Киеве трилогии Бирюкова «Сквозь вихри враждебные».

— Партийность — вот стержень вашего творчества, дорогой Николай Зотович! — говорит он. — Годы и годы ушли в историю, но не покрылись каменной корой!

— Думаю, друзья мои, присоединить к трилогии «Чайку», — раскрывает свою задумку Бирюков. — Должна получиться тетралогия — эпопея о героической борьбе нашего народа. Это будет, так сказать, моим отчетом перед партией, перед Родиной…

После обеда Анна Ильинична вывозит Бирюкова на коляске в садик, наполненный мягким ароматом цветов, под прозрачное небо, в кипарисовую аллею, к зеленому шатру тенистого дерева.

Николай не испытывает одинокости в жизни. Аня на коляске возит его на заседания бюро Ялтинской писательской организации, на собрания в клуб моряков, в театр имени Чехова, в Никитский ботанический сад, даже к морю, к самой кромке воды. И Николай… плавает! Сначала лежа на резиновом круге, а затем самостоятельно: матросы заносят его на руках в море. «Спасибо! Я сам, сам! Что вы из меня беспомощного делаете?!» Бирюков заплывает на спине довольно далеко…

На вопросы друзей, — как он себя чувствует, — отвечает: «Нормально, правда, все время начеку. Иначе всякие там диабеты, артриты, миокардиты и прочая дрянь перейдут в наступление, а я еще не провел всех своих героев через буревые годы, через читательские сердца!»

1964 год. Внезапная болезнь атакует Бирюкова: инсульт. Сила воли, жажда поддержанные врачами и неистребимой любовью Анны Ильиничны, побеждают. В декабре Николай посылает мне свой новый роман «Твердая земля» — о людях первой пятилетки. На титульном листе книги пишет мельчайшими, едва читаемыми буквами: «Дорогой Борис! Вот я опять в строю (после инсульта) и своей рукой подписываю тебе эту книгу о днях нашей юности. Николай».

1965 год. Москва. Второй съезд писателей России. Бирюков снова в Колонном зале, в своей спутнице-коляске. Вечернее заседание. Председательствующий просит подготовиться к выступлению Вадима Сафонова.

Я нахожу его в зале. Прошу сказать о Бирюкове.

На трибуне Сафонов. Он говорит ярко, образно о шкале ценностей в литературе, о ясновидении земли. Я пожираю Вадима глазами, как бы внушаю на расстоянии: «Скажи, скажи наконец о Бирюкове!.. Или забыл?.. Ну, говори, говори!..» И слышу: «Имя русского писателя искони окружено ореолом. Авторитет его громаден. Человек подвижнической жизни, чуждый корысти. Ищущий одного — правды. Служащий одному — счастью народа. Слово его непеременчиво, свято. Наша задача — еще выше поднять авторитет писателя России. Я думаю сейчас о героической подчас судьбе рядом с нами… На Второй съезд писателей Российской Федерации приехал всем известный писатель, большой писатель и тяжело больной человек Николай Бирюков. Он находится в нашем зале, в коляске. Разве приезд его не выражение высокого сознания своего долга? Давайте, товарищи делегаты, приветствовать Николая Бирюкова, нашего товарища!

Съезд аплодирует мужественному литератору-коммунисту.

После заседания подхожу к Николаю. В его глазах — слезинки.

— Есть, знаешь, на свете лекарство, — говорит он, — которое не может выписать ни один врач: тепло человеческих сердец!

1966 год. На мое имя, в Правление Союза писателей России, приходит телеграмма из Ялты: «Сегодня первого февраля день своего рождения двенадцать тридцать скончался Коля — Анна».

Он умер в свои 54 года — писатель-боец, жизнелюбец и человекостроитель. На ялтинском кладбище, где пахнет морем и кипарисами, вырос еще один могильный холмик. Крымская земля приняла прах человека, совершавшего подвиг духа изо дня в день на протяжении тридцати шести лет!.. На памятнике — строки из статьи Николая Зотовича, написанной им на другой день после полета в космос Юрия Гагарина: «Слава тебе, Земля моя — колыбель взлетов человеческого гения и отваги»…

На рабочем столе лежит рукопись последнего романа «Второе сердце» — о смелых дерзаниях ученых, незаконченная лебединая песня Николая. Тут же — пачки читательских писем. Они продолжают идти в адрес покойного — слова благодарности, слова любви…

1974 год. Ялтинская осень. В особняке, расположенном в центре Ялты, при входе в Пионерский парк, мемориальный музей Бирюкова.

В дверях встречаю Анну Ильиничну.

— Эка досада! — сожалеет она. — Часом раньше и застали бы Ивана Семеновича Козловского.

— Вас жалуют вниманием даже мастера искусств?

— Я им очень признательна. На днях обещает навестить Ирина Федоровна — дочь Шаляпина.

— Ну а литераторы бывают?

— Конечно!.. Не так давно заходили Юрий Лукин, Гриша Ершов — наш неустанный шеф, ленинградцы Всеволод Азаров, Елена Серебровская, болгарский поэт Лучезар Станчев… Всех не назовешь! Всякий раз, приезжая в Ялту, приходит Сергей Сартаков…

Входим в музей. Шесть комнат — шесть классов школы жизни и мужества.

Комната «Чайки». Под стеклом витрины — последнее издание романа с предисловием Валентины Николаевой-Терешковой: «Есть у меня любимые герои и любимые книги. Одной из них является роман Николая Бирюкова «Чайка»… Когда перед полетом в космос моим позывным стало слово «Чайка», рядом с собой я почувствовала мою старшую подругу. Она имела право на этот полет, ибо еще в те суровые годы в жестокой борьбе с немецко-фашистскими захватчиками Чайка помогла нам проложить дорогу в космос».

Книга отзывов. Сколько записей! Читаю одну из последних: «Делегация пионеров ДРВ, находясь в Артеке, посетила музей писателя Н. З. Бирюкова, была поражена и взволнована жизнью и деятельностью писателя. Его «Чайка» издана во Вьетнаме… 31.7.74 г.».

— Если бы дожил Коля до наших дней, — говорит Анна Ильинична, — он обязательно двинулся бы в своей коляске в Калинин, в музей Лизы Чайкиной, возложил бы к подножию ее памятника венок из крымских роз.

В Крыму стало традицией вручать в кабинете Бирюкова комсомольские билеты. Не только ялтинцам. Приезжают ребята из Симферополя, Феодосии, из Красногвардейского и других районов. В кабинет вносят Красное знамя, выстраивают ребят под ним. Секретарь горкома комсомола произносит речь, вручает билеты, поздравляет вновь принятых в ряды Коммунистического союза молодежи.

— Вы бы видели, — рассказывает Анна Ильинична, — как в эти минуты пылают щеки у ребят. Взрослые тоже не остаются равнодушными. Потом я веду с «новокрещенными» комсомольцами беседу о творчестве и жизни Коли. Заканчиваю экскурсию словами поэта:

Кто сказал шепотком пугливым:

обречен человек навек?

Перед нами лежит счастливый,

ясновидящий человек.

И слезливой тоскою участья

эту правду не затереть!

Да, товарищи, это счастье —

так работать и так гореть!

…Когда я ушел из музея, над Ялтой загорался вечер. По набережной прогуливались санаторные отдыхающие. Гул их голосов сливался с шумом моря. И над его рокочущими свинцовыми волнами кружились, ныряли, взлетали ввысь серокрылые чайки.)

III

Теперь, читатель, вернемся в огневой сорок четвертый…

Общее партийное собрание в издательстве. Среди прочих вопросов — прием меня кандидатом в члены партии.

Много лет ждал этого дня. В висках стучит. Сухо во рту. Стараюсь сдерживать волнение. Ясная, спокойная мысль овладевает мною: «Вступаю в партию, которой, будучи беспартийным, верно служил пером журналиста, всеми своими помыслами. Были у меня, конечно, ошибки в жизни, срывы в работе ( у кого их не бывает!), в характере, вероятно, есть недостатки (я отнюдь не идеальный!), но никогда, нигде и ни в чем я не был повинен перед собственной совестью!»

Перед началом собрания ко мне подошла секретарь партийной организации «Молодой гвардии» — стройная, с теплыми серыми глазами Евдокия Ким.

— Нервничаешь? — участливо спросила она, заметив, очевидно, что я вроде бы изменился в лице.

— Как ты думаешь?

— Хорошие эмоции, Борис!

— Не могу больше быть сбоку партии!

— Понимаю тебя очень хорошо. Ты бы эту мысль — в заявление! А?

— Там хоть коротко, но все сказано.

Кабинет директора заполнен. На повестке собрания первым мой вопрос. Ким огласила заявление:

— «Прошу принять меня во Всесоюзную Коммунистическую партию (большевиков). Обязуюсь жить по Ленину, работать по Ленину».

Выступил Евгеньев. За ним — мои рекомендатели Тюрин, Близненков, еще ряд сотрудников. Хорошие, добрые слова!.. Слушал товарищей и чувствовал себя как бы под микроскопом. Кто-то отметил мои пороки: иногда, мол, бывает излишне самолюбивым, язык порою острый…

Близненков подал реплику, вызвавшую общее оживление:

— Известно, что острый язык — дарование, а длинный — наказание!

Задавали вопросы, уточняли отдельные факты моей биографии.

— Понятно! — подытожила Ким. — Еще вопросы будут?.. Нет вопросов. Мы на партбюро единодушно решили рекомендовать общему собранию принять товарища Дьякова кандидатом в члены партии. Будем голосовать. Кто за прием товарища Дьякова Бориса Александровича, 1902 года рождения ответственного редактора художественной литературы нашего издательства, кандидатом в члены партии — прошу поднять руки… Прошу опустить. Кто против? Кто воздержался?.. Таковых нет!

Она посмотрела на меня сверкающими глазами:

— Принят е-ди-но-глас-но!

Чувство радости влилось в мое сердце.

В один из последних дней сентября — вызов к первому секретарю ЦК ВЛКСМ Николаю Александровичу Михайлову.

Мне было известно, что у Михайлова славный жизненный путь. Родился он в Москве, в семье сапожника-кустаря, учился в семилетке, хотя не окончил ее, но проявил ум быстрый и меткий, увлекался литературой. Собственно, прошел свои университеты. В двадцать пятом году поступил рабочим в листопрокатный цех крупнейшего столичного завода «Серп и молот», был в числе лучших ударников. Вскоре талантливого молодого рабочего выдвинули редактором заводской многотиражки «Мартеновка». Первые рабкоровские заметки, очерки из производственной жизни, а в тридцатом году — первая книжка Михайлова — «В боях за металл», выпущенная Профиздатом. Целое событие: рабочий автор! Этой книжкой, как мне сказали в «Молодой гвардии», начался призыв ударников в литературу. За первой книжкой-брошюрой, еще слабой в художественном отношении, но богатой продуманным материалом, последовала через два года вторая, более художественная — «Седьмая батарея» (о Красной Армии — школе классового воспитания). В ней — живые образы людей. Дальше — третья книга, как бы продолжавшая первую, — «Марка «М». В 1937 году Михайлов — редактор «Комсомольской правды», через год — первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

В кабинете Николая Александровича застал Близненкова. Оба сидели за столом заседаний.

Михайлов — коренастый, с похудевшим лицом, синеглазый, вид энергичного руководителя. Он без пиджака, в белой рубашке с короткими рукавами.

— Прошу! — указал на стул рядом с директором издательства.

Разговор начался о литературе.

— Вы читали «Непокоренные» Бориса Горбатова? — спросил Михайлов.

— Читал.

— А «Радугу» Ванды Василевской?

— Тоже.

— Ну а повесть Филиппа Ивановича Наседкина «Так начиналась жизнь»?

— Хорошо знаю!

— Что вы находите общего у этих произведений с «Чайкой» Бирюкова, с «Сердцами смелых» Котова и Лясковского?

«Экзамен? — подумал я. — С какой целью?»

— По-моему, их роднит одна тема: сила духа советских людей перед нависшей над Родиной грозной опасностью, самоотверженность, героизм, исключительная преданность отчизне, партии…

— И комсомолу! — подсказал Близненков.

— Разумеется!

— Герои таких книг, — рассуждал Михайлов, — обретают в народной памяти вторую жизнь навсегда. Наша Родина и ее герои — бессмертны!.. Что касается авторов этих произведений, они обладают высокой степенью коммунистической идейности. Вникните хорошенько в биографию того же Бирюкова — и придете к неизбежному выводу: характеры не даются готовыми, они формируются, шлифуются самой жизнью, трудом, борьбой, учением, их питает глубокая партийность, озаряет свет ленинского сердца. У меня нет сомнения, что Бирюков увидел движение души не только Кати Волгиной, но целого поколения. На месте наших пропагандистов и лекторов я бы сказал: «Хотите видеть героя нашего времени — читайте «Чайку!»

Звонок внутреннего телефона.

Михайлов подошел к письменному столу, снял трубку. Во всей его фигуре, по-спортивному подтянутой, ощущались бодрость, здоровье, физическая закалка.

— Дьяков? Он у меня с Близненковым.

«Кто-то обо мне справляется… В чем дело?»

— Думаю, что не ошибемся. Вы, Ольга Петровна, за?

«Ага! С пропагандой говорит!»

— Еще нет. Пока беседуем о литературе… Заходите!.. Уезжаете на «Детфильм»?.. Да, да. Завтра на бюро примем решение.

«О ком?.. Обо мне?.. Какое решение?..» Михайлов снова вернулся к столу заседаний.

— Теперь, товарищ Дьяков, разговор на иную тему, но тоже в известной мере связанную с литературой. Мы открываем в Ленинграде отделение «Молодой гвардии». Руководители нашего издательства рекомендуют вас в одном лице директором и главным редактором отделения. Как вы на это смотрите?

— Меня?.. В Ленинград?.. — оторопело переспросил я и взглянул на Близненкова. «Ничего не сказал, не предупредил!»

— Да, вас, в Ленинград, — подтвердил Андрей Владимирович.

— Мы в ЦК, — сказал Михайлов, — еще раз ознакомились с вашим куррикулюм витэ. Вы не лишены организаторских способностей, инициативы. Достаточно вспомнить Каракумский автопробег, вообще вашу журналистскую деятельность в Воронеже и Сталинграде. С моей точки зрения, вы не плохо выдерживаете испытание на прочность. Будьте впредь страстны в работе! Тогда, убежден, справитесь как полагается со своими новыми обязанностями. Ленинград — послеблокадный. Там все надо начинать сызнова: помещение подыскать, полиграфбазу, подобрать крепкие кадры…

Моя настороженность быстро испарилась.

— Разве смею отказываться?!

— Очень хорошо. Завтра получите решение.

Не чуя ног под собой, скорее — в Несвижский переулок. Мысли копошились, набегая одна на другую: «Ехать в Ленинград! Организовывать издательство!.. Все делать быстро, хорошо, делать на пустом месте, в обстановке, когда еще там пахнет порохом, кровью!.. Большая честь, большая ответственность!.. Да ведь и Зоя Ивановна в Ленинграде! Она там собкор «Учительской газеты»… Удивительно переплетаются наши судьбы!»

— Вера! Мы уезжаем в Ленинград! — прямо с порога объявил я. — В Ленинграде создается отделение «Молодой гвардии». Меня назначают директором и главным редактором. Собирайся, женушка!

Часть третья

Разорванная петля

Первая глава

I

Скоро одиннадцать утра. До Ленинграда — считанные километры. Раньше «Красная стрела» приходила из Москвы в город на Неве за восемь часов, теперь — за шестнадцать. На протяжении почти всех шестисот километров ремонтировалось, восстанавливалось железнодорожное полотно. Не экспресс, говорили ехавшие со мной москвичи, а пресс, он накрепко вдавливает на своем пути шпалы и рельсы, чтобы вновь бежала по ним восторжествовавшая Жизнь.

На подъезде к Ленинграду — поле недавних ожесточенных сражений. Повсюду воронки от снарядов и бомб, опрокинутые орудия, стволы их слепо упираются ввысь, разбитые минометы, грузовики, бетонные глыбы, груды металла, мотки проволоки, разбросанные фашистские каски — следы отступившего врага.

Девятьсот дней справляла здесь дьявольскую тризну Смерть. Вой взрывов, свист снарядов — это ее безумный хохот. Да, поживилась, насладилась курносая: только в один день, 17 сентября 1941 года, восемнадцать часов подряд обстреливался город, на него упало свыше 6300 «зажигалок», возникло около 180 очагов пожара (а сколько еще разорвалось фугасок и снарядов!), было ранено около 1500 и убито более 250 ленинградцев — мирных жителей. За один день!.. А за всю блокаду?.. Когда думаешь об убитых, умерших от голода и холода, тебя сковывает ужас: сколько больших сердец угасло! Горе ленинградцев каждый из нас должен переживать как свое собственное.

«Сегодня надо повидать Зою, — решил я. — Предупредил, что приеду 7 октября, просил быть дома. Из гостиницы — прямо к ней, на Мойку. Расспрошу обо всем, все должен знать!»

Перрон вокзала. Мало встречающих… Опустел, видно, Ленинград… О, пришла!.. Увидела, машет рукой!

С новым портфелем из свиной кожи и легким чемоданчиком выхожу из вагона в объятье Зои.

— Надо же: опять вместе! — восклицает она.

— Что-то лежит роковое в нашей с тобою судьбе! — шутливо говорю я.

— Определенно!

Она оглядывает мой скромный багаж:

— Все твои вещи?

— Тут все надобное на первых порах. Главное мандат издательства, круглая печать, чековая книжка, рукопись повести Анатолия Калинина. Эта книга станет первенцем «Молодой гвардии» в послеблокадном Ленинграде!

— А Верочка, вижу, в твоем портфеле не поместилась?

— Приедет чуть позже. Осмотрюсь, получу крышу над головой…

— Пустых квартир — сколько угодно!.. Тебе, Борис-барбарис, в «Астории» забронировали номер. Шикарно!

Выходим на крыльцо Московского вокзала. Солнечные лучи пронизывают площадь Восстания.

— Чудная погода! — говорит Зоя. — Листья на деревьях коричневеют, а на душе — весна!

— Октябрьское солнце — символично!.. Смотри-ка: разбили новый сквер?! — восхищаюсь я.

— Тоже символично. Большое всегда начинается с малого… Радостное, захватывающее чувство испытывают ленинградцы, возвращаясь к нормальной жизни!

Тревожными глазами впиваюсь в окно трамвая.

Невский проспект!.. Облупившиеся фасады зданий. Многие окна и бреши в стенах заделаны фанерой… По всегда оживленной правой стороне проспекта (от вокзала) тянутся пешеходы. Люди обессилели. Но у них, конечно, пробуждается неодолимая тяга к жизни. Каждый мне кажется маленьким богом, не сгоревшим в огне, не задушенным петлей голода.

— Рассказывают, в прошлом году на Невском, в день Первомая, снаряд угодил в трамвай. — На продолговатом лице Зои сдвигаются брови. — Человек десять простились с жизнью, а двадцать женщин и детей попали в госпиталь… Видишь елисеевский гастроном?.. Главную витрину уже застеклили… А вон расклеивают афишу: Театр музыкальной комедии готовит «Сирень-черемуху». Действие, слыхала, происходит неподалеку от нашего Сталинграда, на берегах Волги, в сорок втором…

— В сорок втором?.. Какая же тут комедия? Вероятно, драма.

— Надо посмотреть… И Гостиный двор возрождается. По Невской линии… смотри!.. раз, два, три, четыре… до самого конца!.. все четырнадцать пролетов в прежнем виде… Сквер перед вокзалом, репетиции в театрах, оживающий Гостиный двор — это, Борис, не отмеченные на календаре праздники. Я часто думаю: наш человек — самый сильный на земле, способный к гигантскому сопротивлению!.. Недавно прочитала в журнале, что в херсонском музее хранилась до самой осени сорок первого года высеченная более двух тысяч лет тому назад мраморная плита. На ней — присяга граждан древнего города Херсонеса. Изумительные строки!

Наклонясь над моим ухом, Зоя почти шепотом повторяет их: «Клянусь Зевсом, Землею, Солнцем, Девою, богами и богинями Олимпийскими и героями, кои владеют городом… я не предам ни Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной гавани, ни прочих укреплений, — ничего, никому, ни эллину, ни варвару, но буду охранять для народа херсонаситов…»

— Пылающие слова, не правда ли? — спрашивает Зоя.

— Очень даже!

— То, что запомнила из большого текста… Пока нет плиты с присягой граждан Ленинграда. Но тысячеустая их клятва звучала в сердце каждого ленинградца изо дня в день, из часа в час. Мне она такой и слышится: «Клянемся Октябрьской революцией, Лениным, ленинской партией, Родиной, клянемся именем павших в боях с фашистами героев Великой Отечественной войны, мы не отдадим врагу Ленинграда, ни одного дома, ни одной площади, ни одной улицы, ни одного куска священной земли, и сохраним Ленинград на века, как символ мужества, железной стойкости, неиссякаемого патриотизма!..» И сохранили, Борис! Сотнями тысяч жизней пожертвовали, но сохранили, спасли! Смотри: встает Ленинград на крепкие ноги!

— Ты эту сымпровизированную клятву вписала бы в какой-нибудь свой очерк, а?

— Такой очерк уже наполовину готов!

— Великолепно!

Трамвай останавливается на углу Невского и улицы Герцена. Вдали — в маскировочном халате тонкий шпиль Адмиралтейства. К «Астории» идем пешком. Вплетаясь в солнечные лучи, вьется с терпким запахом дымок из металлических чанов: мостовую покрывают асфальтом.

— Тоже частица большого! — замечаю я.

— Да, да! — подхватывает Зоя. — Но под этим асфальтом — кровь! Ее не смыть никогда, ни за что!..

В «Астории» поселяюсь в однокомнатном номере на третьем этаже.

Зоя торопит:

— Должно быть, проголодался?.. Не ройся в чемоданчике, потом! Идем накормлю. Вчера получила по рабочей карточке вместо мяса яичный порошок, натурального чая двадцать пять граммов, растительного масла сто граммов… Кроме того, у меня… нет, не скажу, сюрприз! Люблю сюрпризы!

— Спасибо, Зоенька. В твоем распоряжении!

Вглядываюсь в своего друга: она почти не изменилась, такие же красивые угольного цвета брови, доверчивая, широкая улыбка, обнажающая крупные белые зубы. Разве что немного похудела, но такая же кипучая, со сверхдеятельным умом, чуть озорная, всегда прямодушная наша Зоя!

Мойка. Дом под номером 26. Сводчатые кирпичные ворота ведут во двор, заваленный хламом.

У Зои одна комната в старой петербургской квартире, на втором этаже. Скромная мебель, оставшаяся от жильцов, умерших в блокаду. Выпячивается, как памятник о прошлой жизни, старое пианино с двумя подсвечниками по бокам.

— Садись, Борис-барбарис! Сейчас сварганю яичницу из порошка, заварю крепкий чай, знаю, ты любишь крепкий, и… гляди-ка, что у меня: феномен!

Она достает завернутый в газетный лист кусок свиного сала.

— Просто фантастика!

— Не говори! Знаешь, где приобрела? На «черном рынке», у спекулянтки. Отвалила за сей кусок двести рублей! Купила сало — и денег не стало! — Зоя смеется. — А зачем деньги? Они для того, чтобы их тратили… Так захотелось, прямо невмоготу. Триста отдала бы, честное пионерское!

— В Ленинграде появились «черные рынки»?

— Ага! На каждом базаре покупай все что угодно публике, были бы рублики!.. Даже апельсины предлагают!.. Нарежу сальцо́-маслицо́ тонюсенькими ломтиками. Не подумай, что от жадности! Так вкусней…

Готовя яичницу, Зоя поспешно докладывает:

— В университете, в электротехническом, медицинском институтах еще со второго октября начались нормальные занятия. Позавчера открылись двери в институте по усовершенствованию учителей… Сели за парты и старшеклассники. Зайка пошла на уроки как на торжество, честное слово! Ты же видишь: Ленинград оживает, люди всеми силами души цепляются за вернувшуюся жизнь!.. Знаешь, Зайка удивительно быстро повзрослела. Умна до чертиков! Хотя еще много чепухи в голове… Читает запоем. Адски шумна, эмоции так и прут из нее!

— Возраст, возраст! А в общем, ты воспитываешь хорошую дочку.

— Как могу!.. Сегодня что — суббота? В горком комсомола ты направишься в понедельник. Не рыпаться! Сказал, что в моем распоряжении? Сказал! Стало быть, в моем! Поедим и пойдем по улицам, как по священным местам… Яичница готова, ура! С пылу, с жару!.. Бери хлеб, не стесняйся, хватит. — И не допускающим возражения тоном объявляет: — Пока ты заимеешь в горкоме комсомола талоны на питание и продкарточку — будешь на моих харчах. Да, да, изволь не брыкаться!.. Будем со сковородки?

— Давай!

Уплетаем яичницу за обе щеки.

— Ой, сало! Забыла!.. Вот дуреха!.. Режу, смотри, как в ресторане!.. Горчицы нету, жаль! Ну, ничего… И сахара к чаю ни грамма. Тоже не катастрофа!

Позавтракав, Зоя присаживается к пианино, кладет руки на клавиши. Когда-то эти черные и белые пластинки от прикосновения к ним человеческих пальцев рождали музыку на радость или в утешение людям, какое-нибудь навевающее мечты адажио или нарастающее аллегро согревали сердца. То было время незабываемое: хорошо работалось, светлые надежды окрыляли душу. Как это все было недавно и как оно было давно!.. Теперь же раздались хрипливые звуки ненастроенного инструмента. Зоя запела вполголоса:

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят…

Немного поспят…

И роняет руки на колени.

Затем порывисто встает:

— Пошли, Борис-барбарис, на воздух!

Отправляемся путешествовать по Ленинграду. Щелкнув ключом в замке, Зоя берет меня под руку. Медленно спускаемся вниз по лестнице.

— Осторожней! Ступеньки еле дышат, — предупреждает она. — Вчера была в Союзе писателей. Взяла у Веры Кетлинской для «Учительской газеты» рассказ «Телефонный звонок» из ее цикла «Правдивые истории». Познакомилась там с Александрой Ивановной Лаврентьевой. До войны она работала редактором в Ленинградском отделении Гослитиздата. Сейчас пока нигде. Я рекомендовала зайти к тебе. Очень симпатичная, милая женщина. Кандидат филологических наук. Давно в партии. Отнесись к ней повнимательней.

II

До позднего вечера ходили мы по улицам, площадям, набережным. Казалось, что всюду здесь пронесся тропический тайфун. Под ногами шуршали листья, светило и грело солнце, пропитывая город теплом, сияя в каждой капельке городского быта. Закат походил на раскинутое по горизонту красное знамя. Я не склонен к чрезмерной впечатлительности, бывал и раньше в Ленинграде, но в этот день и вечер я был сам не свой. Сколько пищи получило сердце!.. Ленинград, Ленинград!.. В одном этом слове героизм, мужество и слава.

Дворцовая площадь. Набережная Невы. Эрмитаж… Возле него падали бомбы, над ним проносились самолеты врага. Несказанное счастье, что фугаски не разрушили хранилища мировых шедевров искусства, не разбили прекрасного фасада музея!.. Невзирая на летавшую в небе смерть, директор Эрмитажа академик Орбели не уходил из залов, пока оттуда не унесли, надежно спрятав, полотна Тициана, Леонардо да Винчи, Рафаэля, Веласкеса, офорты Рембрандта, коллекции картин Рубенса, скульптурные портреты, созданные выдающимся ваятелем Франции Гудоном…

Зоя рассказывала:

— Однажды в блокадную зиму, прослышав, что в лаборатории Ленэнерго изобрели какие-то «чудо-печи», Иосиф Абгарович Орбели пришел к начальнику лаборатории Горшкову узнать — правда ли это? «Вот они — «печки-грелки», — показал Горшков. — В них можно сжигать любое твердое и жидкое топливо, никакого угара, полная гарантия!» Орбели сказал: «Хотелось бы иметь одну такую… Голод мы, старики, еще как-то переносим, а холод — это ужас! Ученые ведь тоже воюют — сохраняют святые реликвии искусства и науки…»

— Дали им такую печку? — нетерпеливо перебил я.

— А как ты думаешь!.. Комсомольцы лаборатории пришли в мрачный зал, где сидели за столом и трудились ученые, закутавшись в шубы с поднятыми воротниками, нахлобучив шапки, накрутив вокруг шеи теплые шарфы, установили им чудо-печки, оставили запасы горючего. Над столом вместо прежних тусклых лампадок зажглись электрические лампочки! Энергию получали от аккумуляторов…

Площадь у Финляндского вокзала… Ленин на башне броневика, с обнаженной головой, в распахнутом пальто. Именно таким стоял Ильич в апрельский вечер семнадцатого года. Освещенный лучами прожектора, обращался к народу с призывом бороться и победить… Ленинградцы укрыли памятник мешками с песком, постамент-броневик зашили досками, закрасили под цвет мостовой.

— Ленина грудью закрыли! — сказала Зоя. — Видишь, ни один осколок не попал, даже не царапнул.

На скале у Невы — еще замаскированный «Медный всадник» — памятник Петру I, воспетый Пушкиным, творение скульптора Фальконе и его ученицы Марии Колло. Сочли кощунством уносить его с вечного пьедестала — гранитной глыбы, названной «камень-гром».

— Ну как тут не произнести знаменитых пушкинских строк! — взволнованно сказала Зоя. — Помнишь?

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте уздой железной

Россию поднял на дыбы?

— Я смотрю, Зоя, и в моем воображении встает сегодняшний «конь» — мощный советский танк, его гусеницы давят врагов!

— Логично мыслишь, Борис-барбарис, ничего не скажешь! Продефилируем дальше!

Арка Главного штаба — ворота, через которые в ночь Великого Октября шли на штурм Зимнего рабочие, солдаты, матросы. На стене здания — надпись белой краской: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна»…

— А где колесница с шестью бронзовыми конями и крылатой фигурой Славы?

— Укрыли! Шутка сказать: за блокаду гитлеровцы выпустили по Ленинграду сто пятьдесят тысяч снарядов крупного калибра!

Аничков мост…

— Ускакали и черные кони Клодта, — объяснила Зоя. — Но недалеко — на другую сторону Невского. Их там зарыли в землю, в сквере у Дворца пионеров. Теперь скоро достанут из «могилы», кони снова оживут, снова будут гордо вздыблены на мосту!

— От Петергофа что-нибудь осталось? От его фонтанов, садов, дворцов?

— Одни руины… Сад изрубили, поискалечили фонтаны, знаменитого Самсона разбили…

— Мерзавцы!.. Какие святыни поруганы!

— У Ольги Берггольц есть стихотворение. В январе этого года написала:

…Но мы пришли к тебе, земная радость, —

тебя не вытоптать, не истребить.

Но мы пришли к тебе, стоящей рядом,

тысячеверстною дорогой битв.

Пришли — и символом свершенной мести,

в знак человеческого торжества,

воздвигнем вновь, на том же самом месте,

Самсона, раздирающего льва.

— Вещие строки прочитала, Зоя!

— А заканчивается стихотворение…

Мы с Зайкой твердим как молитву эти строки:

И вновь из пепла черного, отсюда,

где смерть и прах, восстанет прежний сад.

Да будет так! Я твердо верю в чудо:

Ты дал мне эту веру, Ленинград.

Марсово поле…

Оно изрезано траншеями и блиндажами.

— Видишь памятник Суворову? Его с умыслом не маскировали, так же как памятник Барклаю де Толли у Казанского собора. Рискнули, чтобы великие полководцы России символизировали непобедимость нашего народа, его героизм. Каждый раз проходившие мимо этих памятников военным строем бойцы и офицеры отдавали честь бессмертным предкам…

— Пошли домой, уже темнеет, — позвал я Зою. — У меня голова раскалывается!..

Вдруг вспыхнули электрические фонари под светомаскировочными щитами.

Оба застыли на месте.

— Борис! — воскликнула Зоя. — Фонари!.. Их не зажигали с начала войны!

— Это уже не частица большого, а очень большое событие! — проговорил я, почувствовав, как учащенно забилось у меня сердце.

— Да, да, разумеется!

Лицо у Зои просияло. Прилив бодрости и веселости нарастал в ней с каждой секундой.

Побежали на Садовую улицу. Там тоже светятся фонари!

Побежали на Невский. Горят, горят фонари!

Вечером 7 октября на главных магистралях Ленинграда были зажжены три тысячи фонарей.

— Молодцы энергетики! — радовалась Зоя. — Месяца два тому назад я беседовала с управляющим трестом Севэнерго Николаем Яковлевичем Тарасовым. Что он мне поведал! Трудно даже поверить, что люди способны проявлять такой героизм!.. Надо было соединить блокадный Ленинград с Волховской электростанцией. Она была в наших руках. Задание чрезвычайно трудное, рискованное, особенно на том участке, где нужно протянуть кабель от восточного к западному берегу Ладоги, под носом у врага. Приладили баржу (она стояла у причала), петлями укладывали на палубу нитки кабеля. Смонтировали на барже и соединительные муфты. Ночью буксир потащил оснащенное всем необходимым судно к озеру. Тьма непроглядная! Ни одна звездочка не светилась. А до смерти не то что четыре, а всего один шаг: каждую секунду, ты понимаешь, фашисты могли открыть убийственный огонь… Медленно, опасливо положили на дно лишь одну нитку. Ни с земли, ни с воздуха вражеские разведчики ничего не заметили!.. «Может, еще одну?» — спросили у бригадира. «Нет, нельзя. Рассветает. Обнаружат нас в два счета. Переждем до завтра». Ты подумай: пять ночей подряд, глядя в лицо смерти, электросетевики проложили пять кабелей длиною двадцать километров каждый!.. Сорок с лишним дней и ночей сооружали воздушные участки электропередачи. Линии проходили по болотам, торфяным полям, лесным чащам. Может быть, где-то и была более удобная трасса, но некогда ее искать, да все равно — и там, и тут непрерывный обстрел. Плюс ко всем трудностям, почти не было транспорта. Материалы для опор, провода, скобы — все таскали на горбу не только мужчины, но и обессиленные, голодные женщины. Вдвоем, а то и втроем, говорил Тарасов, бабенки натужно поднимали один лом, долбили твердую, как скала, землю, выкапывали ямы. После каждой такой «операции» в изнеможении валились на землю, но тут же вставали, проклиная фашистов, вместе с мужчинами ставили тяжеловесные опоры… В конце сентября сорок второго года Ладожская линия электропередачи была включена! В квартирах ленинградцев загорелся свет, хотя еще и тускловатый (каждой семье разрешалось включать лампочку не более сорока ватт), но долгожданный… А теперь еще и на улицах фонари! — восторженно заключила Зоя.

Вдребезги усталый от долгой ходьбы, от нахлынувших впечатлений, приплелся в гостиницу. Включил настольную лампу под желтым абажуром. Темноту комнаты пронзила острая золотистая стрела. «Повсюду и во все проникает свет жизни!» — мелькнула мысль. В кармане пальто обнаружил сверток — бутерброд с салом. «Ну и Зоя! Даже не заметил, как она ухитрилась снабдить меня!..» От переутомления не хотелось есть. Положил бутерброд на стол. «Завтра съем!..» Погасил лампу, завалился в постель. Рой мыслей улетучился.

Воскресное утро было солнечным. Проснулся спозаранку. Никакой усталости!.. А где мой завтрак?! На столе — только хлебные крошки да клочки бумаги. Догадался: мыши или крысы сожрали!.. Черт с ним, переживу!.. Мыши чувствуют себя вольготно, если рядом нет кошки. Так в комнате, так и в жизни!

Включил радио. Сводка Информбюро за 7 октября. На территории Венгрии и Югославии наши войска, развивая успешное наступление, освободили ряд городов и населенных пунктов…

Хорошее утро, хорошая новость!

III

В полдень пришла Лаврентьева — в синем пальто и белом берете.

— Можно? — спросила она, стоя в дверях номера.

— Входите, пожалуйста, Александра Ивановна.

— Вы меня знаете?!

— Ждал вас.

Она улыбнулась:

— Понимаю…

Сняла пальто, села в кресло. На ней изящный, в крупную клетку, шерстяной костюм. (Я примечал все детали в послеблокадном городе, в том числе и в одежде ленинградцев. Как хотелось, чтобы их внешний вид отстранял прочь пережитое!) Лаврентьева проницательно взглянула на меня. Пауза была секундной. С искренним простодушием сказала:

— Хочу работать в «Молодой гвардии» редактором. Откровенно говоря, снедаема этим желанием!

— Что ж, приветствую.

— Спасибо. Люблю там, где все заново, где все только зарождается… Мне нравятся книги «Молодой гвардии», в них ощущаешь огонек молодости. Авторы пойдут к вам косяком, уверяю вас. В Ленинград приезжают с фронта Саша Прокофьев, Николай Тихонов, Миша Дудин. Здесь сейчас Ольга Берггольц, Михаил Зощенко, Антонина Голубева, Борис Четвериков, Илья Груздев, Виссарион Саянов… Видите, сколько уже писателей!

— Приятно слышать.

— Теперь о себе. До войны я работала…

— Осведомлен! Простите, что перебиваю. Гослитиздат, член партии с солидным стажем, кандидат филологических наук…

— Откуда вам известно?.. Ах, да! Матусевич!

— Могу только мечтать о таком редакторе, как вы, Александра Ивановна.

— Шла к вам с полной уверенностью, что буду…

Она оборвала фразу, заметив мусор на столе.

«Черт побери, не убрал!» — досадовал я.

— Это кто же у вас тут хозяйничал?

— Мыши.

— Фу, какая мерзость!.. Послеблокадные «гости»!.. Ай-яй-яй! — она закачала головой. — Определенно где-то дырки есть.

Тщательно осмотрела стены, пол.

— Вот же большая щель! В нее не только мыши и крысы, верблюд пролезет! Звоните администратору, потребуйте немедленно забить все дыры в номере!

В дверь постучались.

— Войдите!

В номер шагнул сухопарый мужчина в летах, с землистым лицом и приподнятыми плечами. В руках держал серую фетровую шляпу.

— Василий Алексеевич! — Лаврентьева заулыбалась.

— Здравствуйте! — густым баритоном произнес вошедший. — Я — Жуков, полиграфист.

Он протянул крупную руку с длинными, пожелтевшими от табака пальцами.

— Крайне приятно! — сказал я, здороваясь.

— По моему зову, — объяснила Александра Ивановна. — Ваша «скорая помощь», Борис Александрович. Надеюсь, не упрекнете за вмешательство во внутренние дела?!

— Вы — моя благодетельница, Александра Ивановна!.. Присаживайтесь, товарищ Жуков. Заведующий производственным отделом мне нужен как кислород!

— Сразу и получили назначение, Василий Алексеевич! — весело проговорила моя (теперь уже наверняка моя!) редакторша.

Жуков, присев на диван, стал рассказывать о трудностях в ленинградской полиграфии. Блокада сильно подорвала старые кадры, морально устарело оборудование типографий, бумажный голод, перебои с электроэнергией…

— Был «черный день» — двадцать пятое января сорок второго года, — когда по всем этим причинам впервые не вышла «Ленинградская правда»! — сказал он. — Теперь, слава богу, все постепенно налаживается. Типография имени Володарского уже в строю… А где, извините, помещается отделение «Молодой гвардии»?

— Пока что… в моем портфеле!

— Тесновато! — засмеялся Жуков.

— И помещение будет, и кадры, книги! Не все сразу… Так давайте работать вместе, Василий Алексеевич?

— К вашим услугам.

— Прекрасно!.. Покуда ленинградские писатели сдадут нам свои произведения, начинайте действовать!.. Со мной рукопись повести ростовчанина Анатолия Калинина «Товарищи». Она уже в Москве отредактирована.

— Тема? — поинтересовалась Александра Ивановна.

— О солдатской дружбе героев-сталинградцев. Главный герой — боец Петр. Он заносит в свой дневник стихи, в которых и заключена главная мысль произведения: «Славлю друзей по оружию суровых и памятных лет, святую солдатскую дружбу, лучше которой нет!»

— Запускайте скорей в производство, Василий Алексеевич! — предусмотрительно сказала Александра Ивановна.

Жуков почесал пальцем сбоку толстого носа, что-то прикинул в уме, чуть улыбнулся:

— Хотите быстро?

— Ну как быстро?.. Скажем, в начале года, — предложил я. — Время военное, и работать надо по-военному: разведка, атака, бой, победа! Не так ли?.. Бумагу днями получим. Очень желательно, Василий Алексеевич, чтобы в кратчайший срок вышла наша первая книга.

Жуков согласно кивнул головой:

— Понимаю вас.

— Раз так говорит, значит, сделает! — заверила Лаврентьева.

— Я всего второй день в Ленинграде. Насчет помещения тут же начну бить в колокола. Кстати, Александра Ивановна, ежели вы так заботливо отнеслись к моим нуждам, заранее предусмотрели их и «завербовали» товарища Жукова, за что я вам крайне признателен, то не могли бы подыскать мне «правую руку»?

— Вы кого имеете в виду?

— Помощника, который обладал бы сноровкой, знал писателей, а писатели — его, помог бы укомплектовать штат издательства, вообще быть душой отделения.

— Есть у меня на примете кандидатура, незаменимая во всех делах, о которых вы упомянули.

— Кто именно?

— Можно подержать в секрете?.. Поговорю, узнаю — не перехватил ли кто другой, если нет — сагитирую, приведу к вам.

— Согласен!

…Обедал у Зои. После обеда Зайка уткнулась в книгу, с жадностью поглощала роман Джека Лондона «Железная пята». Вчерашняя девочка выглядела вполне зрелой девушкой. Я обратил внимание на ее шальные черные глаза: в них своеволие, самоуверенность, задор.

Стал делиться с Зоей своими первыми шагами.

— Правильно! — одобрила она. — Сейчас все надо делать в темпе. Сегодня днем я повстречала в троллейбусе коллегу из «Ленинградской правды». Он выудил у Михаила Дудина только что написанные стихи. Как ты думаешь о чем?.. О вчерашних зажженных фонарях!

— Оперативно!

— Тут же, в троллейбусе, дошлый журналист прочитал мне «Горят вдоль Невского огни». Запомнила первые строки: «Ни бомба немца, ни снаряд нас не сломили. И горят, созвездьям утренним сродни, опять вдоль Невского огни»! А?

— Что ты хочешь: Дудин!

Зайка оторвалась от книги.

— Волшебные огни! — весело произнесла она. — Вместе с девчонками я гуляла после вечерних занятий по Исаакиевской площади. Вдруг — свет! Мы захлопали в ладоши, запрыгали. Даже закружились в вальсе!

— И танцевали до одиннадцати вечера? — укоризненно спросила Зоя.

— Что ты, мамочка? Мы пошли в кино, на «Танкистов», а потом устроили дискуссию. Чуть не поссорились. Но в конце концов пришли к общему выводу.

— О фильме спорили? — спросил я.

— Нет. Дискуссия о школьных экзаменах.

— Это почему же? — удивилась Зоя.

— Потому что тут что-то не то.

— Что значит «не то»?

— Мамочка, ну, на самом деле: экзамены у нас не проверка знаний, а лотерея-аллегри. Какой билет вытащишь, кому как повезет. Чистая случайность! Надо преподавателям все время следить за своими учениками, хорошо знать сильные и слабые стороны каждого, справедливо оценивать. Ты вот написала статью о педагогическом кабинете в школе Приморского района. Там завели «лицевые счета» на каждого учителя. А почему не завести такие же счета на каждого ученика? — проговорила она одним духом.

— Это совсем другая музыка, — возразила Зоя.

— О! Скоро пять! — Зайка даже зарделась от волнения. — Опоздала, опоздала, опоздала!

Спохватившись, захлопнула книгу, сдернула с вешалки пальто. Украдкой взглянула на мать. И — решительно:

— Мама! Иду с подружками в кино. Фильм о Зое Космодемьянской. К восьми часам вернусь!

Выпорхнула за дверь.

— Нравится тебе этот цыплячий апломб? — спросила Зоя.

— Костер юности! — ответил я. — Он должен не пугать, а согревать!

IV

В один из октябрьских дней меня принял секретарь обкома и горкома комсомола Всеволод Николаевич Иванов. Небольшого роста, узкоплечий, с коротко остриженной головой, с тяжелым взглядом запавших глаз (типичный блокадник!), он размеренно ходил по ковровой дорожке, расстеленной вдоль большого кабинета, гулким голосом говорил:

— Это я настоял перед ЦК комсомола, чтобы в Ленинграде открыли отделение «Молодой гвардии». Будем работать дружно. Сейчас, после блокады, трудновато с помещениями. Комсомолу, как видите, повезло: разместились в бывшем дворце балерины Кшесинской. Историческое здание! С балкона этого дома, как, очевидно, вам известно, в июле семнадцатого года выступал Владимир Ильич с речью перед демонстрантами… В Ленинграде пустует множество квартир, но они требуют капитального ремонта. Полиграфическая база расшатана. Все это вы учтите и старайтесь быть скромным в своих требованиях. Нельзя вылить из кувшина больше того, что в нем содержится!

Я немного поежился.

— Могу все же рассчитывать на авторитет горкома комсомола?

— Знаете… бывают обстоятельства, когда и всесильный бессилен!

— Хорошо понимаю, Всеволод Николаевич. Тем не менее нужна площадь для издательства.

— Это уже предусмотрено. На Херсонской улице — корреспондентский пункт «Правды». Я звонил руководителю отделения Льву Семеновичу Ганичеву, просил выделить комнаты для «Молодой гвардии». Теперь же езжайте к нему, покамест он в Ленинграде. Знаете, где это? Со Старо-Невского свернете на Херсонскую. Дом с тринадцатью колоннами… Будьте тактичны, в малом уступайте, в большом напирайте, но… — Он остановился и поднял кверху указательный палец. — Помните: лишнее слово — лишний промах!

Иванову нельзя было отказать в афористичности выражений.

Пожав благодарно ему руку, я шагнул к дверям.

— Постойте! Вам ведь тоже нужна крыша? Семья большая?

— Я и жена.

— Только-то?.. Покамест устроитесь здесь.

— Благодарю. Во дворце?

— Не во дворце, а во дворе! — Иванов рассмеялся. — Мы там переоборудовали под жилье конюшни, в которых знаменитая балерина держала рысаков, катавших ее по Петербургу. На втором этаже живут два наших инструктора. Третья комната — за вами. Посмотрите! Если чего-то не хватает из обстановки, скажите завхозу. От Ганичева — снова ко мне. Хочу знать, на чем поладите.

Я вышел из троллейбуса, свернул на Херсонскую улицу. Еще издали завиднелось здание с колоннадой и широкими окнами, часть из них — с фанерными латками. Нижний этаж занимала типография, где ежедневно печаталась с матриц «Правда». В вестибюле восседал на табурете старик привратник в брезентовом плаще, меланхолично дымил махоркой. Уставился на меня неподвижными глазами. Спросил, кто я, куда направляюсь. Коротко кивнул:

— Второй этаж!

В холле, в коридоре — никого. Перед кабинетом Ганичева — тоже никого. Вход, нужно полагать, беспрепятственный. Я приоткрыл дверь. За письменным столом, полуоткинувшись на спинку кресла, сидел жгучий брюнет с густыми бровями, в синем костюме, белой сорочке с накрахмаленным воротничком, при галстуке. На груди — орден. Поняв, кто перед ним (конечно, Иванов позвонил), он поднял руку: дескать, стоп!.. не шевелись!.. Я замер на пороге.

Спиной ко мне стояла женщина с льняными волосами. Она читала:

…Тихо-тихо. Небо золотое.

В долгожданной этой тишине

Мы пройдем по Невскому с тобою,

По былой опасной стороне.

Как истерзаны повсюду стены,

Бельма в каждом выбитом окне.

Это мы тут прожили без смены

Целых девятьсот ночей и дней…

Словно кто-то шепнул мне: Берггольц!.. Да! Она, она! Каждая строка ее стихотворений врезывалась в сердце, вызывала глубокую симпатию к поэтессе — мужественной блокаднице.

Она читала дальше:

…— Что ж ты плачешь, что ты, тетя Даша?

Нам еще нельзя с тобой пока.

Дарья Власьевна, не мы — так кто же

Отчий дом к победе приберет?

Кто ребятам-сиротам поможет,

Юным вдовам слезы оботрет?

Это нам с тобой, хлебнувшим горя,

Чьи-то души греть и утешать.

Нам, отдавшим все за этот город, —

Поднимать его и украшать!..

Берггольц склонила голову, будто стояла перед усыпальницей тысяч и тысяч ленинградцев, умерших в блокаду. В ее непринужденной позе ощущалась та жуткая мука мысли и души, которая возникла в суровые дни и осталась в ней.

Ганичев быстро вышел из-за стола.

— От всего сердца — спасибо!

Он сжал обе руки поэтессы. Повернулся ко мне:

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста. Знакомьтесь: Ольга Федоровна Берггольц… Борис Александрович Дьяков — директор ленинградского отделения «Молодой гвардии».

— Что?! «Молодая гвардия» у нас открывается?! — изумилась Ольга Федоровна, тряся мою руку. — Чудесный подарок писателям-ленинградцам!

— Они сто раз того заслужили! — сказал я.

— Ваш адрес? — нетерпеливо спросила Берггольц.

— Херсонская, двенадцать, дом «Правды», — улыбчиво ответил Ганичев.

— Что вы говорите?! Так, значит, я уже в издательстве?

— Считайте, что да!

— Ольга Федоровна, ко мне часто доходил по радио ваш голос из блокадного Ленинграда, я как бы слышал удары вашего сердца, а теперь безмерно счастлив встрече. Какая вы… Ольга Федоровна… за-ме-ча-тель-ная!.. Простите, но я… я так взбудоражен… Милая вы моя!

Я порывисто обнял, поцеловал ее.

Берггольц светло улыбнулась.

А Ганичев смеялся:

— Вот, оказывается, как принимают поэтесс в «Молодой гвардии»!

— Будем дружить, Ольга Федоровна?

— Непременно! Я принесла Льву Семеновичу на выбор несколько стихотворений для «Правды». Они из сборника, который я готовлю.

— Передадите, конечно, нам?

— С удовольствием! А сейчас, для первого знакомства, позвольте подарить мою книжку. Она вышла этим летом в ленинградском Гослитиздате.

Берггольц вынула из портфелика тонкую книжку, присела к столу, сделала надпись.

На обложке салатного цвета, с рисунком, изображающим уголок зимнего блокированного Ленинграда, значилось: «Ольга Берггольц. Ленинградский дневник».

А на титульном листе:

«Борису Александровичу, в знак будущей совместной и непременно дружной работы. Ольга Берггольц».

…Ганичев провел меня по всем этажам и комнатам здания, по типографии.

Лев Семенович — военный корреспондент «Правды» с первого дня войны. На Волховском фронте не было такого боевого участка, на котором не побывал бы бесстрашный правдист. Участвовал Ганичев и в прорыве блокады. По стропилам разрушенного моста через Волхов, презирая опасность, перебрался в освобожденный Новгород, чтобы первым взять материал для «Правды». Традиций большевистской газеты не смогли загасить в военном журналисте ни свист снарядов, ни разрывы бомб… На Карельском перешейке Ганичев дважды был ранен, наотрез отказался от госпитализации, не покинул ни на один день боевого поста. Льва Семеновича наградили орденом Отечественной войны I степени.

— Я тут, откровенно говоря, проездом, — сказал Ганичев, когда мы вернулись в его кабинет. — Не могу не заглянуть сюда хотя бы на несколько дней. Как видите, нарядился в штатский костюм. Зверски захотелось почувствовать себя в мирном обличии!.. Фронт, фронт — вот где моя постоянная прописка! Вернусь насовсем в Ленинград только после победы.

— Выходит, вовремя вас застал?

— Уже пять дней здесь. Завтра уеду… Стало быть, Борис Александрович, вселяйтесь в две комнаты. Они достаточно просторны. Пока ничего другого выделить не сможем.

— Ну что ж! В малых комнатах можно творить большие дела! — сказал я, расставаясь с Ганичевым и желая ему всяческих удач на фронте.

Вернувшись в горком комсомола, обследовал выделенное и для меня жилье. Площадь двадцать с лишним метров, платяной шкаф, обеденный стол, железная двуспальная кровать, три венских стула, табурет, умывальник… Не очень богато, но вполне приемлемо.

Первый нетерпеливый вопрос Иванова:

— Все в порядке?

— Только, увы, две комнаты.

Сосредоточенный взгляд сменился у него веселым блеском глаз.

— Лиха беда начало! Потом будет три. Напирайте! Когда напор воды велик — плотина рушится… А свою квартиру видели? Устраивает сие… «стойло»? Ха-ха-ха-ха!

— В сущности говоря, жить можно. Запаха конюшни нет. Был бы «овес»… Повидал других жильцов — двух ваших инструкторов. Сказал им: «Давайте мирно соседствовать. Будем и мы «рысаками»!»

Иванов откинулся в кресле:

— Вы, вижу, в карман за словом не лезете!

Встал, выпрямился.

— Так, значит, уважаемый директор, если встретятся неодолимые барьеры на пути «рысака», обращайтесь ко мне в любой день, в любой час.

— Спасибо, Всеволод Николаевич. Постараюсь преодолевать все препятствия самостоятельно.

Иванов уехал в Смольный, а я остался в соседней с его кабинетом комнате. Вынул утвержденную смету расходов, штатное расписание, начал прикидывать, что приобрести из мебели для отделения, как распределить по двум комнатам сотрудников. Вошла девушка — технический секретарь:

— Товарищ Дьяков, к вам две женщины.

— Пусть зайдут.

— Я пригласила. Не хотят, стесняются. Просят вас позвать.

На площадке мраморной белой лестницы (между первым и вторым этажами) стояли Александра Ивановна и… я глазам не поверил!.. «маленькая ленинградка»! Вздрогнул от неожиданности.

— Ну, знаете… Это превзошло все мои ожидания!

Сбежал по ступенькам. Крепко пожал обеим руки. На лице Анны Максимовны — мимолетная озадаченность.

— Жить вам сто лет! — выпалила она.

— Что вы, замучаюсь!

— Третья наша встреча!

— Очень рад!

У Александры Ивановны от удивления — глаза на лоб.

Анна Максимовна пояснила:

— Сашенька, когда ты обрисовывала мне внешность Бориса Александровича, я задала себе вопрос: «А не тот ли это, с которым я виделась на Урале, на «Седьмой симфонии» Шостаковича, в Москве в Большом театре?» Вы же, Борис Александрович, в обоих случаях не назвали своей фамилии. И вдруг — вы!

— У вас поразительная интуиция, Анна Максимовна!.. Идемте, товарищи, в комнату.

Лаврентьева поднималась по лестнице со спокойным достоинством. А «маленькая ленинградка», в элегантном черном пальто, черном берете, из-под которого выбивалась прядь каштановых волос, легко, как птица, взлетела по ступенькам. Ее прыткость произвела на меня благоприятное впечатление. «Будет гореть на работе!»

— У Аннушки праздник на душе! — разъяснила Александра Ивановна. — Наши войска освободили Ригу.

— Да еще какой!.. — с жаром сказала Анна Максимовна. — Я ведь родилась в Риге, но вся моя сознательная жизнь — в Ленинграде. Меня по праву можно считать коренной ленинградкой. Рига изумительный по красоте город! Мне за все время его оккупации казалось, что фашистский сапог давит годы моего детства. Горько, очень горько было… И вот Рига свободна!.. Узнала об этом — легче стало дышать.

В комнате мы сели за круглый журнальный столик.

— Как, вероятно, вы догадываетесь, Борис Александрович, я привела к вам за руку вашу «правую руку», — скаламбурила Александра Ивановна. — Теперь вы… «троерукий», и все в издательстве, как любит говорить Аннушка, будет тип-топ! Учтите ее неоспоримое достоинство — любовь к порученному делу.

На удивительно мягкой белизны лице Анны Максимовны заиграл румянец.

— Глядите, смутилась! — засмеялась Лаврентьева.

— Сашенька, ты очень крупный аванс выдаешь! — смущенно заметила Анна Максимовна.

— Ничего, ничего, отвечаю за свои слова. Аннушку знаю много лет по институту литературы и искусства Комакадемии, по Гослитиздату, «Литературному современнику». Мы — друзья. Горе и радость делим пополам. Она хорошо знакома со многими писателями-ленинградцами, организатор — каких поискать, с полиграфией тоже в тесном знакомстве.

— Ваша рекомендация, Александра Ивановна, лишний раз убеждает, что в организационно-издательских делах могу всецело положиться на Анну Максимовну.

— Вполне! Считайте, что в вашем силке теперь очень нужная и редкостная пташка! — Лаврентьева засмеялась.

Я рассказал о двух комнатах в здании «Правды», о переданной Жукову рукописи Анатолия Калинина, познакомил со штатным расписанием, со сметой.

— С удовольствием включаю вас, Анна Максимовна, в свою деловую орбиту: с завтрашнего дня вы — заведующая редакцией. Иными словами — большая хозяйка маленького дома. Я уеду на несколько дней в Москву за женой, оставляю документы, выпишу чек на необходимую сумму. Давайте вертеть колесо!

Не прошло получаса нашей беседы, как в комнату вбежала девушка-секретарь:

— Скорей включайте радио!

В репродукторе — голос Левитана:

«…войска Третьего Белорусского фронта вторглись в пределы Восточной Пруссии на тридцать километров в глубину и сто сорок километров по фронту…»

— Ох, как хорошо! — ликовала девушка-секретарь.

Дикторша объявила:

— У микрофона выступает поэт Александр Прокофьев.

Послышался гудящий голос Александра Андреевича:

Дошли и шагнули за Неман,

Очей не смыкая в пыли,

Дошли, опаленные гневом,

До логова зверя дошли!

Радостные смотрели мы друг на друга.

Из репродуктора продолжали литься строки экспромтом написанного стихотворения:

Герои, герои родные!

Вам, всюду сметающим гнет,

Россия поклоны земные

На всех раздорожьях кладет…

Вторая глава

I

Август сорок первого года…

Уже месяц, как столица Эстонии отрезана от Ленинграда. На тротуарах и мостовых Таллина — кровь, дымящийся камень…

По темной улице движется отряд. За плечами бойцов — винтовки. Направление — Торговая гавань. Оттуда должны скоро уйти советские корабли… Скользит лучик света: патруль проверяет документы. Черную тишину нарушает приглушенный голос:

— «Полундра» идет.

Защитники Таллина хорошо знают сотрудников газеты «Красный Балтийский фронт», особенно тех, кто ведет раздел политической сатиры «Полундра»: Инге, Соболевский, Гейзель, Скрылев, Браун.

— Проходите! — разрешает патруль.

…Финский залив. В кильватерном строю — караван кораблей. На борту ледокола «Вольдемарас» — вся «Полундра». С невидимого берега бьет артиллерия. Вверху завывают бомбы, внизу стерегут мины. Три дня и три ночи ползет сквозь смерть караван. Вдруг — ловушка! Дымовая завеса скрыла вражескую подлодку. Первая торпеда топит большой транспорт. Вторая — пронзает стальное тело «Вольдемараса». Ледокол вздрагивает, замирает. Вздымается гора воды. Крики о помощи, гудящий ветер, волны стеной…

Нет больше Юры Инге — сероглазого поэта-ленинградца. Словно предчувствуя свою гибель, он писал во флотской газете: «…И счастлив я тем, что прочтут мое имя средь выцветших строк «боевого листка»… Нет Соболевского, Гейзеля, Скрылева. Их могила — дно морское… На гребнях волн — один Николай Браун. Он пытается спастись на небольшом плотике. Рядом тонут две женщины. Плотик становится прибежищем для троих. Ненадежным прибежищем. Того гляди, расстреляют с воздуха.

Стянутые цепями бревна приближаются к лодке. Она забита людьми. «Еще троих?.. Нельзя! Опрокинемся…» Все же берут.

Лодка причаливает к транспортному судну. Всех — на борт!

Борьба за жизнь продолжается… Вдруг опять бомба!

Корабль гибнет. Браун успевает кинуть в воду длинную доску, прыгает за борт… Вдоль доски — двенадцать тонущих.

Два с половиной часа они барахтаются в волнах под пулями «юнкерсов». Кругом — неоглядное пространство залива. Лишь на горизонте — зелено-рыжие очертания острова Гогланд. Но разве доплывешь?! Вода ледяная — руки, до крови натертые о доску, коченеют, а под доской — вечная ночь!..

…Люди тонут. Остается один Браун… Угрожающая тишина… Ужасающая своей ясностью мысль: все кончено!.. Всплеск волн, как рев летящей над головой смерти.

Спасательная шхуна появляется неожиданно. Около самых рук Брауна плавает брошенная в воду бечевка. Сил хватает только ухватиться за нее. Николай Леопольдович теряет сознание…

Поэта-воина доставляют в Ленинград…

Все это мне представилось как бы на экране — так живо поведал о пережитом Браун, придя в «Молодую гвардию». Он сидел в морском кителе, с планшетом в руке. В волосах, аккуратно зачесанных назад, пробивалась седина. Я слушал не шевелясь.

— Как после этого не верить в судьбу?! — Николай Леопольдович улыбнулся серыми глазами. — Страшное и незабываемое родило вот какие стихотворные строки: «Все вынесем: ночей бессонную стужу, и непроглядный мрак, и едкий дым, но мы из рук не выпустим оружья, переживем, пробьемся, победим!»

— Что бы еще ни было, а победим! — подхватил сидевший тут же правдист-воин Николай Михайловский. — Браун, вы рассказали такое, что дух перехватывает!.. Я, например, до конца жизни буду помнить чудовищную картину… В местечке Клога, неподалеку от Таллина, существовал большой фашистский концлагерь. Мне предложили посмотреть так называемые «индийские костры».

— Это еще что такое? — спросил Браун.

— А вот слушайте. Тамошние узники — мужчины, женщины и даже дети — приносили из леса длинные плахи, укладывали их колодцами, сами ложились вперемежку с плахами, лицом вниз. Автоматчики спокойно обходили лежащих ничком, стреляли. Одних сразу наповал, других ранили, а потом поджигали плахи…

Михайлов сдернул очки, поднес к глазам платок.

Многое слышали, многое знали о зверствах гитлеровцев, но такое… Зримо виделось пламя адских костров… Как бы слышались стоны брошенных в огонь людей, в которых еще теплилась жизнь…

— В конце ноября остров Сарема — заклятое фашистское гнездо — наши войска целиком очистили от захватчиков, — сказал, надевая очки, Михайловский. — Теперь Эстония полностью освобождена!.. Вы знаете, я всеми фибрами души полюбил эту республику еще до войны, полюбил Таллин с его башней «Длинный Герман», с узенькими улицами Виру, Харью, Пикк, с морским вокзалом под стеклянным потолком — красой и гордостью Таллинского торгового порта… Теперь повсюду развалины домов, обгорелые скелеты машин на улицах, в руинах театр «Эстония»… Но сохранилась, к счастью, площадь Победы. Все здания на ней целы. Зеленая аллея, что ведет от площади вверх к кирхе с двумя башнями «Карла-кирик», тоже уцелела, и даже теннисные корты справа под Вышгородом живут!.. Милый Таллин! Надо воспеть в нашей поэзии этот красавец город!

— Белинский писал, что политика для поэта — поэзия, а поэзия — политика, — напомнил я изречение великого критика. — Эти слова прямо относятся к вам, Николай Леопольдович, и к Ольге Берггольц. В ваших стихах — призыв к борьбе!.. С большой радостью издадим сборник стихов Николая Брауна! Давайте быстренько!

— Сейчас же оставлю вам добрую половину!

Браун вынул из планшетки рукописные листы.

— По-деловому! — бросил Михайловский. — Ничего не скажешь!

— И от вас, Николай Георгиевич, будем ждать книгу.

— Обязуюсь!

Прощаясь с Брауном и Михайловским, я пригласил их на первый наш «литературный понедельник». Они, поблагодарив, ушли.

В кабинет с возбужденным видом вошла Зоя.

— Здравствуй, Борис-барбарис!.. Была сейчас в одной школе на Васильевском острове. Прекрасные светлые классы, широкие коридоры (никакого блокадного следа!), замечательная детвора с солнечными глазенками. Зашла к директору. Ну, знаешь ли, видала всяких, но такого… Сидит в кресле напыщенный индюк. Привет, говорю, я, мол, к вам из «Учительской газеты». — «Здравствуйте!» — буркнул он. Даже не предложил сесть! На мои дотошные вопросы о школе отвечал нехотя, однозначно, не поднимая головы. Уставился очками в какую-то бумагу, всем своим видом как бы говорил: «Чего ты пристала? Убирайся ко всем чертям!» Не в настроении директор. Или живот болел, или мозоли ныли — шут его знает! Но я не переставала донимать его насчет школьной программы, дисциплины. Когда же сказала, что от ряда педагогов в «Учительскую газету» поступила жалоба на его грубое с ними обращение, он с натянутой важностью, подняв наконец голову, отчеканил: «Я не груб, а строг. Так было, так будет!.. Не смею более вас задерживать». Ну не хам ли?.. Самодовольный чиновник! Новоиспеченный Тит Титыч, честное слово!.. И такому бюрократу доверяют школу, воспитание ребят?!

— Материал для фельетона, — заметил я.

— Определенно!

Зоя присела на край стола и начала наставлять меня. Это в ее «педагогическом» характере!

— Ты только-только сел в руководящее кресло. У тебя еще все впереди. Конечно, ты не из того теста, что тот школьный индюк. Тем не менее мой тебе дружеский совет: ни тени зазнайства, самовлюбленности и бюрократизма!

— Зоя?! Ты это о чем? Кому говоришь?

— О чем — ты слышишь, а кому — моему другу. Иногда, знаешь, должность портит человека. А я хочу, чтобы ты оставался таким, каким тебя знаю еще со Сталинграда. Пожалуйста, внемли!.. Ты ни в каком случае не должен терять собственного достоинства. А что такое собственное достоинство? Это прежде всего — всегда и во всем проявлять человечность!

— Что еще скажешь в назидание?

— Обиделся?

— С чего ты взяла?

— По твоему тону сужу… Слушай последнее! Никогда не бойся говорить своим подчиненным и авторам правду в лицо, какой бы она ни была. Верное средство одолеть любые трудности, обрести авторитет и в коллективе, и среди писателей. Еще Ленин сказал, что если мы не будем бояться говорить даже горькую и тяжелую правду напрямик, то научимся побеждать всякие трудности. За точность всех слов в этом высказывании Владимира Ильича не ручаюсь, но за смысл — вполне!.. Это было сказано Лениным на седьмой Московской партконференции о новой экономической политике… дай бог памяти… да! — в октябре двадцать первого года!

— Хм!.. Пожалуй, и сегодня об этом не мешает кое-кому напоминать.

Зоя спрыгнула с края стола, взглянула на окно.

— О! Снег… Директор, торжествуя, сдает в набор весенние стихи!

И рассмеялась.

— Угадала! Стихи Ольги Берггольц… Теперь пойдем, покажу наши хоромы, познакомлю с сотрудниками.

— Я уже видела Анну Максимовну.

— Увидишь других.

II

Чуть приоткрылась дверь кабинета.

— Можно? — спросила Лаврентьева.

— Запомните, Александра Ивановна: вам всегда можно.

— Спасибо. Я с предложением.

— Прошу садиться.

— Хочу рекомендовать вам посетить на дому писателя Четверикова, — сказала она, садясь на стул. — Вы что-нибудь знаете из творчества Бориса Дмитриевича? У него десятки книг!

— Признаться, мало знаю. Когда-то у меня был сборник его рассказов. Каких именно — не помню. Впрочем… «Синюю говядину» помню! Это о гимназистах с форменными синими фуражками. Сам носил такую. Мальчишки из реального училища дразнили нас «синей говядиной», а мы их за желтые канты на шинелях — «яичницей»… Но роман Четверикова «Деловые люди» остался у меня в памяти, хотя читал его лет пять тому назад. Автор тонко подметил разные курьезы и нелепости тогдашнего быта, причуды людей… Довольно метко обрисовал знаменитого американского изобретателя Томаса Эдисона…

— Да, да! — подтвердила Лаврентьева. — У меня такое же впечатление от этого романа… Очень талантливый писатель! В двадцатых годах Борис Четвериков (он тогда почему-то подписывался Дмитрием Четвериковым?!) стал одним из организаторов в Ленинграде так называемого «Содружества» при журнале «Зори».

— Вот даже как!

— Время тогда, вы знаете, было сложное, годы разительных перемен, в литературе — эквилибристика: смешивались стилевые формы, царствовали формализм, вывихнутая речь, было нигилистическое отношение к классике. А молодые писатели горели желанием, как писал Энгельс, трезвыми глазами взглянуть на жизнь, хотели правдиво повествовать о революционных преобразованиях, о характере нового человека. Для этого они и объединились в группу. Им были не по нутру модные в те годы формалистические выкрутасы прозаиков и поэтов. Помните, у Блока: «Душа писателя поневоле заждалась среди абстракций, загрустила в лаборатории слов»?.. Основой творчества «Содружество» избрало реалистические традиции русской литературы, художественное познание мира в духе времени.

— Кто же входил в ту группу? Я что-то позабыл.

— О, известные имена! «Содружниками» были Борис Лавренев, Вячеслав Шишков, Михаил Козаков, Всеволод Рождественский, Браун Николай Леопольдович — вам знакомый, и еще ряд талантливых литераторов. Четвериков там был на виду. Знаете с чего он начал?.. По совету своего друга писателя Всеволода Иванова, Борис Дмитриевич послал на конкурс пьесу «Антанта». То была злая сатира на некоторые иностранные государства. В пьесе политический памфлет соседствовал с… буффонадой! Автору предрекали неминуемый провал. Представьте, получил первую премию!

— Он, оказывается, и драматург?

— И драматург, и поэт. Вообще разносторонне одаренный. Перо острое, образный язык, лишенный схематизма. А какая память! Какое знание жизни!.. Не знаю над чем он сейчас работает, но убеждена — над чем-то определенно трудится. Даже в блокаду, будучи в Ленинграде, не бросал писать… Мы можем привлечь весьма интересного автора.

— Благодарю за совет. Сегодня же созвонюсь с Четвериковым.

На другой день я — на квартире у Бориса Дмитриевича. Он встретил меня радушно, развел руками:

— Ну, знаете, не ожидал! Директор издательства пришел к писателю?! Обычно писатели приходят к директорам издательств и частенько подолгу ждут приема, ха-ха-ха!

— Нет правил без исключения, Борис Дмитриевич!

— Спасибо за внимание к нашему брату!.. Извините за некий беспорядок холостяцкий в комнате.

— Вы не женаты?

— Временно!

— Понимаю. Не смущайтесь, пожалуйста.

У Четверикова впалые щеки, на большом умном лбу глубокие складки, на лице — меловая бледность. Одет в черную шерстяную вязанку, на шее — отложной воротничок белой сорочки. Предложил чашку чая. Сели за стол. Четвериков — с ходу:

— Вас, видимо, интересует, что за орел перед вами? Куда летал, куда летит нынче и куда намерен лететь в дальнейшем?

— Мне кое-что о вас рассказала наш редактор Александра Ивановна Лаврентьева.

— Знаю, знаю ее. Превосходный работник, участливый, душевный человек. В суждениях о рукописях непокладистая. Ежели скажет, что такая-то вещь хорошая, верьте на слово — действительно хорошая! А ежели плохая, вы ее никак не убедите в обратном!.. Говорила, наверное, о моих первых шагах в литературе, о «Содружестве»?..

— И о том, что вы не только прозаик, но драматург и поэт.

— Каюсь!.. И еще причастен к живописи. Посмотрите!

На стенах висели натюрморты, написанные маслом пейзажи.

— Отличная работа! — сказал я. — Букет сирени просто живой, так и тянется к нему рука!.. Все ваши картины, вижу, пронизаны светом, дышат красотой, поэзией природы, ее правдой. «Таков он и в литературном творчестве!» — подумалось мне.

— Видите ли, я поклонник реалистической пейзажной школы Шишкина, Поленова, Левитана. Главное же для меня, конечно, проза! Не так давно написал рассказ «Сахар» — о блокадном периоде. Разрешите, прочту? Так сказать, для размышления, а? Всего четыре странички.

— Охотно послушаю.

Борис Дмитриевич читал медленно, внятно. Иногда делал паузу, поглядывал на меня — какое производит впечатление прочитанное. А мне явственно виделись герои рассказа, каждый их шаг. Лейтенант Морозов, завтракая в комсоставской столовой, припас для жены большой кусок сахара. Она жадно его схватила. Потом взглянула на старуху мать — полуживую, безучастно сидевшую в углу, и когда муж вышел из комнаты, вложила старухе в ладонь бесценный дар. Старуха прижала сахар к груди: целое богатство в ее руках! Однако знала, что зять тоже голодает, а ему воевать, нужны силы… Концовка неожиданная. Возвратясь в свою часть, лейтенант нащупал в сумке противогаза что-то твердое, засунул руку и с удивлением извлек свой кусок сахара, завернутый в лист блокнота.

— Блестящий рассказ! — заметил я. — Лаконично, без лишних деталей, и в то же время показаны суровый блокадный быт, не погасшее в людях высокое чувство сострадания.

— Видите ли, я, как и прочие ленинградцы, в блокаду голодал, мерз, но кровь у меня не замерзала. Не переставала наблюдать жизнь и смерть. Много было хороших людей в те страшные дни, но попадались и отпетые проходимцы, стяжатели. Даже в драматические периоды они, черт их возьми, выползают невесть из каких щелей! Я сравниваю их с пауками: плетут паутину и ловят в нее свою жертву. Им наплевать на все, лишь бы самим уцелеть. Этакий неукротимый эгоцентризм!.. Им-то мой рассказ — самое под нос!.. Попробуйте, пожалуйста, сухарики. По рецепту сушил. Аппетитно хрустят!

— Попробую… Да-а, вкусные!.. Борис Дмитриевич, вы пережили блокаду. А на фронте довелось быть?

— Как же! В первую же неделю войны вместе с другими писателями вступили в народное ополчение. Зачислили в истребительный батальон. Мы учились метко стрелять, маршировали по Марсову полю. А потом — приказ: писателей, киноработников и журналистов использовать по их специальностям. Попал в сорок вторую армию. Назначили… каптенармусом армейского Военторга. («Вот так по специальности!» — подумал я). Кем только в жизни не был: библиотекарем, ночным сторожем, артистом, фельдшером, газетчиком… Ну что ж: надо завхозом, стало быть, надо!.. Отвозил за Ладогу эвакуированных ленинградцев с детишками, оттуда доставлял продукты. Много раз колесил по «Дороге жизни».

— Под обстрелом?

— Еще каким! Но, как видите, уцелел… Вскоре все же отозвали из армии. Принялся выпускать фронтовую радиогазету. Выезжал на «пикапчике» в прифронтовую полосу, в воинские части. Однажды прочитал бойцам свое стихотворение «Полный ход!». Оно так заканчивалось: «Лети, матросская душа, лети, пока летится! Ну до того жизнь хороша, что смерть ее боится!» Братва неистово хлопала, а трое или четверо бойцов — что бы вы думали? — запели: «Лети, матросская душа…»

Четвериков подсел к пианино, мгновенно сымпровизировал мотив и приятным баритоном пропел эти строки.

— Звучит, а? — спросил он, развернувшись на стуле-вертушке. Улыбнулся.

— Сердце зажигает!

— Все поэты-фронтовики зажигали в душах воинов боевую страсть, ненависть к врагу… Затем написал поэму «Ленинград». Длинная, не буду вас мучить!.. Ее читал известнейший артист нашего Большого драматического театра Полицеймако на Октябрьском вечере в Смольном. На другой день мне позвонил сам Кузнецов — первый секретарь обкома, поблагодарил за поэму. Назвал меня — ха-ха! — Дмитрием Дмитриевичем!

— Лаврентьева мне сказала, что вы так подписывали свои ранние произведения. Интересно, почему?

— По глупости! Видите ли, тогда было множество среди писателей Борисов: Борис Лавренев, Борис Пастернак, Борис Корнилов, Борис Пильняк, Борис Житков… Какая-то, прости господи, «Борисиада»! Я и начал в память отца называться Дмитрием. Позже передумал: зачем маскироваться? Все равно другого Бориса Четверикова нет, я один!

— Правильно поступили. К надуманным беспричинно псевдонимам я отношусь весьма критически… А сейчас что пишете? Куда «летите»?

— Хм!.. Сказать?.. Не люблю разглашать то, что еще, собственно говоря, в чернильнице. Но вам — так и быть! Стремлюсь создать большое полотно о легендарном герое гражданской войны комбриге Котовском. Выдающаяся личность!

— Задумали роман-эпопею?

— Ну и что? Постараюсь справиться. Я — солдат идеологического фронта, всегда в бою!.. Пока что — заготовки. У меня, видите ли, своя манера письма: сперва выстраиваю отдельные эпизоды, сцены, делаю зарисовки, потом уже занимаюсь архитектоникой, если можно так сказать — сшиваю все заготовленное сюжетной ниткой. Например, сегодня ночью… Разрешите еще стаканчик?

— Нет, нет, спасибо. По ночам трудитесь?

— Привычка! Сажусь за стол в десять вечера и — до шести утра. Сплю до двух часов дня, затем — прогулка, питание, книги, газеты, радио, а в десять вечера опять за стол… Так вот, говорю, сегодня ночью набросал небольшую зарисовку. Она, как мне кажется, в известной мере освещает внутренний мир героя. Хотите послушать? Не утомил вас?

— Нисколько! Для того и наведался к вам, Борис Дмитриевич, чтобы поближе узнать автора, его планы, его творчество.

— Тогда слушайте! Прочту только начало главки.

Он достал из папки листы бумаги, испещренные чернильными вымарками, вставками, положил локти на стол, стал читать:

«Котовский ехал в тот день верхом, пробираясь по проселочным дорогам. Пришлось оставить Кишинев и отходить с боями к Днестру. Вероятно, придется отдать злобному врагу всю Бессарабию. Враг входит, бряцая оружием. Возвращаются в свои гнезда и господа помещики. А ему надо уходить! Сегодня бессарабские властители торжествуют. «Погодите немного! — думал Котовский. — Настанет день, и мы посчитаемся. Надо звать народ на защиту свободы. Вот с чего надо начинать!»

Прежде чем расстаться с Бессарабией, Котовский решил заехать в свои Ганчешты, в свое родное селение, чтобы проститься с домом, с сестрой. Он ехал в раздумье. Невесело было на душе.

Котовский отлично понимал — враг силен, враг коварен, враг жесток. Не пощадит при случае! Вон их сколько! Они движутся, громыхая, по дорогам Бессарабии — с пулеметами, пушками… «Ну что ж, значит, и против них понадобятся пулеметы и пушки, за ответом не постоим!» Враги двигались лавиной, а за ними угадывались в далеких и близких странах другие, еще более сильные, еще более коварные… «Вот теперь-то и начинается настоящая битва. Надо драться лучше, чем они, и победить!»

Таковы были мысли Григория Ивановича, когда он подъезжал к Ганчештам… Цокают копыта. Дорога извивается среди полей. Как сразу все вспомнилось, как все ожило. Годы мелькают, как кустарники, сиротливо растущие вдоль дороги… Чем ближе подъезжал Григорий Иванович к родному дому, тем большее волнение охватывало его…»

— А за сим следует воспоминание о коротком детстве, любовь играть в войну, увлечение историческими книгами… и так далее, в таком роде, — заключил Четвериков. — Ночью же накатал заявку в издательство. Десять страниц!

— Кому намерены сдать?

— Право, не знаю… Еще не решил. Скорее всего Воениздату, тема-то военная.

— Давайте-ка нам, в «Молодую гвардию»!

— А?..

— Давайте, давайте! Заключим с вами договор.

— Гм!.. Пожалуй, для молодых читателей подходяще. А, скажите, объем вас не смутит? У меня ведь что-то около сорока листов будет, не меньше!

— На сорок и заключим!.. Сегодня вечером я уезжаю на несколько дней в Москву, заждалась жена, надо перекочевывать на новое место жительства. Вернусь — милости прошу зайти в издательство, в любое удобное для вас время. Буду ждать!

— Весьма признателен. Оказывается, и вы умеете зажигать душу!

III

Пока я съездил в Москву за женой, в Ленинграде произошли немаловажные события.

Анна Максимовна отвоевала в отделении «Правды» еще две комнаты. Корреспондент Николай Иванович Воронов, заменявший фронтовика Ганичева, не устоял перед натиском «маленькой ленинградки». За каких-нибудь четыре-пять дней она обставила все комнаты, а для моего кабинета достала в комиссионном магазине, как она сказала, «тронное» кресло — со спинкой чуть ли не полтора метра высотой, отделанное зеленым бархатом, на стену повесила витрину для будущих книг, на окна — тяжелые гардины, расставила необходимую кабинетную утварь. Набрала штат сотрудников. Даже успела зачислить в рецензенты Зою Матусевич.

— Вы владеете волшебной палочкой? — шутливо спросил я, удивленный столь стремительной организацией отделения.

— Время — быстроногий конь: ускачет — не поймаешь!

В комнате с Александрой Ивановной она посадила Веру Александровну Яковлеву — редактора опытного, с большим стажем. Внешне спокойная, уравновешенная, с продолговатым бледным лицом, Яковлева трудилась с завидным старанием. Ее зоркий глаз улавливал малейшие стилистические огрехи. Говорила медленно, но внятно, смотрела на собеседника как-то исподтишка, при этом обычно одобрительно улыбалась. Здесь же находились технический редактор и корректоры. В комнате с Жуковым поместилась главный бухгалтер-плановик и кассирша. В секретариате, как громко называла Анна Максимовна комнату рядом с моим кабинетом, пристроились вместе с ней машинистка и пожилая секретарша. Последняя никак не хотела, чтобы ее называли по отчеству, а просто — Эмилия (молодилась!).

Я привез пополнение для редакционного портфеля: сборник стихов Яшина «Земля богатырей» и роман Наседкина «Возвращение». Сборник, по просьбе автора, взялся готовить к печати сам, а роман Филиппа Ивановича был передан нам для издания уже одобренный Тюриным.

В Цекамоле поддержали нашу инициативу насчет «литературных понедельников», отпустили на каждый прием по шестьсот рублей. Закупать продукты разрешили на рынке. Анна Максимовна приобрела чайный сервиз, усердно старалась, чтобы первая коллективная встреча с будущими авторами прошла на уровне.

Узнал я об изменениях в горкоме и обкоме комсомола. Всеволода Николаевича наградили орденом Отечественной войны I степени, перевели в Смольный секретарем горкома по пропаганде. Правду сказать, жаль, что ушел Иванов, с ним был деловой контакт, полное взаимопонимание, теперь придется налаживать отношения с его преемником Чернецовым.

Не успел я, вернувшись из Москвы, появиться в издательстве, как меня уже ждал степенный посетитель.

— К вам пришел профессор Евгеньев-Максимов, известный некрасовед, — сообщила Анна Максимовна. — Минут пятнадцать ждет.

— Ай-яй-яй, неудобно!

— Вы же не знали… У него очень много трудов. Еще до революции печатался в журналах «Русское богатство», «Вестник Европы», «Голос минувшего». Все о себе рассказал, пока дожидался вас!.. Между прочим, по его предложению в Ленинграде создан музей Некрасова. Профессор тяготеет к историко-литературной школе.

— Из того, что вы сказали, кое-что мне было известно, но не все. Благодарю за исчерпывающую информацию. Вы — на высоте! Пригласите профессора.

Рослый, большеголовый, со слегка приплюснутым носом, с усами и бородкой, он протянул мне руку:

— Евгеньев-Максимов. — Уставился на меня из-под лохматых бровей. — Не знаете меня?

— Как не знать! Ваше имя хорошо известно не только среди некрасоведов. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Премного благодарен.

С грузным, словно осевшим телом, он опустился в кресло.

— Евгеньев — это так, псевдоним. А то больно много всяких там Максимовых. Еще, гляди, спутают с красавцем киноактером!

И разразился смехом.

Настойчивый телефонный звонок.

— Извините, Москва!

Я снял трубку. Голос Тюрина.

— Вчера к тебе выехал Яшин. Ты просил у Елены Федоровны Усиевич вступительную статью к его сборнику…

— Жду с нетерпением.

— Она заболела. Написать не сможет. Весьма сожалеет. У Александра Яковлевича, говорит она, много прекрасных стихов, о них надо сказать добрые слова, но…

— Печально. Статья Усиевич украсила бы сборник.

— Что поделаешь! Издавай без предисловия. Книга сама за себя скажет. Постарайся лучше оформить. Что нужно, какие трудности — звони.

— Спасибо, Михаил Иванович. До встречи!

Повесив трубку, обратился к профессору:

— Еще раз простите. Слушаю вас?

— Вы чего-нибудь моего читали?

— Читал.

— Именно?

— М-да, м-да… — замялся я, припоминая, что же я читал. — «Некрасов и его современники». Кажется, так?

— Не кажется, а на самом деле так. И только?.. Маловато. А моими очерками по истории русской журналистики девятнадцатого века изволили интересоваться?.. Нет? Угу!.. При случае подброшу вам эту книжицу. Но не в том дело. Я к вам, молодой человек, с творческой заявкой на книгу о Некрасове. Специально для молодых читателей. Не прогоните?

— Что вы, Владислав Евгеньевич! Для «Молодой гвардии» большая честь издать вашу книгу.

— Спасибо, спасибо. Даже мое имя-отчество знаете? А очерки по журналистике вы, журналист, не читали? Хм, плохо!.. Вот вам мое послание. В перспективе шесть авторских листов. К июню будущего года получите рукопись.

В заявке были указаны названия отдельных глав: «В Ярославской гимназии», «Петербургские мытарства», «Дружба с Белинским», «На журнальном пути», «Певец народа»…

— Учился Некрасов, скажем прямо, довольно посредственно, — рассказывал Евгеньев-Максимов. — Пробыл в гимназии четыре года. У отца не хватило средств платить за правоучение. В Петербурге Некрасов поступил вольнослушателем в университет… В тридцатых и начале сороковых годов буквально нищенствовал, голодал. Гнетущая бедность!.. Николай Алексеевич налегал на занятия ремесленно-литературного характера. Чего он только не писал: стихи, водевили, повести, рассказы, фельетоны, рецензии! Горы бумаги исписывал!.. Все это ради куска хлеба насущного!.. В тысяча девятьсот тридцатом году я раскопал в архиве неизвестное произведение Некрасова, его первый роман «Жизнь и похождения Тихона Тросникова». Там есть строки, замечательно характеризующие тогдашнее творчество поэта:

Как тут таланту вырасти,

Как ум тут развернешь,

Когда в нужде и сырости

И в холоде живешь!

Когда нуждой, заботою

Посажен ты за труд,

И думаешь, работая:

А что-то мне дадут?..

— Впервые слышу, — признался я.

— Вот видите!.. Так или иначе, но нашей молодежи подобные факты не мешает знать, они весьма поучительны… Все познается в сравнении!.. В книжке, которую вам представлю, будет горькая истина о Некрасове, но и воспевание его поэзии, таланта. Напишу просто, ясно, никаких квазинаставнических поучений!

Я позвал Анну Максимовну.

— Подготовьте, пожалуйста, договор с Владиславом Евгеньевичем на книгу о Некрасове. Объем — шесть авторских листов. Оплата высшая. Срок сдачи рукописи — первого июня сорок пятого. Аванс — двадцать пять процентов.

— Сразу и аванс?!

— У нас так положено, Владислав Евгеньевич, — мягко сказала Анна Максимовна.

— Ну и молодогвардейцы!

Я пригласил Яковлеву.

— Звали? — отрывисто спросила она, войдя в кабинет.

— Владислав Евгеньевич, перед вами — редактор вашей будущей книги: Вера Александровна Яковлева.

— Здравствуйте! — она коротко кивнула профессору.

— Добрый день!.. Почему такая хмурая? Неохота, голубушка, мою рукопись редактировать?

— Она не хмурая, а серьезная, — уточнил я.

Яковлева улыбнулась:

— Напротив, с живейшим интересом буду работать. Знаю все ваши труды о Некрасове. Принесли рукопись?

— Пока что обстоятельная творческая заявка, а рукопись — летом. Проштудируйте заявку. Если возникнет надобность, побеседуйте с автором.

— Хорошо. До свиданья!

Яковлева взяла заявку и ушла.

— Не придира, а? Такой букой глядит…

— Нет, нет! Чисто внешне.

Покуда заполнялся бланк договора, мы продолжали беседу.

— Не согласились бы вы, Владислав Евгеньевич, написать для нас еще одну книгу — об Иване Андреевиче Крылове?.. Вы, мне известно, на юбилейном заседании по случаю столетия со дня смерти великого баснописца выступили с блестящим докладом.

— Так уж и блестящий! Толковый — согласен.

— Не скромничайте!.. Хорошо бы для молодежи раскрыть демократизм творчества Ивана Андреевича.

— Хм!.. — Он выпятил толстую нижнюю губу. — Знаете, стоит подумать… Время у меня лимитировано до крайности. По правде сказать, университет поглощает все дни… Но вы так любезно обошлись со мной, что я… подумаю, подумаю.

Владислав Евгеньевич увлеченно заговорил о творчестве Крылова, сокрушался по поводу тщетных усилий некоторых современных поэтов-басенников подражать Крылову, отдал при этом должное самобытным басням Сергея Михалкова. Во всем, что говорил профессор, чувствовался блеск его ума.

Подписав договор, он ушел более чем доволен.

— Поговоришь с такими учеными один-единственный раз и то обогатишься знаниями, — сказал я Анне Максимовне. — Больше ко мне никого?..

— Давно ждет Четвериков! Сидит угрюмый, молчит.

— Просите, просите! У вас для него все подготовлено?

— Да, конечно.

Четвериков остановился на пороге. Глаза выпуклые. Встревоженно оглядел углы кабинета, словно кого-то искал.

— Проходите, Борис Дмитриевич!.. Здравствуйте. Простите, заставил вас ждать.

— Ничего. Я видел, кто у вас.

Поздоровались. Рука у него холодная, дрожащая.

— Встречал, знаете ли, на своем веку болванов, но такого, как сегодня в областном Радиокомитете… — произнес он подавленным голосом, качнул головой, — впервые!

— Что такое? Что случилось?.. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он продолжал стоять посреди кабинета.

— Видите ли… Решили пустить в эфир поэму «Ленинград»… Я вам о ней говорил, помните?.. Пригласили меня. Естественно, был рад. Явился. И вдруг один тип «верхушечный» (так Ленин называл некоторых чинодралов) наболтал мне кучу нелепейших замечаний, требовал перевернуть всю поэму вверх тормашками!.. Я остолбенел. Позвольте, возразил ему, у меня же исторически правдивое воспроизведение событий, лиц, перекличка Петровской эпохи с нашей! А вы что предлагаете? Калечите замысел! Метафизически отделяете форму художественную от содержания! Это же явная вульгаризация произведения! — Четвериков волновался, нездоровый румянец вспыхнул на щеках. — И еще высказал ему… уже не помню, что именно! Он метнул на меня кинжальный взгляд. Я хлопнул дверью — провались ты ко всем чертям! — и ушел!.. Поехал к вам. Всю дорогу чудилось… он следует по пятам… Ужасное, омерзительное состояние!

Борис Дмитриевич тяжело опустился на стул.

— Что же такое он предлагал?

— Э! — махнул рукой Четвериков. — Язык не поворачивается повторить всю эту ахинею! Извините!.. Потом… как-нибудь… расскажу.

— Не стоит нервничать! Займемся делом. Я прочитал вашу заявку.

— Ну и как? — нетерпеливо спросил он.

— Принимаем безоговорочно! Вы правильно обозначаете характеры героев, особенно Котовского, Фрунзе, Тухачевского. Одним словом, хорошо!

— Фу! — облегченно вздохнул Четвериков. — Вот сразу и пришел в себя! — Он улыбнулся своей, четвериковской, светлой улыбкой. Но тут же брови сдвинулись: — Ну, скажите на милость, зачем таких работников с перекосившимися мозгами терпят на столь ответственном участке нашей идеологии?

— Успокойтесь, дорогой мой! С чинодралами кому надо разберутся. Подписывайте договор и — за работу.

Он вдумчиво начал рассуждать о типичных характерах в типической обстановке, о недопустимости в искусстве каких-либо догматических установок, необузданной фантазии, искажающей правду жизни, истории.

Я пригласил Бориса Дмитриевича почитать рассказ «Сахар» на первом «литературном понедельнике».

— С величайшим удовольствием!.. Ай нет! Не смогу! Уезжаю. Надо повидаться с вдовой Котовского, с его соратниками, друзьями, походить неспешно по земле, где сражался комбриг, залезть в архивы…

Четвериков склонился над заполненным бланком договора.

— Срок полтора года?.. Гм!.. Вдруг не успею?

— Пролонгируем!

— В таком разе — подписываю!

Уходя, он крепко сжал мою руку:

— До скорых встреч! Надеюсь, они будут частыми и дружескими.

— Не сомневаюсь!

Уже стемнело, когда я вернулся домой. Вера приготовила ужин, что-то вкусное, но я ел вяло. Устал.

— Вижу, чем-то озабочен. Давай-ка ложись!

Мы улеглись в кровать, раскрыв над головами широкий мужской зонт; с промерзших железных балок, что тянулись вдоль потолка, срывались капли оттаявшей масляной краски. Куда только мы не передвигали свое ложе, всюду «цветной дождик».

— Переживем! Блокадникам хужее было! — урезонивал я негодовавшую жену.

А «душ» мы принимали уже пятый день.

— Завтра же пойду в горком комсомола и потребую, чтобы нас перевели куда угодно, хоть на чердак, но только в сухое место! — заявила Вера.

Начали дремать под «мелодичный» стук капель. Как вдруг в коридоре, под нашей дверью, раздался пистолетный выстрел.

Я вскочил.

Шумные голоса соседей.

Вера зажгла лампочку.

Я подбежал к дверям.

IV

У порога комнаты — Яшин с пистолетом в руке.

— Чтоб тебе!..

— Прости, пожалуйста.

— В кого стрелял?

— Осмелюсь доложить: убил крысу.

— Герой!

— Тут грызунов развелось — не сосчитать сколько! — жаловалась молодая соседка.

— Отраву сыпали, так не едят, сволочи! — пояснил ее муж, инструктор горкома комсомола.

— Входи, Саша… Вера, Яшин к нам!

— Ой, Александр Яковлевич… минутку!

Она второпях накинула халатик.

Яшин — в посыпанной снежинками морской шинели, в ушанке, с красным от мороза лицом. Снежным запахом наполнилась комната.

— Разбудил, братцы? — извинительным тоном спросил он.

— Ничего, ничего. Всегда тебе рады, хоть среди ночи появись.

— Метет вовсю! — Яшин отряхнул шинель, повесил ее и полевую сумку на крючок. — Насилу вас разыскал… по нюху!

Сел за стол. На кителе — три медали.

— При полной форме! — подметил я. — Как на парад пожаловал.

— Положено носить. Первую — «За боевые заслуги» — получил в прошлом году, в феврале, вторую — «За оборону Сталинграда» — в августе, а в октябре — «За оборону Ленинграда». В один год — все три. Сразу «омедалился»!.. Контр-адмирал Бондаренко представлял меня еще к ордену Красной Звезды в самом начале сорок третьего, но командующий сказал, что, дескать, повременим, присмотримся, тогда наградим.

— Присмотрелись? Год прошел.

— Я не тщеславен. Заслужу — наградят. Здоровье, черт возьми, подводит. То и дело болею. Подаю рапорты. Отпускают «санаториться».

— Где же вы подлечивались, Александр Яковлевич? — поинтересовалась Вера.

— Прошлым летом в Кисловодске был. Нынче курортников там, конечно, нет, в основном госпитальные, военные… В Пятигорск заглянул. Представляете, наплевал на все болячки и поднялся на южную вершину Бештау. Серьезно! Ничего — жив остался!.. Наведывался в Сталинград. Ох, братцы мои, руины и руины! Но в них уже бьется жизнь. Никакая беда не может сломить нашил людей. Ночевал у Филиппова. Он в полной форме, газета выходит регулярно… Зимой я в Сочи попал. Еще малость загорал, дни были теплые, солнечные. Это в феврале. Лежал в госпитале, в бывшем санатории «Красная Москва». В Сочи вдруг приехала Злата, остановилась у профессора, хирурга Цеткина — сына Клары Цеткин. А я и не подозревал, что под боком женушка. Случайно встретил ее в городе. Шел в магазин купить колодку для медалей, вижу: Злата! Понимаешь, Борис, как обрадовались! До слез, честное слово! Думал, задушу в объятьях… Дайте, пожалуйста, водицы!

Вера засуетилась:

— Сейчас чай согрею и закусим. Хорошо?

— С удовольствием заморю червячка!.. Но, доложу вам, братцы, все время тянуло меня на Вологодщину. Заскучал — сил нет!

Скоро ли буду в родном дому, —

Издали встретят четыре березы,

Скоро ли мать и сестру обниму

И обмахну счастливые слезы?..

— Не поехали? — разогревая тушенку, спросила Вера.

— Поехал! В родное село Блудново поехал! И четыре березы меня опознали, ласковым шелестом встретили, и матушку прижал к сердцу. Она сказала: «Ты наполнил светом наш дом…» А сестра Нина… сестра умерла! — Лицо Яшина налилось кровью. — Что увидел в Блуднове? Ой-ой-ой!.. Безусые мальчуганы пашут в поле! Они же еще совсем дети! Им бы за партами сидеть, ума набираться, так нет, время не позволяет. Ко мне заходили: земляк, мол, приехал, поэт, нехай про нас стихи сочинит. Ишь какие!.. Вели себя по-взрослому, чисто заправские мужчины, руку подавали, этак солидно откашливались, подтягивались, важничали: работаем от зари до зари! Для престижа «козьи ножки» скручивали, махоркой дымили. Я их, конечно, за курево малость поругал… Да, петлистыми дорожками привела судьба этих сыночков на отцовское поле!.. Но все-таки, скажу, основа колхоза — женщины. Многих из них я знал еще школьницами. Теперь они перестарки. Есть и девушки, которые на выданье, невестушки готовые, да женихов нету: кто со смертью, а кто со счастьем своим на фронте венчается!.. Про девушек вологодских сложил грустную частушку:

Дорогие девочки,

Чего мы ожидали?

Только то и делали —

В солдаты провожали.

Яшин произнес эти строки с припевом.

— Колхозницы траву косили, нагребли и наметали сена — горы! При мужиках таких заготовок не увидишь! А матушка моя, ей еще пятьдесят два, но уже седая, измотанная нуждой за войну, а поди ж ты — старательно поддерживает, словно защищает от вражьих лап, свое незадачливое хозяйство, всюду у нее опрятность. Неспроста говорят: «Старая мать — что три замка на доме»!.. Не долго думая, взялась с соседками огороды обрабатывать! Ничего не поделаешь, привычка: без огорода что без хлеба! Шесть баб сговорились и вспахали все шесть участков: пятеро тянули плуг, а шестая — за плугом.

— Лошадей-то небось нет?

— Десятка два тощих, с выпирающими ребрами, еще найдется. Им не до пахоты, им костыли нужны!.. Остальные зимой подохли… Так и живут в колхозах Вологодщины, да не только там… «Даром ничто не дается, борьба жертв искупительных просит…»

— В деревнях сознают, что трудятся не для своей выгоды, — отозвалась Вера.

— Отлично понимают, что все делают для общего дела, для победы! — добавил я.

— Точно! — Яшин утвердительно кивнул головой. — Нужно в ноги кланяться мужественным женщинам. Они и в тылу — фронтовые наши подруги, настоящие героини!.. Огороды в нынешнюю голодуху — это же какая радость! Капуста тебе, морковка, картошка, всякая прочая зелень… По жизни вперед идут, не отступают… Привез маме подарки от Златы: сапоги просторные, ей в самую пору, у нее на ногах язвы, потом — юбки, конфеты, селедки. Как была благодарна! Всплакнула… Понимаете, друзья мои, есть радости большие и маленькие, а вместе они — целое счастье! Вы правильно подметили, Вера Александровна, что в деревне сейчас трудятся не в эгоистических целях. Кажется, у Роллана я читал мудрое изречение: когда эгоистическое счастье является единственной целью жизни, то жизнь очень скоро оказывается лишенной цели!.. У меня от счастья, именно от большого счастья, голова закружилась, когда вступил на родную вологодскую почву. Клянусь, опустился на колени, припал губами к земле-кормилице, вдыхал ее пыль, запах ее жухлой травы, шептал: из тебя, родная землица, испечены все мы, Поповы-Яшины, никогда не забудем тебя, не расстанемся, а помрем — в твои теплые глубины ляжем!.. А сейчас — цвети, рожай хлеб людям, купайся в солнечном свете, умывайся благодатными дождями!..

— Эту свою любовь к священной земле и давай, Саша, в «Землю богатырей»! — предложил я.

— Уже дал. Уже пою ей славу!

Яшин обвел глазами наше невзрачное жилье. Всполошился, заметив на кровати раскрытый зонт. Даже привскочил на стуле.

— Под парашютом спите?

Я указал на мокрый потолок:

— Не осенний мелкий дождик…

— Борис мирится с такой обстановкой, в блокаду, мол, ленинградцам хуже было, а я… я не могу больше так! — нервно заявила Вера.

Яшин прошелся по комнате.

— Безобразие, форменное безобразие! — со злой ноткой в голосе сказал он. — Называется «директорская квартира», хм!.. Завтра же потребую от Чернецова… Зачем! Прямо к Иванову. Он — в Смольном, оттуда проще распорядиться перевести вас в гостиницу, пока получишь настоящую квартиру… Нельзя, нельзя! — Яшин покачивал головой. — Борис, подчиняйся разуму жены.

— Придется, Саша! Ты появился как голубь над Ноевым ковчегом, — смеялся я. — При твоем содействии мы, пожалуй, выберемся из «потопа»!

Тем временем Вера приготовила закуску.

— «Горючего» у нас нет! — смущенно проговорила она.

— Имеем про запас! — Яшин раскрыл полевую сумку, вытащил пузырек. — На сей раз не шампанское, а желтоглазый коньяк!

— Ты же знаешь, я насчет этого самого… не любитель. Разве что в честь твоего «голубиного прилета»!

— Да тут всего граммов двести, только губы смочить!

— Двести? Все триста!.. Смотри, опьянеем.

— У меня и без коньяка опьянение — от поэзии, моей постоянной возлюбленной! Пишу самозабвенно, никогда так не работалось, как сейчас. Это — цель моего существования. Ни за что не выброшу из сердца поэзию! Иначе оно остановится… Возможно, попробую себя в прозе, не знаю, возможно. Но ни на один час не уйду от творчества. Меня должно жечь пламя страстей, дерзаний! Праздно плесневеть — не желаю! Бесполезно жить — не могу!..

— Но ведь, Саша, все мы человеки, мы не в заоблачных высях, а на грешной матушке-земле и не одним хлебом сыты. Нам еще нужны дружба, любовь, товарищество. Они тоже как хлеб насущный.

— Любовь, дружба… — мечтательно повторил Яшин. — Без устали ищу любовь и дружбу. Теперь, кажется, нашел!

— Говоря выспренно, пристал к одному берегу, как лодчонка, затерявшаяся в волнах житейского моря и тонувшая в любовной неопределенности, да?

— Точно!

Мы сделали по глотку коньяка.

— А что же не закусываете?.. Выходит, зря приготовила? — обидчиво заметила Вера.

— Виноват, Вера Алексеевна! У-у, какая вкуснятина!

Принявшись за еду, Яшин рассказывал:

— Вчера был у Саянова. Виссарион Михайлович вспоминал, как однажды, в начале двадцатых годов, живя в провинции и учительствуя в начальной школе, приехал осенью в губернский город, остановился в доме для приезжих. В углу комнаты увидел груду книг, извлек оттуда старый альманах. В нем были стихи, от которых у меня, сказал Саянов, закружилась голова, будто от крепкого вина; чудодейственные стихи Александра Блока! Саянов глотал их точно целебный бальзам. Блоковские образы долго преследовали Виссариона Михайловича, словно призраки: безмерно слабый Герман, Елена вся в белом и Фаина в простом черном платье с длинным бичом в руках, поющая Песню Судьбы. В тот осенний вечер, признался Саянов, моя душа светилась, разгоняя нависшую за окном тьму, в тот вечер была спета моя судьба, вспыхнула моя первая горячка чувств… Прекрасно, черт побери, быть опьяненным от стихов!

Яшин замолчал. Повертел в руках рюмку, отодвинул.

— Виссарион Михайлович намеревается издать новый роман «Небо и земля» в Москве, а я адресовал к тебе…

— Правильно поступил! О Саянове мне известно только понаслышке: поэт, прозаик, критик. В тридцатых годах, знаю, прошумели его две повести. К сожалению, не читал их, но название одной помню: «Олегов щит». «Молодой гвардии» иметь такого автора не мешает!

— Я думаю!.. Теперь о «Земле богатырей». Она и привела к тебе в столь неурочный час. — Яшин вынул из кармана гранки… — Ты, товарищ редактор, перестарался, исключил из сборника «Вологду». Почему?

— А ты, товарищ автор, переусердствовал. Такая стилизация… ну, как понарошку!

— Да, стилизовал. Это же Вологда!.. Сделаем сноску: при чтении акцентировать на «о». Но ты еще и другое стихотворение убрал — «На Новый год»! Стилизация напугала?.. Тоже поместим в сноске, что надо делать акцент на «в», что звука «ф» тут нет. Такова ведь особенность произношения в некоторых районах Архангельской и Вологодской областей, куда денешься?! «Космы у девки до полу, до пят, в коВте булавки — головки горят, брошка на коВте, пуговки — в ряд, цветики на коВте. Добёр наряд…» Непременно оставь! Иначе весь сборник к шутам гороховым заберу!

— Саша, Саша, не серчай.

— Ты же понимаешь — Вологда!.. Это — родина моя, лесная сторона, брусника в чащах, рек голубизна…

— Убедил. Оставлю!

— Твою лапу, дружище!

Он крепко пожал мою руку.

— А сейчас — кое-что личного порядка. Можно?

— Спрашиваешь! Меня интересуют не только твои стихи, но и твоя жизнь. Как Злата Константиновна?

— О ней сперва и хочу сказать. Работает в мастерской архитектора Щусева, тебе известно. Щусев при всем честном народе похвалил Злату за проект Туапсе. Она — на седьмом небе!.. Между прочим, скоро должна родить. Хотел бы девочку!

— Заранее поздравляю с дочкой! — сказала Вера.

— Уверены, Вера Александровна?

— Будет так, как вы хотите. Уверена!

— Спасибо. Тогда выпьем еще за дочку!.. Читал я в редакции «Правды» свою «Клятву». Вера Инбер сказала, что риторично и сухо… Александр Твардовский и Самуил Маршак похвалили, но сдержанно. А Константину Симонову, Юрию Лукину и Вадиму Кожевникову понравилось… Ко мне в «Асторию» (я живу сейчас в двадцать втором номере) наведался Михаил Дудин. Веселый, остроумный. Поэт замечательный. В душе у него цветет сад!.. Как раз в это время позвонили мне из Радиокомитета. Предложили выступить по радио. Согласился. Прочту «Атаку».

Мы много говорили о творчестве Александра Блока, Леонида Мартынова, Александра Прокофьева, Эрнеста Хемингуэя, Ольги Форш. О «заразительной» силе современной поэзии. О «стихоплетах», именующих себя поэтами, о лакировочных повестях незадачливых прозаиков, постыдном бегстве некоторых авторов от правды истории, о действенном чувстве историзма в романе Александра Степанова «Порт-Артур». Припомнили замечательную поэму Николая Тихонова «Киров с нами». Отдали должное произведениям молодых писателей, насыщенным смелыми, яркими мыслями.

Яшин посмотрел на часы:

— Мосты скоро разведут!

Поспешно ушел.

Минуло не более двух суток, как меня и Веру переселили из «дворцовой конюшни» в «Асторию», в двухкомнатный номер-люкс на четвертом этаже. Оказывается, Саша не обратился в Смольный, а позвонил в ЦК комсомола, Михайлову. Действовал по геометрическому определению: прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками. Михайлов поблагодарил за сигнал. В управлении делами Цекамола все оперативно решили, даже взяли на свой счет оплату гостиницы.

— Совсем другое дело! — сказал Яшин, появившись в нашем номере.

Был декабрьский воскресный день. На термометре — ниже двадцати градусов.

— Вид-то какой! — любовался Яшин, стоя у окна. — Исаакиевский собор… Заснеженная площадь… Она словно открытая пространная ладонь Ленинграда!..

— Александр Яковлевич, не знаю, как и благодарить вас за перевод в гостиницу, — сказала Вера.

— Пожурите Бориса, чтоб больше не кромсал мои сборник, — и вся благодарность! — Яшин засмеялся. — Будьте счастливы! Бегу к Сергею Михайловичу Мочалову. Обещал показать мне гравюры к «Земле богатырей». Он на каком счету среди иллюстраторов книг? Не напортит?..

— Лучший художник-гравер Ленинграда!

Вскоре пришла Анна Максимовна. Оживленная, с пылающими от мороза щеками. От нее как бы исходит незримой волной жизненная энергия.

— Хорошо устроились, — сказала она. — Превосходно!.. Стильная мебель, ванная, все удобства!.. Рада за вас!.. Здравствуйте, Вера Александровна!

Обе разговорились о пережитом горе.

— Не будем плакать над ушедшими, их не вернуть. Надо верить в грядущее, заранее радоваться ему! — убеждала Анна Максимовна.

Вере понравилась «маленькая ленинградка» своей душевной непосредственностью, трезвым взглядом на жизнь, деловитостью (Вера знала, как быстро все было налажено в издательстве).

— Позвольте мне называть вас просто — Аннушка? — спросила Вера.

— А мне можно называть вас тоже просто — Верушей?

— Конечно!

Анна Максимовна присела на ручку кресла, сообщила, что к завтрашнему «литературному понедельнику» все — тип-топ! Показала список приглашенных.

— Крайне нужные нам авторы, — сказал я, просматривая список. — Даже Александр Прокофьев?!

— Я пригласила. Мы с ним давние друзья.

— Очень хорошо!.. Говорят, Александр Андреевич возглавит писательскую организацию Ленинграда?.. — Я пробегал глазами перечень участников «понедельника». — Берггольц… Лукницкий… Браун…

V

Не спалось. Часто пробуждался, ворочался с боку на бок. Мучительно думал: удачно ли пройдет первый «понедельник», придут ли все приглашенные?

Пришли. Ждали к шести вечера, а начали собираться на исходе дня. Холл, в котором была зажжена нарядная люстра, постепенно заполняли писатели. Поглядывали на длинный стол, покрытый белой скатертью, на тарелки с апельсинами, на блюдо, щедро заполненное бутербродами с ветчиной, на тонкие ломтики лимона, золотившиеся на блюдцах. К столу подошла поэтесса Людмила Попова — коренная блокадница, добровольно служившая в авиационном подразделении (все ее довоенное творчество было связано с авиацией). В гимнастерке, с орденом Красной Звезды на груди, она встряхнула пышными, волнообразно уложенными на голове волосами.

— Ха! Это же лукуллово пиршество!

Зоя Ивановна и Яшин пришли вместе. Их обступили Ольга Берггольц, Павел Лукницкий, Александра Ивановна… У всех один и тот же вопрос: правда ли, что убит поэт Иосиф Уткин?

— Не убит, а трагически погиб, — уточнила Зоя.

— Совершенно точно, — подтвердил Яшин. — Летел на «дугласе», аэродром из-за тумана не принял самолета, полетели искать другое место посадки и сели на… электрические провода, на огненный меч смерти!

— Хватит о смертях! — решительно заявила Людмила Попова. — Пусть Яшин лучше расскажет что-нибудь забавное!

— Хотите забавное? — спросил Яшин. — Пожалуйста… В августе я был на Вологодщине, в родном селе Блудново. Там медведь подоил корову!

Все грохнули со смеху.

— А знаете, как это произошло?

В это время вошел Прокофьев.

— Саша! — обрадовалась Анна Максимовна и порывисто подбежала к нему. — Думала, подведешь…

— Разве могу ослушаться тебя, Аннушка? — Прокофьев шутливо надул губы.

— Прошу всех за стол! — пригласила Анна Максимовна.

В то время, когда Эмилия разносила стаканы с чаем и на ходу, кокетливо выпячивая грудь, что-то шепнула Яшину, я обратился к гостям:

— Надеюсь, товарищи, мы вас не калачом заманили, а раскрыли настежь двери для талантливых произведений. Это наш первый «понедельник». Говорят, понедельник день черный, тяжелый, понедельник — бездельник и тому подобное. Категорически отвергаю такое определение! Это мой любимый день. Им открывается трудовая неделя. Сколько же добрых дел можно свершить за это время!.. Поэтому я избрал понедельник днем регулярных творческих встреч. Думаю, за первым последуют второй, третий…

— Тоже с ветчиной? — живо спросил Лукницкий.

— Нет, с жареными пирожками, Павел Николаевич! — под общий смех подсказала Зоя.

— Товарищи, товарищи, внимание!.. Нынешний «понедельник» отмечен важным международным актом, — продолжал я. — Вы, очевидно, уже слыхали по радио: в Москве генерал де Голль подписал договор о союзе и взаимопомощи между СССР и Францией. Замечательное событие! Пример всем зарубежным государствам, где наконец-то прогрессивные деятели начинают понимать: тот на Западе, кто стоит спиной к Востоку, будет неизменно пребывать в темноте разума. Но сегодня еще одна хоть и не записанная в календаре, но дата, оставившая в наших сердцах глубокие шрамы: десять лет и десять дней, как злодейски был убит товарищ Киров. Посвятим же в основном нашу встречу светлой памяти Сергея Мироновича.

Прокофьев поднялся из-за стола.

— Очень правильно, хорошо! — сказал он несколько сдавленным голосом. — Правильно и хорошо решила «Молодая гвардия» устраивать литературные встречи в понедельники… — Он посмотрел в мою сторону. — Я тоже люблю понедельники!.. Ваши, громко говоря, форумы будут способствовать расцвету творческой жизни Ленинграда, нашей связи с московскими писателями, со столичными журналами, издательствами. Правильно предлагает Борис Александрович сегодняшнюю беседу посвятить памяти нашего Мироныча. Позвольте мне начать?

— Просим, просим, Александр Андреевич! — послышалось несколько голосов.

— Я осмеливаюсь всех опередить, ибо через полчаса отходит «Красная стрела», а завтра утром я должен быть в Москве.

Прокофьев опустил голову. Молчал. Все сидящие за столом не отрываясь смотрели на него. Словно заглянув в самую глубину души каждого из нас, он заговорил:

Мир живет такими именами…

Гордая печаль, над нами вей:

Партия утратила стальная

Одного из лучших сыновей.

Страшная утрата за плечами,

И сердца у всех в цепях оков…

В мире нет суровее печали,

Чем печаль страны большевиков!..

Снова тугая тишина…

Прокофьев поднял руку, сделал общий поклон:

— До свиданья, друзья!

Анна Максимовна остановила его, опустила в карман апельсин:

— На дорожку, Саша!

— Спасибо, Аннушка! Съем за твое здоровье!.. Не сердись: дела!

Он поцеловал ее.

Время шло. Наша дружеская беседа была в разгаре.

Антонина Голубева прочитала отрывок из повести о Кирове: «Мальчик из Уржума».

— Антонина Георгиевна, когда последний раз издавалась ваша повесть о юном Кирове? — спросил я.

— Еще до войны.

— Мы переиздадим!

За столом — оживление.

— Очень признательна!

— А вас не заинтересует мой новый роман «Ниссо»? — с ходу задал вопрос Лукницкий. — О девочке-сироте из Таджикистана?

— Приносите! — сказал я.

Зоя зарделась:

— Это понимаю: слово и дело! На первом же «понедельнике», в первый же час, завербованы два автора! Браво, браво, товарищи издатели!

— А сколько до этого завербовано! — подала голос Вера Яковлева. — Мы богатеем авторами.

— Так держать! — «скомандовал» Яшин.

Выступил Николай Браун. С особой силой прозвучали заключительные строки стихотворения:

Он был из тех, чей славный свет не меркнет,

Чье имя вражья пуля не убьет, —

Он был из тех, чья речь и после смерти

Клеймит и жжет, и кличет, и ведет!

Вслед за Николаем Леопольдовичем читали стихи его жена поэтесса Мария Комиссарова, потом — Людмила Попова.

Александра Ивановна рассказала о неожиданной встрече с Кировым на Гдовском руднике. Сергей Миронович не соглашался с мнением хозяйственников, что, дескать, нельзя добывать сланец, рудник зальет водой. Киров опустился в ствол опытной проходки, вылез оттуда весь в глине, мокрый: «Можно и должно добывать сланец! Все разговоры о затоплении — никчемны! От водоносного слоя отделяет сланцы водонепроницаемая крыша». И добыча сланца наладилась.

Анна Максимовна вспомнила, как в начале тридцатых годов она была на приеме у Кирова по комсомольским делам, просила помощь одному комсомольцу: его мать несправедливо выселили из квартиры. Сергей Миронович помог.

— Какой он был товарищески доступный человек! — сказала она.

— Пусть память о Кирове живет столетия! — подал реплику правдист Николай Иванович Воронов. — Мироныч был страстным обличителем всех отступников от генеральной линии партии, всех перестраховщиков и клеветников!.. Ведь клевета, мы знаем, как пуля в сердце, может убить человека…

Ольга Берггольц быстро поднялась. Губы были плотно сжаты. Лицо потемнело. Она поймала мой настороженный взгляд, откинула спадавшие на лоб редкие светлые волосы. Чувствовалось: в ее душе, где-то на самом дне, таилась придавленная временем боль. Но вот эта боль ожила, вырвалась наружу.

— Я прочту несколько строк из поэмы о Кирове, но не своей, а моего покойного мужа, отца моей первой дочери, Бориса Корнилова. В тридцать восьмом он стал жертвой черной клеветы, она пробила его сердце… Из седьмой главы поэмы «Последний день Кирова»:

Секретарь комитета

идет в кабинет.

Подлой смертью подуло,

и грохот летит,

вороненое дуло

в затылок глядит.

И упал секретарь,

и качнулась высоко

вековая России

тяжелая мгла…

Дрожащей рукой она поднесла ко рту стакан, глотнула уже остывший чай. Несколько секунд молчания. И продолжила:

…Секретарь, секретарь,

незабвенный и милый!

Я не знаю, куда мне

тоску положить…

Вьется песня моя

над твоею могилой,

потому что «до чертиков

хочется жить».

Я гляжу, задыхаясь,

в могильную пропасть…

Ольга оборвала стих и, упав на стул, зарыдала.

К Берггольц бросилась Эмилия, схватила ее руку:

— Ольга Федоровна, успокойтесь, успокойтесь, дорогая моя, милая!

— Вы… вы… Эмилия… ничего не знаете, — сквозь всхлипы говорила Берггольц. — Аня знает…

Подошла Анна Максимовна.

— Олечка, родная!

— Ты знаешь, кто убил Бориса, знаешь!.. Пусть же он, убийца-клеветник, погибнет сам в адских муках!.. Сам…

Она зашлась слезами.

Анна Максимовна и Эмилия увели Ольгу в мой кабинет.

— Друзья! Товарищи! — обратился ко всем Яшин. — Так не годится заключать «понедельник». Ольга сейчас успокоится… Откройте двери в кабинет! Шире, шире откройте! Пусть она слышит!.. Хочу, чтобы все присоединились к моей «Клятве»!

Яшин рывком встал и во весь голос бросал призывные слова:

Возьмемся за руки

От моря до моря.

Против смерти,

Против горя

Встанем тверже,

Глянем строже,

На тлен,

На гниль

Запрет положим.

За новый век

В двадцатом веке!

За ясность рек,

За свет в человеке!

За ветер свежий

Со всех побережий!

За счастье века,

За человека!

Из кабинета вышла Ольга.

— Я слышу, слышу, Саша!..

Зимняя ночь. Поздний час. Тишина. Ни трамваев. Ни автомашин. Погасли фонари. Луна — в плотной мгле, как в маске. Лишь тускло белеет снег. «Понедельниковцы» всем скопом вышли на Херсонскую улицу (Анна Максимовна, Александра Ивановна и Эмилия задержали Ольгу Берггольц, успокаивали ее), взялись под руки, растянулись цепочкой поперек дороги и зашагали к центру города. Шли по-строевому. Под ногами скрипел снег.

Невский проспект был совершенно пуст, отдыхал после кошмарных девятисот суток. Мы были расстроены нервным припадком Ольги Федоровны, но постепенно у всех душевное состояние улеглось. Разговор повелся о женщинах: какие они в большинстве своем стойкие, мужественные в любви и в беде, заботливые, терпеливые в трудном быту.

— У Глеба Успенского есть рассказ, — припомнил Лукницкий, — в котором один мужик на вопрос — для чего ему жена, ответил: «Жена дана на потребу»!

Громко расхохотались.

Зоя Ивановна осадила смеющихся:

— Не понимайте, товарищи мужчины, упрощенно! «На потребу» — это речь о нужном человеке, без которого нельзя, невозможно обойтись!

— Абсолютно точно, Зоя Ивановна! — воскликнул Яшин. — Горячо любящая тебя жена и ты, любящий ее страстно, беззаветно, не в силах без нее ни думать, ни творить, ни дышать, такая жена — частица твоего сердца, солнце жизни, свет очага. Это я по себе знаю… Простите, может, сказал слишком напыщенно, но поверьте — искренне!

Разговор сразу перекинулся на мир чувств, отражаемый художниками слова в произведениях, на необъятный в них мир человеческих судеб, борьбы, страданий, мужества и торжествующих побед добра над злом. Литература живет на полном дыхании, говорили мы, не перестает и ныне воевать за человеческие души, крепить их в суровую пору, волновать силой эмоционального воспитательного воздействия на умы людей.

Из темноты, наискось перейдя мостовую, к нам приблизился человек в солдатской шинели. За кого он нас принял, дружно шагающих по проспекту, — бог весть, но, несомненно, за «своих», о чем можно было судить по его прямодушному тону:

— Вы знаете, что Красная Армия полностью изгнала фашистов из Болгарии, Румынии, всю Европу освобождает от гитлеровцев? Ну?.. Кричите ура!

— Ура-а-а! — прогремели наши голоса.

— Вы кто, товарищ? — спросил Лукницкий.

— Я?.. Я и сталинградец, и ленинградец, а в общем — солдат, раненый. Скоро снова на фронт… Иду от друзей, на Садовой живут. Душа разговора просит, а кругом — никого!.. Увидел вас… Ленинградцы, да?

— И ленинградцы, и сталинградцы! — ответил я.

— Это хорошо, братва, хорошо! Спасибо за понятливость. Счастливо!

Он козырнул и вернулся на тротуар.

А мы двинулись дальше. Яшин запел в полный голос, тут же, на ходу, переложив на свой лад песню поэта Цезаря Солодаря и композитора Анатолия Новикова:

Мы в дни блокадные, лихие,

Для родимой для земли,

Для защиты всей России

К берегам Невы пришли.

В жаркий бой идут полки —

Врагов бьют и моряки.

— Вы откуда, братцы?

— Все мы — ленинградцы,

Все мы, братцы, сталинградцы-земляки!

Мы хором повторили.

И вдруг — сверлящий свисток.

Подошел милиционер.

— А! Наша милиция нас бережет! — весело произнесла Людмила Попова.

— Кто будете, товарищи? — строго спросил милиционер.

— Писатели, — ответил Браун, гордо подняв голову.

— Куда идете?

— К победе! — с силой произнес Лукницкий.

Милиционер улыбнулся, козырнул:

— Доброго пути!

…На следующий день, перед отъездом в Москву, Яшин появился в издательстве. Подписал гравюры к «Земле богатырей». Вместе пошли по Невскому. Вспомнили вчерашнюю ночную прогулку.

— Стеною двигались! — смеялся Яшин. — Так и полагается!

Вечерело. Фонари еще не зажглись. Ослепительно искрился снег по краям тротуара. Из серой полумглы выступал у Казанского собора памятник Барклаю-де-Толли. У полководца суровое лицо, костюм военачальника 1812 года, правой рукой он придерживает полу широкого плаща, а в левой, слегка отведенной в сторону, держит фельдмаршальский жезл.

— Видишь Барклая? — Яшин дотронулся до моего плеча. — Разве он не олицетворение боевой мощи России?.. Как тут не вспомнить Пушкина «…Сильна ли Русь? Война и мор, и бунт, и внешних сил напор ее, беснуясь, потрясали, — смотрите же: все стоит она!..»

— Эти строки прямо относятся и к сегодняшнему Ленинграду, — вслух подумал я. — Все вынес, все пережил, стоит навечно!

В людском потоке мелькали лица, шинели, кофты, ушанки. И вдруг — внезапный вскрик:

— Саша!

В грудь Яшина уткнулась женская головка в платке.

— Ты?! — воскликнул он.

«Бог ты мой, ведь это же Аня Рожавина!» — я изумленно вскинул на нее глаза.

— Полтора года о тебе, Саша, ни слуху ни духу!..

Заметила меня.

— Борис Александрович?! Какая встреча!.. Опять, точно в сказке!

И снова — к Яшину:

— Друг мой, где же ты пропадал?

— Как где?.. На войне… А ты откуда взялась, Аня, Анечка?!

— В командировке здесь, из Киева… Жизнь бросает из угла в угол. Работаю в украинской комсомольской газете… Папину квартиру возле Нарвских ворот заняли две семьи… Ты о себе, о себе скажи!.. Сашенька, ведь я измучилась неизвестностью!

— Я — что!.. Я — в строю. Вот у Бориса Александровича, он здесь директором отделения «Молодой гвардии», выходит мой сборник стихов… Вообще же, Аня, моя жизнь, как и твоя, тоже полна превратностей. Чувствую, все больше и больше забирают у меня время мелкие личные дела. Семья и поэзия!.. Семья при таком сопоставлении должна быть вроде на втором плане. Пока не получается… Злата вот-вот должна родить…

— Что?! Опять ты… тебе будет трудно… — едва проговорила Рожавина.

— Нелегко… Все же думаю приняться за поэму об инвалиде войны. Замысел выношен. Скорей на бумагу!

— Да-а… — рассеянно протянула Аня. — Ты все дальше и дальше… от меня!

Оглянулась по сторонам. Увидела подходивший трамвай.

— Прощай, Саша!

Он схватил ее за руку.

— Аня, подожди!.. Где остановилась?

Она вырвалась из его цепких пальцев и, не ответив, побежала, вскочила в трамвай.

На Невском зажглись фонари. Под защитными щитками. Конусообразные лучи света разгоняли мрак.

Яшин смотрел вслед убегавшего со звоном трамвайного вагона, смотрел как в Сталинграде на уходившую тогда Аню, окутанную дымом, солнцем и огнем. С грустью промолвил:

— Где теперь ее найдешь? Ленинград не хутор Елхи… А надо было бы помочь ей с квартирой…

Читатель! Написав эти строки, я не в силах уйти от нахлынувшего воспоминания…

(Июльский день 1968 года… Малый зал Центрального дома литераторов в трауре. На постаменте — цинковый гроб с прахом Александра Яшина. Скрипки оплакивают безвременно умершего поэта…

В зал входит приехавшая из Киева Аня Рожавина. Черное платье, черный кружевной шарф, покрывающий голову и плечи. В руках — гладиолусы.

Она кладет цветы к подножью покойного, опускается на колени.

Злата Константиновна вопросительно глядит на нее.

Я беру Аню под руку, поднимаю. Она смотрит на меня плачущими глазами. Спрашивает:

— Почему… в цинковом?

— Сашу повезут хоронить в Вологду, в деревню Блудново. Он хотел… в родную землю.

— Ушел… Почему он так рано ушел от нас, Борис Александрович?

— Он не ушел… Он навсегда с нами, Аня.

Злата и Аня — две женщины, тогда еще не знавшие друг друга, но духовно слитые, две женщины с большими сердцами, в которых никогда не умрет Александр Яшин, стоят по обе стороны гроба…)

Третья глава

I

Зимний вечер. Небо хмурое. Снег белой скатертью стелет землю. После работы решил пройти пешком до Московского вокзала и на Невском сесть в троллейбус. Накопились впечатления, оставившие след в душе. Хотелось собраться с мыслями, уяснить их для себя самого, еще и еще раз осознать все происходящее вокруг, в тебе самом. Как-то все недосуг остаться наедине со своими размышлениями: вечером приходишь усталый, жена донимает расспросами, почитаешь на сон грядущий какую-нибудь книгу или рукопись, полученную издательством, свалишься в кровать, уснешь мертвецким сном, утром вскочишь как ошпаренный (не проспал ли?), все мысли — о наступающем дне. А на работе некогда спокойно посидеть, поразмыслить, все куда-то должен бежать, то и Смольный, то в типографию, в горком комсомола, сутолока авторов, художников (с каждым порой надо поговорить), бесконечные телефонные звонки, и ты вроде как поджариваешься на сковородке, что не снимается с медленного огня.

Минул год, думал я, после прорыва блокады, однако затемнение пока не отменено: в домах зашторены окна, уличные фонари все еще под щитками, выдают по карточкам весьма скудный паек. Но какие перемены! У ленинградцев, да пожалуй, у людей во всей нашей стране, с каждым днем светлеют лица. Шутка сказать: стояли у бездны жизни, а теперь устремляются к ее вершине!.. Идет, грядет Победа! Твердая вера в нее — наш общий насущный хлеб!.. Всматриваешься в людей, познаешь их дела, мысли и видишь, что многие ленинградцы не просто обыденные горожане, рабочие, военнослужащие, учрежденцы, творческие работники, а уже сформировавшиеся в огне войны, в думах о Родине, в высоком призвании отдавать ей все силы, знания, опыт, жизнь, все они — личности. Непохожие один на другого, не слепки с какой-то там модели, у каждого своя судьба, свои страсти, наклонности, свой характер, а все вместе они — одно целое, частица того огромного, несокрушимого, вечного монолита, который и есть советское общество. Прекрасна мысль Маркса: «Как само общество производит человека как человека, так и он производит общество»!.. Кинуть взгляд, скажем, на… да хотя бы на ту же Ольгу Берггольц, на Александра Прокофьева, Николая Брауна, на старого рабочего-полиграфиста Жукова… А писатель Николай Бирюков, распластанный недугом на постели, но не перестающий творить? А его мужественная Анна Ильинична?.. А Наседкин, теряющий зрение, но не сходящий с трибуны жизни? Да что там говорить, это все личности, в которых сведено индивидуальное к социальному… И во мне самом, очевидно, произошли известные перемены, несомненно произошли, я их, может, и не замечаю, со стороны, как говорится, видней, но чувствую обновление души!..

В таком раздумье вышел на Невский. Вдруг — позывные Москвы. Движение на тротуарах замерло. Все взгляды — на репродукторы. Из них как бы лучились, разбегались веером слова:

— «Указ Президиума Верховного Совета СССР… За выдающиеся заслуги трудящихся Ленинграда перед Родиной, за мужество и героизм, дисциплинированность и стойкость, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками в трудных условиях вражеской блокады, наградить город Ленинград орденом Ленина…»

Что поднялось на улицах! Ураган аплодисментов, восторженные возгласы, шапки — вверх!.. В психологии каждого ленинградца проявлялся тот радостный взлет, какой царил во всей стране, понимавшей, что не за горами победа над врагом. Магнетическая сила исходила от ликовавших людей. Захотелось ближе подойти, всех обнять, всем потрясти руки. В этот миг счастья ко мне вихрем кинулась женщина в бушлате:

— Дорогой товарищ! Нас наградили!

Чмок меня в щеку.

Протянул мне руку рослый мужчина в барашковой шапке:

— Слыхали?.. Нас наградили! Поздравляю!

— Да, да! — волнуясь, отвечал я обоим. — Именно всех вас! Этот орден теперь у каждого ленинградца в сердце!

Вскочил в троллейбус.

Гул голосов:

— Из городов-героев нас первых наградили орденом Ленина!

— Ленинград вознагражден, а Берлин за муки ленинградцев еще не ответил!

— Ответит!

— Близок час расплаты!

Вбежал в номер. Застал Веру в слезах.

— Ленинград награжден!

— Да! — Она всхлипнула.

— Ты плачешь?

— Сталинградцев вспомнила…

— Так их тоже наградят! Все города-богатыри будут удостоены высокого ордена!

Голос в репродукторе:

— Приказ Верховного Главнокомандующего…

Одна радость за другой! Войска 3-го Белорусского фронта овладели городами Восточной Пруссии Тапиау, Алленбург, Норденбург и Летцен… А войска 2-го Белорусского фронта там же, в Восточной Пруссии, заняли Мюльхаузен, Мариенбург и Штум, прорвались к побережью Данцигской бухты, вошли в город Толькемит, отрезав тем самым восточнопрусскую группировку немцев от центральных районов Германии…

Не переставая звонит телефон.

— Борис! Это Зоя. Слыхал?

— Конечно!

— А про Восточную Пруссию?

— Тоже слыхал!

Звонок Александры Ивановны:

— Поздравляю от души! Какие чудесные дни!

Звонок Анны Максимовны:

— Слушаете радио?.. У меня от счастья слезы льются!

Телефонную трубку забрала Вера:

— Аннушка! Я реву от радости за победы и от горя по всем погибшим. Как они ждали!.. Я тебя понимаю…

И совершенно неожиданный звонок:

— Товарищ Дьяков? Это из ЦК комсомола. Вас командируют спецкором «Комсомольской правды» на фронт.

— Меня?!

— Вас, вас. Ответственное поручение — дать в «Комсомолку» серию о штурме и взятии Берлина.

— Кто говорит?

— Начальник военного отдела Цекамола.

— Понимаю… А как быть с издательством? Кому передать?

— Я и приехал, чтобы директорские обязанности возложить на другого товарища, а заодно оперативно оформить вам боевую командировку. Ясно?

— Вполне. Поеду с величайшим удовольствием. А когда ехать?

Вера недоуменно спросила:

— Куда еще тебе ехать?

Я прикрыл ладонью мембрану, прошипел:

— На фронт! Спецкором «Комсомолки»!

Вера всплеснула руками:

— Боже мой!

— Алло! Я слушаю! Когда, говорите, ехать?

— Чем скорей, тем лучше. Чего медлить? На самолет — и в район боевых действий.

— Но успею ли я…

— Успеете! Сегодня ночью будем передавать отделение… Озадачил?.. Это Котов!

— Михаил Иванович! Ну, ты и мастер, черт побери, разыгрывать!

— Ха-ха-ха-ха! Приехал ознакомиться со всеми вами и вашими делами, нужна ли и в чем помощь ЦК.

— Ты где остановился?

— В «Астории», на первом этаже, десятый номер.

— Так взвивайся лифтом на четвертый, елки-палки!

Через минуту-другую Котов стоял в дверях нашего номера.

— Михаил Иванович, разве можно так оглушающе разыгрывать?! — укорила Вера.

— Прошу прощения!.. Шутка и жить и работать помогает! Можно ли не радоваться столь знаменательным событиям: орденоносный Ленинград и стремительный марш Красной Армии на Берлин?

— Колоссальная радость, что и говорить!.. Присаживайся, Михаил Иванович… Можно бы по такому поводу поднять бокалы, да, честно говоря, ничего, кроме чая, увы, нет!

— И угостить нечем, — понизив голос, сказала Вера. — Только завтра будут отоваривать карточки.

— Ради бога, что вы! Я хорошо пообедал в Смольном.

Котов поудобнее сел в кресло возле столика, закинул ногу на ногу.

— Тебе, случаем, не попадалась наша с Володей Лясковским книжка «Бессмертие»?

— Нет. Ты никогда о ней не говорил, даже когда я редактировал «Сердца смелых».

— К слову не пришлось… Приедешь в Москву — подарю.

— Ой, забыла! — Вера всплеснула руками, — Простите, пожалуйста, Михаил Иванович! У меня же есть еще кофе, на две чашки хватит. Сейчас вскипячу на электроплитке!

— Хм! Выпить кофе соблазнительно. Спасибо! — поблагодарил Котов. — Теперь это редчайший напиток!

— Так говоришь — «Бессмертие»? — переспросил я. — Должно быть, о подвигах, о самоотверженности фронтовиков, да?

— Догадался!

— Я тоже написал книжку о подвигах студентов-лесгафтовцев на фронте. Бессмертие героев, как я понимаю, это их жизнь в сознании многих поколений!.. О ком и о чем же твоя книга?

Котов рассказал…

Было это на Южном фронте осенью сорок первого года. Шли жаркие бои под Ростовом-на-Дону с танковой армией гитлеровского генерала Клейста. На степном кургане Бербер-оба заняла боевую позицию артиллерийская батарея лейтенанта Сергея Оганяна и политрука Сергея Вавилова.

— Оба Сергея?

— Важно не то, что сошлись здесь два Сергея, а другое: на маленьком клочке донской земли плечом к плечу стояли наперекор врагу армяне и русские, украинцы и казахи, грузины и азербайджанцы. Это ли не прекрасный идеал братства народов, великого по своей сути даже на кровавой дороге?.. Так вот, на тот курган, на «пятачок» с одной батареей, Клейст двинул пятьдесят тяжелых танков! Степь полыхала огнем. Гудела земля. Рвались, убивая людей, снаряды. А батарея Оганяна стояла, будто утес, понимаешь? Артиллеристы били по врагу из уцелевших пушек до последней секунды, последними снарядами. Упал замертво Оганян. Его место занял Вавилов. Убили его. От всех батарейцев остался жив лишь один тяжелораненый боец… От него узнал весь фронт о подробностях героического сражения. Тогда мы с Володей отправились по горячим следам на легендарный курган, взобрались на его вершину, увидели холмик и столб с дощечкой: «Вечная слава шестнадцати героям-артиллеристам»…

— Готово кофе! — Вера поднесла к столику две чашки. — Только без молока, желудевое, но с сахаром! Ничего?

— Отлично! — Котов благодарно принял чашку.

Маленькими глотками мы отпивали пряноватый напиток. Михаил Иванович продолжал рассказ.

Котов и Лясковский разыскали однополчан Оганяна и Вавилова — живых свидетелей подвига батарейцев, и написали о них в «Комсомольскую правду». Через какое-то время военных корреспондентов пригласили в политуправление Южного фронта. Их принял бригадный комиссар Леонид Ильич Брежнев. Он прочитал в «Комсомолке» очерк о батарейцах, сказал, что отважные воины достойны того, чтобы воспеть им гимн славы, и попросил журналистов поехать в обороняемый Ростов, к командующему 56-й армией генералу Ремезову. Да и наведаться в соседние армии, побывать в подразделениях, в которых служили герои-артиллеристы, а затем написать о них книгу. «Каждая строка военных писателей и журналистов, — говорил нам товарищ Брежнев, — должна учить не просто ратному искусству, но и наивысшему его предначертанию — подвигу!..» Мы поехали в Ростов с готовой рукописью. Книгу быстро отпечатала и разослали по частям фронта!

— Вы с Володей свершили большое дело. А если еще к этому добавить, что впоследствии создали повесть «Сердца смелых», так это же ваш журналистский и писательский подвиг! — заключил я.

— Подвиг — громкое слово. Мы просто выполнили свой долг!

Насилу дождался утра и — в издательство.

Ведь город пылал кумачовым огнем флагов.

В кабинете лежала повесть Анатолия Калинина «Товарищи». Первая ласточка!

Схватил книгу и — в Смольный, к Иванову.

Всеволод Николаевич внимательно посмотрел оформление, перевернул несколько страниц.

— Послеблокадный подарок… Поздравляю!.. Как у вас с планом?

— Составляем на два года. Приехал заведующий отделом печати ЦК комсомола товарищ Котов знакомиться с нашей работой.

— Знаю. Он был у меня… Скажите, вам не очень муторно выполнять одновременно обязанности директора и главного редактора, стоять ногами сразу на двух лодках?

— Даже удобно, Всеволод Николаевич! Никаких трений между двумя не возникает!

— Гм!.. Вы правы. — Он чуть улыбнулся. — А эту книгу надо вручить всем секретарям горкома. Как-никак первенец!

— Сегодня же сделаем! Ребеночек, правда, маленький, но…

— Чтобы прийти к большему, учил Ленин, надо начинать с меньшего. Вот так!.. Сегодня в театре имени Кирова торжественное вручение городу ордена Ленина. Приехал товарищ Калинин… Получайте приглашение!

Иванов из ящика стола вынул два гостевых билета.

— Спасибо! Большая честь быть на таком заседании!

В издательстве меня ждал Котов. Пока я съездил в Смольный, он говорил с редакторами, с Анной Максимовной, познакомился с редакционным портфелем, с двухгодичным планом издательства.

— Никаких замечаний! И дальше так действовать!

Я позвал Жукова.

Он вошел в кабинет как-то робко. Обычно приподнятые плечи были опущены. Поздоровался с Котовым.

— Спасибо, Василий Алексеевич, за выпущенную первую книгу! Иванов просил послать повесть «Товарищи» всем секретарям горкома партии.

— Секретарям ЦК комсомола тоже! — подсказал Котов.

— Безусловно! Да, пожалуй, и всем секретарям ЦК партии, — добавил я. — В конце концов, это же первая послеблокадная книга «Молодой гвардии» в Ленинграде.

— Одобряю! — Котов утвердительно кивнул головой.

— Давайте рассылать, Василий Алексеевич.

Он стоял понурив голову.

— Что с вами, Василий Алексеевич?.. Книгу, говорю, эту книгу надо послать в Смольный, в Москву!

Жуков шагнул к письменному столу. Проговорил запинающимся голосом:

— Борис Александрович… нынче ночью… я оглох. Совсем оглох!.. Проклятая блокада!

II

Наши места в партере. Все сидят притиснутые друг к другу, стоят в проходах, дверях. Вверху — сверкание огромной хрустальной люстры, внизу — сияние орденов и медалей на кителях, пиджаках, платьях. Зрительный зал, отделанный голубым бархатом и украшенный золоченым орнаментом на ярусах, выглядит особенно торжественным.

Вера увидела в ложе для печати Зою. Поманила ее. Она вмиг появилась внизу — ослепительная в своем выходном кремовом платье, обменялась с нашим соседом билетами: сойдете, мол, за корреспондента!

— Замечательно: вы здесь и в этот вечер мы вместе! — сказала она, обнимая нас. — Не верится, что театр уцелел и предстоит сегодня во всем своем блеске… Историческая «Мариинка»! — мечтательно заговорила Зоя. — На его сцене выступали такие гиганты искусства, как Шаляпин, Павлова, Собинов…

— А тебе известно, что Собинов в конце двадцатого года угодил в севастопольскую тюрьму? — перебил я Зою.

— Выдумка! — отмахнулась она.

— Абсолютный факт! Мне рассказал о нем тот самый, кто сторожил его в тюремной камере. Ты назвала имя Собинова, и я вспомнил.

— Тс-с-с! Сзади прислушиваются, — предупредила Вера.

— Пускай, если интересно. Не секрет.

— Но почему? За что? — недоумевала Зоя.

— Видишь ли… долго рассказывать. Хотя время есть. До заседания — четверть часа. В тридцать третьем году, готовясь к Каракумскому автопробегу, в котором, как тебе известно, мне посчастливилось участвовать, я приехал в Москву. Гостиницы были переполнены, меня подселили к молодому инженеру. Фамилию его запамятовал, а имя помню: Алексей. Он мне поведал о драматическом эпизоде с Собиновым. Дело было так… Севастополь освободили от белых, на улицах подбирали остатки не успевших дать дёру разных там буржуев, монархистов, подозрительных лиц, сажали их под арест до выяснения личности. Осенью двадцатого года Луначарский командировал Собинова на гастроли в Киев. А Киев, когда туда приехал Собинов, вскоре захватили белогвардейцы. Они хотели услать знаменитого артиста в Турцию. Он возьми и скройся в Севастополь! Вышел там встречать Красную Армию. Вид барский, шуба с бобровым воротником. Замели раба божьего вместе с другими, подумали, что он осколок капитализма. Алексей тогда служил сапером. Новые городские власти еще не успели приняться за все дела, надо было им помогать, и командир саперного батальона приказал Алексею быть временным часовым в тюрьме. Ходил он, качался по коридору из стороны в сторону, как маятник, и костил на чем свет стоит своего командира: хорошенькое дело, не нашел другого места, в тюремные стены засунул!.. Услышал стук из камеры. Откинул глазок на двери. Видит: у порога — полный мужчина, по обличию безусловный буржуй. «В чем дело?» — спрашивает Алексей. «Я по ошибке тут. Я — артист!» — «Все вы здесь артисты!» — «Я — Собинов. Певец из Москвы, из Большого театра. Почему меня заперли в тюрьму? Я протестую!» — «Ты не шуми, не шуми… Певец, говоришь? А где пел?» — «Говорю вам, пел в Москве, в Большом театре, и в Питере — в «Мариинке», в Италии — в театре «Ла Скала», во многих городах России». — «Коль ты себя за такую знаменитость выдаешь, так спой чего-нибудь такого… Проясним обстановку». Собинов запел ариозо Ленского. Алексей оторопел: «Ну и голос! Соловей, да только!» На миг растерялся, потом извинительным тоном спросил: «Как ваша фамилия, извиняюсь?» — «Собинов Леонид Витальевич». Алексей со всех ног бросился в караулку к своему командиру, бывшему петербургскому студенту. «Артиста заарестовали!» — выпалил Алексей. «Какого еще там артиста?» — «По всему миру пел, знаменитый. Фамилия — Собинов, зовут Леонид… дальше позабыл!» Командир не один раз слушал Собинова в Мариинском театре, встревожился и — в камеру. Алексей — за ним. Впрямь — Собинов!.. «Виноват! — командир козырнул. — Произошла осечка! Прошу, товарищ Собинов, покинуть камеру!» Алексей проводил Леонида Витальевича в гостиницу, затем часто бывал у него в гостях (в Севастополе Собинов прожил четыре месяца), даже в Москве заходил к нему на квартиру и всегда был желанным гостем.

— Подтверждаю! — послышался позади меня голос. — Я участвовал в концертах, на которых пел Леонид Витальевич, он то же самое однажды рассказал своим коллегам… Время было серьезное: не разберешь, где враг, где друг!..

— Верно рассуждаете! — подтвердил я, повернувшись лицом к объявившемуся собеседнику. — В это, как вы справедливо говорите, серьезное время, и вообще с первых дней Октября, шла борьба за уничтожение паразитов-эксплуататоров, но никогда ни партия, ни наш народ не стремились к физическому истреблению всех представителей враждебных классов, а напротив, была задача выиграть революцию наименьшей кровью, с наименьшим насилием над человеческой личностью. Не так ли?

— Вполне с вами согласен.

— Происшествие с Собиновым — не типичное. Леонид Витальевич случайно попал под лопату, сгребавшую в Севастополе «осколки капитализма». Разобрались, кто враг, а кто не враг. И не только, видимо, с ним одним. Сколько честных людей из дворян, царских военачальников, перешедших на позиции противоположного класса, на сторону Советской власти, сколько их служило делу пролетариата еще до Октябрьской революции!.. Если все-таки гражданская война была жестокой, то вина тут целиком на контрреволюции, на ее зарубежных покровителях!.. Наш народ… Простите, не знаю, с кем имею честь беседовать?

Он посмотрел на меня властными глазами:

— Не так важно. Работник искусства, член партии.

— Я вам и говорю, уважаемый товарищ, что наш замечательный, высокогуманный народ не жаждал тогда и не жаждет теперь моря крови, никому не угрожает, но умеет себя защитить ценой даже нечеловеческих страданий, мук! Разве теперешняя война, разве ленинградцы тому не пример?

— Вы что, в театре на торжественном заседании или на семинаре партийного просвещения? — прервала наш диалог Вера.

— Прошу прощения! — ответил мой собеседник. — Всюду уместно высказывать хорошие мысли!

— Идут! Идут! — всполошилась Зоя, вскочила с места.

За столом президиума — Михаил Иванович Калинин. Зал, стоя, горячо приветствовал Всесоюзного старосту.

Калинин поднялся на трибуну.

Я заглянул в тайник своей памяти…

Январь тридцатого года. Воронеж. Пленум обкома партии. На него допущены два беспартийных журналиста: я и Зыков — поднаторевший в газетной профессии, сопровождавший Калинина в поездке по колхозам Черноземья. Голос у Михаила Ивановича звучный, резкий: «Товарищи! Коллективизация — лавина, которая должна непременно докатиться до конца… Конечно, здесь могут сказать, что мужик находится в таких условиях, когда, по существу говоря, он насильно загоняется в коллектив. Так и говорят наши враги. Но вам, товарищи, так думать или даже так поговаривать — это абсолютно не уважать свой народ, всей душой признающий родную Советскую власть…»

И сейчас я снова вижу Михаила Ивановича, слегка согбенного под грузом лет. Да, постарел Калиныч… Ему уже семьдесят, пора бы и на отдых, а он — у государственного руля. Разве может он, большевик-ленинец, отойти от штурвала, покинуть ленинский корабль, который пробивается сквозь штормы, грозы, рассекая зловещие волны, держит курс в светлое будущее?.. Нет, не может!.. Будет стоять на своем посту до последнего удара сердца…

— Ты что задумался? — толкнула меня в бок Вера. — Слушай!

Калинин говорил тихо, но разборчиво:

— Сегодня праздник всего прогрессивного человечества… Борьба Ленинграда с фашистскими ордами — это столкновение сил прогресса с силами варварства… И победил Ленинград, победил прогресс!.. Пройдут века, но подвиг ленинградцев не изгладится из памяти самых отдаленных поколений…

Михаил Иванович подошел к делегации, выстроившейся перед столом президиума, приколол орден Ленина к багряно-бархатному знамени города-героя.

Нет, это не овация, нечто большее! Казалось, в зале с неукротимой силой клокочет море, шквал восторга слышен всей стране, и вся страна бурно аплодирует подвигу Ленинграда.

После заседания мы втроем пошли к Неве смотреть праздничный фейерверк. Тысячи горожан заполнили Дворцовую набережную. Взлетали, рассыпались в морозном ночном небе и падали на голубоватый снег разноцветные звезды.

Зоя проводила нас до «Астории». Прощаясь, объявила:

— Спать не хочу! Охота шататься по улицам. А завтра… Завтра я — на небесах! Достала, к сожалению, только один билет на концерт Софроницкого в филармонии. Второй раз иду!.. Талантливейший пианист! Обожаю его! Как он исполняет прелюдии Рахманинова!.. Это, я понимаю, искусство: от чудесного потока музыки каждый мускул трепещет!

— Сколько же в тебе, Зоенька, молодого азарта! — одобрительно заметил я.

— Говоришь, азартная? Да! Очень! Всегда и во всем иду ва-банк!

— Смотрите, смотрите, падает звезда! — воскликнула Вера, указав на прорезавшую небо зеленую полоску.

— Почему у меня короткие руки? — шутливо прогнусавила Зоя. — Так и хочется снимать с неба звезды! — Она рассмеялась.

III

Весна омолодила Ленинград. Наступили голубые дни, позеленели деревья, кустарники, зазвенели детские голоса в скверах. Над городом как бы повис многоголосый клич: «Солнца! Больше солнца!» На Невском, Литейном и других проспектах заметно прибавлялось пешеходов, трамваи, автобусы, троллейбусы были переполнены, вообще в облике города быстро исчезали следы блокады: фанера в окнах заменялась стеклами, открывались заколоченные досками подъезды, на облупленные фасады зданий ложились свежие штукатурка, краски, на мостовых днем и ночью дымились асфальтовые котлы.

Все шире развертывалась работа и в отделении «Молодой гвардии». Вслед за повестью Анатолия Калинина вышли в свет поэтический сборник Яшина «Земля богатырей», повесть Антонины Голубевой «Мальчик из Уржума», были подготовлены к набору рассказы Конан-Дойля о Шерлоке Холмсе, исторический роман Джованьоли «Спартак», роман Наседкина «Возвращение», отредактирован очерк Евгеньева-Максимова «Некрасов», сдана в производство книга стихов Ольги Берггольц «Твой путь»…

— Гравюры превосходны! — говорила Ольга Федоровна, просматривая иллюстрации и поступившую верстку сборника. — Все знаменательные места и события в блокадном Ленинграде отражены лаконично, величественно, с благородной простотой линий. Жаль только… Борис! Нельзя ли добавить еще одно стихотворение? Оно глубоко запало в моем сердце!

— Видишь ли, Оля… Можно! Но задержим выход книги.

— Понимаешь, я была в госпитале, видела мальчика, у него по локоть оторваны обе руки. Родители погибли в блокаду. Мальчишка даже не стонал, ему, по всей видимости, казалось, что он в бою, а в бою всякое бывает… И у меня родились такие строки… Они еще окончательно не отработаны.

…Проклятье тем, кто вновь заранее

за бомбовозом строит бомбовоз,

и ждет невыплаканных детских слез,

и детям мира вновь готовит раны…

Пусть ветеран, которому от роду

двенадцать лет, когда замрут вокруг,

за прочный мир, за счастие народов

подымет ввысь обрубки детских рук…

— Удар, как говорится, прямо в шляпку гвоздя, в недобитых фашистов. Давай!

— Пожалуй, не стоит задерживать книгу. В другой сборник помещу.

«Какая Ольга скромная, — думалось мне, — при ее известности, яркой талантливости, большой любви к ней всех ленинградцев, вынесших вместе с поэтессой трагедию блокады! Она пристально всматривается в окружающую жизнь, в людей! Какие искренние интонации в ее стихах! Ольга — неповторимая творческая индивидуальность!»

Дня через два приехал Филипп Наседкин. Остановился в «Астории» и тотчас же зашел к нам в номер.

— Прибыл в полное ваше распоряжение, товарищ директор! — шутливо отрапортовал он, по-военному вытянувшись. — Доброе утро!

— Рады вас видеть, Филипп Иванович. — приветствовала Вера.

— Что там стряслось с моим романом?

— Ничего страшного, — успокоил я Филиппа. — Редактор Яковлева наловила «блох», главным образом стилистических. Есть у нее два-три замечания. Обговори все с ней, сдадим в набор, в апреле подпишем в печать.

— Ох эти мне редакторы! — вздохнул Наседкин. — Умнее писателей хотят быть. Жаль, не ты редактировал… Ну что ж, скрестим шпаги! Хотя я и одноглазый, но зоркости не теряю.

— Вы… одноглазый? — удивилась Вера.

Филатов не исключил возможности предотвратить у Филиппа Ивановича полную слепоту, но при условии жесточайшего режима: избегать всего, что хотя бы в малейшей степени влияет на нервы, никаких физических, умственных перегрузок, не читать ничего, что печатается мелким шрифтом, диета, гимнастика, и так далее. Таких «цепей» Наседкин, к несчастью, не выдержал, и вот результат: правым глазом уже не видит. Но левый — в полном порядке, на все сто процентов.

Говорил об этом Филипп угрюмо. Надо было рассеять набежавшую на его лицо хмурость, и я взял шутливый тон:

— Левый, говоришь, на сто процентов?.. Со временем наберешь проценты и на правый глаз. Покуда же советую на все смотреть прямо, «налево» ни в чем не действовать!

Расхохотались.

Через час мы были в издательстве. Беседа с редактором велась в моем присутствии. Яковлева сказала, что «Возвращение» — роман нужный, впервые в современной литературе говорится о ликвидации в деревне последствий войны, но предъявила «счет» автору. Филипп уважительно отнесся к замечаниям, однако менять конец первой части отказался.

— Упрямец! — насупилась Яковлева. — Я редактировала рукопись профессора Евгеньева-Максимова. Какой эрудит, какой ученый, а все мои исправления безоговорочно принял! Вы же…

— Так я, Вера Александровна, не ученый и не профессор, а вступающий на профессиональную стезю литератор. Оставьте, пожалуйста, все так, как оно есть. На мою ответственность!

— С автором надо считаться, — вскользь заметил я.

— Будете переиздавать этот роман? Будете! Непременно конец первой части исправите, — убеждала Яковлева. — Вспомните тогда наш разговор!

— Возможно. Но пока…

— Пока!

Яковлева выразительно кивнула головой, взяла рукопись под мышку, удалилась.

Зашла в кабинет Анна Максимовна. Познакомилась с Филиппом.

— Я — в «Дом книги». Сейчас там капитальный ремонт, но в следующем году здание откроют. Хочу заранее присмотреть для нас помещение. В четырех комнатах скоро станет тесно. В «Доме книги» можно будет отвоевать целый этаж.

— Действуйте!

— Позвольте сопроводить вас? — попросил Наседкин. — Вечером уеду, а быть в Ленинграде и не быть на Невском…

Они вернулись к вечеру.

— Анна Максимовна — прекрасный гид! — сказал Филипп, устало садясь на диван. — Где мы только с ней не побывали!

— В ресторане тоже, надеюсь?

— Предлагал. Ни за что!.. Прошли километров двадцать, не меньше! Получил о всех исторических местах исчерпывающую информацию… Должен сказать, Анна Максимовна отлично знает литературу, многих писателей.

— Ничего удивительного. Заведовала редакцией в «Литературном современнике».

— Ты знаешь, у нее в семье не все благополучно? — И притихшим голосом сообщил: — Разводится с мужем.

— Впервые слышу!

— Разводится… Причины мне не сказала, но я понял: он трудный человек, требует от нее невероятного, обвиняет в неведомых ей самой грехах. Одним словом, женщина на жизненном перепутье. Будь с ней пообходительней.

— Да у нас великолепные отношения! Я ценю ее как работника. Она действительно моя правая рука. Но… хм!.. выходит, что Анна Максимовна с тобой откровеннее, чем со мною?

— Ты — начальства. Соблюдает дистанцию.

Проводив Филиппа на вокзал, я вернулся в издательство. Сотрудники уже разошлись, Анна Максимовна задерживалась. Я пригласил ее в кабинет.

— Узнал от Наседкина… вы, оказывается, разводитесь с мужем? Что случилось? У вас же дочь… Не скрывайте, скажите по совести: в чем-нибудь нужно помочь?

— Нет, нет, ничего не надо. Я и Пахарев на поверку оказались несовместимой парой. Он весь в науке, я — в литературе. Потом… Я сердцем моложе… Не возникло, так сказать, гармонии духа. Оба — одинокие… Уже давно.

— Что ж, если брак был случайностью, то развод становится необходимостью… Простите, что вторгся в область личной жизни.

— Руководителю не мешает знать, чем дышат сотрудники и за стенами учреждения… — Она тут же переменила тему разговора. — Вы знаете, мне улыбнулся пятый этаж «Дома книги». Обязательно его «оккупируем»!

…Ночью раздался телефонный звонок. Поднял меня с постели Пенкин.

— Борис! Разбудил?.. Извини. Чрезвычайное обстоятельство. Послезавтра быть в Москве! По инстанциям твой приезд согласован.

— А в чем дело?

— Приедешь — узнаешь. Разговор не по телефону.

Сон улетучился. Я и Вера гадали: какое же это «чрезвычайное обстоятельство»?! Надо ехать.

— Ты должен выполнить особое поручение… вернее, один долг, — сказала Вера.

— Какой?.. Боюсь, для поручений у меня не останется времени… Догадываюсь: кофейник купить?

— Ничего подобного. Слуховой аппарат для Жукова. Ведь мучается человек. И вам сложно с ним, и ему с вами.

Пенкин весь светился:

— В полдень нас ждет художественный руководитель Малого театра Константин Александрович Зубов. Прочитал «Крепость», намерен ставить спектакль! Как будто драматическую «крепость» на сей раз удастся взять!

— Думаешь?.. Не очень ли мы самонадеянны?

Константин Александрович был краток.

— Пьеса ко времени, исторический экскурс злободневен, образы выписаны не декларативно, не ходульны, а вполне реалистические. Даже есть, по-моему, ростки дерзновения!.. Я разговаривал относительно нашей пьесы с секретарем ЦК партии Александром Сергеевичем Щербаковым. Он одобрил наше намерение ставить «Крепость» на сцене Малого, попросил почитать. Я отослал ему пьесу.

От радости Пенкин не смог сдержать себя:

— Драматургические произведения, как говорил Горький, требуют активности героев, сильных чувств, быстроты переживаний, краткости, ясности слова. Мы этому завету старались следовать в пьесе «Крепость». Вы согласны, Константин Александрович?

— Вполне согласен с… Алексеем Максимовичем Горьким! — Зубов расплылся в улыбке.

В Ленинград я летел, что говорится, на крыльях.

Вбежал в свой номер, швырнул портфель на диван.

— Поздравь, поздравь, Веруха!

И закружился в вальсе: ля-ля, ля, ля, ля-я…

— Не балагурь! Успокойся, сядь и расскажи.

Выслушав мой скоропалительный «доклад», Вера обняла меня:

— Не рано ли ты заплясал? Еще музы́ка не грянула.

— Будет и музы́ка!.. Товарищ Щербаков поддержит!.. Надо, Веруха, терпеть, ждать, очень хотеть, и тогда твое сокровенное желание исполнится, ты достигнешь цели!

— Не спорю. Жизнь этому учит… А слуховой аппарат привез?

— Да вон — в портфеле!

IV

30 апреля в Ленинграде отменили затемнение.

Первомай в полном смысле был светлым. Город покрывался яркими весенними красками.

На Дворцовой площади — праздничная демонстрация. Я наблюдал ее, стоя на центральной трибуне. Плыли знамена, транспаранты, лозунги. Над рядами демонстрантов высились портреты руководителей партии и правительства. Зимний дворец, с его белыми колоннами на зеленом фоне здания, со скульптурами вдоль всего карниза, изображающими фигуры рыцарей, нимф и богинь (теперь в нем разместился Государственный Эрмитаж), выглядел под лучами майского солнца вновь рожденным, вечным памятником Победы. Мысль невольно уводила в прошлое — в историческую ночь штурма Зимнего, к свержению буржуазного Временного правительства, к торжеству Великой Октябрьской революции, и возвращала к сегодняшнему дню. Героическая Красная Армия, мужество ленинградских ученых — хранителей музея — и, казалось, само небо, как непробиваемая броня, спасли дворец, его реликвии от разрушения и уничтожения варварами XX века. Весенним, резвящимся громом раскатывалось по площади тысячеголосое «ура» ленинградцев-победителей.

После демонстрации мы с Верой в праздничном настроении поехали в гости к Жукову.

Не узнать Василия Алексеевича! Глаза горят, энергии прибавилось, как он говорит, на миллион киловатт.

— Какую метаморфозу произвел слуховой аппарат! — пожимала мне руку жена Жукова — седоволосая хозяйка-хлопотунья. — Спасибо вам!

За обедом Василий Алексеевич произнес здравицу за ленинградцев-блокадников. Человек старого закала, он не любил многословия и закончил свой краткий тост весьма выразительно:

— Этот «агрегат», который, знаю, не без усилий достал Борис Александрович, вернул меня к полноценному труду, наполнил мою жизнь эликсиром, я крепче стою на ногах. Скажу не только о себе. Вообще, как вы все видите, жизнь постепенно налаживается. Твердо верю, что будет она в конце концов прекрасной. Наступит же день, когда умолкнут пушки и заговорят сердца!

…И такой день наступил. Слетел с календаря последний военный листок. В глаза впилась дата, которой не померкнуть в веках: «9 мая 1945 года»!

Тишину спокойной ночи вдруг разорвал гул голосов, нараставший с каждой секундой.

Я подбежал к окну. По Исаакиевской площади шла кучка людей. В предрассветном тумане огнем горел кумач длинного полотнища.

«Ура-а-а-а-а!» — неслись в утреннем воздухе восторженные голоса.

— Вера-а! Победа-а!

Она бросилась к окну.

Соловьиной трелью (так мне, по крайней мере, казалось!) заверещал телефон.

Схватил трубку:

— Борис! Полная капитуляция!

— Понял, понял! Ты, Зоя?

— Берггольц!

— Ой, Олечка!.. Поздравляю!

— Тебя — тоже! В два часа ночи с минутами сообщили по радио!.. Наш народ — гений! Он никогда не будет в цепях!.. Борис! Скорей на улицу!

— Целую тебя, Ольга, тысячу раз!

Мы второпях оделись.

Снова телефонный звонок.

— Алло!

— Война кончена!

— Да, да! Кто говорит?

— Варвара Петровна!

— Не туда звоните!

— Извиняюсь. Разбудила?

— Какой там сон!

— Вы радуетесь?

— А как думаете!

— Я плачу… Моего сына убили под Кенигсбергом… Не дождался…

Трк-трк-трк-трк… Трубка опущена.

Вера что-то завозилась в шкафу. Мне не сиделось. Выбежал в коридор.

Хлопали двери. Выглядывали, выходили из номеров мужчины, женщины.

Подъезд «Астории». Сколько уже здесь столпилось гостиничных жильцов!.. На площади все больше и больше ленинградцев.

На Невский! Скорей на Невский!

На улице Герцена столкнулся с Зоей и Зайкой. Обнялись.

— Мы — к вам! Возвратились в гостиницу.

Навстречу нам по лестнице спускалась Вера.

— Веруша! — Зоя стремительно заключила ее в объятия.

Вчетвером вернулись в номер.

— У меня еще не убрано! — извинялась Вера.

— Пустяки! — Зоя махнула рукой.

Я остановился возле столика с телефоном:

— Анна Максимовна знает или нет?

— А ты позвони ей, — посоветовала Вера.

Нетерпеливо набрал номер телефона.

— Алло! Ты не спишь? — Как-то сразу, запросто, душевно перешел с моей «правой рукой» на «ты». — Не спи, вставай, кудрявая!.. Ангел тебя вознеси на небеси! — Я звонко захохотал.

Она тоже смеется.

— Давно уже не сплю.

— Ты чудесная, Аннушка! Целуем тебя!

Повесил трубку:

— Айда на Невский!

Взявшись за руки, шли неразрывными цепями ленинградцы.

Низко в небе пролетели наши самолеты.

Белый дождь листовок: «Победа!», «Победа!»

Издали было видно, как сверкала золотыми гранями уже «раздетая» адмиралтейская игла.

Солнечно, празднично, песенно!

— Смотрите, товарищи, все целуются — и знакомые, и незнакомые! — восхищалась Зоя.

— А там, видите, плачут… По сыну или мужу… — тихо заметила Зайка.

Обедать пришли к Зое.

В десять вечера в Москве прогремел салют Победы: тридцать артиллерийских залпов из тысячи орудий! Мы слышали его по радио.

В Ленинграде взвился торжественный фейерверк. Лучи прожекторов скрещивались, расходились в стороны, устремлялись ввысь…

Так повелось в жизни: горе приходит нежданно.

10 мая скоропостижно скончался секретарь ЦК партии Щербаков. Остановилось сердце страстного большевика, остановилось внезапно, как от удара кинжалом.

Сколько уже сердец перестало биться у кормчих нашей страны за каких-нибудь двадцать последних лет! И вот еще одно…

С газетного листа на меня смотрело полное, в очках, светлое лицо Александра Сергеевича, обрамленное траурной рамкой.

Пришибленным сидел я с газетой в руках…

V

Дни бежали стремительно, успевай только поворачиваться!

Победная весна еще теснее сплотила, духовно сблизила людей. Все понимали, что впереди напряженнейшее время: надо быстрее восстанавливать разрушенную страну. Только в самозабвенном труде могли найти отдушину в неизбывном горе и те семьи, у которых погибли на войне кормильцы, братья, сестры. И люди шли на великие трудовые подвиги.

У Жукова были добрые знакомые на Металлическом заводе. Появилась мысль: «А не подарить ли заводской библиотеке «Землю богатырей» и «Мальчика из Уржума»?

Мы с Василием Алексеевичем повезли книги на завод. Не передать, как нас благодарили!.. Увидели там, с какой сознательностью, слаженно, четко, с полной отдачей сил, товарищеской взаимопомощью и творческой инициативой стремились рабочие и инженеры скорее создать для советской энергетики первую в стране паровую турбину мощностью сто тысяч киловатт. Ее проект был разработан еще на Урале, в городке Верхняя Салда, куда в начале войны было эвакуировано заводское конструкторское бюро, ни на один день не прекращавшее там работы. Прошлой весной конструкторы в полном составе вернулись домой. Правительство и Ленинградский обком партии помогли к этому же времени возвратить в Ленинград почти тысячу человек прославленного коллектива. Завод ожил. Производство можно было разворачивать на полный ход. Но как быть с выпуском нового оборудования высокого давления? Одни — за то, чтобы оставаться на прежних позициях: ничего, дескать, не менять, есть чертежи, станки, опытные мастера — «крути, Гаврила!»; привычные котлы и машины без задержки, мол, поступят на разрушенные войной электростанции, что и требует время. Другие — за новую технику. Иначе, доказывали передовики, застрянем на старом месте лет на десять, не меньше. Где же тогда технический прогресс? Возглавлял широкое трудовое наступление заместитель главного инженера Бушуев — человек требовательного сердца. Его имя с гордостью произносили на всех цеховых участках, он упорно боролся с упрямыми консерваторами, которых, как говорят в народе, веревками в рай не затащишь, и добился своего!

Михаил Николаевич Бушуев подробно рассказал нам о своей победе над теми, кто привык к старому, о поддержке, какую получил он в Центральном Комитете партии.

— Трудимся плечо к плечу. Настроение отличное! — говорил он с горячностью. — Не пройдет года, как выпустим стотысячную! Она будет работать на паре девяносто атмосфер! Вы понимаете, что это такое?! Выдающееся событие в отечественной энергетике! Его по праву можно будет поставить в ряд с военной победой ленинградцев!

Бушуев был охвачен трудовым порывом, ясно видел перспективу, от души радовался за родной Металлический. Я глядел на него почти с восторгом: какая в этом человеке несокрушимая сила воли!

— Так и нам нужно работать: не жалея сил, инициативно, во сто крат лучше, чем до сих пор! — говорил я сотрудникам издательства, рассказывая о поездке на завод.

В нашем небольшом коллективе тоже царила атмосфера дружбы и высокой ответственности.

Однажды утром (это было примерно недели через две после праздника Победы) в издательство, как обычно впопыхах, заглянула Зоя. Она отослала в «Учительскую газету» статью о преподавателе математики в 157-й школе Смольнинского района Борисе Васильевиче Журавлеве (он образцово прививал ученикам высокую культуру ведения тетради, разъяснял, как успешнее решать задачу, учить теорему, составлять уравнение) и теперь сломя голову спешила в Кронштадт, где тоже есть примеры воспитания в учениках навыков умственного труда.

— Вернусь к вечеру, — сказала она. — У меня предложение: собраться у вас в номере, я в тесном кругу прочту свой рассказ об ученике, который опередил в знаниях кичливого учителя, и что из этого получилось. Идея такова: высокомерие, кичливость не украшают, не возвышают, а унижают человека.

— Остро, любопытно. Но почему ты просишь в «тесном кругу», а не в издательстве, не на очередном «понедельнике»?

— Да ну что ты, Борис-барбарис! Соберутся писатели… Стесняюсь! Не хочешь — не надо! — чуть обиженно бросила она.

— Сегодня что — суббота? Отлично! Встретимся вечером в нашем «салоне», — предложил я.

— Итак, договорились? Порядок! Не позже семи буду в «Астории»!.. Адье!

Я пригласил на этот час Аннушку и Александру Ивановну.

В конце дня позвонил Павел Лукницкий. Просил встречи. Ему, писателю-фронтовику, есть о чем рассказать.

— Со мной, если разрешите, хочет зайти к вам в «Асторию» мой коллега, военный корреспондент, литературный критик, коммунист с девятнадцатого года, Ефим Добин. Знаете его?

— Только заочно.

— Узнаете «очно»! Возражений нет?

— Разумеется, нет. Буду рад! Приходите оба часам к семи.

Мне было известно, что Добин в 1935 году работал ответственным редактором газеты «Литературный Ленинград». Как-то попался мне в руки тщательно составленный им сборник «Ленин и искусство». Других каких-либо трудов Добина, к сожалению, не знал. Предстоял, безусловно, увлекательный разговор.

Раньше всех пришла Аннушка. Помогла Вере по хозяйству: испекла на «чудо-печке» кекс. Александра Ивановна принесла коробку леденцов, букетик фиалок. Павел Лукницкий появился с бутылкой венгерского вина, привезенной из Будапешта. А Добин вручил мне в дар, предъявил, так сказать, «визитную карточку» — книгу «Ленин и искусство».

Небольшого роста, в штатском костюме, в моем примерно возрасте, но уже с седыми нитями в волосах, Ефим Семенович в первые же минуты нашей встречи произвел впечатление эрудированного литератора. После обмена мнением о делах писательских в Ленинграде он сообщил новость номер один: из Ташкента вернулась Анна Ахматова.

— Вскоре по приезде она пригласила меня к себе, — рассказывал Добин, устроившись на диване. — Вы понимаете, Борис Александрович, мою робость? Ведь между нами огромная дистанция, разница поколений, дальность круга, из которого я вышел. К вашему сведению, родина скромного литератора Ефима Добина — местечко Корсунь, на Киевщине, а она… боже мой!.. какой взор, осанка, какой нравственный ореол, ошеломляющий поэтический талант! В то же время — полная достоинства сдержанность, отвращение к декору, к внешним знакам писательского «сана», чем, к слову говоря, грешат некоторые из современных братьев писателей, обуреваемые гордыней своего таланта. Это — в скобках! — засмеялся Добин.

— А если «скобки раскрыть», Ефим Семенович? — как бы между прочим спросил я.

— Из данной категории «обуреваемых» полностью исключаю таких, как Николай Тихонов, Александр Фадеев, Всеволод Вишневский, Саша Прокофьев, Оля Берггольц… Ну, и еще ряд одаренных литераторов.

— И все же, — настаивал я, — кто «в скобках»?

— Не будем ставить точки над «и». Как сказал Маяковский, «и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид»! — уклончиво ответил Добин. — При всем том, и тем не менее, я отважился задавать Анне Андреевне вопрос за вопросом: о поездке ее до революции за границу, о новых стихах, о самочувствии после возвращения из эвакуации… Вы, конечно, разумеете, что делал я это с точки зрения сугубо эгоистической, не скрою! У меня, видите ли, в задумке книга о поэзии Анны Андреевны.

— Учтем! — многозначительно произнес я. — Где же все-таки Зоя Ивановна? — вопросительно взглянул на Веру.

— По-видимому, задержалась. Журналистка! И то, и другое надо узнать.

— Простите, отвлек вас от темы нашей беседы. Дело в том, что должна прийти Зоя Ивановна Матусевич — корреспондент «Учительской газеты», и прочитать нам свой любопытный рассказ.

— Женщины имеют привычку опаздывать на свидания! — иронически заметил Лукницкий. — Мне тоже довелось навестить Анну Андреевну. Но мой визит состоялся еще в августе сорок первого. Лицо у нее было строгое, гневное. В те дни она шила мешки для песка (их укладывали в траншеи — убежища), гасила на крыше дома «зажигалки», носила через плечо противогаз, как боец противовоздушной обороны. Ахматова всей душой была вместе с ленинградцами. Знаменательно: чувство одиночества и скорби, владевшее ею до последней поры, сменилось мужеством, патриотизмом. В ней произошел явный перелом.

— Тогда же родилось так непохожее на обычный ахматовский стих четверостишие: «Вражье знамя растает, как дым, правда за нами, и мы победим!» — подсказала Александра Ивановна. — Или ее знаменитая «Клятва», помните? «И та, что сегодня прощается с милым, — пусть боль свою в силу она переплавит. Мы детям клянемся, клянемся могилам, что нас покориться никто не заставит!» Как видите, скорбь и боль тут совсем иного порядка.

— Точно, точно, Александра Ивановна! — согласился Лукницкий. — Ахматова не хотела покидать осажденный Ленинград.

— Заставили, настояли, она не вынесла бы пыток блокады, — подхватил Добин. — Анна Андреевна возвратилась на самолете, через Москву, в светлые дни Победы. У меня тут несколько строк из свеженаписанного ею стихотворения «С самолета».

Добин вынул листок бумаги. Прочитал:

И весеннего аэродрома

Шелестит под ногой трава.

До́ма, до́ма — ужели дома!

Как все ново и как знакомо,

И такая в сердце истома,

Сладко кружится голова…

В свежем грохоте майского грома —

Победительница Москва!

— Действительно, другая Ахматова! — заметил я. — Где же, черт побери, Зоя? Сама, можно сказать, затеяла нашу сходку и куда-то провалилась! Сядем, может, за стол?

— Нет, нет, надо подождать, — возразила Вера.

— А я вспоминаю Ахматову тридцать девятого года, — сказала Аннушка. — В «Литературный современник» молнией прилетела весть: на встрече с писателями Сталин спросил об Ахматовой — где она, почему не печатаются ее стихи?.. В редакции всполошились: «Где Ахматова? Разыскать быстрей!» Я сказала, что живет она в «Фонтанном доме», найти легко, пошлите меня. И вот иду, трепещу (увижу Ахматову!). По дороге купила букетик фиалок, точно такой, как ты сегодня принесла, Сашенька. Бесконечно длинный темноватый коридор. Стою перед дверью в нерешительности. Наконец собралась с духом, постучала. Вошла. На меня пахнуло чем-то старинным, петербургским, затхлым. Комната большая. В углу — икона, перед ней — вазочка со свежими розами. Анна Андреевна полулежала с папиросой во рту на древнем стильном диване, в «бывшем» японском халате (он весь уже полинял), лежала какая-то царственная, ну просто богиня поэзии, спустившаяся с Олимпа!.. Дымок обвивал ее челку на лбу. Анна Андреевна строго посмотрела на меня: что за птичка такая прилетела?.. Я представилась, поднесла букетик, извинилась: «У вас такие чудесные розы, а я… фиалки». Она улыбнулась: «Розы принес мой друг художник Иогансон». Я пришла к вам, говорю, не потому, что мечтала увидеть вас, но… в нашем журнале хотят поместить ваше стихотворение, какое дадите. Она изумленно приподнялась на диване. «Стихи? Мои?.. Я последнее время никому ничего не давала и не даю!»

— Ахматова тогда занималась переводами, — пояснил Лукницкий. — Тридцатые годы вообще были для нее драматическими.

— Да, знаю, — подтвердила Аннушка. — Мы долго беседовали. Я рассказала о моей сложной личной жизни, о том, как люблю поэзию. Анна Андреевна смягчилась: моя исповедь пришлась ей по душе.

— Она же подарила тебе книгу с автографом! — заметила Александра Ивановна.

— Сашенька, не забегай вперед… На мою просьбу что-нибудь прочитать она сняла с полки томик стихов Пастернака. Комната наполнилась музыкой слов. На слух — прекрасно, но, честно признаюсь, смысла многих строк не воспринимала. «Свое, свое, пожалуйста!» — умоляюще попросила я. Она с минуту задумалась. «Ну хорошо. Прочту вам «Последний тост». Это стихотворение я посвятила своему прежнему мужу, профессору Пунину. Оно нигде не публиковалось… Кстати, Пунин живет здесь же, его квартира в конце коридора. Вроде как вместе… в то же время отдельно, совершенно отдельно. У него семья, а я… я одинока!»

Послышался дробный стук в помер. Аннушка прервала рассказ.

Я обрадованно вскочил:

— Наконец-то Зоя!

Открыл дверь. На пороге — обеспокоенная Зайка.

— Мама у вас?

— Пока нет. Ждем.

— Я страшно волнуюсь. Так долго ее нет!

— Вероятно, задержалась в Кронштадте, — сказала Вера. — Мама — не иголка в стоге сена, найдется!.. Будешь пить с нами чай?

— Спасибо, не могу. Мама вернется, а ключи у меня…

Зайка ушла.

— Ох, эти очумелые от работы мамаши! — сказал я, вернувшись к гостям. — Простите, Аннушка. Продолжайте.

— Значит… «Последний тост»… А на самом деле, что могло случиться с Зоей Ивановной? — всполошилась Аннушка. — Не позвонить ли, Веруша, в Кронштадт?

— А куда? Где она там — мы не знаем. Короче говоря, Зоя — журналистка и этим она права!.. Слушаем!

Аннушка вернулась к прерванному рассказу:

— Ахматова читала медленно, растянуто, жестко:

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью.

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что бог не спас.

— Слышали? — спросил Лукницкий. — Теперь сравните эти строки с «Клятвой». Какая эволюция!

— Она передала мне стихотворения «Маяковский», «Цезарь и Клеопатра», — говорила Аннушка. — Мы их, конечно, тут же в журнал!.. Потом я встречалась с Анной Андреевной довольно часто. Летом сорокового года она подарила мне книжку стихов и надписала: «Милой Анне Максимовне в знак благодарности и сердечной приязни, Ахматова. 26 июля 1940».

…Зоя так и не пришла.

На другой день в издательство позвонила Зайка. «Мамы все нет!» — со слезами в голосе сообщила она.

Тут я уже не на шутку струхнул. Начал розыск. Позвонил в несколько кронштадтских школ. Ответ один: «Ее у нас не было».

— Если с человеком несчастье на улице или на транспорте, то куда его доставляют? — на всякий случай я осведомился у Эмилии.

— В больницу имени Куйбышева.

Звоню. Спрашиваю. Отвечают:

— Матусевич? Зоя Ивановна?.. Минуточку… Да, у нас. В морге.

Я вышел из-за письменного стола шатаясь, а что дальше — не помнил.

Очнулся на диване. Компресс на лбу.

— Слава богу! — вздохнула Аннушка.

— Что такое?.. Почему у меня тряпка на лбу?

— Обморок, — пояснила Эмилия.

— Вы… вы что-то узнали? — наклонилась ко мне Александра Ивановна.

— Зоя… в морге… — с усилием проговорил я.

— Ах!..

Все трое отшатнулись.

Весь разбитый, я поднялся с дивана.

— Где эта больница?

— Одного не пущу! Ни в коем случае! — запротестовала Аннушка.

— Нет! Один, только один!.. Никого… никого больше… Вере пока ни слова… — с трудом выдавливал я из себя каждое слово.

Вышел с бьющимся сердцем из подъезда. Куда идти?.. Был словно в бреду.

Спросил у прохожей женщины. Она объяснила.

Вскочил в автобус.

Морг…

Трупы укрыты простынями.

Откинул одну, другую, третью, четвертую…

— Зоя?! — вскричал я. — Зоя!.. Да как же так?!

Упал на колени.

— Что же ты наделала, Зоя, Зоенька?!

Рыдая, стал целовать мертвое лицо.

— Милая моя… Неправда!.. Это все неправда!.. Это не ты, не ты… Она живая, живая! — выкрикнул я. — Теплая…

Смотритель мрачно сказал:

— Холодная она… Ваши губы теплые…

В милиции узнал: Зоя шла по тротуару улицы Жуковского, по мостовой несся тяжелый грузовик, вдруг отказало рулевое управление, машина на полном ходу влетела на тротуар, ударила в спины идущим трем женщинам (в том числе Зое) и врезалась в витрину магазина.

— Смерть мгновенная, — пояснил старший лейтенант.

Были похороны. Было кладбище. Были взволнованные речи у открытой могилы. Были рыдания… Что-то говорил и я, говорил сквозь слезы, несвязно…

«К чему эти воспевания? — думалось мне, когда после кладбища мы поехали на поминки. — Зоя их не слышала. Добрые слова надо высказывать людям при их жизни, а не после их смерти».

Вот и квартира… Вот комната, та самая, где Зоя кормила «Бориса-Барбариса» в первый день моего приезда из Москвы в Ленинград… Комната, притихшая в скорби… В полуобморочном состоянии Зайка…

В коридоре на веревке сушилось выстиранное Зоей белье…

VI

В издательство пришел Виссарион Саянов.

С первых дней редактирования полностью законченного им романа «Небо и земля» (первая часть вышла в 1935 году) мы подружились. Душевное богатство Виссариона Михайловича пленило меня. Человек больших знаний, неподдельно искренний, склонный к шутке (как он заразительно смеется!), поэт, прозаик и критик. Таланта не занимать! А критик Саянов — как бы это сказать? — со своей «стрункой», что ли. Он берет под микроскоп язык литературы, художественную деталь, не перестает подчеркивать в своих статьях и выступлениях высказывание Горького: «Слово — одежда всех фактов, всех мыслей». Он резко осуждает тех «знатоков» стилистики, которые вырывают из текста отдельные слова, выражения, фразы, не считаясь с тем, что произведение имеет свое стилистическое единство… Хочется слушать и слушать Саянова, когда он рассказывает о своих встречах с Горьким, о письмах Алексея Максимовича к нему в 1930 году, когда Виссарион работал в журнале «Звезда».

Передавая мне роман «Небо и земля», Саянов как бы раскрыл двери в свою творческую лабораторию. Оказывается, этот роман он задумал в конце двадцатых годов, скрупулезно изучал материалы о первых русских летчиках, не раз летал с авиаторами над просторами России, встречался с ветеранами авиации двадцатых годов, жившими в Ленинграде, — Яковом Седовым, Иваном Тироном, с них написал образы своих героев Быкова, Тентенникова, Победоносцева… «У меня они обычные работяги воздушного океана, — пояснял Саянов, — никаких особых подвигов не совершают, но каждый обладает, мне представляется, огромным резервуаром духовной и физической силы, в нужную минуту становится подлинным героем. А второстепенные фигуры — в глубине романа. Соблюдаю «Закон симметрии и равновесия». Если ты оное тоже усмотришь, значит — удалось!»

Переступив порог кабинета, Саянов швырнул полевую сумку на ближайший стул, по обыкновению распахнул объятия. Все еще в военной форме, мешковато сидящей на его слегка неуклюжей фигуре, он чуть осевшим голосом приветствовал:

— Здравствуй, дорогой мой!

— Добрый день, Виссарион!

Сели на диван.

— Все путешествуешь?

— Не говори!.. Ну что с моим романом?.. Курить можно?

— Сделай одолжение. «Небо и земля» отредактированы и ждут автора.

— Тут как тут! Вчера опустился с неба на землю: прилетел из Берлина. — Он затянулся папиросным дымом. — Надеюсь, все в порядке? Или что-то надо подправить?

— Одно замечание.

— Именно? — насторожился Саянов.

— У тебя в романе, мне сдается, много… коньяка! — на полном серьезе заметил я.

— Что, что-о?

— Коньяка, говорю, много!

— Вот те на!

— Твои летчики на протяжении пятисот страниц выпивают по меньшей мере бутылок двадцать коньяка!

— Ха-ха-ха-ха-ха!.. Ну и уморил ты меня, Борис. «Много коньяка»!.. Не унюхал, а? Честное слово, не унюхал!. Виноват! Ха-ха-ха-ха!.. — Смех его унесся за стены кабинета. — Дай-ка, дай-ка сюда рукопись! Где ты откопал у меня «винный склад»?

Саянов, подняв очки на лоб, просматривал страницы романа с моими «птичками», крутил головой, похихикивал.

— Н-да-а-а… Что же, вычеркну бутылочек пятнадцать, устраивает? Ха-ха-ха-ха!

— Никакого ущерба произведению не причинишь, а наоборот!

— Завтра верну рукопись, «отрезвлю» ее!.. Но у меня к тебе еще важный разговор, оч-чень важный!

— Слушаю?

— В Ленинграде живет замечательная женщина. Зовут ее Ольга Константиновна Матюшина.

— Матюшина?.. Что-то знакомая фамилия… А, это я видел акварели художника Матюшина, вспомнил! Они произвели на меня неизгладимое впечатление.

— Михаил Васильевич Матюшин — ее покойный муж, был профессором Академии художеств.

— Вот оно что!

— Сама же Ольга Константиновна в молодости работала в марксистском кружке, в издательствах «Вперед», «Жизнь и знание»… Ей сейчас уже шестьдесят. Матюшину знали Крупская, Горький. Дружила она с Маяковским. Но не в том суть! В блокаду она потеряла зрение. Произошло это от близкого разрыва бомбы. Старая женщина как бы замкнулась в своей раковине и — подумай! — слепая пишет картину!

— Что ты говоришь?!

— Как ухитряется — ума не приложишь! Но пишет, пишет!.. До меня дошли слухи, что даже заканчивает какую-то повесть!

— Невероятно!

— Прояви усердие, разыщи ее. Ежели все это так, а меня заверили, что именно так, узнай про оное произведение, коль подойдет к профилю издательства — выпусти! Сделаешь доброе дело. Книга же слепого автора станет несомненной заслугой «Молодой гвардии»!

— Спасибо за информацию.

— Ну, двинулся!

Он впихнул рукопись в сумку, буркнул себе под нос: «Хм! Не унюхал!», пожал мне руку, ушел.

Вслед за Саяновым в кабинет вошла Александра Ивановна.

— Борис Александрович! Хочу вам сообщить потрясающую версию!

— Весь внимание!

— Речь идет о некой Ольге Константиновне Матюшиной.

— Вы что, сговорились с Виссарионом Михайловичем?

— Не понимаю.

— Он только что говорил мне о ней.

— Правда?! Вы все знаете?

— Не все, разумеется. Но то, что она пишет картины и даже какую-то книгу — знаю.

— Да! Автобиографическую повесть! Названия еще не нашла, но больше половины уже написала. Я прочла. Матюшина изображает повседневный быт блокированного Ленинграда с трагической силой, безыскусственностью, простотой, показывает величие, красоту людей. В повести торжествует мысль: советский человек не может умереть побежденным!.. Скажу вам по правде: будет светлая, жизнеутверждающая повесть! Ее надо издать, непременно издать!.. Ольга Константиновна спрашивает, когда вы сможете ее принять.

— Никогда и ни за что…

— Борис Александрович?! Разве можно так?!

— Повторяю: никогда и ни за что не позволю пожилому незрячему автору, даже с двумя поводырями, приезжать в издательство. Мы к ней должны ехать, а не она к нам!.. Сейчас же едемте! Откладывать не надо… Где она живет?

— На Петроградской стороне, Песочная улица!

— Скажите Эмилии — пусть купит цветы, какие получше.

— Зачем? У Матюшиной не дом, а дача, вот увидите! Много зелени, цветов!

— Так это ее цветы, а мы привезем свои, как знак нашего уважения. Ей будет приятно. Сразу же захватим авторскую карточку, бланк договора. Раз вы читали, одобряете, верю вам. Да и Саянов заинтересованно говорил о Матюшиной… Аннушка тоже поедет с нами!

…Деревянный двухэтажный дом с решетчатым забором, старыми почерневшими воротами, весь погруженный в разросшийся сад, походил на старинную небольшую усадьбу. Воздух был напоен запахами цветов… Во дворе нас встретила тишина. Ее пронизывало лишь щебетанье птиц. У крыльца, под дубом, сидела на стуле Матюшина — низенькая, седая.

— Ольга Константиновна, к вам из «Молодой гвардии»! — громко объявила Александра Ивановна, подошла к ней, обняла, сунула в руки букет.

— Большое спасибо, голубушка!.. Никак, сирень?

— Персидская. Знакомьтесь с товарищами!

Матюшина поднялась. Луч солнца скользнул по ней. С нескрываемым любопытством я смотрел на эту женщину с сухими морщинами на щеках.

Александра Ивановна представила меня и Аннушку.

— Неожиданно как!.. Очень признательна вам, товарищи!.. Прошу в мои палаты… Нет, сначала осмотрите мой земной рай.

От ворот, далеко вдоль дорожки, тянулись цветочные клумбы. Вблизи дома — грядки с зеленым луком, укропом, редиской. Под окном рос высокий серебристый тополь.

— У тополя мы срубили боковые ветки, — пояснила Ольга Константиновна. — Много тени падало на цветы. Зато видите?.. его кудрявая головушка — над самой крышей. «Концертный зал»!.. Птицы в нем с самого раннего утра без устали заливаются… А здесь вот… отойдемте к дорожке!.. здесь росла рябина. Осенью на ней горели огоньками чудесные рубиновые гроздья. Однажды, когда выпал обильный снег, ко мне пришел Маяковский, залюбовался рябиной. По-мальчишески разбежался, подпрыгнул раз, другой — не достал. Я смеялась: «Не вырос, Владимир Владимирович! Плохо натренирован!» Он улыбнулся, отошел в сторону, вернулся с палкой, нацелился и сбил две кисти. Засунул в рот горсть мерзлых ягод. Лицо озорное, довольное… Пришлось в блокаду рябину — под топор. Не на чем было вскипятить воду умирающему соседу. Вспомню, и думается, что убили мы не дерево, а живое существо. Не говорю уже о том, что рябина была связана с памятью о Владимире Владимировиче…

По круглой шаткой лестнице мы поднялись на второй этаж. Матюшина переступала по ступенькам, держась за перила. Аннушка взяла ее под руку.

— Слыхал, Ольга Константиновна, что вы, несмотря на потерю зрения, занимаетесь живописью?

— Видите ли, Борис Александрович… У меня поражена центральная часть сетчатки. Периферией научилась на мгновение видеть. Меня, признаюсь, охватило мучительное чувство одиночества. Но вдруг с непостижимой, с какой-то фатальной силой потянуло к живописи. Поняла: она — в моем сердце… Разложила краски, наколола бумагу. Вода, кисти — под рукой. Память хранила как бы ненаписанный этюд. Начала работать. Чувствовала: хорошо блестят на солнце желтеющие листья, розовеет ствол березы… Приметы осени… Пройдемте, пожалуйста, сюда.

Мы вошли в бывшую мастерскую Михаила Васильевича. В ней неизменно витал дух творчества: черный резной мольберт, на нем — матюшинская «Осень», около — палитра, кисти, пиала с водой.

— Взгляните на полотно! — Ольга Константиновна протянула руку в сторону мольберта. — Скажите… только откровенно, без всякой скидки: что-нибудь получилось? Не мазня, нет? — пытливо задала она вопрос.

И внезапно отшатнулась, выпрямилась. Быть может, в этот миг внутренней драмы ей зримо привиделся Михаил Васильевич — в широкой рабочей блузе стоящий у мольберта. Акварельные, словно светящиеся душевностью и поэзией краски рождали, скажем, сказку Летнего сада. Быть может…

— Прекрасная картина! Зеленая полоса на синем небе — чудесно! — восхищалась Анна Максимовна. — Солнце играет в траве…

— Все окрашено лирическим чувством, — добавила Александра Ивановна.

— Смотрите: очень явственно перебегают тени по листьям, — подчеркнула Анна Максимовна. — Золотисто-розовая гамма… Просто слов не нахожу, насколько чудесно!

— Спасибо… — едва слышно проговорила Матюшина.

— Вы играете? — спросил я, увидев в углу пианино.

— Нет. Это Михаил Васильевич… Он был художником и музыкантом. Обладал, скажу вам, замечательной техникой, непринужденностью игры. У него как бы сами звуки лились из-под пальцев!.. Он любил говорить, что музыка помогает лучше понимать живопись, а живопись — музыку… После его кончины клавиши замерли… Александра Ивановна! Знаю, вы играете. Сядьте, голубушка, за пианино!

— Да я давно не подходила к инструменту. Но отказать вам не могу… Попытаюсь из «Времен года» сыграть «Лето».

Пианино было ненастроенным. Все же развернувшийся мир созвучий покорял, музыка уносилась через открытое окно в сад, навстречу белой ночи. Матюшина слушала, закрыв ладонью глаза.

Умолк Чайковский… Ольга Константиновна сидела в плену мыслей. Нужно было разорвать тягость молчания.

— Вы пишете повесть? — спросил я.

Матюшина отняла руку от глаз.

— Пишу… Трудновато пишется… Отважилась сесть за книгу… Голова пухла от накопившихся фактов, мыслей. Возник процесс своеобразного самоотравления, честное слово! Надо было все пережитое, все, что было прочувствовано — немедленно на бумагу. Просить кого-нибудь записывать было стыдно. Дай, думаю, сама. Не выходило! Слова лезли одно на другое. Тогда я вырезала тонкую черную полоску, накладывала ее на бумагу, после написанной строчки. Чуть перо залезет высоко, оно натыкается на полоску, соскальзывает с нее, и строки таким образом выравниваются…

Александра Ивановна сказала, что мы намерены издать повесть, и предложила сейчас же подписать договор.

Матюшина радостно испугалась:

— Со мной? Договор?.. Да вы шутите, наверно…

— Вполне серьезно! — подтвердил я. — С этим приехали к вам. Александра Ивановна — ваш редактор… Ну, зачем слезы, Ольга Константиновна?.. Не надо, не надо. Все будет хорошо.

Аннушка и Александра Ивановна успокоили ее, дали подписать договор.

Мы собрались уходить. Матюшина не отпускала.

— Нет, нет, и слышать не хочу! Будем пить чай… знаете из чего?.. Из блокадного «голубчика»! (Так она называла медный бачок, долго хранящий горячую воду.) Прошу, прошу вас, голубчики, к моему «голубчику»! — У нее вырвался воркующий смешок.

Только в позднем часу мы ушли от Матюшиной, из ее безмолвного земного рая.

Поехали в центр Ленинграда, к Аничкову мосту. На нем должны были устанавливать на прежнее место коней Клодта.

— Она же мучается словно на каторге! — сказала Аннушка в автобусе. — Надо бы в помощь ей пригласить для записи литературного секретаря. Будет стоить нам недорого, зато рукопись получим в десять раз быстрее!

— Так и сделаем! — согласился я. — Если Москва не разрешит по соображениям финансовым, оплатим секретаря за счет моего оклада.

— Почему вашего? — возразила Александра Ивановна. — Все понемногу сложимся. Отредактирую я быстро.

У Аничкова моста, на пересечении Невского проспекта с рекой Фонтанкой, под белесым небом сгрудились сотни людей. В окнах всех окружающих домов — люди. Даже на крышах — люди. Ленинградцы встречали своих черных любимцев. Медленно вступала в свои права белая ночь с ее величавым спокойствием.

Мощный трактор тянул платформу с первой бронзовой группой: человек, припав к земле и намотав на руку веревку, пытается сдержать поднявшегося на дыбы ретивого коня. Воскресли кони! Вылезли из «могил», очистились от земли, технического вазелина и теперь торжественно, под крики «ура», аплодисменты, возвращались на круги своя. Первая группа вознеслась на пьедестал.

На углу Невского обрисовалась знакомая фигура. Вгляделся. Иванов!

Пробрался к нему сквозь плотную людскую заграду.

— Всеволод Николаевич, здравствуйте!

— Привет, привет, товарищ Дьяков!.. — Он озабоченно смотрел по сторонам. — Что-то не видно кинооператоров?.. Следовало бы зафиксировать для истории… О! Уже вторую тянут.

Другая группа: укротитель изо всех сил натягивает корду, сдерживая порыв красивого, сильного коня.

— Жизнь неоспоримо возвращается! — бодро сказал я.

— Она никогда от нас не уходила! — У Иванова вид усталый, синяки под глазами. — В самые трагические дни блокады не обрывалась песнь о жизни! Смотрю вот на бронзовых коней… Символ мощи страны! Может, кто-нибудь оспорит мое сравнение, но я… В моем воображении рисуется могучая страна, никому не сдержать ее порыва вперед и вперед! На дыбы, если кто попытается «оседлать»! Всех врагов — под копыта и — вперед!

— У вас, Всеволод Николаевич, боевой поэтический настрой!

— Сие полагается комсомольскому вожаку.

— Вы же теперь в горкоме партии.

— Был.

— А разве…

— Уезжаю из Ленинграда. Переводят вторым секретарем ЦК комсомола, — почти скороговоркой произнес он.

— Вот те раз!

— Веление партии… Пришел проститься с конями Клодта.

— Стало быть, расстаемся?

— Увидимся!.. Гора с горой не сходятся, а человек с человеком… Хотя теперь горы смыкаются, моря сливаются!

Я тихонько стушевался и — быстро к своим спутницам.

— Новость, товарищи: Всеволод Николаевич Иванов — второй секретарь ЦК ВЛКСМ!

— Что ж, дорогу молодежи! — весело проговорила Аннушка.

— В гору идет, — заметила Александра Ивановна.

— По-моему, не очень охотно… Александра Ивановна! Что, если предложить Матюшиной назвать повесть — «Песнь о жизни»?..

Эмилия принесла ценное письмо из Москвы.

Вскрыл пакет.

— Распоряжения будут? — спросила она.

— Попросите Анну Максимовну.

— Уехала к Матюшиной. Кстати, секретарша Матюшиной — милая девушка, отличная стенографистка — попросила писчей бумаги. Выдала целую пачку.

— Правильно сделали. Пусть зайдет ко мне Жуков.

— Он повез в «Володарку» рукопись Саянова.

— «Вся медицина разбежалась!» Ну хорошо, подожду.

В пакете был приказ издательства о повышении в должности Анны Максимовны: теперь она — заместитель директора. И еще — две рекомендации для моего перевода из кандидатов в члены ВКП(б): Близненкова и Тюрина.

Я позвонил на квартиру Матюшиной.

— Здравствуйте, Ольга Константиновна!.. Как работается?

— Отлично! Ваше предложение, Борис Александрович, приняла. Именно «Песнь о жизни»!

— Не подбросить ли вам деньжат в счет шестидесяти процентов? Вы не стесняйтесь.

— Нет, нет, спасибо. Через две недели сдам рукопись.

— Рад слышать!.. Анна Максимовна у вас?.. Будьте любезны ее к телефону. А вам от всей души желаю успешно завершить повесть… Аннушка? Скорей приходите! У меня для вас приятное сообщение.

Она восприняла приказ издательства смущенно, со скрытой взволнованностью.

— Это все вы, знаю… Надеюсь справиться.

— Не сомневаюсь!.. Вот незадача у меня…

— Что такое?

— Близненков и Тюрин прислали рекомендации… Нужна третья… Ее написала Зоя Ивановна. Но сейчас… Никак не могу смириться с гибелью Зои! Чуть ли не каждую ночь вижу во сне, как она роет окопы под Сталинградом, ходит со мной по Ленинграду… Что ж, поеду в Москву, к Филиппу Наседкину. Он знает меня давно, я его — тоже.

— Никуда вам не надо ехать. Третью рекомендацию дам я!

…Партийное собрание в типографии отделения «Правды».

Потом — бюро Смольнинского райкома партии.

Я — член ВКП(б)!.. Раскрыта новая страница жизни!

И на собрании, и на бюро райкома я не волновался, как тогда в Москве, в «Молодой гвардии», во время приема меня в кандидаты партии, был уверен, спокоен. Ведь всего себя, все силы, способности во все годы своей работы в партийной печати я отдавал партии, всегда считал себя беспартийным большевиком.

Воздух Родины, думал я, весь пропитан торжеством победы, долгожданным миром: клади винтовку, берись за лопату.

Вдруг… война с Японией! Самураи отказались капитулировать (урок Гитлера не пошел впрок!), продолжали военные действия против Соединенных Штатов Америки.

6 августа американский летчик Поль Тиббетс сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу колоссальной разрушительной силы.

9 августа СССР, верный своему союзническому долгу, принял предложение союзников и объявил себя в состоянии войны с Японией.

В тот же день, 9 августа, несмотря на то что Красная Армия, преодолевая сопротивление врага, штурмом овладела городами Маньчжурия и Чжалайнур и Квантунская армия японцев дрогнула, откатилась под нашими ударами в глубь японской территории, дни самурайских вояк были сочтены, США тем не менее вновь нанесли еще более сильный атомный удар по крупному промышленному центру и порту японцев Нагасаки. В двух городах хищнически уничтожены сотни тысяч ни в чем не повинных людей, разрушены все до одного здания, сметены улицы, площади… «К чему такая чудовищная жестокость, — размышлял я, — когда и без того Красная Армия своею мощью подвела Японию к ее последней черте?!»

Действительно, Квантунская армия подняла руки вверх. 3 сентября Япония подписала акт безоговорочной капитуляции. Этот день наше правительство объявило праздником Победы над Японией.

После митинга я вернулся в издательство.

Вошла встревоженная Эмилия.

— Звонила из «Астории» дежурная администраторша. Вере Александровне плохо…

Часть четвертая

Звездный свет

Первая глава

I

Уверенные шаги четвертой пятилетки.

Возрождаются шахты Донбасса, Днепрогэс, Запорожье…

В Сталинграде встают из руин три старших брата индустрии: Тракторный, «Красный Октябрь», «Баррикады».

По призыву ЦК ВЛКСМ комсомолия шефствует над возвращением к жизни разрушенных дотла Сталинграда, Воронежа. «Это же колыбели моего творчества!»

В Свердловске, Львове, Новосибирске и других центрах Советского Союза возникают стройки новых электростанций, заводов…

Переживает второе рождение и Ленинград. Кажется, еще вчера Нева спала под белым одеялом, а уже сегодня пробудилась, сине улыбнулась, в ее разводьях — светлая полая вода: весноводье 1946 года. В порту оживают причалы, склады. Город в строительных лесах. Невский проспект и набережные на всем протяжении выглядят огромнейшими реставрационными мастерскими: не сосчитать, сколько зданий сверху донизу переплетены веревочными канатами, обвешаны люльками, в них покачиваются штукатуры, маляры, каменщики, плотники (одни женщины!), их руки послушно «играют» лопатками, кистями, молотками, вдоль стен поднимаются, опускаются ведра, носилки с грудами кирпича, подтягиваются бадьи с цементом.

С какой радостью трудятся люди!

На Магнитогорском металлургическом сталевар Костя Алексеев сварил за месяц двадцать четыре скоростных плавки! Такого еще не добивался ни один рабочий ни на одном мартене за все пятнадцать лет существования Магнитки!

На Ленинградском «Большевике» бригада сталевара Георгия Козлова сняла с каждого квадратного метра пода печи 13,4 тонны металла: всесоюзный рекорд по выплавке легированной стали!

Мастера скоростных плавок на ленинградском Кировском за сутки выплавили на мартеновской печи № 3 около двухсот тонн стали!

Ширится движение за скоростные методы работы и в деревне: неизменно пополняются шеренги трактористов-тысячников и пятисотников.

Какая впечатляющая панорама трудовой жизни! Моя воскресшая страна, моя любовь, мое счастье!

В «Молодой гвардии» тоже весеннее настроение. Все колесики издательской машины вертятся бесперебойно. Книжная витрина заставлена выпущенными новинками. Последняя — «Конан-Дойль. Рассказы о Шерлоке Холмсе». Телефоны не умолкают. Звонят и приходят авторы; полиграфисты торопят со сдачей рукописей в производство; книготорг сетует, что мал тираж «Шерлока Холмса»; озабоченно справляется из Москвы Близненков: «Как идут дела?» Каждый раз отвечаю: «Нормально».

Жуков приносит сигнальный экземпляр романа Саянова «Небо и земля».

— Неплохо, а?.. Переплет — седьмой номер, — хвалится он.

— Отлично! Порадуем автора.

— По скоростному методу работаем!

— Вижу! Что в семье?

— Благополучно. Спасибо.

— А мою Веру Александровну придется, видимо, класть в лечебницу на исследование. Дважды был гипертонический криз.

— Она чересчур близко все к сердцу принимает!

— Что поделаешь! Говорят, жена — великая воспитательница мужа!

Неожиданный звонок из Ленгорсовета:

— Приходите за смотровым ордером. Вам выделена двухкомнатная квартира на Суворовском проспекте.

Звоню Вере. Она несказанно рада.

Не успел переговорить с женой, как телефонируют из горкома ВЛКСМ: «В пять вечера по «вертушке» будет звонить вам секретарь ЦК комсомола Михайлов».

«Что-то необычное, сверхсрочное, раз по правительственной связи», — взволновался я.

В горком комсомола приезжаю за полчаса до назначенного времени.

Резкий телефонный звонок. Снимаю трубку:

— Слушаю!

— Дьяков?.. Михайлов. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Николай Александрович!

— Который час на ваших?

— ?? Пять минут шестого.

— Успеете на поезд. Завтра в двенадцать — бюро. На повестке ваш вопрос, вернее о директоре отделения «Молодой гвардии».

— А… что такое?

— Не опаздывайте. Прямо с вокзала — в ЦК. До свиданья!

Я обескуражен… Где-то, значит, прокол. Но где?.. Может, в курсе заведующая отделом пропаганды горкома? Спрашиваю технического секретаря:

— Товарищ Октябрьская у себя?

— Она в Москве.

— В Москве-е? Когда же уехала? Позавчера с ней говорил.

— Позавчера и уехала. Срочно вызвал товарищ Иванов.

— Совещание или что другое?

— Фаина Сергеевна вскользь сказала, что вроде бы по делам «Молодой гвардии» или по журналу «Костер». Точно не помню.

— Гм! Ин-тэ-рэ-сно! — проскандировал я.

Спешу в «Асторию», пихаю бумаги в портфель, поглядываю на часы.

Вера нервничает.

— Не волнуйся, — уверенно говорю я. А у самого голова кругом. — Не то повторится криз.

— Типун тебе на язык!.. Не могу быть спокойной. Неизвестность томит, пугает… Что может быть, ты подумал?

— За мной никаких грехов… Единственный упрек — не вовремя выпустили рассказы о Шерлоке Холмсе… Так мы не своевольничали, издание одобрено, утверждено в плане.

— Утвердили, а потом опомнились. Ты в ответе!

Чтобы успокоить Веру, пускаюсь в нарочитую веселость:

— Ничего страшного. Нададут тумаков, ну и что?.. Хо, хо! Шкура у меня дубленая, а сердце закаленное!.. Эх, Веруха-дуруха!..

II

Москва. ЦК комсомола. Широкая лестница на второй этаж.

Вхожу в продолговатый кабинет Котова.

— Михаил Иванович, зачем я понадобился на бюро, не знаешь?

На меня он не смотрит, а устремляет карие со светлячком глаза в бумагу. Спрашивает:

— У тебя в отделении все благополучно? С книгами, с кадрами?

— Вроде бы…

— Прости, готовлю спешный документ.

Котов проводит рукой по гладким русым волосам, зачесанным назад. Строчит по бумаге быстро, перо скрипит.

«Знает, но набрал в рот воды, не хочет первым преподнести горькую пилюлю… Или это дипломатия на тараканьих ножках?..»

Захожу к Пенкину.

— Знаешь, зачем меня вызвали?

— Знаю, что вызвали, но почему — понятия не имею!

— Котов молчит, ты не в курсе… Странно!

Двенадцать часов.

Появляюсь в приемной Михайлова.

За секретером, до предела пунктуальный, исполнительный, по-военному подтянутый помощник Михайлова Вася Поляков. Он кивает на дверь кабинета:

— Проходи, товарищ Дьяков. Тебя ждут. Опаздываешь на полминуты.

Михайлов и Иванов — за столом заседаний. Здороваюсь. Приглашают садиться.

— Бюро было вчера поздно вечером, — говорит Михайлов. — Ваш вопрос решен. Придется покинуть издательство.

— За что… Николай Александрович?! У меня все в порядке.

— Потому и придется, что все в порядке.

— Не понимаю…

— Переводим вас из Ленинграда в аппарат ЦК заместителем заведующего отделом пропаганды. Дела передадите товарищу Октябрьской. С ней обо всем договорено.

— Чем скорей, тем лучше! — добавляет, пряча улыбку, Иванов.

Я немею.

— Вы что, не согласны? — задорно спрашивает Всеволод Николаевич.

— Решение бюро состоялось, согласовано с ЦК партии, — поясняет Михайлов. — Так что, товарищ Дьяков, готовьтесь к новой работе.

— Николай Александрович!.. Всеволод Николаевич!.. Вы понимаете… для меня это… В Ленинграде… дают квартиру на Суворовском проспекте…

— В Москве тоже получите квартиру, — заверяет Михайлов. — Вы быстро и хорошо наладили ленинградское отделение, нужно теперь и тут помочь. Будете курировать «Молодую гвардию», комсомольские журналы. Их у нас хватает. В издательстве сейчас трудное положение: Близненков, собственно говоря, остался один, Тюрин — на загранработе, в журнале «Проблемы мира и социализма» главного редактора еще не подыскали.

— Если есть решение, то что же?.. Я — солдат! Приказ партии — закон! Приложу все старания…

— Мы тоже так думаем! — Иванов кивнул головой. — «Сейте разумное, доброе, вечное…» О деталях работы вас проинформирует Котов. Зайдите в управление делами, обговорите все о житье-бытье, оформляйтесь в отделе кадров, завтра же — в Ленинград, передавайте дела и быстрей в Москву. Возможно, товарищ Октябрьская на какое-то время задержится в горкоме комсомола, так вы пока поручите руководство своему заместителю.

Сбегаю на второй этаж, к Котову. У него — Пенкин. Оба сияют, словно две луны.

— Поздравляю! — Котов протягивает руку.

— Спасибо. Но зачем вы оба устроили «спектакль»? Ведь знали же! Хотя бы мало-мальски намекнули!

— Так тебя же не я и не Михаил Степанович вызвали, а Михайлов, — говорит Котов. — Он первым и должен был сообщить о твоем назначении.

— Соблюдали, выходит, секрет полишинеля?

— Твоему переводу больше всех радуюсь я! — говорит Пенкин. — Теперь будет удобней заниматься драматургией.

Получив исчерпывающую инструкцию от Котова, пообедав с ним и Пенкиным в столовой для ответственных работников Цекамола, пройдя все оформительские инстанции, попадаю в номер гостиницы «Москва» где-то около одиннадцати вечера, усталый «до потери сознательности»! Звоню в Ленинград:

— Укладывай, Веруха, чемоданы, возвращаемся в Москву. Буду работать в аппарате ЦК комсомола.

В трубке — спокойный голос:

— Сегодня не первое апреля.

— Сущая правда!

— Нет, серьезно?

— Вполне! Заместитель заведующего отделом пропаганды. Я, знаешь, уверенно смотрю в лицо столь непредвиденному крутому повороту.

— Ой!.. У меня давление повышается…

Уткнув нос в подушку, начинаю засыпать. Вдруг — телефонный звонок. «О, чтоб тебе!»

— Слушаю!

— Товарищ Дьяков? Вас беспокоит дежурный администратор, простите. Вы не сдали нам военного билета.

— Что вы! И паспорт, и билет — все сдал! Поищите лучше.

— Поищу. Скажите, вы какого года рождения?

— Девятьсот второго.

— Так какого же рожна лезете в ЦК комсомола! — В трубке громкий смех. — Борис, это я — Котов!

— Ну и ну, Михаил Иванович!.. Откуда звонишь-то?

— Из вестибюля. Спускайся в ресторан, надо отметить твое восшествие на амвон!

— Спа-ать хочу!

— Успеешь, старик, выспаться. Мы скромно: бутылочку пива и — по домам!

У дверей ресторана меня ждут Котов и Пенкин.

Заняв столик и, конечно, не ограничившись бутылкой пива, заказываем по натуральному бифштексу. Под журчащие, кричащие звуки оркестра можно свободно откровенничать: на соседних столиках все равно не расслышат. За пенящимся «Жигулевским» пивом, сочными, кровянистыми кусками мяса разговаривать вкусно.

— Вашу «Крепость» еще никто не взял? — спрашивает Котов.

— Неприступная! — саркастически замечает Пенкин.

— Никто не возьмет! — убежденно говорю я. — В драматургии у нас с Мишей, увы, пока нет имени. А раз так, то благословения не получим. Я пришел к выводу: бесполезно бить в барабан у дверей Громовержца! Так, по крайней мере, гласит мудрая вьетнамская пословица.

— Хм, сравненьице! — хмыкает Котов.

— Есть другое изречение: «Стучись, да отверзется!» — замечает Пенкин.

— Смотря в какие двери стучать и что за ними «отверзется»! — полемизирую я.

— Стало быть, весь год вы в творческом простое? — допытывается Котов. — Вернее, в трансе?.. Эх вы, впечатлительные бездельники!.. Потеряли чувство уверенности? Струсили?

Мы с Пенкиным переглядываемся: такого удара кулаком в душу невозможно выдержать! И рассекречиваемся…

Больше года, никому не оглашая «тайну» (кроме, разумеется, своих жен!), мы писали пьесу «Студенты». Нас привлекла злободневность темы, характеры физиков и лириков, их судьбы. Когда я приезжал в Москву, мы общались со студентами Московского университета, а в Ленинграде я наведывался к учащимся Технологического института. Пьеса таким путем рождалась в двух городах. Наконец поставили точку. Куда идти с пьесой?.. Решили послать на периферию. Отправили в Таганрог, театру имени Чехова. Прослышали, там любят опережать новинками столичные театры. Таганрогцы пьесу одобрили, получили визу Главреперткома, а мы передали экземпляр в Управление авторских прав, отделу распространения. На днях узнал, что Новороссийский драмтеатр будет ставить «Студентов».

— Как видишь, мы не били баклуши! — говорит Пенкин, отправляя в рот кусочек бифштекса.

— Тут попали в цель! — одобряет Котов. — Сейчас студенческая тема не сходит со страниц газет. Обязательно дайте пьесу на прочтение министру высшего образования Кафтанову[25], без сомнения, поддержит! То, что вы не забросили драматургию, одержимы ею — хорошо! Ручейки творчества не должны высыхать, а быть всегда свежими.

По залу идут к выходу Зубов и ставший «штатным» автором Малого театра Борис Сергеевич Ромашов (там репетируется его новая пьеса «Великая сила»). Останавливаются у нашего столика.

— Старые знакомые! Привет комсомолу! — Ромашов поднимает кверху руку.

На лоснящемся лице Зубова высоко поднимаются брови:

— На ловца и звери бегут! Прошу вас обоих пожаловать завтра ко мне в театр часикам к двум. Есть разговор!

Только что закончилась репетиция «Великой силы». Зубов вошел в кабинет возбужденный, с густо-красными щеками.

— Вот в чем дело, друзья! — сказал он, здороваясь. Усадил нас на диван, сел рядом. — Мы не отказываемся от мысли ставить «Крепость». Но понимаете, необходимо на самом верху получить добро.

— Проигрыш или выигрыш, как в лотерее-аллегри! — вставил я, про себя ухмыльнувшись.

— Полагаю, вытащим выигрышный билетик! — засмеялся Константин Александрович. — Пьеса будет одобрена. Надо над ней еще поразмыслить, на полях есть заметки покойного Александра Сергеевича. Их нужно учесть. Ни в жизни, ни в пьесах нет ничего непоправимого. Потребуются советы — ваш покорный слуга! Будем равняться на декабрь сорок девятого. А пока, к вашему сведению, берем «Студентов». Вы нам эту пьесу не дали, так мы сами добыли! Завлит принес.

— Мы просто… стеснялись быть назойливыми, — сказал я.

— Ложная скромность! — бросил Зубов.

— Константин Александрович, вы сами-то читали «Студентов»? — спросил Пенкин.

— Конечно! Для чего же тогда вас пригласил?.. Читал, на коллективе обсудили. Всем понравилось авторское проникновение в тайники характеров героев. Будем ставить молодыми актерскими силами. Главную роль Ирины Дубровиной поручим талантливой молодой артистке Татьяне Александровне Еремеевой. — Зубов весело прищурил узкие, по-птичьему острые глаза. — А сейчас, друзья, идите в литературную часть, там уже вас ждет договор на постановку «Студентов». Подписывайте!

Нашу ладью вознесло на гребень высокой волны.

III

Боевой штаб комсомолии, чаша кипящей жизни — Центральный Комитет ВЛКСМ.

Обхожу комнаты, кабинеты, как бы открываю двери в убегающий от меня мир молодости. Знакомлюсь с коллегами по работе. Одни — сосредоточенные, скупые на слова, с дисциплинированным умом; другие — с веселинкой в глазах, охочие на шутку, юмор; третьи — по-петушиному важные, с гомеопатической дозой улыбки, а четвертые — вот это ребята: костер энтузиазма, юношеского пыла, инициативы, дружелюбия!

Насторожившая меня в свое время и властвующая до сей поры в отделе пропаганды пышная блондинка, протягивая руку, спрашивает:

— Приземлились?

— На все колеса!

— Смотрите, не опрокиньтесь.

— Пока крепко стою на ногах.

— В ответе за вас прежде всего я!.. Наших секретарей смущал ваш возраст: не поздно ли, мол, ему в центральный аппарат комсомола?.. Он, говорю им, по летам не очень-то далеко ушел от вас всех. А нам нужны в пропаганде не сосунки, а люди творческие, энергичные организаторы. Проголосовали единогласно.

— Весьма признателен.

— Не смущает вас размер отведенной вам рабочей комнаты… после директорского кабинета?

— Нисколько. Я не кабинетный человек.

— Работайте! На каждом шагу будьте бдительны. Еще не все враги разоблачены. Знайте: враг не только за горами, но порой у нас за плечами.

— По-моему, бдительность должна быть свойственна каждому коммунисту.

— Должна-то должна… — Она криво улыбнулась. — Идите!

Моя комната на втором этаже, против кабинета Котова. Прихожу в девять утра из гостиницы «Москва», где поселился с Верой, и ухожу в третьем часу ночи. Такова у всех секретарей ЦК, заведующих отделами и заместителей продолжительность рабочего дня. Двухчасовой перерыв на обед — и только. А вечером буфет потчует крепко заваренным чаем, бутербродами с «Любительской» колбасой. Чудак Пенкин: где тут выкроить время для пьесы?! Воскресенье?.. Так оно уходит на чтение книг, журналов, на короткую прогулку, иногда — на спектакль в театре. Иначе легко духовно обнищать!

На второй же день моей работы в Цекамоле появляется Близненков.

— Спасибо за хорошую работу в Ленинграде, — говорит он. — Знал, кому выдаю рекомендацию в партию!

— А тебе спасибо за доверие!

— Надеюсь, Борис Александрович, здесь мы будем жить с тобой в мире, согласии.

— Прощупываешь? — смеюсь я. — Дружба дружбой, Андрей Владимирович, а табачок врозь!

— Какой строгий стал!.. Шучу, шучу!

Вслед за Близненковым навещают меня Вебер, Сергеев, Евгеньев, Дуся Ким. Приятны добрые приветствия друзей!.. В один голос жалуются: уехал Тюрин, без него в «Молодой гвардии» дела пошатнулись, ухудшилось оформление книг, в отдельных редакциях понизилась требовательность к рукописям…

В один из дней встречаюсь с творчески окрыленным Вадимом Сафоновым. Вышел в свет его роман о Ермаке «Дорога на простор». Нелегко далось ему произведение. Трижды побывал на Урале, в Сибири. Турой и Тоболом — путем казаков Ермака — проехал в Тобольск, много беседовал в Свердловске с мудрецом писателем Павлом Бажовым, наведался к холмам у Тобольска, где некогда стояли городки Кучума, а теперь, на его глазах, рушились в Иртыш…

— Понимаешь, Борис, меня озарило несказанным светом. Даже казалось, что Ермак ожил, стоит возле меня или, скажем, плывет вниз по Туре со своим войском. Мне слышится его голос: «Не только в пищалях и пушках моя сила!..» Я разглядываю его в сумраке стародавнего потрясенного времени… — увлеченно делится со мной Сафонов. — В Тобольске на крутой горе высится обелиск серого мрамора с надписью: «Ермаку, покорителю Сибири»… На Урале, в Сибири, в Казахстане из поколения в поколение передаются сказы о Ермаке, люди с гордостью заявляют, что они того казацкого корня!

— Ты большие исторические пласты поднял…

— Конечно же!.. Нельзя высасывать из пальца сюжеты, сидя в кабинете!.. Прости, еще минутку!.. Тебе ведом Иван Владимирович Мичурин?

— Да. Бывал у него.

— Имей в виду: пишу о нем повесть — «Земля в цвету».

— Открываешь, видимо, новые континенты?

— Стараюсь. Тебе Мичурин известен как ученый, великий преобразователь природы, в прошлом — неистовый новатор-садовод, часовых дел мастер. Мне — тоже. А то, что Иван Владимирович писал стихи, тебе ведомо?

— Ты окончательно покоряешь меня своей осведомленностью!

— Я с большой симпатией отношусь к ученым, пишущим стихи. Пусть с точки зрения поэтического мастерства они слабые, но какие человеческие чувства проступают в таких, например, мичуринских строках:

Дружно, ребята, встаньте стеною,

Смело пробьем мы рутину!

Бурным потоком вместе со мною

Сломим преграду, сдвинем плотину

Старых суждений, ветхих устоев.

Практика в деле все победит,

Твердая база нового строя

Трудный наш путь облегчит!

— Где ты их выискал?

— Не в биологии, конечно, а во глубине садов тамбовских!.. Ученые потому пишут стихи, что в нашей литературе не находят поэзии, отображающей их собственные мысли и чувства.

— Больших успехов тебе, Вадим!

— Благодарю. Теперь по твоей «епархии». «Молодая гвардия» издала фантастический роман (сугубо фантастический!) моего друга, писателя Александра Петровича Казанцева «Арктический мост». В издательстве мы обсуждали это произведение еще до выхода в свет: Шпанов, я, Гумилевский, Сергеев, Охотников (тот самый, который больше изобретатель, чем писатель), сделали ряд существенных замечаний, автор с ними согласился. Но я слышал, что критика собирается «взорвать» «Казанцев мост»?! Спрашивается, почему фантазия может проникать на Луну, Марс, на другие планеты, а опускаться на дно океана ей недозволено?.. Разберись, пожалуйста, кто прав, кто виноват. Жму руку!

Вторая глава

I

Из Парижа, после Пленума исполкома Всемирной федерации молодежи, вернулась делегация ЦК ВЛКСМ. Ее возглавлял Михайлов. В его кабинете собрались секретари ЦК, заведующие отделами, их заместители. Николай Александрович рассказывал, с каким добросердечием встречала французская молодежь советскую делегацию, как достойно выступили посланцы ленинского комсомола на Пленуме федерации.

Зазвонила «вертушка». Михайлов взял трубку. Глаза его потускнели. Поднялся.

— Сегодня, в десять утра, скончался Михаил Иванович Калинин…

Мы все разом, как по команде, встали из-за стола заседаний.

Длительная скорбная пауза.

— Беседу продолжим после, — сказал Михайлов. — Должен идти в ЦК партии.

…5 июня. Семь часов вечера. Солнце струящим светом заливает Красную площадь.

Мы — представительная делегация ЦК комсомола — с траурным стягом и окаймленным черной полосой портретом Всесоюзного старосты, расположились в первых рядах москвичей перед Мавзолеем. На трибуне — Сталин в окружении членов Политбюро. Он явно чем-то обеспокоен. Что-то сказал стоящему рядом Швернику — теперешнему Председателю Верховного Совета СССР. Отошел вглубь, вернулся к парапету, окидывал нетерпеливым взглядом площадь. Долго не начинался митинг. Вдруг со всех прилегающих к площади улиц, переулков хлынули колонны трудящихся столицы с траурными знаменами, с портретами Калинина. Выяснилось: Сталин потому нервничал, что увидел незаполненную площадь, кто-то, видимо, перестарался услужить! И было отдано распоряжение открыть всем доступ на похороны.

Я слушал речь Николая Михайловича Шверника. От волнения кровь стучала в виски. Перед мысленным взором вставал образ Калинина. Мое воображение рисовало (уже не первый раз!) трибуну пленума обкома ЦЧО в феврале тридцатого года и стоящего за ней Михаила Ивановича. А вот он в доме Мичурина, «ждет приема»… В саду великого ученого… Думалось, что Калинин — страстный большевик-ленинец — всегда, несмотря на преклонный возраст и тяжелую болезнь, будет с нами…

Сталин и его соратники подняли с артиллерийского лафета гроб с прахом Калиныча, понесли к открытой могиле, туда, где у Кремлевской стены захоронены в землю Свердлов, Дзержинский.

В вечернем небе пронеслись самолеты.

Орудийный залп.

Звуки «Интернационала».

После похорон я не сразу вернулся на работу. Отделившись от товарищей, прошелся по Александровскому садику. Теплый ветер, тишина аллей с густыми зелеными деревьями и цветочными клумбами как бы согревали тоску, засевшую в груди. Вспомнилась статья Алексея Максимовича Горького на смерть Ленина. В ней говорилось: «…нет сил, которые могли бы затемнить факел, поднятый Лениным в душной тьме обезумевшего мира». Ведь и рука Калиныча была всю его жизнь рядом с могучей рукой Ленина, размышлял я, тоже поддерживала факел новой светлой жизни… Тяжело провожать в последний путь творцов великой истории!

II

По просьбе издательства я прочитал рукопись научно-фантастического романа Юрия Долгушина «Генератор чудес». Близненков хотел узнать мое мнение, что-то его смущало, а что именно — не сказал. «Очевидно, через директора издательства мне устраивает экзамен блондинка из пропаганды, — думал я. — Мое заключение о «Генераторе чудес» должно быть обстоятельным, строго мотивированным. Ошибиться с выводами, да еще на самой начальной ступеньке работы в ЦК комсомола, нельзя ни под каким видом. Первый блин комом может иметь нежелательные последствия».

Убедился: все происходящее в сочинении Долгушина витает вне времени и событий. Центральный образ инженера Гунгусова, его идея генератора чудес — абсолютно нереальны. Фантастика, рассуждал я, должна иметь под собой твердую почву возможных фактов, пусть невероятных, но возможных. По-видимому, на замысел писателя в какой-то мере повлиял научно-фантастический роман Алексея Николаевича Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Долгушин хотел увязать приключенческий сюжет с политической, антифашистской темой, но не получилось. У Толстого — иное дело. Центральный персонаж романа инженер Гарин — изобретатель смертоносного луча — показан героем-одиночкой, завзятым индивидуалистом, в этом образе Толстой как бы утверждает неминуемый крах индивидуализма, вскрывает прямую противоположность идеи диктатуры технической интеллигенции интересам народа. Алексею Николаевичу нельзя отказать в смелом предвидении возможного будущего физики, астрономии, геохимии, в проницательности научно-технической мысли. А у Долгушина все построено умозрительно-прожектерски, на недопустимой с научной, с политической точек зрения выдумке.

Все это я высказал напрямик Близненкову.

Он даже… обрадовался.

— Какую оплошность, черт побери, едва не допустили! — признался Андрей Владимирович. — Эх, нет Тюрина!.. Немедленно расторгну с Долгушиным договор!

— Вот этого как раз делать не надо.

— Что же прикажешь?

— Приказывать ничего не собираюсь. Но прошу проявить здесь известную осторожность. Юрий Александрович Долгушин — уважаемый литератор. Ошибся? Думаю, да. От ошибок никто не застрахован. Бурный поток фантазии унес его к неведомым каменистым берегам. Что же, казнить его за это?.. Писатели — люди легко ранимые. Рубить сплеча их произведения, выбивать из творческого седла недопустимо. Вызови автора и спокойно, без взвинчивания, раскрой всю несостоятельность его замысла, но при этом — никаких криминалов, никаких ярлыков в адрес автора! Договора ни в коем разе не расторгай, сразу же травмируешь писателя. Предложи еще раз все хорошенько проанализировать, может, он найдет иные ходы. Короче говоря, будь автору не прокурором, а партийным руководителем ленинского толка. Понял, Андрей Владимирович? Сильно потянешь — любая веревка лопнет. Это не в наших интересах.

— Гм!.. Пожалуй, ты прав.

В наш разговор ворвался телефонный звонок.

В трубке — голос Веры:

— Борька! Нас выселяют из гостиницы!

III

Выселение из гостиницы оказалось приятным: нам отвели дачу в подмосковном поселке Быково. Туда выехали на лето с семьями ответственные работники Цекамола вместе с двумя секретарями ЦК — Александром Ермолаевичем и Александром Николаевичем.

Двухэтажные деревянные дачи с просторными верандами, пирамидальные тополя, большие кустарники, цветочные клумбы, застекленные беседки (в одной из них — бильярд), дорожки, по обеим сторонам которых деревья низко протягивают зеленые ветви — все это делало поселок уютным, приспособленным для отдыха. Но когда же отдыхать? Только по воскресеньям. Вместительный автобус ежедневно увозил нас в Москву около десяти утра, а привозил обратно в третьем, а иногда и в четвертом часу ночи.

Однажды, играя со мной в бильярд, Александр Ермолаевич спросил:

— Что у вас там с романом Долгушина? Почему не поставили вопроса на бюро?

— Ни к чему! Все и так утряслось. Близненков по-хорошему беседовал с автором. Будет Долгушин перерабатывать роман или нет — покажет будущее.

— Правильно! Не надо из тлеющих угольков раздувать костер, если можно угольки погасить одним плеском воды, чтобы не чадили.

В конце июня меня вызвала «хозяйка пропаганды» (так заочно мы прозвали пышноволосую блондинку). Она сидела за столом, внутренне взъерошенная, с округленными глазами, как сова на ветке.

— Все же вы, товарищ Дьяков, напрасно самостоятельно решили вопрос о романе Долгушина. Следовало посоветоваться, — нравоучительным тоном сказала она. — В другой раз не торопитесь с единоличным решением вопросов. Тут вам не издательство, а вы не директор! Вы заместитель заведующего отделом пропаганды Центрального Комитета ленинского комсомола, учтите!

— Учту.

— Теперь вот что. Стала выходить раз в декаду газета Управления пропаганды и агитации ЦК партии «Культура и жизнь». У меня — первый номер. Прочтите досконально, особенно статью «О литературной критике». Теперь на страницах этой газеты мы будем давать открытый бой идеологическим противникам, вольным или невольным их пособникам… Идите!

Вернувшись к себе в комнату, развернул газету. Внешне солидная, большого формата, колонки широкие, четкий шрифт. Прочитал от строки до строки: глубокой партийностью, целенаправленностью пронизаны материалы, острая, нелицеприятная критика. Что ж, приятно!

Статью «О литературной критике» подписали председатель Иностранной комиссии Союза писателей Григорий Владыкин, профессиональный литературовед Борис Сучков и возглавляющая в Союзе писателей комиссию по теории литературы и критике Евгения Ковальчик. Имена авторитетные. Они отмечали, что главный порок современной критики в том, что она поставила себя в услужение отдельным ведомствам и писателям, захваливает их посредственные произведения, нередко охаивает ценные произведения других литераторов. И еще, подумал я, одни и те же пишут об одних и тех же!.. Авторы подчеркивали:

«Нам нужна объективная, принципиальная большевистская критика. Нам нужна марксистско-ленинская критика, раскрывающая процессы, происходящие в обществе, способствующая воспитанию коммунистической сознательности, критика, сочетающая высокую идейность со всесторонним и требовательным анализом художественной формы».

Я поделился своими соображениями об этой статье с Пенкиным в автобусе поздней ночью по дороге в Быково.

— Любопытно, к каким критикам попадет на зубок наша пьеса «Студенты»?

— Надо полагать, Миша, что Малый театр не подведет. Актеры сумеют прочитать пьесу.

Помолчали.

— Должен признаться, Боря, — после короткой паузы заговорил Пенкин, — я отослал «Студентов», по совету Котова, министру Кафтанову.

— Давно?

— Недели две назад.

— Почему не сказал?

— Зачем раньше времени растрачивать нервную энергию?.. Хороший отзыв Сергея Васильевича — я уверен, что отзыв будет положительным, — откроет «Студентам» путь на сцены периферийных театров.

— А если?..

— Никаких «если»! Мы написали психологическую драму (так ведь сформулировал Зубов?) на тему, которой «болеет» Кафтанов. Нам ни перед кем не придется ломать копья!

Автобус въехал в тополевую аллею и остановился возле дач. Темно. Только высоко в небе переливались звезды. Все быстро разошлись по своим уголкам.

— Что такое? Почему наши окна залиты светом? — недоумевал я.

— Вера бал устроила! — усмехнулся Пенкин.

Я вбежал на веранду. Прислушался. Шелестят голоса!

Распахнул дверь в комнату.

— Аннушка?!

IV

Она приехала днем. Гуляла с Верой под узорными ветками желтой акации, по солнечным дорожкам, по широкой ромашковой поляне за поселком. Говорили, говорили, никак не могли наговориться! После обеда наведались к Пенкиной. Застали Лизу в разгаре «воспитания» двух «соловьев-разбойников»: черного Вовки и рыжего Сашки.

«Беда с ними! — жаловалась Лиза. — Умные, послушные. Вовка уже помогает мне мыть на кухне посуду, а проказники — каких свет не видал! Что под руку на улице попадется, все обязательно изломают, исковеркают, во все нужно заглянуть поглубже — что там такое, истину ищут. Что ты будешь с ними делать?! Мания разрушения!.. Я, между прочим, заметила, что этим одержимы многие мальчишки в раннем возрасте. А кто виноват?.. Комсомол, пионерские организации! Не развивают в октябрятах и пионерах навыков созидания. Одни постановления, а толку от них?» Вера заметила: «Ты бы такое внушила Мише». Лиза отшатнулась: «Кому-у?.. Я его вижу?.. Ты своего Бориса видишь?.. То-то же! Утром уезжают, к утру возвращаются. По воскресеньям, — обратилась Лиза к Аннушке, — запрутся с Борисом в комнате, творят: смеются во всю глотку, кричат, стучат кулаками — персонажей «играют». Не тронь, не постучи, не подойди. Некогда даже с женами наедине побыть!.. А что, неправда?.. Я своему пригрозила: из тебя, чертяка этакий, скопца сделаю! Нахмурилась так, что он весь затрясся!.. Ты, Верочка, своего муженька тоже как следует шугани!.. Женщина без любви — все равно что цветок без воды!..» От Пенкиной они ушли поздно, спать не ложились, ждали меня.

Обо всем этом Вера, смеясь, не преминула мне рассказать в первую же минуту моего появления.

— Ты так говоришь о Лизе, будто я ее не знаю! Кто сильно любит, сильно и бранится… Аннушка!.. Да вы ничуть не меняетесь, моя дорогая «правая рука»!

— Бывшая! — поправила Анна Максимовна.

— Вы — вечный подросток, честное слово! Подросток с пленительной улыбкой!

— Обидеться или радоваться? — Анна Максимовна хитро скосила глаза на Веру.

— Радоваться!

— Ну хорошо. От личного перейдем к общественному. Скажите, Аннушка, как у вас там, в Ленинграде?

— Плохо.

— Именно?

— Обстановка в издательстве резко изменилась: все оказенено! Не работа, а томление, скука… Октябрьская еще не вошла во вкус новой деятельности, «не раскомсомолилась»! В общении с авторами формальна. Они раз-другой с ней поговорят, а потом обращаются ко мне. Это ее раздражает, ревнует!.. Мое положение, прямо скажу, двусмысленное, точнее — бессмысленное!

— Перемелется — мука будет! Фаине Сергеевне не надо «раскомсомоливаться», у нее опыт пропаганды среди молодежи, издательское дело, отношение с писателями — в конечном счете освоит… Скажите, как Жуков? Александра Ивановна?

— Вспоминают вас… — Аннушка тихонько вздохнула. — Поведайте теперь вы о своей московской жизни. Веруша кое-что говорила, хотелось бы услышать в деталях.

Я подробно рассказал о драматургических успехах, об атмосфере товарищества и дружбы, царящей в аппарате Цекамола, о новых творческих замыслах.

— Вы живете под счастливой звездой! — сказала Аннушка.

— Но звезды, как известно, не стоят на одном месте! И моя звезда может уйти.

— А ты лови ее за хвост! — весело проговорила Вера. — Как жар-птицу!

Проговорили до рассвета. Солнце взошло в птичьем песнопении. В окна влилась утренняя прохлада. Разве тут заснешь?.. Подремали часа три. Засигналил водитель автобуса. Машину заполнили работники Цекамола. Втиснулась и Аннушка, торопившаяся в «Молодую гвардию».

Я с места в карьер принялся за статью для «Комсомольской правды» о внимании к научной фантастике. Взял под обстрел «Арктический мост». Почесал в затылке: «Ох, рассвирепеют Сафонов и Казанцев! Но правдивых страниц никто не должен бояться. Лучше сказать в открытую суровую правду, нежели вилять языком».

Автор «Арктического моста», говорилось в статье, подменил обоснованное предвидение взлета советской технической мысли проблемой нежизненной, бесцельной, технически неграмотной: идея соединения СССР и США «плавающим тоннелем». Устами своих героев Казанцев утверждает, что для удержания под водой «плавающего тоннеля» потребуется спустить на дно океана привязанный к канатам огромный груз камня или металла, который к тому же должен оказывать сопротивление подводным течениям. Читатель, пожелающий выяснить, сколько же потребуется спустить камня в океан, чтобы груз прочно лежал на дне, при самых приблизительных подсчетах убедится, что подобная затея бессмысленна, невыполнима.

Позвонил Сафонову.

— Вадим! Что же ты молчишь? Сдал повесть о Мичурине в издательство и ни гугу?

— Сдал. Жду одобрения.

— Одобрена.

— Нет, серьезно?

— Включена в план сорок восьмого года.

— Спасибо за приятную весть.

— За ней следует не очень приятная.

— Что такое?

— Тебя занимало, кто прав, кто виноват в оценке «Арктического моста»? Так вот мое мнение: виноват автор.

— Ты так думаешь?

— И думаю так, и пишу так в «Комсомольскую правду».

— Но позвольте, книга вышла, есть отличные отзывы читателей!

— Отзывы тех, кто не продумал хорошенько, о чем ратует Казанцев. Неужели, талантливый фантаст, Александр Петрович не знает, что техническую фантазию нужно строить на логическом развитии научно-технической идеи, ее реальности, на гипотезах, кажущихся современникам невероятными, а в отдаленном будущем — осуществимыми?

— Знает лучше нас с тобой!

— Прочту тебе лишь один абзац из статьи.

Сафонов внимательно выслушал.

— Согласен?

— Гм?!

— Больше ничего не скажешь?

— Пока нет.

— Читай целиком в «Комсомолке», тогда поговорим.

Повесив трубку, я продолжал выносить приговор роману Казанцева.

В комнату ветром ворвался Пенкин:

— Складывай «шашки», звонил Кафтанов, ждет нас. Машина у подъезда!

Мы — в кабинете министра высшего образования. Сергей Васильевич — полный, с одышкой. На одутловатом краснощеком лице — крупные черные глаза.

— Вон, оказывается, какие вы удальцы-молодцы! — приветствовал он нас. — Прошу садиться… Прочел, прочел пьесу.

— Спасибо! — в один голос произнесли мы, смутившись от «дуэтного» возгласа.

— Хм, у вас, вижу, все синхронно! — Кафтанов вытер платком выступившую на лбу испарину. — Жарковатый нынче день!.. Стало быть, соавторство удачное.

Мы молчали не от смущения, а от нервного напряжения: «Скорей же говори, товарищ министр, о пьесе!»

Пьеса лежала на столе.

— Студенческая тема истолкована, по-моему, современно. Спектакль будет смотреться, я убежден, с волнением. Сюжет получился строгий, никакого дробления на мелочи. Проходные сцены, эпизоды связаны с основной идеей, не иллюстративны. Смысловая нить ни в одной картине не рвется, а, наоборот, становится выпуклей, устремленней.

— У вас, Сергей Васильевич, вроде рецензия готова! — Миша по-доброму усмехнулся.

— Скажу еще, что закон внутреннего единства в пьесе сохранен, что очень важно для правильного зрительского восприятия. Образы студентов, прежде всего Андрея Бурова, реальны. Хорош образ и слепого студента Володи. Видишь, как в молодых людях, на студенческой скамье, формируются высокие моральные качества, марксистско-ленинское мировоззрение.

— Мы за этой линией тщательно следили, — вставил я.

— Если бы этого ничего не было в пьесе, Малый театр не взялся бы ставить! — сказал Кафтанов.

От такой похвалы у нас уши покраснели.

— Спасибо, Сергей Васильевич. Ваша оценка — путевка в жизнь «Студентам»! — поблагодарил Пенкин.

— А я уже рекомендовал их ГИТИСу[26]. Там осуществляет постановку современных спектаклей силами учащихся известный артист МХАТа Белокуров. Кстати, как у вас дела в Малом?

— Репетиции идут к концу, — сообщил я. — Коллектив собирается в отпуск, «Студентами» намечают открыть новый сезон в филиале. Молодой режиссер, молодые актеры — все замечательно!

— Последнее! — Министр встал. Поднялись и мы, — Звонил редактору «Комсомольской правды», посоветовал пригласить участников будущего спектакля вместе с авторами на очередной «четверг».

— Совсем хорошо! — Пенкин приосанился.

— Надо организовывать общественное мнение! — пояснил Кафтанов.

— Что греха таить, отделы пропаганды на местах плохо руководят молодежными газетами. Именно этим, товарищи, и объясняется низкий идейный уровень, невысокая культура многих газет. Вопросы практики агитационно-пропагандистской работы освещаются нерегулярно, поверхностно, суконным языком, штампованными фразами. Пустословие, празднословие — это не дело. Без умолку трещать об одном и том же, бросаться лозунгами, которых не выполняешь, — так можно погубить самое нужное, святое. Помните у Ивана Андреевича Крылова: «Кто про свои дела кричит всем без умолку, в том, верно, мало толку»!

Я сошел с трибуны совещания секретарей по пропаганде обкомов, крайкомов и ЦК ВЛКСМ. Сел на свое место в зале заседаний. Председательствующий Всеволод Николаевич (я увидел, как он прыснул со смеху после моей заключительной фразы) что-то стал говорить сидевшему рядом секретарю Александру Ермолаевичу.

Вдруг над ухом услышал торопливый шепоток.

Обернулся: Вася Поляков.

— В приемную, к телефону. Звонят из «Комсомолки»!

Приятный женский голос:

— Товарищ Дьяков? Простите за беспокойство, но очень срочно. Мы приглашаем вас и товарища Пенкина в редакцию на очередной «четверг». Разговор пойдет о пьесе «Студенты». Не возражаете?

— С удовольствием придем, спасибо!

…Конференц-зал «Комсомольской правды». Здесь собрались артисты Малого театра — участники предстоящего спектакля, — молодой режиссер Марианна Гер — худощавая женщина, искрящаяся творческой энергией.

— Что вы редко показываетесь на репетициях? — спросила меня исполнительница главной роли в «Студентах» артистка Еремеева.

— Понимаете, Татьяна Александровна, море работы, никак не выбраться из него в часы репетиции! То совещание, заседание, то редакторы журналов, в общем — с утра до ночи в колесе.

— Вам не мешает еще раз прочитать Маяковского «Прозаседавшиеся»! — засмеялась, присоединившись к нашему разговору, Марианна.

— У меня просьбы к авторам по тексту. Надо облегчить некоторые фразы, — сказала Еремеева.

— Обязательно явимся, завтра же!

Сначала на «четверге» выступил азербайджанский композитор Кара Караев — ученик Дмитрия Шостаковича, получивший Сталинскую премию за оперу «Вэтэн» (он написал ее вместе со студентом пятого курса Московской консерватории Ахметом Гаджиевым). Артистка Валерия Хлыновская исполнила вокальные произведения Караева.

Потом я прочитал первый и последний акты пьесы. Аплодисменты. Вопросы. Ответы.

Марианна Гер рассказала о ходе репетиций:

— Мы возлагаем большие надежды на спектакль. Артисты играют увлеченно. Главное, со сцены нашего театра прозвучит злободневная тема. Молодые актеры, молодые авторы, да и я… не старенькая! Если хотите, спектакль «Студенты» в Малом — это выход талантливой молодежи на большую сцену страны, что полностью отвечает задачам советского театрального искусства. Мы должны выращивать своих драматургов, свою актерскую смену!

«Четверг» продолжался несколько часов. В заключение встречи с журналистами «Комсомолки» художник-график Евгений Кибрик познакомил присутствующих с серией рисунков к повести Гоголя «Тарас Бульба», рассказал о встречах с Горьким и Роменом Ролланом.

Собрались уходить. Марианна отозвала меня:

— Вчера звонил Анисимов — заместитель председателя Комитета по делам искусств. Срочно затребовал вашу пьесу, спросил, в каком состоянии работа. Я ответила, что успешно, идем к финишу. Но мне, откровенно говоря, не понравился тон, каким разговаривал Иван Иванович. Очень не понравился!..

V

Меня назначили инспектором по идеологическим вопросам при Секретариате ЦК комсомола. Подняли на ступеньку выше — и ответственность возросла вдвое.

— Теперь держи ухо еще вострей! — наказывал Котов. — Чуешь, какое время?

Время и в самом деле было боевое, напряженное. В печати появились статьи, сердито критикующие рассказы Михаила Зощенко, проявление рядом писателей вольного или невольного низкопоклонства перед буржуазной культурой Запада. Вскоре было опубликовано постановление ЦК партии о журналах «Звезда» и «Ленинград». В нем отмечалось, что сила советской литературы состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа и советского государства. В то же время подверглись суровому осуждению печатавшиеся в этих журналах стихи Анны Ахматовой, далекие от современности, замыкающие поэтессу в мир утонченных эстетических и любовных переживаний, и сатирические сочинения Зощенко — безыдейные, порочные, извращающие нашу действительность и характеры советских людей.

Я задумался…

Постановление партии несомненно проникнуто заботой о высокой идейности, художественном совершенстве нашей литературы, размышлял я. Это очень своевременно, так как незачем скрывать, что в произведениях некоторых писателей последнее время проступает некая тенденция ухода в сторону от жгучих интересов народа, от социалистического реализма, к безыдейности, аполитичности. Запамятовали, говорил я сам себе, что еще Ленин в своей выдающейся работе «Партийная организация и партийная литература» разъяснял, что наше искусство должно служить делу рабочего класса, делу народа, миллионным массам трудящихся — этому цвету страны, как подчеркивал Ленин, ее силе, ее будущему, а не страдающим от ожирения десяткам тысяч «верхов». Вот она — ясная, четкая программа социалистического искусства, отступать от которой означало бы предавать наше искусство!.. В творчестве же Ахматовой, вспоминалось мне, действительно были мотивы ущербности, скорби, одиночества. Были! Этого никто не сможет оспаривать! Даже русская поэтесса-«эмигрантка» Марина Цветаева, культивирующая романтические темы, называла Ахматову «Музой плача»!

Да, но ведь это все у Ахматовой прежней, а у теперешней изменился угол зрения. Добин, помню, говорил (он, видимо, прав!), что интимно-камерная лирика Ахматовой, сужавшая, реалистически обеднявшая мир, ушла у нее в прошлое, что еще перед войной в ее поэзию настойчиво стала проникать гражданственность, зазвучали патриотические струны. А в годы войны в стихотворениях «Мужество», «Клятва» и других возникла острая боль современника, раздумья над судьбой народа. Это тоже бесспорно! Знаю, зимой 1942 года «Мужество» читал в солдатской аудитории под гром аплодисментов поэт Алексей Сурков! Это стихотворение расклеивали на стенах блокадного Ленинграда!.. Не щадила Ахматова тех из своей среды, которые некогда бросили родину, эмигрировали за рубеж. Она писала: «Но вечно жалок мне изгнанник, как заключенный, как больной. Темна твоя дорога, странник, полынью пахнет хлеб чужой». Стало быть, рассуждал я, чувство гражданственности в Ахматовой было и раньше, с годами оно возрастало, но не буду кривить душой: двойственно все же складывались у нее новые линии творчества. Так неужели теперь опять поворот к старому?.. Может, за частностями не вижу общего?.. А что понимать в данном случае под частностями, что под общим?..

Михаил Зощенко… Его жестко осудили за то, что он перегнул палку в сатирическом задоре. Удивительно быстро наши талантливые литераторы забывают, кто они, где они, для кого и что пишут?! Тем не менее самое решительное осуждение отдельных порочных вещей не должно ведь, по-моему, обесценивать все ранее написанное Зощенко?.. Своими глазами я читал присланное Горьким из Сорренто письмо Зощенко, хвалившее сатирика, который занял видное место в литературе 20 и 30-х годов. Очевидно, после высокой похвалы писатель решил, что ему все дозволено?! Литературное дело, указывал Владимир Ильич, всего менее поддается механическому равнению, нивелировке, в литературе надо обеспечивать больше простора мысли и фантазии, форме и содержанию, никакого насилия над талантом! Но значит ли это, спрашивал я себя, что писатель волен представлять нашу жизнь в кривом зеркале, а наших людей изображать карикатурно? Конечно же нет и нет, ни в каком жанре и никому! Писатель, не защищающий социалистических идеалов, становится рупором противников ленинизма! Слов нет, критика Зощенко — урок не только ему, но и тем, кто на потребу ожиревшему обывателю свернул, часом, с прямой дороги реалистической литературы на кривую обочину!

Так тогда мне думалось, так я отвечал самому себе на вопросы, гвоздем впивавшиеся в мозг. Оказалось, что партийная критика Ахматовой и Зощенко отнюдь не накладывала запрета на их дальнейшее творчество. Но об этом — дальше.

Наступление на идеологическом фронте развертывалось все активней, все шире. Это радовало, мобилизовывало и обязывало. Котов прав: ухо надо держать востро!

Что ни день, то в отделе пропаганды собирались редакторы, работники молодежных и детских журналов, издательств. Одна мысль владела всеми: художники слова должны создавать ценности, полезные народу. На одном таком совещании ко мне в перерыве подошел главный редактор журнала «Вокруг света» Иноземцев.

— Почему о нашем журнале ничего не говорят? — в некотором замешательстве спросил он. — Вы знакомились с последними номерами? Не нашли ничего… такого?..

Во всем облике Иноземцева — в манере держать себя, разговаривать, одеваться (у него ладная фигура, удивительно искристые глаза) — проступала интеллигентность в самом хорошем ее понимании. Склонив немного голову набок, он с напряжением ждал, что я отвечу.

— Мне очень понравился в вашем журнале рассказ Добрина о Владимире Ильиче Ленине на охоте.

— Нас завалили письмами! Просят еще и еще публиковать такого рода произведения.

— Что же, желание вполне закономерное. Но во всех шести номерах я не увидел объемного художественного произведения, такого, например, как в прошлом году «Жизнь и необыкновенные приключения капитана Головина». Прекрасную вещь написали Фраерман и Зайкин!

— Такую не сразу найдешь!

— А вы ищите! Обратитесь к Пришвину, Паустовскому, к Соколову-Микитову, Мариэтте Шагинян. Кстати, они раньше выступали у вас в журнале, авторитет «Вокруг света» от этого только возрос.

— Попробуем… Правда, наши классики загружены большой работой для издательств, писать в журналы… не всегда хотят, не всегда находится у них время!

— Что вы! Помните, у Пушкина: «Поэтов — хвалят все, питают — лишь журналы»?

Иноземцев рассмеялся.

— Постучусь, постучусь к ним.

В повестку заседания бюро ЦК был включен вопрос о произведении молодого ученого и журналиста Владимира Орлова «Секрет изобретателя». Задолго до этого я прочитал верстку книги, разговаривал с автором, но он — темпераментный и неукротимый — отклонял все замечания. Даже упрекнул меня в антинаучном методе мышления:

— Вы практикуете метафизический подход к моей книге, да, да! Судите о приводимых мною изобретениях не в их развитии и взаимной связи, а оцениваете каждый факт — простите! — с позиций вульгарного отношения ко всей концепции книги, уверяю вас! Я протестую!

С этим мы вышли на заседание бюро.

— Слово товарищу Дьякову! — объявил Михайлов. — Сколько нужно вам времени?

— Две минуты.

— Что-о?.. Хм!.. Пожалуйста.

Я поднялся из-за стола заседаний.

— Товарищи секретари ЦК ВЛКСМ! Вы все читали «Секрет изобретателя». Вдаваться в подробности не буду. Думаю, что сойдемся во мнении, что книга Владимира Орлова, уважаемого нами автора, привлекает по материалу, живому, образному языку. Одобренная издательством и задержанная нашим отделом пропаганды к сдаче в печать, эта книга имеет один коренной недостаток: неизмеримо мало уделено места русским изобретателям. Пусть автор еще поработает над второй частью. Нельзя проявлять внеклассовый подход к теме!

Я сел на место.

Выступили все члены бюро. Орлов рьяно защищался. Было принято решение вернуть книгу автору на переработку.

Через несколько дней ЦК ВКП(б) принял постановление о кинофильме «Большая жизнь» (вторая серия). Картину поставил на Союздетфильме именитый кинорежиссер Леонид Луков. Фильм страдал существенным пороком: восстановление после войны Донбасса показано не на основе современной техники, а путем грубой физической силы.

Ко мне в комнату зашел инструктор отдела культуры Цекамола Сережа Антонов — худосочный, с зачесанными назад черными волосами. Я как раз читал «Культуру и жизнь».

— Ну как, Борис Александрович? — Он кивнул головой на газету.

— Очередная неприятность.

— Луков в больнице. Для него… — Антонов подергал себя за длинный хрящеватый нос, — горькие, но справедливые упреки.

— Маху дал Леонид Давыдович!

— Еще какого!.. Между прочим, на художественном совете в Министерстве кино (я был на этом заседании) режиссер Иван Пырьев предложил послать поздравительную телеграмму в больницу Лукову. Члены совета смотрели, хвалили, восхищались эпизодами, деталями, а слона-то не приметили! Начальник главка художественных фильмов Семенов спросил: «Не много ли водки пьют герои фильма? Не будет ли это воспринято как пропаганда пьянки?!» Ему возразили: «Что вы, Николай Константинович! Правда жизни! Горняки любят подкрепляться горючим. Работа у них такая! Это всем известно».

— Ты бы, Сережа, напомнил им слова Горького: искусство должно облагораживать людей. И добавил бы: не все то, что встречается в жизни, обязательно воспроизводить на экране. Напротив, искусство призвано повышать нравственность человека!

— Мой голос, Борис Александрович, потонул бы в общем гимне. Бесполезно убеждать, скажем, Пырьева — выдающегося мастера кино. Он тебе глотку перегрызет, если ты покритикуешь или не согласишься с его точкой зрения. Считает себя непогрешимым.

Нашу беседу прервал Пенкин.

— Борис! — суетливо проговорил он. — Михайлов поручил нам с тобою сдать к пяти часам острокритическую статью о Союздетфильме. Ее ждет главный редактор «Культуры и жизни» товарищ Сатюков!..

Остались вдвоем.

— Сначала давай набросаем тезисы, — предложил Миша.

— Как быть с автором сценария Павлом Нилиным? Он великолепный писатель, опытный сценарист. Первая серия «Большой жизни» прошла «на ура». Он удостоен за сценарий Сталинской премии!

— Павел Филиппович тут ни при чем. Это режиссер педалировал на физический труд и на водку в погоне за эффектом: мускульную силу ярче можно показать на экране, нежели работу машин, и выпивка «играется».

— Тогда все наши «стрелы» — на студию!

— Только так!

В пять часов вечера наша статья лежала на столе у Михайлова.

На другой день ее напечатала «Культура и жизнь». В статье говорилось, что у многих режиссеров киностудии пропал вкус к работе над фильмами для юношества, они стали стесняться ставить фильмы для детей, усматривая в этом свою дисквалификацию как мастеров «большого кино». От Союздетфильма, по существу, остается одна вывеска. Сценарный отдел студии принимает заведомо недоброкачественные сценарии, сдает их в производство, боясь обидеть известных авторов и режиссеров…

Заведующая отделом культуры ЦК комсомола Сима Зимина — низенькая, кругленькая, с живыми глазами, пылкая и без устали работающая — одобрительно отозвалась о нашей статье.

— Давно было пора заняться Союздетфильмом, — сказала она. — Спохватились, когда партия носом ткнула!

Иванов, увидев меня в приемной секретарей, многозначительно произнес:

— Неплохая статья! Всегда надо, поучал Антон Павлович Чехов, смотреть в корень, искать в каждом явлении причину всех причин.

— Теперь, думается, Всеволод Николаевич, в киностудии наведут порядок.

— Несомненно! Негоже, чтобы просчеты глупцов ставили в тупик умных людей!

VI

Все складывалось благополучно на моей трудовой стезе, в творчестве. Воодушевляли и дела зарубежные.

Закончился судебный процесс в Нюрнберге. Главных военных преступников Геринга, Риббентропа, Кейтеля — повесить! Гесса — к пожизненному тюремному заключению. Всем остальным палачам-гитлеровцам — заслуженная кара. Правый меч обрушился на головы вандалов человечества!

От цепей капитализма освободились многие страны мира. На земном шаре возникли два социально-политических лагеря: лагерь социалистический, демократический, и лагерь империалистический, реакционный. Первый накапливал силы, второй их терял.

Нам с Пенкиным казалось, что и над нами раскрылось безоблачное небо. Как вдруг приглашение к Анисимову, в Комитет по делам искусств.

Иван Иванович был явно в плохом настроении. Долго молчал, покусывал губы, дергал очки. На его полном лице появлялась тикозная судорога. Наконец, собравшись с духом, вежливо объявил:

— Ваша пьеса «Студенты» идет в Таганроге, Новороссийске. Ее ставят в ГИТИСе. Готовят спектакль пермяки в своем Государственном университете. Собирается ставить пьесу самодеятельный коллектив Кремлевского клуба… Этого вполне достаточно. В Малом вашу пьесу снимаем… Вы, как драматурги, еще не доросли до столь большой сцены страны.

— Иван Иванович, а вы видели репетиции? — раздраженно спросил Пенкин. — Или другие соображения руководят вами… после «Звезды» и «Ленинграда»?

Анисимов — тем же тоном:

— Прочитал пьесу… Решение Комитета окончательное, обжалованию, так сказать, не подлежит.

Мы вышли из кабинета Анисимова словно обваренные кипятком. Долго блукали по Неглинной улице. Кому жаловаться?.. Что это даст?.. Пьеса не запрещена, но ходу ей на большую сцену не дают. Как же тогда понимать призыв — всюду, на всех участках жизни, в том числе, конечно, в литературе, искусстве, выдвигать молодые кадры?!

Скорей — в Малый театр.

Зубов развел руками:

— Приказ Комитета!.. Очень сожалею! Нам даже не позволили сыграть «генералку»!

— Анисимов испугался. Почему? Чего? — пожимал я плечами.

— Перестраховка! — сердито бросил Пенкин.

— Понимайте как хотите! — ответил Зубов.

По выражению его лица, по вспыхнувшим огнем щекам, по бегающему взгляду острых глаз было видно, что он взбешен, обескуражен и… бессилен.

Пенкин позвонил Кафтанову. Сообщил о снятии «Студентов» в Малом театре. Министр обещал переговорить с председателем Комитета по делам искусств. Говорил он или нет — мы так и не узнали. «Студенты» были исключены из репертуара Малого театра…

Как-то в конце рабочего декабрьского дня меня вызвал Всеволод Николаевич Иванов.

— Неожиданная ситуация, — вполголоса сказал он. — Институт инспекторов в Цекамоле ликвидируется. Есть также указание, чтобы на руководящих должностях в аппарате были товарищи не старше сорока лет (выбранных на съезде комсомола сие не касается). Куда вы хотели бы перейти на работу?

— Не знаю…

«Вот и скатилась с небосклона моя счастливая звезда!»

— Вас ждет Александр Николаевич. Поговорите с ним.

Александр Николаевич, ведавший кадрами, жмурился. Не по сердцу, видно, пришлись ему столь жесткие ограничения для сотрудников аппарата.

— Не хотели бы вы пойти главным редактором в издательство «Молодая гвардия», на место Тюрина?

— На ваше усмотрение, Александр Николаевич… Но ведь только раки ползут назад!

— Ну тогда в Комитет по делам искусств, к товарищу Храпченко?

— Нет. Там не только Михаил Борисович Храпченко, кстати, воронежец, мой земляк, человек большого ума, большой эрудиции, а еще и Анисимов! Вы понимаете? После того как Иван Иванович… мне трудно будет…

— Согласен. А как вы смотрите на работу в Министерстве кинематографии?.. Судя по вашей статье в «Культуре и жизни», вы толково сможете разбираться в сценариях.

— В кинематограф?.. Ну что ж, не возражаю.

— Я переговорю с министром Большаковым, буду рекомендовать вас главным редактором художественных фильмов.

— Спасибо, Александр Николаевич!

Третья глава

I

Надо же такому случиться: попал в когти вирусного гриппа. Болезнь затянулась, мой приход в Министерство кинематографии задержался.

А тут еще подоспела смена жилья: из дачного поселка Быково нас перевели в общежитие ответственных работников Цекамола в Комсомольском переулке, позади здания ЦК ВЛКСМ. Общежитие помещалось на втором этаже: в длинный коридор выходили семь дверей однокомнатных меблированных квартир. Наша комната большая. Окно глядит во двор. Хорошо: гудки автомобилей, уличный шум не доносятся, можно спокойно работать. Соседи — работники аппарата ЦК и Антифашистского комитета молодежи. Ежедневно приходилось с ними встречаться в холле, разматывать клубок всяческих новостей.

Тесное общение с товарищами было приятным, но немного грустным. Грустным потому, что уход мой из аппарата ЦК ВЛКСМ по возрастному признаку я переживал трудно. Расставаться с наладившейся увлекательной работой, с друзьями, среди которых еще есть не отесанные жизнью, но все они с молодым задором, напористой энергией, с жаждой созидания нового, поддерживавшие в тебе увядающие цветки молодости, расставаться не так-то легко! А сознание того, что слышится пятидесятый удар колокола, отсчитывающего годы жизни, из которой ты мало-помалу уходишь, разве может веселить?!

Болея, углубился в чтение книг. Глотал одну за другой. Вера приводила в порядок нашу скромную библиотеку, занимавшую шкаф и три настенных полки, пополняла ее редкими книгами, купленными у букинистов. Как-то, возвратившись из города, она с порога воскликнула:

— Борька! Смотри, что купила!

Поднесла мне небольшую книжку Константина Эдуардовича Циолковского «Ракета в космическом пространстве».

— Зачем она мне?

— Ты читай, читай! Предисловие Чижевского!

— Точно! Предисловие Александра Леонидовича! Датировано четырнадцатым ноября тысяча девятьсот двадцать третьим годом… Помню, помню, он говорил мне об этом!

К вечеру прочитал «Ракету». Многое было непонятным. Я не находил золотых крупиц мысли ученого, сокрытых в математических выкладках. Но мне захотелось прочитать о нем что-нибудь наиболее популярное. Вера достала фантастическую повесть Циолковского «На Луну», книгу Якова Перельмана о Циолковском, знаменитую работу ученого «Исследование мировых пространств реактивными приборами».

Так увлекся чтением этих произведений, что казалось — вся хворь улетучилась. Вместо гриппа одолел зуд творчества. «А что, если написать пьесу о Константине Эдуардовиче? — родилась мысль. — Обильный и такой драматический материал!.. Сильнейшие характеры! Потрясающее научное предвидение!.. Целая поэма сподвижнической жизни ученого!»

Мгновенно начал складываться в голове сюжет.

— Позови-ка Мишу! — попросил я Веру поздним вечером.

— Наверное, уже спит.

— Разбуди! Нужно, понимаешь, нужно!

Комната Пенкиных была в конце коридора. Не прошло двух минут, появился Миша.

— В чем дело?

— Садись и внемли. Не разбудил тебя?

— Нет. Читал пьесу Антонова «Наша молодость». Понравилась. Премьера состоялась в Казани, в Театре юного зрителя. Молодчага Сергей!

— Так вот, речь идет о нашей новой пьесе на сверхизумительную тему!

— О!

— Вот тебе и о!

Мы разговорились далеко за полночь. Решение было принято, говоря протокольным языком, единогласно при… одной воздержавшейся.

— Вы опять замучаетесь. У тебя, Борис, новая работа на носу, Миша окончательно запарился в аппарате… — пыталась убедить нас Вера.

— Писать пьесу, и никаких чертей! — заявил Пенкин. — Все силы отдадим ей, хотя они невелики.

Он забрал книгу, ушел.

Я долго не мог уснуть. Заметив, что Вера спит, тихо подошел к столу, зажег настольную лампу, накинул на абажур темный платок, чтобы свет не пробудил жену, и добрый час просидел над листом бумаги, набрасывая первую сцену пьесы.

Утром, почувствовав выздоровление, направился в Малый Гнездниковский переулок, где в старинном особняке расположилось Министерство кинематографии СССР.

II

Сперва зашел к начальнику главка художественных фильмов Семенову. В коридоре навстречу мне Антонов. Широко шагал, как бы выкидывая вперед ноги. Под мышкой — папка.

— Сережа?! — поразился я. — Ты здесь работаешь?

— Кого вижу?! Да, здесь. Здорово!.. Будем трудиться на одной стезе.

— Великолепно!.. Оттуда ушел или… «ушли»?

— Так мне же сорока еще нет!.. Неудержимо потянуло в кинематографию после того, как вышел по моему сценарию в сорок пятом году фильм «Это было в Донбассе».

— Ну что ж, давай и тут действовать с той зарядкой, какую получил в Цекамоле… Я к Семенову. Он у себя?

— Разговаривает по телефону.

Семенов принял меня радушно. Ввел в курс дела, вкратце осветил положение в основных студиях министерства, показал отведенную мне рабочую комнату.

— Теперь идемте к министру.

У Большакова сидел кинорежиссер Герасимов — бритоголовый, с вдохновенным творческим лицом, завоевавший в мире кинематографистов громадный авторитет.

— Знакомьтесь: наш новый главный редактор товарищ Дьяков! — представил меня Семенов.

— Долго, долго к нам не жаловали! — легко упрекнул Большаков.

— Болел.

— Сейчас болеть нельзя, некогда!

И — к Герасимову:

— Товарищ Дьяков был в Ленинграде директором отделения издательства «Молодая гвардия», затем — заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК комсомола, вместе с Пенкиным написали известную вам статью о Союздетфильме…

— Понятно!

Герасимов пристально всматривался в меня.

— Теперь — к нам. А до отъезда в Ленинград редактировал в «Молодой гвардии» художественную прозу, составил, имейте в виду, первую документальную версию о героях Краснодона. — Перевел взгляд на меня. — Сергей Аполлинариевич — автор сценария и постановщик будущей картины «Молодая гвардия» по роману Фадеева.

— Приятная неожиданность! Представляю, каким будет фильм! Кто кого играет? — поинтересовался я.

— Дерзнул скомплектовать постановочный коллектив в основном из студентов ВГИКа[27], — ответил Герасимов. — Думаю, правильно: сверстники молодогвардейцев будут играть героев-сверстников.

— Пожилых актеров, как ни гримируй, ни прихорашивай, молодыми на экране сделать трудно! — заметил я.

— Святая истина! — кивнул головой Герасимов.

— Мы уже кое-что о вас знаем, а вот вы о делах кинематографа, должно быть, еще нет, а? — Большаков вопросительно взглянул на Семенова.

— Немного проинформировал, — ответил Николай Семенович, проведя рукой по непослушным черным волосам.

Министр стал рассказывать, что киноработники пока не сделали для себя всех нужных выводов и выпустили несколько заведомо слабых картин.

— Студии это понимали, но что поделаешь: план! — с огорчением констатировал Семенов. — Количеством подменили качество!

— Оправдывайте, оправдывайте! — недовольным тоном произнес Большаков. — План сорок шестого года все равно не выполнили! Вместо тридцати запланированных картин закончили только двадцать одну.

— Иван Григорьевич, а «Нахимов»? Двадцать вторая! — напомнил Семенов.

— Так это уже наполовину сделанная. С «Адмиралом Нахимовым» — двадцать две, верно. Хороший фильм!

— Поистине исторический, насквозь пропитанный патриотизмом, — подтвердил Герасимов. — Будете смотреть, товарищ Дьяков, обратите внимание на главного героя. Впечатляющий образ создал Алексей Дикий! Он выразил черты героя и человека, чья судьба неразрывно связана с судьбой отечества. Нахимов Дикого — многоопытный, мудрый флотоводец! Мороз по коже пробирает, когда смотришь сцену смерти адмирала! Слышатся глухие удары сердца Нахимова, как бы отвечающие на орудийные гулы обороны!

— Ну что еще вам сказать?.. Никак Файнцимер не сдаст в производство «За тех, кто в море»! Сколько можно ждать? — Большаков прикрыл один глаз (когда Иван Григорьевич не в духе или на что-то сердится, он так делает, об этом меня предупредили).

— Исаев и Блейман вносят дополнительные поправки в сценарий, — объяснил Семенов.

— Лишь бы улучшили! — Глаз у министра открылся. — Готов сценарий у режиссера Юткевича «Свет над Россией» — о плане ГОЭЛРО… В «Известиях», в двадцатые числах января, был напечатан эпизод из сценария. Читатели — наши будущие зрители — требуют скорейшего выхода фильма… Наконец, «Третий удар» Игоря Савченко. Примечательная должна быть картина о разгроме фашистов в Крыму.

— Скоро начнутся съемки! — сказал Семенов.

— Так что в текущем году надеемся поправить ошибки прошлого, — заключил министр. — Начинайте работать, товарищ Дьяков! Поле деятельности широкое… Если какие встретятся трудности, скажем, с постановщиками, Николай Константинович отрегулирует. В нужном случае — ко мне, как-нибудь рассудим! Режиссеры у нас, будь не при Сергее Аполлинариевиче сказано, народ капризный, но талантливый! К ним надо, надо прислушиваться.

Большаков посмотрел на часы. Поднялся из-за стола.

— Идемте на художественный совет. Полезно послушать.

И — к Семенову:

— Пусть товарищ Дьяков свежими глазами пробежит режиссерский сценарий «Сказание о земле Сибирской».

«Испытание на редакторскую прочность!» — понял я.

На художественном совете композитор Тихон Хренников докладывал о недостатках в музыкальном оформлении кинофильмов: чрезмерное увлечение джазовой музыкой на западный лад, позднее обращение к композиторам (когда уже заканчиваются съемки), слабая техника записи, плохое озвучание…

Слушая доклад, я задумывался над предстоящей работой. Действительно, поле деятельности широкое, министр прав. Но режиссеры!.. С ними ведь тоже придется иметь дело. «Капризные», — предупредил Большаков. Я и раньше об этом был наслышан. Есть, говорили, совершенно железные в своем упорстве, есть творчески вдумчивые, идейно зрелые, настоящие большевики в кино. Ничего, что железные! Общими усилиями можно даже из куска железа выточить иголку!

Ко мне подсел Антонов.

— За вами! — шепнул он. — Выйдем незаметно… Вас ждет особый посетитель.

III

Им оказался драматург Николай Вирта. Мы познакомились летом 1939 года на Первой Всесоюзной режиссерской конференции.

— Приветствую, Николай Евгеньевич!

— Счастливый день!

— Чем обязан?

— Малым и в то же время большим.

— Вот как? Пройдемте ко мне… Как узнали, что я в министерстве?

— Хе-хе! Слухом семья писательская полнится!

Сели в кожаные кресла друг против друга.

— Много времени у вас не отниму. Вы — сталинградец. А я написал сценарий «Сталинградская битва». Читали в «Советском искусстве» заключительную сцену?

— Читал. Динамичная!

— Видите! Это в газете. А на экране, убежден, картина станет памятником великой эпопеи, главой будущей киноистории Великой Отечественной войны. Дело в следующем.

Вирта подался вперед в кресле. Юркими глазами смотрел на меня…

— Хочу от непосредственного свидетеля услышать о самых, по возможности, разнообразных деталях в тот чудовищно страшный день двадцать третьего августа!

— Как на духу!

Около часа я рассказывал о сожжении Сталинграда, о черных августовских днях. Вирта, снедаемый нетерпением, непрерывно строчил в блокноте. Вскакивал с кресла, не прерывая меня, делал несколько быстрых шагов по комнате, потом снова опускался в кресло, снова скрупулезно записывал.

— Спасибо, большое спасибо! — стремительно проговорил он, когда я замолчал. — Что пережили, ай-яй-яй!.. Самовар на углях собственного сожженного дома?! А «зажигалки» в крыши домов со строгой очередностью, а?! Сильно, умопомрачительно!.. Эх, черт дери, поздно увиделся с вами!.. Посоветуюсь с режиссером, может, удастся вклинить в сценарий кое-какие сцены. Ежели нет, тогда вы, Борис Александрович, обо всем этом обязательно расскажите в пьесе, в сценарии, в книге — где хотите, но обязательно, обязательно! Кстати, как реализуются ваши личные творческие замыслы?

Пришлось поведать о печальной судьбе «Студентов».

— Анисимов не прав, решительно не прав! — горячо проговорил Николай Евгеньевич. — Что же получается? Если пьеса хорошая, но имя автора неизвестно — нет ей хода на столичную сцену, и только! А если плохая, но автор именит — рассыпаются перед ним в банальных любезностях, похвалах и ставят пьесу!.. Надо, надо с этим кончать!.. Будем подходить к драматургии с таких подхалимских, антипартийных, чуждых нашей природе позиций — никакого большого искусства не построим!.. Слабая пьеса — не принимай, кто бы ни был автор! Сказали же горькую правду в глаза такому талантливому художнику, как Алексей Толстой, когда он предложил «Чертов мост»! Дали взбучку Погодину за его «Джиоконду»!.. Нет у нас такой силы, которая могла бы заставить деятелей театра показывать негодную пьесу, которую ты не воспринимаешь нутром, видишь в ней элементы страховки, спекуляции на лучших чувствах народа! Не было такой директивы ставить халтурные пьесы при весомой визитной карточке их авторов и не будет!.. Дайте мне ваших «Студентов»! Нужно яростно ощетиниться!

— Николай Евгеньевич, бесполезно, ей-богу! Пока в Комитете неприятие — бесполезно. У меня с Пенкиным новая задумка. Когда-нибудь да подъедет к нам колесница Аполлона!

— Подъедет! Надо драться — и подъедет! Жму руку! Примите заверения…

После ухода Вирты меня вызвал заместитель начальника главка Бабин. Шел к нему и гадал: «Не тот ли Бабин, что выступал от Главреперткома в клубе писателей на обсуждении «Крепости»?.. Часто пересекаются пути-дорожки…»

Вошел в кабинет. Он! Конечно, он!.. Длинный, с «петушиным гребешком» — клочком русых волос на голове. Мелькнула веселая мысль: «Сейчас повернется и позовет секретаршу: кукареку!»

— Только хотел вам звонить, — сказал Бабин, взял с круглого столика возле окна папку и стал сдувать с нее пыль. — Фу-у! Фу-у! Откуда такая пылища? Все сценарии посерели!

Вытер носовым платком руки, поздоровался со мной.

— Могу только приветствовать ваш приход в министерство.

— Не ожидал вас тут видеть, Сергей Петрович.

— Судьба порадела обо мне… Как дела с «Крепостью»?

— На точке замерзания.

— Ничего, не падайте духом. Не подлежит сомнению: пьеса увидит свет рампы! Рука времени, сказал Вольтер, сглаживает даже горы!.. Прочтите, пожалуйста, для ознакомления…

Он вытащил из ящика письменного стола переплетенный в желтую обложку режиссерский сценарий.

— «Сказание о земле Сибирской». Поручение министра.

— Спешно?

— Сегодня пятница? К понедельнику прочтете?

— Конечно!

— Надеемся получить прекрасную картину.

— Одно слово: Пырьев!

— Да, да, не подлежит сомнению: блестящий мастер, завидная игра ума. Но… с характером, с шипами злоречия.

— А равнодушным и бесхарактерным в кино делать нечего!

— Абсолютно точно!

IV

Сценарий произвел на меня сильное впечатление. Кинодраматурги Помещиков и Рожков — сработавшиеся соавторы — построили увлекательный сюжет, выписали яркие характеры персонажей. Но вот что-то в режиссерской разработке меня смутило. А что — сразу не уловил. В понедельник, придя на работу, начал перечитывать сценарий.

С шумом распахнулась дверь и вошел бледнолицый человек.

— Добрый день! Я — Пырьев.

— Здравствуйте, Иван Александрович!

— У вас мой сценарий?

— Так точно! Не один раз прочитал.

— Ну?

— Первоклассно!

— Нельзя ли точнее?

— Большая поэтическая, животрепещущая правда! Много юмора, веселья, полнота жизни…

— Общие слова. Конкретнее! Скажем, об Андрее Балашове?

— Что вам сказать? Главное зерно образа — становление личности художника-пианиста, вернувшегося с фронта, под влиянием окружавшей его обстановки: Сибирь, тайга, стройка, вдохновенный труд рабочих… Именно в таких условиях Балашов обрел силы для творчества.

— Верное восприятие, ничего не скажу.

— Одно замечание.

— За-ме-ча-ние?.. Какое же?

— Финал кажется затянутым.

— Кажется — перекреститесь!

— Зачем вы так?.. Если мое мнение вас не интересует…

— Слушаю.

— Ясный, до мельчайших штрихов раскрытый образ Балашова в финале окутан этаким, я бы сказал, туманом, что ли… Нечто мистическое!

— Это вы говорите мне — Пырьеву?! Да кто вы такой? Откуда заявились?

Меня словно обдало холодным душем.

— К вашему сведению, меня утвердили главным редактором художественных фильмов. А заявился, как вы изволили спросить, из ЦК комсомола.

— Хм!.. Здесь вам не мальчики, а профессионалы, мастера кинематографа!.. Видать, вы сторонник гладеньких, иссушающих фильмов?.. Ничего менять не позволю!.. Ваше кваканье, вы сами для меня — ноль!

— У Пушкина, Иван Александрович, есть такие строки: «Мы почитаем всех — нулями, а единицами — себя»!

— А?

— Да! Кадра три уберете (тут они помечены) — все станет на свое место.

— Вас надо убрать, а не финальные кадры, — процедил сквозь зубы Пырьев.

— Увы, не в вашей власти.

— Вы же ни черта не понимаете в нашем деле! Хотите выставить себя напоказ?.. Вистуете, а на руках ни одного козыря!

— Но зато все остальные масти! — в унисон его «образности» ответил я.

Пырьев схватил со стола сценарий, круто повернулся, вышел, оставив дверь открытой.

«Разгорячился, а зря! Только добра хотел ему… Может, не стоило все это говорить, обходным путем как-нибудь?.. Но почему? Правдивость — необходимое условие в работе».

Я — к Семенову.

— Николай Константинович уехал на Ленфильм, — сообщила секретарша.

Я — к Бабину. Рассказал о столкновении с Пырьевым.

— Всегда он таким развязным, оскорбительным тоном говорит с редакторами?

— Не выспался, вероятно. Идемте к Большакову!

Иван Григорьевич внимательно выслушал меня.

— Нервы сдали у Пырьева! — Министр прикрыл один глаз. — Сергей Петрович, мне думается, надо согласиться с редактором?

— Тоже так полагаю. Картина только выиграет.

— Составьте заключение, товарищ Дьяков, передайте Марьямову. Сейчас еду в Совмин, вернусь — подпишу. Для Пырьева это будет законом.

Начальник сценарно-постановочного отдела Марьямов — стройный, очкастый, со сдвинутыми бровями, скрупулезный в работе — прочитал заключение, почесал лоб.

— Н-да… Опять задержка!.. Сто голов — сто умов…

— Тут механическое исправление, Григорий Борисович. Никакой, собственно, переделки не потребуется.

— Хорошо. Передам Ивану Григорьевичу.

Он положил заключение в папку «Для доклада».

Я вернулся домой с неприятным осадком на душе, с какой-то горечью во рту. Первые дни работы — и сразу врукопашную, да еще с кем? С Пырьевым!

Вера на кухне готовила ужин. Я прилег на кушетку, включил радио.

У микрофона выступал Илья Эренбург. Он комментировал международные события последнего периода: заключен мирный договор с Италией, Румынией, Венгрией, Болгарией, Финляндией; в Польше, впервые за всю историю государства, состоялись подлинно свободные, демократические выборы в законодательный сейм; представитель США в Совете Безопасности сенатор Остин заявил, что решение ООН о сокращении вооружений — первые шаги по длинной дороге, ведущей прочь от войны, а за два дня до этого, как сообщило американское радио, комиссия по морским делам палаты представителей одобрила доклад подкомиссии, рекомендовавшей удержать и еще более развернуть широкую сеть морских баз на Тихом океане. Это называется, говорил Эренбург, «прочь от войны»! Концы с концами у дяди Сэма не сходятся!.. Поджигатели новой войны, хулители нашего строя в херстовской газете, узнав об успешном восстановлении Сталинграда, пуске первого агрегата Днепрогэса — об этой подлинной победе человеческого разума, творческого риска, смелых решений, а также о других наших стройках, закричали, что, дескать, лихорадочное восстановление Сталинграда, возведение новых заводов — один из симптомов подготовки красных к третьей мировой войне. В память врезались хлесткие слова Эренбурга: «Жертвенный труд строителей они воспринимают за угрозу миру, а коллекции атомных бомб за оливковую ветвь!»

«Да, в западном мире — полнейший кавардак!.. — размышлял я. — Что-то дальше?..»

Выключил радио. Стремясь отвлечь мысли от зарубежных интриг и клеветы на Советский Союз, стал думать о нашей новой пьесе, о Циолковском, графе Цеппелине, о творческих муках Константина Эдуардовича… В мозгу отпечатывались фразы, фразы, фразы…

Вера задерживалась с ужином, и я, усталый, со взвинченными нервами, начал дремать. В полузабытьи крупным планом возникали:

взорвавшийся Пырьев со сверкающими глазами;

Циолковский — в порыве негодования выбрасывающий за дверь своей мастерской модель дирижабля;

Вирта — в кресле, возмущающийся ошибками в репертуарной политике театров;

качающиеся на подвеске из стороны в сторону коллекции атомных бомб…

Видения, набегавшие друг на друга, заполнявшие весь мой «мысленный экран», постепенно тускнели. Я погружался в сон.

— Борька! К телефону! — подняла меня Вера. — И ужин готов: твои любимые пельмени!

Звонил Наседкин:

— Борис! Здорово! Хочешь поехать в Югославию?

V

На следующий день, рисуя радужные перспективы поездки в Югославию, я выкроил время и — на квартиру к Наседкину.

Дверь открыл Филипп.

— Один?

— Аня кормит девочку.

— Девочку-у?

— Можешь нас поздравить с прибавлением семейства.

— Что ты говоришь?!

— Родилась Наталья Филипповна.

— Поздравляю, от всего сердца!

— Спасибо. Собрался в путь-дорогу?

— Когда ехать? Кто организует?

— Ехать немедленно. Организую я.

— А как быть с моей работой в министерстве?

— Одно другому не помешает.

— То есть как это не помешает?

— Вручаю тебе «путевку». Можешь путешествовать по Сербии, Хорватии, Черногории и так далее.

Он подал мне стопку страниц:

— Верстка моей книги «Дороги и встречи». Выходит в «Молодой гвардии».

По-мальчишески смущенный, я хлопнулся на стул.

Наседкина распирал смех.

Успокоившись, он попросил:

— Редактирует Евгеньев, но ты по старой дружбе почитай верстку. Одна голова — хорошо, две — лучше, а три — прекрасно!

— Сколько листов?

— Одиннадцать.

— Не задержу. Когда же ты успел смотаться в Югославию?

— В декабре сорок пятого, под самый Новый год, по командировке «Правды», спецкорреспондентом.

— Рискнул в таком состоянии?

— Почему нет? Одним-то глазом вижу! Там был у меня гид.

— Не перестаю радоваться твоей энергии, Филипп!

— В строю, как все писатели.

— Какие впечатления? Только, пожалуйста, телеграфным стилем. В моем распоряжении не больше двадцати минут.

— Ну что?.. Ездил не туристскими маршрутами, а преимущественно ненаезженными дорогами, в самые отдаленные уголки страны. Видел, ощущал любовь рядовых людей Югославии к нам, русским. Югославы помнят и не забудут, кто спас их от порабощения и уничтожения фашистами. Писал объективно, не считал нужным скрывать трудности, тем более они, безусловно, временные.

— Много разрушений?

— Много. Но Югославия подымается во весь рост. Строятся заводы, реконструируются города, по-хорошему начинает жить деревня. Новый год встречал с друзьями в гимназии. Молодежь, музыка, песни, танец «коло». Его танцуют с азартом и взрослые, и дети, даже старики! Ровно в двенадцать на минуту погас свет. Такой там обычай… Послышались возгласы в честь маршала Тито, Советского Союза… Все голоса покрыл звонкий баритон: «Живи, Новый, счастливый год!» Ярко загорелись плафоны. Передо мной стояла девушка в белом переднике, с бокалами шампанского на подносе… Да я тебя, вижу, заговорил. Все, что услышал, найдешь в книге.

Провожая меня в переднюю, Филипп поделился сокровенным:

— Знаешь, я в корне перерабатываю «Возвращение». Назову роман «Большая семья». Яковлева была права.

— А ты артачился!

— Было, было, Борис! Не сочтешь, сколько путей ведут к заблуждению, а к истине — только один!

Во второй половине дня — заседание художественного совета.

Смотрели материал фильма «Свет над Россией» — подмонтированные в сюжетной последовательности, частично озвученные эпизоды: в Кремле, у Феликса Дзержинского, беседа Ленина с крестьянами, на квартире инженера Забелина. На просмотре были автор сценария Погодин, от Союза писателей Леонид Соболев, артист театра имени Моссовета Ванин (он запомнился мне а роли Братишки в «Шторме» Билль-Белоцерковского!), Герасимов, Бабочкин (бессмертный «Чапай»!), Пырьев… Иван Александрович подошел ко мне, пожал руку, сел рядом. Оба молчали. Однако чувствовалось: у Пырьева в душе «лед тает»!

Одобрили работу режиссера Сергея Юткевича. Он, по общему мнению, сумел значительно приподнять, психологически обогатить отдельные сцены. Основной спор велся вокруг образа Ленина в исполнении артиста Колесникова. Одни считали, что Колесникову удался лишь внешний облик Владимира Ильича, другие критиковали его за скованность движений. Были и такие, которые в целом не принимали «колесниковского» образа.

— Ваше мнение? — обратился ко мне Пырьев.

— Конечно, не Щукин! Угловатость какая-то в движениях, в повороте головы… Мне рассказывала Лидия Александровна Фотиева…

— Вы с ней знакомы?

— Да. Так вот, по свидетельству Фотиевой, Ленин в жизни был совершенно иной, чем мы сейчас увидели на экране.

— Согласен! — коротко обронил Пырьев, прислушиваясь к выступлению Соболева.

Леонид Сергеевич по-доброму оценил труд сценариста, сделал ряд замечаний в адрес Колесникова, рекомендовал Юткевичу еще поработать с артистом над образом вождя.

— Картина получится! — сделал вывод Бабочкин.

— Должна получиться, — подтвердил Ванин.

Обсуждение материала заняло около двух часов.

— Благодарю всех присутствовавших на просмотре, — сказал Большаков. — Никаких фильмов нельзя выпускать с ходу. Уверен, товарищ Юткевич сделает все, чтобы картина «Свет над Россией» отражала генеральную линию нашей партии в искусстве. Пожелаем Сергею Иосифовичу дальнейшей плодотворной работы над картиной, сдачи ее в строго… да, да!.. в строго установленный срок!

Подходя к своей комнате, я услышал продолжительный, настойчивый звонок внутреннего телефона. Снял трубку.

— Да?

— Борис Александрович? Это… я!

— Аннушка?!

— Закажите, пожалуйста, пропуск к вам.

Снова встреча с «маленькой ленинградкой», теперь — с моим и Вериным другом. В порывистой комсомолке двадцатых годов, волевой, по-детски упрямой Аннушке заметна перемена: какой-то винтик в характере явно подкручен, она стала собранней, более строгой, накопленный житейский опыт сочетался с энергией молодости. В кресле сидела деловая женщина в изящном костюме, темной шапочке с черной вуалеткой, с усталой улыбкой на губах.

— У вас разрешается? — спросила она, доставая из портфеля коробку папирос.

— Пожалуйста! Начали курить?

— Балуюсь.

— Смотрите: разбалуетесь — не уймешь!

— Я бываю покорной…

Аннушка чиркнула спичкой. На меня пахнуло не табачным дымком, а ветром с Невы: вспоминались трудовые ленинградские дни, первая книга «Молодой гвардии» в послеблокадном Ленинграде, старик Жуков со слуховым аппаратом, чудесная Александра Ивановна, вечер с друзьями в номере «Астории», белой молнией мелькнула в глазах простыня, сорванная с мертвой Зои в морге. Многое что вспомнилось…

— Что новенького? Какие книги вышли?

— Последняя при мне — книга Михайловского «В боевом строю». Написана с творческим подъемом, с хорошим знанием жизни на флоте.

— Почему говорите — последняя?

— Я больше не в «Молодой гвардии».

— Это же как понять: уволились по собственному желанию?

— Нет. Уволена… по сокращению штатов.

— Что, что? По какому такому сокращению? Наоборот, сотрудников не хватает!

— Фаина Сергеевна упразднила должность заместителя директора.

— Да разве можно?!

— Выходит, можно. Преподнесла мне в день Восьмого марта «ценный подарок»: приказ об освобождении от работы.

— Хм!.. Мягко говоря, не умно. Даже оскорбительно!

Аннушка продолжала с плохо скрываемой неловкостью:

— По правде говоря, не жалею, что ушла из «Молодой гвардии». Руки опускались, воздух стал спертым… Горком партии направил меня ответственным секретарем в ленинградское отделение Всесоюзного общества по распространению научных и политических знаний. Опять и там все надо было начинать с нуля. Вы знаете, я люблю закладывать первые кирпичи!.. Работы по горло, она увлекательная, живая, люди, люди и люди — ученые, писатели, партийные работники. Вот сейчас привезла в столицу целую делегацию ученых на первый съезд общества: сорок профессоров и академиков будут представлять наш Ленинград! Все время приходится быть с ними, ни на шаг не отпускают: то им нужно узнать, другое. Я — как ходящее справочное бюро! Свободного времени — ни секунды. Но все же удрала, хотелось повидать вас, соскучилась! Повидала, и вроде… как вы не уезжали из Ленинграда!

Аннушка погасила в пепельнице недокуренную папиросу, встала.

— Бегу!

— Так быстро?

— Увы! Надо еще в ЦК партии, в Дом ученых… Привет Веруше! Нынче не успею побывать у вас, в Комсомольском, но в следующий приезд — о-бя-за-тель-но!

Помедлила, по-детски улыбнулась:

— Можно вас поцеловать?

— Аннушка, разве об этом спрашивают? По-моему… должно!

Четвертая глава

I

Столица Латвии купалась в солнце. От вокзала до гостиницы автомашина как бы катилась по ароматному полю зелени и цветов, мимо особняков с палисадниками, застеленными коврами ярко-красных маков, розовых, белых тюльпанов, серебристой резеды.

В вестибюле гостиницы «Метрополь» я встретился с Михаилом Жаровым, снимающимся в роли командира дивизиона Харитонова в фильме «За тех, кто в море».

— Приветствую, Михаил Иванович!

— О! Пожаловало «бдительное око»!.. Оставьте вещички в номере, пойдем завтракать. Жду!

Заняв номер на четвертом этаже, спустился в вестибюль.

— На такси или пешком? — спросил Жаров.

— Далеко?

— Не очень.

— По такому городу пройтись — одно удовольствие!

— Прекрасно! Поведу вас в «Молочный ресторан». Там такая жареная телятина, пальчики оближете! — Он причмокнул. — В Москве, даже в «Национале», такой не сыщется, ей-ей!

До открытия ресторана оставалось полчаса. Мы шли не спеша.

— Съемки заканчиваются, финишируем!.. Лично я через недельку отбуду. А Файнцимер, завершив натуру, еще повозится в павильоне.

— Вам роль Харитонова по душе?

— Колоритнейшая фигура! Умеет властно приказывать, быть отзывчивым, душевным. Лавренев доволен сценарием, я — тоже. Фильм расширяет рамки пьесы.

Подошли к разросшемуся в центре Риги густолиственному парку с громадным зеркалом пруда.

— Чудесное место, — любовался я.

— Да, Альберт был не дурак!

— Кто?

— Епископ Альберт, создатель ордена меченосцев, основатель Риги.

— Вы даже в историю Риги проникли, Михаил Иванович?

— Немного копнул. Лет через двадцать после падения Ливонии Рига подчинилась Польше, потом присоединилась к Швеции, затем ее завоевал Петр I и примкнул к России. Теперь Рига наша, советская красавица! Давайте пройдем (у нас еще время есть!) по старым «ганзейским» кривым, узким уличкам.

Погуляв и проголодавшись, быстро зашагали в «Молочный ресторан». Были первыми гостями. Десятки столиков, накрытых белыми накрахмаленными скатертями, пустовали. Мы расположились у окна.

— Ну-ка, ну-ка, что за штука? — Жаров углубился в меню. — Выбирайте! — Он передал мне карточку.

Подошла официантка.

— Что будем заказывать?

— Мне, пожалуйста, порцию жареной телятины, оладьи с вареньем, кофе со сливками. Сто граммов белого хлеба.

Она записала в блокнотик и — к Жарову:

— Вы что желаете?

— М-м… — Он еще раз пробежал глазами меню сверху донизу и снизу доверху. — Итак: яичница натуральная с зеленым луком, яичница с ветчиной… без лука? — Жаров взглянул на официантку.

— С луком.

— Угу!.. Творог со сметаной, телятина жареная с картофелем-фри и огурцом, оладьи… м-м… сметана с сахаром, кефир, коктейль молочный… м-м… Все подряд! — И опять — во все глаза на официантку.

— Не поняла вас… — смущенно проговорила она.

— Я сказал: все подряд!

— Шутите?

— Какие шутки при пустом желудке!.. Видите, комплекция? А ваши порции? Лизнул — и пустая тарелка! — Жаров бросил карточку на стол. — Все подряд! «Цыпленки тоже хочуть жить»!

Официантка пожала плечами, ушла. Тут же вернулась с метрдотелем. Он слегка склонился над столиком:

— Простите, официантка не поняла заказ:

— Что ж непонятного? Небывалый посетитель, крокодил, да?.. Ха-ха-ха!.. А у меня аппетит небывалый. Прошу по карточке все, начиная с первого блюда до девятого включительно, принести мне на завтрак.

— Слушаю-с! — с легкой улыбкой произнес метрдотель.

Пошли конвейером сковородка за сковородкой, тарелка за тарелкой.

В дверях зала выстроились цепочкой официанток шесть, наблюдали за Жаровым. То было для меня забавное зрелище!

А он ел и глазом не повел, только пошучивал:

— Детские порции!.. Тарьям-тарьям-тарьям!.. Хотите кефиру? Могу поделиться.

— Спасибо, Михаил Иванович, сыт по горло.

Вышли из ресторана.

— Веселая комедия в одном действии! — посмеивался Жаров. — Ну что, поехали на взморье? Час съемок приближается.

— Поехали!

…Со съемочной площадки мы вернулись под вечер. Время обеда, конечно, пропустили. Но утренний завтрак был настолько плотным, что об обеде не вспомнили. День, насыщенный работой, пролетел незаметно. Файнцимер заканчивал снимать последние кадры морского боя. Давались они нелегко: бесконечные дубли!

Жаров быстро принял облик Харитонова. Натурные съемки с его участием продолжались. В перерыве ко мне подошел молодой артист Малого театра Дмитрий Павлов. В фильме «За тех, кто в море» он снимался в роли морского офицера Максимова.

— Доброго здоровья! — Павлов поднял руку.

— Рад вас видеть!

— Я, знаете ли, до сих пор сожалею, что не удалось сыграть Андрея Бурова в ваших «Студентах»!

— Мы — тоже. Но «гвардейцы» не умирают и не сдаются!.. Я и Пенкин пишем новую пьесу о Циолковском.

— Хорошо, хорошо! Я убеждаюсь, что в кино возникает своя школа художественно-биографического жанра.

— Как чувствует себя офицер Максимов?

— Преотлично! Файнцимер — вдумчивый, талантливый кинорежиссер. Да вот и он!

Александр Михайлович приблизился к нам. Он в чесучовом пиджаке, в сдвинутой на затылок белой кепке.

— Уже за полдень, и я у ваших ног! — шутливо сказал Файнцимер, протягивая руку.

Присели на скамейку.

— Фу-у-у! — Файнцимер стал вытирать носовым платком стекавшие по лицу капельки пота. — Чем ближе к развязке, тем труднее, торопливее!

— Понимаю. С большим интересом наблюдал морские кадры!

— Вы знаете, я не особенный любитель массовок и баталий.

— Однако справились?

— Как будто.

— Не скромничайте, Александр Михайлович. Все у нас на уровне, — сказал Павлов.

— С вашей помощью!.. Я бесконечно доволен актерами, особенно вами, — Файнцимер улыбнулся Павлову, — а также Карновичем-Валуа, он играет превосходно индивидуалиста Боровского, Жаровым… Что в министерстве новенького? Дошли слухи, будто изменился состав художественного совета?

— Основательно. Председателем назначен Еголин.

— А Большаков?

— В двух креслах не положено. Объективность теряется…

— Как же Еголин? Тоже в двух креслах: редакции «Звезда», в кино?

— В «Звезде» теперь командуют другие… Ввели в наш художественный совет от ЦК партии, помимо Еголина, Леонида Федоровича Ильичева, затем — секретаря ЦК комсомола Михайлова, литераторов Леонида Леонова, Алексея Суркова, Бориса Горбатова, литературоведов Ермилова, Щербину… В дополнение к тем писателям, которые уже там работали.

— Крепенькое пополнение! — Файнцимер поднялся со скамейки, посмотрел на часы. — Еще несколько ступенек — и мы на завоеванной высоте!.. Офицер Максимов, на вахту!

В гостинице Жаров и я не успели снять с доски ключи от номеров, как послышался громкий голос администратора:

— Товарищи! Два билета в Домский собор, на Баха! Концерт через двадцать минут!

— Спасибо, батенька, я — на боковую, смертельно устал!.. А вот он, — Жаров указал на меня, — помоложе, гоп-гоп — и там!

Я подхватил такси у подъезда гостиницы. В Домском соборе был минуты за две до начала концерта. Место — в двадцатом ряду переполненного слушателями зала. Готический стиль здания, строгость, в то же время помпезность внутренних архитектурных форм собора, серебристый блеск органных труб буквально приковали меня к скамье.

Зазвучала музыка Баха. Поражающее богатство гармоний, выразительное, берущее за душу многоголосье — бесподобное музыкальное наслаждение! Красочная палитра звуков, достигавших виртуозности, уплывавшие под купол голоса знаменитой Рижской капеллы вызывали сильнейшее напряжение слуха, нервов, мыслей. Я унесся в мечте далеко за пределы зала, в первые годы XX века, и увидел внутренним взором корифея мировой науки Дмитрия Ивановича Менделеева — в сюртуке, очках, с длинными пушистыми седыми волосами, с большой, слегка раздвоенной бородой, с широкими, несколько приподнятыми плечами, увидел во весь рост в зале императорского Русского технического общества, где консервативные профессора учинили замаскированное судилище над «сумасшедшим» Циолковским. Сквозь органную музыку мне слышались гневные слова Менделеева: «Стыдно, господа! Краснею за вас!.. Унижает Циолковского!.. А я горжусь, я ликую: и поныне в темноте глуши российской сверкают таланты сынов отечества моего!.. Их презирают, над ними смеются, а они сверкают!.. Вы, Константин Эдуардович, идете по верному пути. Вы нужный России человек… Как служитель науки, ради нее самой, пламенно желаю вам удач!..»

Исчез, растворился в звуках музыки, в голосах капеллы призрачный образ Менделеева. «Так это же в моем мозгу, с твоей помощью, о великий Иоганн Себастьян Бах, родились слова, которые должен, обязательно должен произнести Менделеев в пьесе «Дорога к звездам»!

Концерт закончился. Гремели аплодисменты.

Поспешил в гостиницу. Влетел в номер, сел за стол. Побежали по чистому листу бумаги менделеевские слова…

Светлело. Растаяла бессонная ночь. Чуть розовело небо. Не раздеваясь, повалился на кровать.

Очнулся от настойчивого стука в дверь.

— Кто там?

— Отверзите!.. Нельзя же так долго задавать храповицкого!

На пороге стоял Жаров.

— Пошли на рынок! Надо у спекулянтов купить Целиковской французские духи. Вы своей жене тоже поднесите подарочек — флакончик «Коти»! Будем «справными» мужьями!

— Михаил Иванович, дорогой мой! Да у меня осталось денег всего на два килограмма помидоров!

— Эх! — он махнул рукой. — Кто же едет в Ригу с медным грошом в кармане?! Дрыхайте!

Жаров ушел. Я снова — в постель. Но объятия Морфея быстро разомкнулись В номер ввалился Жаров и всей своей могучей фигурой грохнулся в кресло, вытянул ноги, разразился гомерическим смехом.

— Ха-ха-ха-ха-а-а!.. Ну и потеха!.. О-хо-хо!.. Ха-ха-ха-а-а! Попал в мышеловку!.. Чуть из меня салат не сделали!

— Да что такое приключилось, Михаил Иванович?! — Я сам стал смеяться, поддавшись заразительному хохоту Жарова.

— Понимаете, — не переставая смеяться, рассказывал Жаров. — Иду спокойно, совсем уже приблизился к торгашам, как меня опознали! Кто, вы думаете? Мальчишки-киношники! Засвистели, заорали во все горло: «Жаров! Жаров!» Шагаю, не обращая внимания. Вдруг трель милицейского «соловья». Подходит милиционер, «ве-лит пачпорт по-ка-зать!». «Прошу вас, гражданин Жаров, возвернуться в город. Смотрите, чего творится!» Оказывается, ребячий галдеж и свист напугали спекулянтов «черного рынка», они подумали — облава, и со всех ног врассыпную — кто куда!.. Ха-ха-ха!.. Рынок вмиг опустел!.. Дьявол их забери!.. Фу-у, уморили!.. Это боржом?

Он залпом выпил стакан минеральной воды.

— «Возвернулся». Что же теперь делать?.. Поклялся жене привезти французские духи!.. Коль Жарову на рынок «ход воспрещен», придется просить нашего администратора купить для меня флакон «Коти».

II

Самолет набрал высоту. Позади — Рига, впереди — Москва.

— Стюардесса! — позвал Жаров.

— Слушаю вас?

— Нарзан есть?

— Не положено.

— Леденцы?

— Не положено.

— Ну… чай, кофе?

— Не положено.

— А что же положено?

— Ничего не положено. Рейс короткий.

— А воды? Два стакана обыкновенной холодной воды можно?

— Пожалуйста.

Выпив воды, Жаров откинулся на спинку кресла.

— Как-то после одного из спектаклей «Вассы Железновой» Вера Пашенная сказала мне, что я, дескать, живу на сцене, от спектакля к спектаклю расширяю жизненную правду Прохора Храпова, но она, Вера Николаевна, почему-то ощущает абсолютную связь наших образов. Так может сказать лишь тонкий художник!.. А на нынешних киносъемках я, в роли Харитонова, слился с партнерами, особливо с Павловым. Образы, созданные Борисом Лавреневым, в фильме как бы сцементировались. И у меня вроде получилось, а?

— Блестяще получилось!

— Секрет простой: надо целиком «влезть в шкуру» изображаемого лица, как наказывал Щепкин. Вот я и влез в образ Харитонова, под самое ребро! Таков, мой сударь, закон подлинного переживания, закон актера, ежели он творец в искусстве, а не ремесленник!..

Внуковский аэропорт столицы. Самолет опустился. Жарова ждала автомашина. Он подвез меня в Комсомольский переулок. Заботливо спросил:

— Помидоры не раздавили?

— Целы и невредимы. Спасибо!

— До новых встреч!

Он помахал мне рукой. Автомобиль круто завернул на Маросейку.

Вера приготовила помидоры. Пришли Пенкины. Ужин дался на славу. Я рассказал о веселых эпизодах с Жаровым (все покатывались со смеху), о чудесной Риге, о съемках фильма, о наброшенной вчерне в бессонную «баховскую» ночь сцене с Менделеевым и Циолковским.

У Миши со временем стало вольготнее. ЦК ВЛКСМ решил основательно развить в издательстве «Молодая гвардия» горьковскую серию «Жизнь замечательных людей» и назначил Пенкина заведующим этой редакцией. Миша сразу же занялся составлением пятилетнего плана, привлек авторами видных ученых, писателей, а пока я вояжировал в Ригу, он тоже не остался в долгу — сумел поработать над четвертой картиной нашей пьесы. Состоялся, как заметила Вера, «обмен дружественными нотами».

— Я не лягу спать, покуда не прочту сцену с Менделеевым! — заявил Пенкин. — Это же кульминация всей пьесы!

— А я проштудирую четвертую картину — встречу Циолковского со своим другом доктором Коняевым.

— В уста Коняева я вложил такие строки: «Знаете, пришел к убеждению, что Константин своего рода Чехов от науки. Он в небольших очерках высказывает очень большие мысли». Хорошо?

— Неплохо. Поработаем: ты — надо мной, я — над тобой!

— Да вы что, с ума сошли?! — взбунтовалась Лиза. — На ночь глядя работать?!

— Не будем мешать их вдохновению, — сказала Вера.

— Вдохновение, вдохновение! — буркнула Лиза. — Когда же, шут вас возьми, наступит «отдыхновение»?

— Когда на пенсию выйдем! — ответил я.

— Ох, Вера! — Лиза вздохнула. — Кончится тем, что наши мужья будут посылать нам «Записки сумасшедших»! — Она расхохоталась. — А ну вас! Пошла спать!

Днем, составив и перепечатав дома докладную записку о съемках фильма «За тех, кто в море», поехал в министерство. Все оказались на просмотре художественным советом нового фильма режиссера Александрова «Весна».

Я вошел в зал, когда кинокритик Олег Леонидов — раскрасневшийся, не отнимавший носового платка от гладкой, как лунь, вспотевшей головы, взволнованно заканчивал говорить о новой советской комедии:

— В «Весне» реалистическое переплетается с эксцентрикой, лирика — с юмором, скромная песня — с бравурным маршем. Вот что замечательно, товарищи члены художественного совета! Об игре Раневской, Черкасова, Плятта можно сказать одним словом: превосходно! Любовь Петровна Орлова выступает, как вы видели, в двух ролях, радует нас высоким мастерством. Она, как кремень, сыплет с экрана искрами своего исключительного таланта.

В зале — одобрительный говор.

— Тем не менее я, как вы знаете, не только сценарист, но и кинокритик. Поэтому не могу ограничиться одними дифирамбами. — Олег Леонидович опустил голову. Коренастый, напоминающий бычка, который вот-вот боднет, выставил вперед свой упрямый лоб. — Хочу заметить, что классический прием «двойников», тут я имею в виду драматургическую линию, не помог завершить интригу, не развил тему фильма, остался сам по себе приемом забавным, веселящим! Но… — По губам Леонидова скользнула улыбка. — Тут опять не могу не отдать должное сверкающему таланту актрисы. Созданные Орловой образы Никитиной и Шатровой овеяны очаровательной утонченностью.

Опять в зале — согласный говор: «Да, конечно!», «Разумеется!», «Совершенно справедливо!»

— И я, — заключил Леонидов, — испытываю глубокое чувство удовлетворения, не побоюсь даже сказать, восхищения, игрой всех участников фильма, хочу принести дань своего восторга нашему общему другу Григорию Васильевичу Александрову. Советская кинематография — в весеннем расцвете!

Еголин поблагодарил членов художественного совета за высокую оценку «Весны» и полностью, как он сказал, расписывается под выступлением Олега Леонидовича.

Ко мне подошел Семенов:

— Как там в Риге?

— Натура закончена, дальше — павильоны Ленфильма. В докладной все подробно изложил.

— Вы нужны. Идемте ко мне!

В кабинете Николай Константинович, быстро прочитав и одобрив докладную, обеспокоенно заговорил:

— Завтра придется поехать на «Беларусьфильм». Там что-то неладно со съемками «Константина Заслонова».

— Съемочная группа сейчас на станции Орша, это нам известно.

— Вот вы и заезжайте в Оршу, на месте все выясните. Фильм должен быть под нашим неослабным наблюдением: он посвящен народу героической Белоруссии, ее отважным партизанам.

Скорый поезд Москва — Минск приближался к станции Орша. Я прошел в вагон-ресторан. Был душный поздний вечер, мучила жажда. Около открытого окна сидел молодой лейтенант, поблескивая стеклышками очков. Я подсел к нему. Проникавший в окно ветер приятно охлаждал… Вот и перрон.

Вдруг — бомбовые удары. В окне — облако пламени: на запасных путях что-то горело.

В вагоне-ресторане — переполох. Перепуганный лейтенант выхватил пистолет.

— Сволочи!.. Опять фашисты!.. — крикнул он и пробкой выскочил прямо в окно, на платформу.

Раздались тревожные голоса:

— В укрытие! В укрытие!

Ничего не понять!

Вслед за буфетчицей, метнувшейся вон с денежным ящиком под мышкой, я выбежал на платформу. В воздухе — гул самолета. Вдали — огонь, дым, застилавший тусклый отблеск луны. По небу ползал прожекторный луч — гигантский светлый язык, лизавший темноту. Под ногами — осколки стекол, вылетевших из окон вокзала. Вдоль поезда бежали пригнувшиеся пассажиры с вещами.

А на платформе, у вагона-ресторана, сгрудились местные жители. Кричали:

— Спокойно! Без паники! Ничего страшного!.. Киношники!

— Киносъемка!

— Это киносъемка!

Бежавшие как в землю вросли.

Меня обуял смех.

— Чего гогочешь? — зло спросила проходившая мимо женщина. — Судить за это надо!.. Разве возможно такое без предупреждения?!

Грохот затих. Исчезло и пламя.

По перрону несся, словно подхваченный ветром, Корш-Саблин — художественный руководитель киностудии, постановщик фильма «Константин Заслонов». Его вытянутая фигура четко вырисовывалась в мутном свете вокзальных фонарей. Он рыскал меня глазами (я телеграфировал о выезде). Увидев, в отчаянии развел руками:

— Ужас!

— Почему так случилось, Владимир Владимирович?

— А! — Корш-Саблин досадливо махнул рукой. — Все, казалось, предусмотрели: два дня подряд предупреждали оршанцев по радио, известили в трех номерах местной газеты о предстоящей «бомбежке», а вот одно, черт возьми, упустили! Забыли уведомить диспетчера в Москве, на Белорусском вокзале, а тот, конечно, ничего не знал, ничего не сказал обслуге скорого поезда!

В Орше пришлось задержаться.

Утром начальник станции предъявил съемочной группе счет на кругленькую сумму: за разбитые воздушной волной стекла в здании вокзала, за расхищенные хулиганами-грабителями во время кутерьмы продукты из вагона-ресторана, за сгоревший «не по плану» пульман, стоявший в тупике, неподалеку от «планово» горевшего эшелона…

— Передайте товарищу Большакову нашу пояснительно-извинительную записку, — попросил Владимир Владимирович. — Умоляем министра сменить гнев на милость, простить нас за столь дорогую накладку. Честное слово, окупим не предусмотренный сметой расход: досрочно сдадим фильм! А то, что он будет хорошим, вы сами убедитесь, просмотрев в Минске заснятый материал. Продолжим дорогу вместе!

…Студия «Беларусьфильм». Ютится она в закутках. Нет просторных павильонов, больших съемочных площадок, негде строить внушительных декораций. В проекте — полная реорганизация студии, но пока приходится мириться с тем, что есть. Надо отдать должное коллективу студии: на малой территории он ухитряется делать значительные фильмы. Таким обещал быть «Константин Заслонов».

— Материал добротный, — сказал я Корш-Саблину после просмотра.

— Только потому и добротный, что мы осмелились не принять поправок Блеймана.

— Почему?.. Блейман — наторелый кинодраматург, мы его послали к вам, чтобы он помог усовершенствовать сценарий молодого автора Мовзона.

— Все это так… Но Блейман не помог, а напортил! — вдруг вспылил Владимир Владимирович. — Он за пять дней перестучал на машинке весь текст! Придал картине «голливудский» характер! Согласись мы, получился бы изощренный детектив вместо реалистического фильма!

Он показал «правку» нашего доверенного лица.

— Да-а… Нагородил Михаил Юрьевич кучу страхов.

— Мы решительно отменили подобную редактуру. Прошу вас и об этом доложить министру.

III

Партия, верная ленинским принципам, по-прежнему уделяла самое пристальное внимание высокой идейности, правдивости, художественности произведений искусства, в которых интенсивный духовный рост советского человека занимал бы первостепенное место, отмечал бы нравственному кодексу нашего современника, и образ героя, как исторического, так и теперешнего, не рисовался бы однолинейным, примитивным. Это касалось, естественно, всех жанров художественного творчества, в том числе музыкальной драматургии.

В феврале 1948 года ЦК ВКП(б) вынес постановление об опере композитора Вано Мурадели «Великая дружба» (либретто Георгия Мдивани). Фабула оперы признавалась надуманной, исторически фальшивой (действительно, образы Орджоникидзе, Дзержинского и других персонажей выглядели ходульными, как бы скроенными из застрявшего в зубах трафарета), а музыка — формалистической, лишенной запоминающихся мелодий и арий.

— Есть, конечно, и в либретто, и в музыке недостатки, — признавался в доверительной беседе Мдивани. — Но они никак не могут порочить наше стремление создать советскую оперу!

— Понятно! Да об этом и речи нет! Скажи, как реагирует Вано Ильич на свою неудачу?

— Ну как? Наивный вопрос! Как бы ты реагировал?.. Переживает. Однако трудится, пишет «Гимн Международного союза студентов».

— Это по-настоящему партийное отношение к критике!.. А ты?

Мдивани отрывисто бросил:

— С передней линии драматургии не отступлю!

Здесь, читатель, последуй за мной на десятилетие вперед.

1958 год. Поселок Комарово под Ленинградом. Дом творчества писателей, окруженный старым бором.

Иду по аллее, наполненной запахом сосен. Люблю эту аллею. Прямая, как летящая вперед стрела, она гармонирует с моим душевным настроем. Слышу оклик:

— Борис Александрович!

Подходит Добин. За долгие годы он внешне мало изменился. Седины, пожалуй, прибавилось в волосах.

— Рад встрече! — Он берет меня под руку.

— Взаимно, Ефим Семенович!

— Вы прекрасно выглядите, Борис Александрович!

— Вы — тоже. Правда, немного погрузнели.

— Когда, знаете, на душе спокойно, светло, человек крепчает внутренне и внешне!

Мы продолжаем идти вместе в глубь соснового леса. От солнца нас защищают рослые деревья с длинными повисшими, как опахалы, ветвями.

— Что скажете насчет недавнего постановления ЦК об опере «Великая дружба»? — спрашивает Добин, исподлобья взглянув на меня.

— Скажу. Ни одна партия в мире не сможет так открыто признавать допущенные в чем-то ошибки, так открыто их исправлять, как наша ленинская партия!

В те дни много говорилось о постановлении ЦК КПСС, принятом в конце мая 1958 года о допущенных десять лет тому назад некоторых несправедливых и неоправданно резких оценках творчества ряда талантливых композиторов и прежде всего автора оперы «Великая дружба» Вано Мурадели. ЦК отмечал, что это произошло в результате проявления отрицательных черт, характерных для тех лет.

— И все же будем откровенны: постановление сорок восьмого года направляло развитие нашего искусства на путь народности, реализма. Вы же помните, Ефим Семенович, нарождавшиеся в ту пору формалистические тенденции в литературе, в музыке? Время — волшебник жизни, умеющий в конечном счете все расставлять по своим местам!

— Вполне согласен. А вы согласны со мной, что в оценке творчества Ахматовой и Зощенко также был допущен известный перехлест, свойственный тогдашнему периоду?

— Я всегда верил и верю партии: она не ошибается, ошибаются отдельные ее деятели, и партия их поправляет. Наглядный пример — нынешнее постановление ЦК! Вы должны понимать, что оно призывает объективно, серьезно, вдумчиво критиковать произведения искусства, противостоять конъюнктурной, бездоказательной оценке писательского творчества.

— Да! — Добин утвердительно качает головой. — По-моему, это в какой-то мере касается Ахматовой и Зощенко.

— Кстати, они полностью вошли в строй?

— Я сейчас был на даче у Ахматовой, здесь, в Комарове. Небольшой домик (она смешливо-ласково называет его «будкой») предоставлен ей Литфондом. Ну что вам сказать? Анна Андреевна позавчера приехала из Москвы, куда часто теперь наведывается к своим друзьям — писателям Виктору Ардову и Наталье Ильиной. У них она встречает искреннее и простое обхождение. Держится уверенно, с какой-то, если так можно сказать, величавой простотой. Вот одышка появилась, это плохо!.. Но серо-зеленые глаза Анны Андреевны озарены ее вторым творческим рождением. Все написанное в молодости, в плену акмеистической школы, она отвергает. Да, да, отвергает!.. Исповедальными звучат ее строки: «Одни глядятся в ласковые взоры, другие пьют до солнечных лучей, а я всю ночь веду переговоры с неукротимой совестью своей».

Добин подробно рассказывает о дальнейшем, после 1946 года, творчестве Ахматовой.

Анна Андреевна сначала чувствовала себя разбитой, усталой. Вся была в противоречивых размышлениях. Ни ум, ни сердце не могли равнодушно отнестись к происшедшему. Но она не погружалась надолго, говоря образно, в колодец уныния. Шрамы на сердце понемногу затягивались, утихал «шум внутренней тревоги» (она любит повторять эти пушкинские строки!). Главное, не переставала писать! Ее поэтическое кредо было твердым: связывать стихи со временем, с жизнью народа. В пятидесятом году в одном московском журнале напечатали ее стихотворение. Это был для нее настоящий праздник, открывшееся в мир окно. Вы понимаете, как неожиданно для ее почитателей (впрочем, и для всех остальных любителей поэзии) прозвучали такие строки Ахматовой в мае пятидесятого: «Ты стала вновь могучей и свободной, страна моя! Но живы навсегда в сокровищнице памяти народной войной испепеленные года!..» А в конце пятьдесят первого в московском альманахе поместили еще одно стихотворение Ахматовой и отрывок из «Поэмы без героя». У поэтессы возникла деятельная энергия! Перевела Анна Андреевна и трагедию Гюго «Марион Делорм», корейские и китайские стихи, лирику древнего Египта… Словом, тучи рассеялись.

— Радуюсь за нее! — говорит Добин. — Партия сберегла ее талант, и она отдает его людям… У меня основательно продвинулась вперед работа о поэзии Ахматовой. Тружусь денно, нощно!

— Желаю успеха, Ефим Семенович.

— Спасибо. Помолчав, Добин говорит:

— Ходят разговоры в писательской среде, что Зощенко послал письмо Сталину и якобы писал, что никогда, мол, не был антисоветским человеком, всегда шел с народом, работал с горячим волнением и желанием приносить пользу народу, что он, Зощенко, дескать, не ищет и не просит никаких улучшений в своей судьбе, что пишет с единственной целью несколько облегчить свою боль, что ему тяжело быть в глазах Сталина литературным пройдохой, низким человеком или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров.

— Что ж, достойное писателя и гражданина откровение, — заметил я.

— Сталин, говорят, по-хорошему воспринял признание Михаила Михайловича. Уже в сентябре сорок седьмого года «Новый мир» напечатал рассказы Зощенко из партизанского цикла. В пятьдесят первом Карельское издательство выпустило в переводе Зощенко две повести финского писателя Майю Лассила «За спичками» и «Воскресший из мертвых». Название второй повести, сказал мне Михаил Михайлович, прямо относится к его тогдашнему состоянию духа!.. В том же году вышли из печати его избранные фельетоны, рассказы, повести. Для Аркадия Райкина он написал несколько скетчей… В пятьдесят третьем Зощенко вновь был принят в члены Союза писателей. Все это говорит о том, что такое письмо Сталину действительно было!..[28] Сейчас у Михаила Михайловича неважно с сердцем. Болеет…[29]

— Ефим Семенович! — возбужденно перебиваю Добина. — Знаю, никогда не забуду, повторял и повторяю в назидание кому надо слова Ленина: «…если мы не будем бояться говорить даже горькую и тяжелую правду напрямик, мы научимся, непременно и безусловно научимся побеждать все и всякие трудности». Эти претворенные в жизнь слова Владимира Ильича — ответ на все то, что вы мне рассказываете!

Мы возвращаемся в Дом творчества. Время обедать.

В столовой много знакомых. Они видятся мне приветливыми, улыбчивыми. За столами только и говорят, что о создании Союза писателей России.

Едим холодный свекольный борщ. Он необыкновенно красный. Необыкновенно вкусный (так мне кажется!).

К вечеру электричкой уезжаю в Ленинград. Там ждет меня Анна Максимовна. Сегодня — 14 июня — день моего рождения.

Мы гуляем невдалеке от ее квартиры, выходим на Каменноостровский мост, идем на Каменный остров, к зданию театра с восьмиколонным портиком. Нева, спокойно катящая свои волны, рисуется в моем воображении огромной чашей, вобравшей в себя яркость солнечного вечера и щедро разбрызгивающей ее вокруг. А колонны театра, чудесные колонны, словно улыбаются мне своей милой сверкающей белизной.

— Честное слово, я в таком экстазе… Хочешь, сейчас на этом самом месте пущусь в пляс? — спрашиваю и становлюсь в позу танцора.

— Ну, ну, ну! — урезонивает меня Анна Максимовна. — Не надо мальчишествовать.

— Что поделаешь, если перед тобой стареющий мальчишка! — смеюсь я. — Жарко! Хочется пить. Нет ли поблизости киоска с водой?

— Зачем киоск? У меня дома припасена бутылка шампанского.

— О! Прекрасно!.. Какая ты, Аннушка, сообразительная! Пошли пить шампанское!

Анна Максимовна достает из холодильника бутылку полусухого. Я выстреливаю пробку. Разливаю по синим стеклянным фужерам шипящее, искристое вино.

— Смотри, Аннушка: в бокалах растворились солнечные лучи! Правда?

С некоторой торжественностью поднимаю фужер:

— За жизнь!.. Пусть этот тост будет не последним!

Осушаем бокалы.

И тут у меня, никогда не писавшего стихов, мгновенно складывается четверостишие. Правильны ли размер, ритмика — не играет роли! Вырывается из души — и все! В полный голос произношу:

Как жаль, что жить осталось мало.

Неотвратимо близится закат.

А я хочу прожить всю жизнь сначала,

Но годы, черт возьми, не выдаются напрокат!

Не будем больше, мой читатель, опережать время и вернемся в сороковые годы.

На экраны вышли художественно полноценные кинокартины. Их авторы опирались на острые характеры героев, на движение мыслей, чувств: «Подвиг разведчика», «Сельская учительница», «Русский вопрос», «За тех, кто в море». Как будто бы дело наладилось. Тем не менее мы напряженно ждали, как оценят на правительственном просмотре фильм «Сказание о земле Сибирской», в котором, как думалось, все составные части художественно выпуклы, оригинальны, взаимосвязаны, берут зрителя за живое.

В тот вечер, когда Большаков и Пырьев повезли киноленту в Кремль, я дежурил по министерству. Такие дежурства ответственных работников ввели на всякий «пожарный» случай: а вдруг срочный телефонный звонок или экстренный сигнал из какой-нибудь периферийной студии. Но подобных звонков и сигналов в ночную пору что-то не было, дежурства же сохранялись. Сидишь в одиночестве за письменным столом министра, читаешь, пишешь, пока не начнешь клевать носом, приляжешь на диван, и тебя разбудят не ожидаемые звонки, а звон ведер, стук швабр пришедших поутру уборщиц, к началу работы выберешься из «одиночки» и — домой. На этот раз «дежурного одиночества» не случилось. В кабинете министра собрались Семенов со своим редакторским корпусом, постоянно вдумчивый, хлопотливый Марьямов, суетливый Бабин, сценаристы — герои дня: темпераментный Евгений Помещиков, под стать ему, способный без умолку говорить и защищать свои сценарии Николай Рожков.

Девять вечера… Неужели не закончился просмотр? Пора бы… Однако звонка, обещанного Большаковым, не было и не было. А министр ведь знает, что в его кабинете сидит не одна болеющая за фильм душа! Что ж, надо терпеливо переносить бремя томительного ожидания. Большинство было настроено оптимистически: на художественном совете фильм прошел без заминки, теперь председателем худсовета весьма строгий Леонид Федорович Ильичев.

В тот момент, когда у многих мера терпения была переполнена, распахнулись двери кабинета, вошли Большаков и Пырьев.

— Фильм принят, одобрен! — провозгласил Иван Григорьевич.

Все окружили Пырьева, рассыпались в комплиментах.

Подошел и я, протянул руку:

— Искренне поздравляю, Иван Александрович!

Он на несколько секунд задержал мою руку в своей:

— Спасибо. А я благодарен вам!

Стоявшие рядом непонимающе взглянули на меня и Пырьева: «За что благодарит? Ведь Дьяков не имел прямого отношения к фильму!»

Я-то знал за что!

— Все на просмотре в один голос отметили большую поэтическую, жизненную правду кинокартины, — рассказывал Иван Григорьевич. — По общему признанию, великолепно дебютировала в кино молодая актриса Вера Васильева в роли Настеньки, прекрасно раскрыл образ главного героя Андрея Балашова артист Дружников. Не оставляли желать ничего лучшего Борис Андреев, Марина Ладынина. Все они талантливо воспроизвели характеры людей большого сердца, ясного ума. Никакого подражательного стилизаторства иным, уже знакомым образам в кино. В общем, товарищи, надо идти вперед с еще большими успехами и помнить: наш кинематограф — искусство глубоко эмоциональное, он должен показывать развитие внутреннего мира нового человека, это мощный рычаг в идеологическом воспитании людей!

Бесспорная победная поступь советского кино была признана и на Международном кинофестивале в чешском курортном городе Мариянске Лазне: «Сказанию о земле Сибирской» была присуждена премия Труда, а «Русскому вопросу» — премия Мира.

Пятая глава

I

Пьесу «Дорога к звездам» мы закончили. Прежде чем куда-то сдать, решили прочитать ее на родине Циолковского. Ехать в Калугу Пенкину не позволяла новая должность: он — в аппарате ЦК партии, консультант отдела литературы. А мне легко отпроситься у Семенова дня на два.

— Полностью, Борис, полагаюсь на тебя, — сказал Миша. — Читай спокойно, иногда подыгрывай голосом. Производит впечатление!

Калуга… Старинный русский город на высоком берегу Оки. В нем основоположник космической эры прожил большую половину жизни. Поселившись в гостинице, я первым долгом направился к памятным местам, связанным с именем Константина Эдуардовича.

В конце улицы Циолковского, под номером 79, приютился деревянный домик с тремя окнами на переднем фасаде. Вошел во двор-садик. К углу дома приставлена лестница, ведущая на крышу. На площадке перед домиком — круглый садовый столик, скамейки, стулья, куст сирени… «Все как при нем!.. Мы точно воспроизвели обстановку».

Вот и внутренность домика. Прихожая-столовая, постоянные спутники Константина Эдуардовича: крылатка с медными пряжками в виде львиных голов, широкополая шляпа, зонтик, суковатая палка… Комната старшей дочери Любови, рядом — кухня с русской печкой-лежанкой. Наверху, в светелке, рабочий кабинет и спальня, веранда-мастерская, комната жены Циолковского Варвары Евграфовны. Два стола — письменный и чертежный. На веранде — столярный верстак, токарный станок. «В пьесе нет чертежного стола, промашка! Надо исправить».

Осмотрев детально домик, пошел в Загородный липовый парк — любимое место прогулок ученого. По аллеям парка Циолковский катался на велосипеде… Могила. Обелиск. Приблизился к монументу. На нем высечены слова из предсмертного завещания Константина Эдуардовича:

«Все свои труды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сообщениям передаю партии большевиков и Советской власти — подлинным руководителям прогресса человеческой культуры».

Неподалеку сидела полноватая седая женщина. Всмотрелся в ее лицо. «Боже мой! Как похожа на Циолковского!.. Нос, брови, лоб… Кто же она?.. Спросить?.. А вдруг никакой связи?.. Неловко получится…» Женщина опустила низко голову, словно давала понять, чтобы ее ни о чем не спрашивали, не мешали идти по следам памяти.

По аллее парка двигался, опираясь на трость, старше в полотняном с потеками пиджаке, поношенной соломенной шляпе и чеховском пенсне со шнурком. Занятная фигура, выплывшая из прошлого века! Остановил старика.

— Простите! По всей видимости, вы калужский старожил?

— Да. Долгожитель. А что?

— Нет, ничего… Очевидно, хорошо знаете калужан?

— Вообще-то… знаю. А что?.. Долго жил в Боровске… Степанов И. В. С кем имею честь?

— Москвич. Дьяков Б. А., — ответил я, подражая ему.

— Хм!.. Наши инициалы и фамилии ничего друг другу не говорят. Так вот, — продолжал он шепелявым голосом, — в Боровске служил в уездном казначействе. Циолковский переехал в Калугу, и я, само собой разумеется, за ним.

— Вы знали Циолковского?

Степанов выпрямился.

— Прекрасно! Его, всю семью.

— Вы не подскажете, кто эта женщина со склоненной головой?

— Где? Где?.. Возле обелиска?.. А-а-а, так это Любаша. Любовь Константиновна. Его дочка.

— Вон оно что!

— Умная старушенция. — Степанов подмигнул. — Имею честь!

Поднял над лысой головой шляпу и заковылял дальше по аллее.

Я подошел к Циолковской.

— Добрый день, Любовь Константиновна!

Она вскинула голову. Какие поразительно ясные, светлые глаза!

— Вы кто? — строго спросила.

Назвал себя, сказал, с какой целью приехал в Калугу.

Выражение лица у Любови Константиновны сразу изменилось.

— Садитесь!.. Очень рада! Об отце еще ни одной пьесы не написали. Вы с товарищем Пенкиным — первые. Спасибо вам… Впрочем, есть у вас конкурент, но об этом потом, потом!.. — Она легко поднялась. — Идемте ко мне!

Мы пришли на ту же улицу Циолковского, но только в дом номер один, подаренный Константину Эдуардовичу Советским правительством. Здесь он прожил недолго — с 1933 по 1935 год, до последнего своего дня. Дом тоже деревянный, но ни в какое сравнение с первым не идет: на улицу смотрят пять высоких окон, фундамент кирпичный, весь дом какой-то живой, веселый.

Любовь Константиновна пригласила в кабинет. Просторная, светлая комната, большой письменный стол.

— Садитесь, пожалуйста, в отцовское кресло! — предложила она.

Не без волнения опустился я в старинное кресло.

— Сегодня же проведем чтение. Приглашу самых близких, хорошо знавших отца. Как назвали пьесу?

— «Дорога к звездам».

— Я тоже хотела так! — вырвалось у нее.

Любовь Константиновна пояснила:

— Сама задумала пьесу. Первое действие уже есть. С каким трудом, о-хо-хо! Прочтите, прошу вас! Моя писанина займет минут десять, не больше. Пожалуйста!

Она положила на письменный стол стопку листов, испещренных синими и красными чернилами. Буквы мелкие, неразборчивые. Все же я довольно быстро прочитал. Беспомощно, никакого отношения к драматургии не имеет. Сказать об этом откровенно? Пожалуй, обидится.

— Ну как? — спросила Любовь Константиновна, когда была закрыта последняя страница.

— По первому акту судить не берусь. Надо всю пьесу прочитать.

— Ой, хитрец! — Она улыбнулась. — Знаю, что плохо. Но все равно допишу… Приходите к шести вечера. С удовольствием вас будут слушать!

II

В предложенный час я снова вошел в кабинет Циолковского. Собралось человек десять, всем на первый взгляд уже далеко за пятьдесят. С каждым поздоровался. Вот внучка Муся, вот… да неужели?.. старик в чеховском пенсне!

— Мы уже знакомы, — сказал я, задержавшись возле него.

— Вот, оказывается, кто вы есть! — удовлетворенно произнес Степанов. — Нуте-с, нуте-с… Послушаем, послушаем!

Чтение заняло более двух часов. Следуя совету Пенкина, я не торопился, не глотал фраз, делал паузы. Спросил:

— Вопросы, может быть, будут?

— У меня! — отозвалась Любовь Константиновна. — Инженер-конструктор Костин — вымышленное лицо?

— Собирательный образ.

Вопросительным взглядом она уставилась на Мусю. Та ограничилась уклончивым жестом.

— Мне… нашим близким другом был именно Костин… только не инженер.

— Гм! Совпадение чисто случайное.

— Замените, если возможно, фамилию. Этот человек в нашей семье… многое с ним у меня… у нас связано. В Калуге знают…

Заметив возникшую неловкость, я поспешил прервать Любовь Константиновну:

— Спасибо за справку. Непременно заменим.

Несколько слушателей сделали замечания по деталям быта.

Поднял руку Степанов:

— Позвольте мне?

Снял пенсне, протер стекла носовым платком, снова водрузил на переносицу. Замялся.

— У вас опущено весьма существенное обстоятельство в личной жизни Циолковского — самоубийство сына Игната в девятьсот четвертом году…

— Не надо об этом! — попросила Любовь Константиновна.

— Как не надо?! Обязательно надо! Драма социальная, мимо нее нельзя пройти!

Старик покрутил в пальцах шнурок от пенсне.

— Игнат был студентом, учился в Московском университете, частенько приезжал в Калугу. Мучился муками отца, насмешками над Константином Эдуардовичем. С самого утра, как просыпался, чувствовал, по его же уверению, вокруг себя чудовищную пустоту. «Кому я нужен? — спрашивал он. — Ну, выйдет из меня захудалый земский врач, уеду в деревню, а дальше? Деревня мрет от голодного тифа, а я буду лечить их, когда им жрать нечего, изба у них ветром подбита! Пока мужик ходит в лаптях, сапожнику нечего делать в деревне!»

Степанов поправил скосившееся пенсне.

— Я так подробно рассказываю, ибо сам, своими ушами слышал все, своими глазами все наблюдал. Вы подтвердите, Любаша?

— Забыла… Но вам верю.

— Я сказал Игнату: зачем, мол, тебе ехать в деревню, займись, к примеру, наукой. Он вскипел. Мучиться, говорит, вот так, как отец? Покорно благодарю! Помолчал и добавил, что-де не хочу, чтобы мои мысли воровали, подобно тому как граф Цеппелин обокрал отца! Отец, говорит Игнат, разработал, рассчитал, опубликовал свой принцип дирижабля задолго до графа, а тот снял сливки с чужого молока… Так разнервничался, просто в ярость пришел! Стал метаться по веранде, весь огнем налился. Кричит: «Когда дирижабль Цеппелина летел над Баденским озером, мир аплодировал вору!»… Тут вошел Константин Эдуардович и, само собой разумеется, набросился на сына: ты, дескать, почему не едешь в Москву, ждешь, пока за тобой из университета пришлют фаэтон?! Игнат по-волчьи посмотрел вокруг: «Я не поеду в университет. Не могу, понимаешь, отец, не могу!.. Прошу вас, умоляю, бросьте свои творческие искания, не терзайте себя!» И в свою очередь набросился на отца. Не припомню сейчас точно его слов, но говорил он, вернее, кричал, что, мол, какой смысл, какая цель всей вашей работы, для чего, для кого вы трудитесь, истощаете свой мозг, ведь над вами издеваются, вы это знаете, у вас крадут мысли, силы… В таком вот роде…

— Все это правда! — подал кто-то реплику.

— Ой, не могу!.. — Любовь Константиновна перевела дыхание.

— Позвольте до конца, позвольте до конца! — запротестовал Степанов. И — ко мне: — Думаю, вам интересно, нужно?

— Нужно, но может… после?

Я взглянул на Любовь Константиновну. Она, как тогда в парке, низко опустила голову.

— Любаша, дай договорить! — просил Степанов. — Дела давно минувших дней, однако они, само собой разумеется, живы в моей памяти, словно рядом со мной Игнат… Так о чем я?.. Да! Константин Эдуардович приказал Игнату незамедлительно ехать в университет. Была осень, занятия уже начались, а он запаздывал… Игнат заявил весьма решительно: «Не поеду! Там смеются надо мной, там я «сын сумасшедшего учителя»! Вы бы видели, что сталось с Константином Эдуардовичем! Будто по щеке его ударили. Он даже, помню, шатнулся. «Кто это говорит?! — с дрожью в голосе спросил он. — Ты плюнь в лицо негодяям!.. Я Жуковскому напишу, Менделееву пожалуюсь!.. В таком роде… Игнат в ответ: «Вы никогда меня не поймете, отец. Хорошо, я уеду, навсегда уеду»!.. Нуте-с… и убежал… Покончил с собой… Все! — отрезал Степанов и, словно под грузом мыслей, согнул плечи. — Извините за длинный монолог. Хотя все это, повторяю, отошло в туманную даль, но надо, надо… нужно авторам!

Любовь Константиновна всхлипнула:

— Свои страницы… я… сожгу! — промолвила она.

Я ушел, захваченный всем узнанным. «Как же мы этого не знали?.. Надо, обязательно надо!»

В гостинице, возле окна администратора, встретил члена нашего художественного совета артиста Ванина.

— Здравствуйте, Василий Васильевич!

— Приветствую, приветствую! Путешествуете?

— Нет. В творческой командировке.

— А я по Оке катался на прекрасном теплоходе. Решил сделать остановку в Калуге. Давнишняя мечта — побывать в доме Константина Эдуардовича.

— Только что читал там пьесу о нем!

— Пьесу?! Она у вас? Дайте почитать. Чем черт не шутит, когда пьеса в руках художественного руководителя театра Моссовета! — Ванин рассмеялся. — Вы когда уезжаете?

— Сегодня.

— Жаль, жаль. Через день буду в Москве. Прочту и доставлю вам в министерство с нарочным или сам завезу.

— Ради бога, Василий Васильевич. — Я вынул из портфеля пьесу. — Тем более черт может «пошутить»!

— Еще как! Оч-чень, оч-чень любопытно: о Циолковском!.. Сколько актов, картин?

— Четыре действия, пять картин.

— Прекрасно!.. А действующих лиц? — Ванин отвернул первый лист. — «Дорога к звездам»?.. Что ж, интригующее название!

— Девятнадцать ролей, из них четыре женских.

…Пенкину обо всем было подробно рассказано, все им одобрено.

— Сегодня же вечером сядем с тобой за сцену с Игнатом. В моем воображении она ярко обрисовалась, — сказал Миша. — Что касается Ванина, то это, безусловно, хорошо, если все будет хорошо, но все же тут… «лотерея-аллегри». Предположим, вытащим «выигрышный билет», а его отнимет у нас тот же Анисимов!

— Поживем — увидим. Нет такого, чтобы два раза на одного коня ставить!

— Думаю вот что, Борис… Циолковский устремлялся в космос, а мы — поскромнее, устремимся с пьесой в издательство «Искусство». Я беседовал с редактором Ириной Кузнецовой. Заинтересовалась. Не прочь предложить к изданию пьесу, ежели начальству понравится. Не будем упускать такой возможности. Книжка поставит Анисимова перед свершившимся фактом.

Через неделю пьеса, дополненная сценой с Игнатом, была нами доставлена в издательство.

В тот же день позвонил по телефону Ванин:

— Прочитал. Будем нацеливать к сезону сорок девятого — пятидесятого года. Только просьба: быстрее дорабатывайте, приносите в театр и, пожалуйста, исключите из первого акта детские роли, не осложняйте нашу работу.

— Ваша просьба, Василий Васильевич, принята к сведению и, разумеется, к исполнению.

Кажется, вновь где-то в бегущих по жизни облаках засветилась моя счастливая звезда.

III

Дни, недели, месяцы мчались с неукротимой быстротой. Уходил 1948-й год, овеянный трудовой славой — третий, решающий год послевоенной пятилетки. Еще не были обнародованы его итоги, но мы уже знали: планы и надежды оправдались. Металлурги, нефтяники, химики, шахтеры, машиностроители, энергетики вышли на победную орбиту: объем промышленного производства превосходил довоенный уровень. В деревне больше становилось машин, электрифицировалось сельское хозяйство. Множились наши силы, наша мощь.

Замечательно еще другое: обогащался духовный облик советского человека, возрастала его общая культура, политическая зрелость. Тем необходимее было продолжать энергичные действия на идеологическом фронте.

— Завтра пленум Союза писателей, — сказал мне вновь назначенный заместителем министра кинематографии Владимир Родионович Щербина. — Вот пригласительные билеты. Десять раздайте редакторам. На пленуме поведем разговор о наших кинематографических делах, главным образом — о сценариях. Надо последние дни декабря превратить в своего рода трамплин для идеологического наступления в кино.

— Без этого нельзя жить, нельзя работать!

— Безусловно! Все без исключения фильмы должны быть оружием нашей борьбы как внутри страны, так и с мировой реакцией, — развивал мысль Щербина. — Мы — за политику мира, но это не значит, что мы должны складывать оружие на идеологическом фронте!.. Передайте редакторам мою просьбу обязательно быть на пленуме. Общими силами должны обрушиться на формалистов, вульгаризаторов в киноискусстве, дать бой аполитичности, а она нет-нет да и проявится у некоторых незадачливых кинодеятелей. Живет и тенденция к натуралистическому показу жизни, к разнообразным видам эстетического формализма. Мы ведь на днях об этом беседовали…

Как ни войдешь в кабинет Щербины, обычно видишь его гладко выбритого, с дымящейся трубкой в зубах. Беседуя, он крепко зажимал ее в кулак. Светловолосый, с голубовато-серыми глазами, известный ученый-литературовед, Владимир Родионович сразу расположил к себе творческих работников министерства. Любил шутку, ценил остроумие.

Однажды познакомил нас с мало кому известным документом — письмом писателей в 1924 году в Отдел печати ЦК РКП(б), подписанным Алексеем Толстым, Сергеем Есениным, Михаилом Пришвиным, Николаем Тихоновым, Алексеем Чапыгиным, Мариэттой Шагинян… Содержание письма не устарело, оно еще ох как характерно и сейчас.

«Мы считаем, — заявляли писатели, — что пути современной русской литературы, — а стало быть, и наши, — связаны с путями Советской пооктябрьской России. Мы считаем, что литература должна быть отразителем новой жизни, которая окружает нас, — в которой мы живем и работаем, — а с другой стороны, созданием индивидуального писательского лица, по-своему воспринимающего мир и по-своему его отражающего. Мы полагаем, что талант писателя и его соответствие эпохе — две основные ценности писателя: в таком понимании писательства с нами идет рука об руку целый ряд коммунистов — писателей и критиков. Мы приветствуем новых писателей, рабочих и крестьян, входящих в литературу… Их труд и наш труд — единый труд современной русской литературы, идущей одним путем и к одной цели».

Прочитав исторический документ, Щербина добавил, что характер самого понимания творческой личности, соотношения художественного мышления с действительностью, с кругом процессов и проблем эпохи — центральный, острый, жизненно важный вопрос! Но суть его в том, какое именно содержание, какой строй взглядов и устремлений несет с собой личность художника. Подлинная художественная личность рождается, подчеркивал Владимир Родионович, из органического слияния личного и общественного богатства. Самая же яркая личность, лишенная положительной жизненной основы, бессильна, трагична или убога.

И тут нам невольно вспомнилась критика отдельных рассказов Зощенко…

С повышенным интересом мы ждали критический доклад нашего шефа о советской кинодраматургии на писательском пленуме. И не обманулись в своих ожиданиях. Выступление Владимира Родионовича было весомым, острым.

— Вне всякого сомнения, кое-каким нашим сценаристам недостает жизненной школы, уменья запечатлевать черты нового, которые повседневно рождаются, — говорил он с трибуны пленума. — В лучшем случае они, авторы кинопроизведений, иллюстрируют события, не обобщая их достаточно глубоко, сочиняют коллизии, лишенные жизненной основы. У некоторых из них не хватает ни запасов знаний, ни профессионального уменья, ни политической зрелости. Вот почему такие кинокартины, как «Поезд идет на Восток», «Солистка балета», «Новый дом» (я мог бы назвать еще ряд фильмов и сценариев), не отвечают критериям большого партийного искусства.

Затем Щербина зажигающе говорил о необходимости придать киноискусству боевой наступательный характер в борьбе за мир и демократию против поджигателей новой войны, о создании вокруг сценариев такой же творческой атмосферы широкой литературной общественности, какая существует к произведениям прозы и поэзии, призвал закрепить наметившийся сегодня в Союзе писателей перелом в отношении к кинодраматургии.

В перерыве я встретился с Прокофьевым.

— Как хорошо разговорился-то Щербина, — сказал он. — К вам пришел, вижу, толковый дядька. Надо, чтоб он занялся нашим Ленфильмом. Там дела далеко не блестящие.

Услыхав, о чем мы говорим, к нам подошел кинорежиссер Фридрих Эрмлер — создатель таких шедевров кино, как «Встречный», «Крестьяне», «Великий гражданин», «Она защищает Родину»… Элегантный, в черном бархатном пиджаке, серых брюках, с густой шевелюрой волос, прошитых сединками, он горько улыбнулся:

— Студия утеряла свое лицо, дорогой Александр Андреевич! Да, да! — он дважды кивнул головой. — И утеряла оттого, что на ней нет решительной художественной политики. Никакой заместитель министра, в том числе и Щербина, не отвечает за студию. Отвечаем за нее только мы!.. Возьмите ленфильмовский худсовет. В нем сидят люди, не имеющие, ну, никакого отношения к кинематографу, вот беда-то!.. К ним у меня неприязненное чувство. Противно стало приходить на этот «худой» совет! Там о тебе говорят как о школьнике или как о нарушителе, ставят отметку! Мне нужна отметка в сердце, понимаете, в сердце, в мозгу, а не в журнале! Поэтому я прекратил ходить туда. Где творческий анализ? Где спор равных?.. Безответственные говоруны!.. Их словесный поток часто противоречит голосу рассудка! Картины у нас пошли серенькие, средние, и сами мы становимся, увы, спокойненькими!

— Хм! Ты-то спокойный? — усмехнулся Прокофьев.

— Начальство не понимает, что кинематографом нельзя управлять как лошадью! А нужно по-партийному руководить. — Эрмлер покосился на меня и быстро отвел глаза. — Откровенно сказать, много у нас развелось начальников, каждый в свою дуду играет! Зачастую не мы авторы картин, а наши руководители! Отсюда — омерзительное угодничество, худые, бесцветные фильмы.

— По-моему, Фридрих Маркович, вы сгущаете краски, — сказал я. — Есть, к сожалению, худые картины. Но в целом-то наш кинематограф на подъеме?.. И потом, о партийном руководстве…

— Позвольте! — все более горячился Эрмлер. — О каком партийном руководстве вы говорите? Я имею в виду среднее, а не самое высокое. Там, наверху, наш генеральный штаб идеологической борьбы, там понимают и знают все досконально, а вот на министерских ступеньках, в главках, студиях считают, что они знают что-то, чего мы не знаем, что ежели мы ослушаемся — конец. Перестраховщики, трусы!.. Я не называю имен, есть там прекрасные человеки, речь веду о стиле руководства, о художественных советах, которые должны стать наконец душой студий, отвечать за чистоту и партийность наших картин!.. Ладно! — Эрмлер махнул рукой. — Вам, Борис Александрович, положено по должности защищать свое ведомство.

— Вы говорите, — не отступал я, — о бесцветности картин, разумея, конечно, их бессюжетность, идеологическую выхолощенность. А я подумал в связи с этим вообще о цветных фильмах. Почему у вас в плане на сорок девятый год мало цветных лент?.. Тут претензии надо предъявить к студии.

— К студии, к студии! — соглашался Эрмлер. — Между прочим, я помышляю о нашем ломоносовском фарфоровом заводе. Отчего бы и в самом деле не поставить картину о русском фарфоре, и именно цветную? Так нет сценария, нет заказов на него!

— Кто же виноват? Начальники? — съязвил я.

— Мы виноваты!

— То-то же!

— Фарфор, фарфор! — буркнул Прокофьев. — Ты бы, Фридрих, сделал цветную картину о большой любви, чтоб она вдруг не разбивалась, как фарфоровая чашка. Утраченную любовь нелегко вернуть!.. Что?.. «Запретная» тема? Ничего подобного! Вечная тема!

— Целиком согласен с тобой, Александр Андреевич! Мечтаю снять фильм о современных Ромео и Джульетте.

— Ты не мечтай, а создавай!

— Непременно сделаю! Ведь молодежь живет, жизнь идет своим чередом, люди любят, есть среди них очень даже красивые, с красивой душой, с красивой любовью. Мы многого не знаем о молодежи, не так у нее, будем откровенны, все благополучно по части любви и секса. Так что картины о возвышенных чувствах совершенно необходимы!.. Простите, подзывает Фадеев.

Эрмлер отошел.

— По-хорошему горяч и дьявольски талантлив! — сказал Прокофьев, глядя вслед Фридриху Марковичу. — Чуть не забыл! Аннушка просила передать тебе сердечный, подчеркиваю, сердечный привет.

— Спасибо. Передай и ей мой пламенный, подчеркиваю, пламенный привет! — весело проговорил я. — Как ей там живется?

— Отлично. В «Знании» — полная хозяйка. Сама обретает знания, других просвещает… Смотри, кто шагает к тебе с распростертыми объятиями! — Александр Андреевич указал на приближавшегося Саянова. — Передаю тебя в руки Виссариона Небелинского! — расхохотался он и, пыхтя, двинулся к стоявшим кучкой ленинградским писателям.

Саянов обнял меня за плечи, отвел в сторону.

— У меня, Боря, большая радость. Только доверительно! «Небо и землю» представляют на Сталинскую премию! — Он, довольный, выпятил губы, отчего коричневый кустик усов поднялся к самому кончику носа.

— Поздравляю, Виссарион!

— Еще преждевременно. Выдвинут и, гляди, задвинут! — Он легонько засмеялся. — Посидим в ресторане, не возражаешь? Выпьем стопку на земле за высокое небо нашей литературы!

Мы заканчивали свое недолгое застолье, когда стремительным шагом проходил мимо Фадеев, вытянув шею и устремив глаза вперед.

— Саша! — позвал Саянов.

Фадеев подошел к нашему столику.

— Большой вопрос поднимает Боря Дьяков: почему до сих пор не создан художественно-документальный фильм о Горьком?.. Ведь он прав!

— Интересная мысль! — Фадеев поспешно присел на стул.

— Рюмочку коньяка? — предложил Саянов.

— Маленькую только! — Фадеев тряхнул головой. — Так, говорите, фильм о Горьком? О всем его жизненном пути?

— Хотя бы о последних годах. Они насыщены знаменательными событиями: это поездка Алексея Максимовича по стране, сорокалетие его творчества, создание «Истории заводов и фабрик», ряд журналов, работа над «Климом Самгиным», Первый съезд писателей, встреча с Роменом Ролланом… Да мало ли еще богатейшего материала!

— Тот же Международный конгресс в Париже в защиту мира в тридцать пятом году, — вставил Саянов, склонившись над чашкой кофе. — Призыв Горького к борьбе с фашизмом… А воинствование Алексея Максимовича за чистоту русского языка?.. Неплохо бы включить сцену с незадачливым редактором-критиком, коего справедливо раздраконивает Горький за вкусовщину и неуважительность к русской народной речи. Не нравится, видите ли, редактору-критику то или иное слово, тот или иной оборот речи (они просто ему неизвестны!), а он их приказным порядком — долой! И корежит язык, боже милостивый! — Саянов заерзал на стуле.

— В общем, Александр Александрович, кинематограф располагает всеми возможностями для постановки фильма об Алексее Максимовиче. Черкасов создаст живейший образ!.. Вы, не сомневаюсь, заметили, у нас возникает школа художественно-биографических кинокартин. Уже на экранах появились хирург Пирогов, Мичурин, скоро выйдет «Академик Иван Павлов»… Успех большой. У зрителей нетерпеливое желание знать как можно больше о великих русских людях… К слову сказать, мы думаем и о том, чтобы создать художественные киноленты о Магнитке, Волховской гидростанции, Днепрогэсе, полные драматизма, трудовой героики! О Горьком — и слов нет! Тут шекспировские страсти!

— Почему же ваше министерство до сих пор, так сказать, не ставит вопрос о горьковском фильме? — У Фадеева расширились глаза. — Мы поддержим! — Он поднял рюмку. — За общие наши успехи!

— Надо начинать с писателей, Александр Александрович. А министерство поддержит! Есть среди литераторов и кинодраматургов те, кто лично знал Горького. Их прямой долг заняться таким фильмом. С инициативой должна бы выступить кинокомиссия, как вы думаете?

— Вы правы, — согласился, вставая, Фадеев. — К сожалению, наша кинокомиссия дремлет!.. Мы к этому вопросу обратимся!

IV

В один из метельных февральских вечеров, вернувшись из министерства, я застал Веру крайне расстроенной.

— Борька! Когда же мы уйдем отсюда?.. Как мне надоели эти крашеные стены, низкие двери, шумливый коридор, общая кухня!.. Пенкину предоставили квартиру на Первой Мещанской, ты ведь тоже ушел из Цекамола, почему же тебе министерство не дает отдельную квартиру?.. Сегодня приходил управделами: скоро, мол, освободите площадь?..

— Все сбывается для того, кто умеет ждать, — успокаивал я Веру.

Все же на следующее утро, распаленный женой, я зашел к заместителю министра по кадрам Саконтикову. Он, как обычно, выглядел представительно: серый с иголочки костюм, накрахмаленная белая сорочка, умеренно яркой расцветки галстук, очки в золотой оправе. (Вообще надо заметить, что не только руководящие, но и среднего ранга работники министерства всегда были подтянуты, производили благоприятное впечатление своим внешним видом.)

— Николай Иванович, вы плохо заботитесь о кадрах.

— Откуда вы взяли? — На смуглом лице Саконтикова появился легкий румянец. — Вы, собственно, о чем?

— Как же! До сих пор я с женой пребываю в помещении ЦК комсомола. Сколько можно кормиться на «чужих хлебах»?

— Теперь вам квартиру отведет Союз писателей.

— При чем тут Союз? — не сразу понял я.

— Должен вам сказать… — Он сделал короткую паузу, провел рукой по аккуратно зачесанным светло-русым волосам. — Дело в том, что Фадеев попросил откомандировать вас в его распоряжение. Мы стали возражать, но Александр Александрович оказался настойчивым.

— Николай Иванович… ничего этого не знаю!

— Теперь знайте! Иван Григорьевич дал согласие.

— А меня спросили?

— Вам доверяют ответственное дело: надо поскорее убрать искусственные рогатки между министерством и Союзом писателей. Вы против?

— В таком случае…

— Сегодня же навестите Фадеева.

…Высокие кабинетные двери. Я остановился на пороге.

Александр Александрович встал из-за письменного стола. Здороваясь, весело впился в меня серыми с синими искорками глазами. Узкий в плечах, с большими «мальчишескими» ушами, прямым тонким носом, в темном костюме и цветной сорочке с изящно, повязанным модным галстуком, он показался мне в эту минуту моложе своих сорока восьми лет. Был день. В сумеречном кабинете, разделенном аркой, с тяжелыми шторами на трех окнах, книжным шкафом, кожаными креслами и длинным столом заседаний, горела под потолком люстра. От ее яркого света еще резче отливали чистым серебром рано поседевшие волосы Фадеева.

— Прошу! — Он указал на кресло. — Не люблю, знаете ли, смесь дневного и вечернего света!

Фадеев выключил люстру, раздвинул шторы на окнах, вернулся за письменный стол.

— В вашем лице хочу приветствовать нужного нам человека в аппарате правления.

— Признаюсь, Александр Александрович, для меня это приятно и неожиданно.

— То, что приятно — это хорошо. А неожиданность, коль она тоже приятна, должна радовать. Нужно, понимаете, энергично заняться делами кинокомиссии. Ее председателем, на место Евгения Габриловича, мы утвердили Константина Симонова, вас — заместителем. Вместе с Константином Михайловичем наметьте, пожалуйста, новый состав комиссии. Что главное? Систематически вовлекать писателей в кинематографию, так сказать, нацеливать их на генеральные темы. Поставьте вопрос и о фильме «Максим Горький».

— Беда в том, что большинство ведущих писателей и драматургов, я это заметил, работая в министерстве, холодновато, даже в какой-то мере пренебрежительно относятся к сценарию, как к жанру литературы третьего сорта.

— Да, — протянул Фадеев, припал головой к спинке кресла, смежил глаза, скривил лицо.

— Вам нездоровится, Александр Александрович?

— Печенка что-то гримасничает… Видать, держава в теле убывает… А что вы скажете относительно Вишневского, Вирты, Погодина, Корнейчука?..

— Радостное исключение! Пожалуй, можно добавить еще ряд имен.

— Мало, мало, — тихо произнес Фадеев из глубины кресла, тут же распрямил плечи. — Нам нужно, понимаете, сдвинуть, соединить два противоположных берега в одно большое творческое поле. Чтобы никакого, так сказать, водораздела! Короче говоря, обязанность Симонова и ваша — заключить между министерством и Союзом писателей, так сказать, договор дружбы, давать бой тем, кто придерживается позиций аполитичности в киноискусстве, формализма! Ох, как нам нужны фильмы о высоком и прекрасном! Это же наиглавнейшая задача реалистического искусства!

— С помощью Константина Михайловича, будем надеяться, удастся это сделать.

— Хорошо! Оформляйтесь в кадрах и за работу! Личные просьбы есть?

— Есть, Александр Александрович. Живу в общежитии комсомола. Оттуда, естественно, потихоньку выпроваживают.

— Квартира нужна?.. Угу… Мы сейчас пристраиваем новый корпус к нашему дому в Лаврушинском переулке. В начале года… — да, да, в начале! — получите там квартиру. Я дам указание нашему оргсекретарю Софронову. Он пошлет, так сказать, «петицию» в ЦК комсомола, чтобы вас пока не беспокоили… Вы знакомы с Анатолием Владимировичем?

— С тридцать девятого года. Вместе участвовали в совещании периферийных драматургов, он — ростовский, я — сталинградский.

— Тем лучше. В следующий понедельник — секретариат. Хорошо бы, понимаете, утвердить на нем новую кинокомиссию. Прошу вас поскорее встретиться с Симоновым.

С Константином Михайловичем мы быстро нашли общий язык. Мне нравился его спокойный тон разговора, уважительное отношение ко мне — молодому по профессии коллеге, радовали полная осведомленность в делах кинематографа, твердость убеждений, партийная принципиальность.

— Прежняя кинокомиссия не наладила контактов между писателями и киноработниками, — сказал Симонов при первой же нашей встрече. — Мы должны тут дело исправить! Это не луну с неба доставать!

Он проникновенно рассмеялся и начал разжигать трубку. Ароматный дымок стлался по его рабочему кабинету.

Мы представили на заседание секретариата список рекомендуемых товарищей в кинокомиссию.

— Продуманный состав, — одобрил Софронов.

— Товарищ Дьяков, я не вижу в списке Чаковского, — Фадеев внимательно посмотрел на меня. — Александр Борисович прекрасно наладил работу в Иностранной комиссии. Не сомневаюсь, будет полезен и у вас.

— Виноват. Промах!

С Чаковским, сидевшим рядом со мной, мы обменялись улыбками.

С предложениями Софронова и Фадеева секретариат согласился.

— Теперь представьте план работы на ближайшие годы, — предложил Александр Александрович, — созовите расширенный пленум кинокомиссии. Я уеду в Нью-Йорк на Всемирный конгресс деятелей науки и культуры в защиту мира. Вряд ли успею вернуться к вашему пленуму, будете заседать без меня. Всей душой желаю успеха!

План составили. В начале марта созвали пленум. За одним столом (хотя он был не круглый) собрались руководители Министерства кинематографии, писатели, драматурги, двадцать четыре члена кинокомиссии. Такого по составу «кинофорума» еще не видели стены правления Союза писателей. Уже до начала заседания в кулуарах наметилась творческая консолидация. Писатели Александр Корнейчук, Борис Агапов и кинорежиссер Марк Донской доброжелательно, что было видно по выражению их лиц, разговаривали с Большаковым; Сергею Герасимову что-то увлеченно доказывали Георгий Мдивани и драматург Александр Штейн; Семенова и его нового заместителя Владимира Николаевича Сурина (Бабин ушел из министерства в киностудию имени Горького начальником сценарного отдела) дружески атаковали кинорежиссер Александр Довженко, сценаристка Мария Смирнова, артист Борис Чирков; о чем-то, смеясь, толковали Щербина, писатели Николай Погодин, Аркадий Первенцев, Николай Вирта; судя по энергичной жестикуляции, на Пырьева с чем-то наседали Евгений Помещиков, начальник Сценарной студии министерства Дмитрий Еремин и кинодраматург Михаил Папава…

Константин Симонов сразу же придал пленуму характер творческой беседы лиц, связанных общностью интересов.

— Регламент — на совести выступающих! — улыбаясь, объявил Симонов. — Чем больше будет высказано конструктивных предложений, тем лучше. Мы скорей выйдем на путь совместных творческих усилий, выше поднимем значение кинофильмов в идейно-политическом воспитании советского зрителя. По праву председательствующего первым вношу предложение, обговоренное с Министерством кинематографии: каждый крупный сценарий обсуждать, как произведение художественной литературы, на секретариате правления Союза писателей (но представлению кинокомиссии). Когда там труд кинодраматурга получит одобрение, рекомендовать сценарий министерству, студиям.

— Очень правильно, давно пора! — подхватил Корнейчук. — Одобрение сценария высокоавторитетными писателями откроет ему «зеленую улицу» в киностудиях, освободит автора от принудительного иногда режиссерского соавторства, поможет быстрей и спокойней пройти по разного рода «крутым ступеням согласования»!

Оживление, даже всплески аплодисментов вызвала реплика Корнейчука.

О многом, чем живет, дышит советское кино, говорили участники пленума.

— Уже сейчас можно утверждать, что жанр документально-художественного фильма, а кое-кем он ошибочно объявлялся «скучным» и «недоходчивым», получил всеобщее признание и любовь советского зрителя, — констатировал Большаков. — Яркое свидетельство тому — радостная встреча зрителем замечательного фильма Николая Вирты и режиссера Владимира Петрова «Сталинградская битва».

— Велико воспитательное значение таких произведений, как фильм Марии Смирновой и Александра Столпера «Повесть о настоящем человеке», — говорил Довженко с присущим ему эмоциональным накалом. Голос его звучал высоко. — Эпически просто развертывается сюжет. Перед нами вырастает образ советского молодого человека — летчика Мересьева, изумительно воспроизведенный артистом Кадочниковым. В характере героя с блеском проявились высокие моральные качества: храбрость, отвага, неукротимая энергия, незнание страха в борьбе, стальная воля. Фильм вызывает величайшую гордость за советского человека — богатыря духа. Так держать, дорогие писатели и кинематографисты! — провозгласил Довженко с раскрасневшимся от волнения лицом.

Много добрых слов, деловых замечаний было сказано по фильмам, недавно выпущенным на экраны страны.

Вокруг плана кинокомиссии разговор велся весьма активно. Намеченную программу действий дополнили важным пунктом:

«К 30-летию Советского кино обеспечить рассмотрение на секретариате правления Союза писателей не менее пятнадцати — двадцати значительных сценариев».

— Кажется, первые страницы нашего «договора дружбы» в действии! — сказал мне после заседания Константин Михайлович. — Приедет из США Фадеев — доложим ему.

Фадеев вернулся в первых числах апреля. В это время Симонов уехал в командировку. Рассказывать Александру Александровичу о пленуме пришлось мне.

— Ну что же, сделали доброе дело! — выслушав, сказал Фадеев. — На первое место мы должны выдвигать сценарий о борьбе за мир, против империалистических поджигателей новой войны! В этом меня лишний раз убедил конгресс в Нью-Йорке.

Фадеев стал делиться своими впечатлениями.

— Понимаете, как остро сейчас стоит эта проблема и, видимо, будет стоять еще долгие годы! Я выступил на конгрессе, так сказать, с предельной откровенностью. Мои слова, что свободна на свете только правда, но, прежде чем решать, кто более свободен на свете, надо честно уяснить, на чьей стороне правда, вызвали горячий отклик. А потом, заявил я, мне, русскому писателю, может быть, уместно будет напомнить, что добрые отношения между Америкой и Россией имеют, так сказать, более давние традиции, чем отношения плохие, что добрые отношения сложились еще со времени борьбы США за свою независимость в позапрошлом веке. Разумеется, сослался на оду Радищева «Вольность», на «Европейские заметки» Фенимора Купера, за которые, как известно, буржуазная пресса Америки приклеила американцу Куперу кличку «антиамериканского» писателя. Ну и, конечно, упомянул Чернышевского, посвятившего немало замечательных статей, проникнутых любовью к американскому народу. Мне стали шумно аплодировать сами же американцы!

— Напомнили и о встрече на Эльбе?

— Да! Сказал, что было бы странно в наши дни, когда советские и американские люди вместе проливали кровь против немецких нацистов, чтоб два наших великих, сильных народа не нашли единства в обеспечении мира на земле. Скажите кому должно во всеуслышание: мы, советские люди, поддерживаем стремление американцев, выраженное устами их прогрессивных деятелей, к миру, к укреплению мира!.. Вы даже представить себе не можете, сколько участников конгресса пожимали мне руку!.. Никогда не забуду митинга в Мэдисон сквер гарденс, двадцатитысячный хор голосов: «Мир! Мир! Мир!»

— Александр Александрович, вы рассказываете волнующие вещи!.. У нас, кстати, в этом плане приняты такие сценарии, как «Секретная миссия» Исаева и Маклярского, «У них есть Родина» Сергея Михалкова, по его же пьесе «Я хочу домой»…

— Только начало. Полезное, но еще скудное. Надо средствами киноискусства, так сказать, больше, ярче, настойчивей призывать народы мира сменить кулаки на раскрытые ладони!

Закончив разговор с Фадеевым, я направился пешком в ЦК комсомола на совещание с представителями Союздетфильма. Весенний день! Вокруг было зелено, солнечно, наполнено радостью мирной жизни, все располагало к неспешной прогулке. Редко позволяешь себе в дневное время такое удовольствие!

Неужели, думалось мне после всего рассказанного Фадеевым, вслед за столь разрушительной войной возможны другие, еще более ужасные войны?! Неужели преподанный врагам мира урок будет забыт?.. Неужели в некоторых буржуазных странах вновь найдутся «Гитлеры», которые начнут опираться на грубую силу, навязывать свои порядки, свой образ жизни другим, более слабым и менее развитым государствам, решившим жить по-иному, по-своему, не как им предлагают, а как они сами того желают?.. Надо сойти с ума, чтобы во имя звериной корысти, во имя златого тельца, которого империалисты хотят вырастить в золотого быка с острыми рогами, ради стремления властвовать над всем миром, безумцам не терпится принести в жертву миллионы человеческих жизней?! В моей памяти ожили руины Сталинграда, виделись шпалеры трупов ленинградцев, погибших в блокаду… Нет! Таких правителей-людоедов, ежели они организуют вселенскую катастрофу, народы земного шара казнят как извергов рода человеческого!.. Фадеев вглядывается в жизнь: да, нужны, очень нужны фильмы, книги, вся сила прогрессивного искусства, чтобы разоблачать и разоблачать поджигателей новой войны!

Полдень. Совещание в час тридцать. В моем распоряжении еще уйма времени!

Завернул в скверик против Большого театра. Из нагретой солнцем земли тянулась зеленая трава, на деревьях уже появились молодые листья, они смотрят в синее небо, дышат воздухом весны, который проникает в них от игривого теплого ветра!.. Только хотел посидеть немного на скамейке, как вдруг увидел спускавшуюся по ступенькам театрального подъезда женщину. «Ой!.. Кажется…» Всматриваюсь: без шляпы, светлые редкие волосы… «Она! — обрадовался я. — Неужто она?»

Шагнул к ней. Но женщина уходила в сторону. Робко окликнул:

— Оля!

Не повернулась. Не услышала, что ли?

— Ольга Федоровна! — позвал громко.

Она остановилась. Посмотрела в мою сторону.

«Конечно, Берггольц!»

Мы направились друг к другу.

— Когда ты приехала? Глазу не кажешь!

— Сегодня утром. Вот достала билет на мой любимый балет «Жизель».

— Рад тебя лицезреть, Оля-Олюшка!.. Что нового?

— Ты знаешь, стихотворение о пятилетнем мальчике с оторванными руками я опубликовала еще в сорок пятом году, но до сих пор, ты не поверишь, читатели заваливают меня письмами: как зовут мальчика-героя, жив ли он, где сейчас?

— Так это же стихотворение… Ты как его назвала?

— «Пусть голосуют дети».

— Оно не может не волновать! От него замирает сердце!.. «Проклятье тем, кто там, за океаном, за бомбовозом строит бомбовоз, и ждет невыплаканных детских слез, и детям мира вновь готовит раны…»

— Помнишь?!

Ольга вплотную приблизилась ко мне и вдруг стала читать:

…И я хочу, чтоб, не простив обиды,

везде, где люди защищают мир,

являлись маленькие инвалиды,

как равные с храбрейшими людьми.

Пусть ветеран, которому от роду

двенадцать лет,

когда замрут вокруг,

за прочный мир,

за счастие народов

подымет ввысь

обрубки детских рук…

V

— У тебя не кабинет, а больничный бокс! — сказал я, оглядывая четырехметровую комнатку в квартире Пенкина, где с грехом пополам умещались небольшой с одной тумбой письменный стол, шкаф, два стула. — Повернуться негде!

— Ничего! Тесней дружба будет, — посмеивался Миша. — Лишь бы пошло-поехало, времени-то совсем мало.

После майских праздников худрук Малого театра Зубов дважды звонил Пенкину, настоятельно просил «утрясти» пьесу об обороне Царицына, о постановке которой он не переставал думать.

— Намерен самым официальным порядком переслать вашу пьесу на прочтение Иосифом Виссарионовичем. Уже в ноябре «Крепость» должна быть в театре, в Комитете по делам искусств и зачитана мною на коллективе, — торопил Константин Александрович. — Советую подумать над новым названием, чтобы в нем виделся обобщенный портрет героев Царицына. Анисимов в принципе дал благословение. Дело за вами!

Мы усердно принялись за доработку пьесы, отшлифовывали диалоги, назвали пьесу «Солдаты революции». Однако нам казалось, что еще не все сделано, что отдельные черты в характере Сталина надо раскрыть через восприятия их другими героями, а образу Владимира Ильича придать более яркий рисунок, дополнить сцены с ним социально-философскими раздумьями, уточнить речевой язык Ленина. Повседневная занятость Миши в ЦК, а меня в Союзе писателей позволяла сходиться лишь но воскресеньям, запираться в «боксе» с утра до позднего вечера.

— Так далеко не уедем, — решил Миша. — У меня на работе образуется вакуум между семью и десятью вечера. Буду с высокого разрешения выписывать тебе пропуск в ЦК (дело-то у нас партийное!). Там каждый вечер за три-четыре часа напишем больше, чем за один выходной день.

Регулярно по вечерам я приходил в рабочий кабинет Пенкина. Шел по длинным бесшумным коридорам, мимо высоких белых дверей, по цветастым ковровым дорожкам, заглушающим шаги, впитывал в себя строгость царившей деловой обстановки, и это все настраивало по-хорошему. День за днем поднималась, как нам думалось, идейно-эстетическая значимость пьесы, что и подливало масло в наш творческий огонь.

— Ты посмотри, — говорил я жене, — как все удачно складывается: «Дорога к звездам» уже набирается в издательстве «Искусство», нашу пьесу ждут в Малом театре, нам маячит отдельная квартира в Лаврушинском переулке, в кинокомиссии чувствую себя как рыба в воде, все, что задумываю, осуществляется. Словом, горит, горит моя звезда!

— Боюсь твоих восторгов, — заметила Вера. — В жизни всякие могут быть камуфлеты. Вспомни о «Студентах»!

— Теперь все изменилось к лучшему. Мой оптимизм обоснован. Анисимов, по словам Зубова, доброжелательно относится к будущей постановке, в писательской среде я сел в свой корабль дальнего плавания.

Так думалось… И действительно, в правлении Союза писателей господствовал неписаный закон дружеской взаимопомощи, то был коллектив единомышленников, где работающие не расставлялись по ступенькам иерархической лестницы. В частом общении с Николаем Тихоновым, Борисом Горбатовым, Константином Симоновым, Анатолием Софроновым и другими секретарями я черпал уверенность в своей работе, испытывал нравственное удовлетворение. Вновь сомкнулся мой путь с Мишей Котовым: он — заместитель Софронова. Встретился я с работавшими в аппарате авторами знакомой мне статьи о литературной критике в «Культуре и жизни» Евгенией Ковальчик и Григорием Владыкиным. Последующие статьи Ковальчик о чертах современной литературы, о партийности критики и другие работы, наполненные живыми, глубинными суждениями, высоко поднимали ее авторитет среди писателей, наши точки зрения на кинодраматургию совпадали. Мы подружились. А Владыкин, оказывается, к моему приятному удивлению, в бытность свою в Ленинграде (тридцатые годы) был хорошо знаком с Анной Максимовой. Можно было только мечтать о работе в таком товарищеском окружении.

— Как-то, приехав в Москву, Аннушка говорила мне о работе с вами, — сказал Григорий Иванович.

— А мне о вас умолчала!

— Если бы она вспоминала всех своих ленинградских друзей, вы бы наверняка ее приревновали! — засмеялся Владыкин. — У Аннушки, между прочим, до сих пор уйма комсомольского жара!

Да, ленинградцы прочно осели в моей памяти. И меня они не забыли. Прокофьев, Саянов, Берггольц, Лукницкий, приезжая в Союз писателей, непременно наведывались в кинокомиссию, охотно делились своими творческими делами. Однажды привезла сценарий Елена Серебровская — молодой ленинградский прозаик, поэт, литературовед, впервые пробовавшая свои силы в кинематографе. Положила мне на стол, как она сказала, прочную основу для фильма о Белинском.

— Сценарий читал Борис Николаевич Агапов. Попросила его, как мастера документального кино и члена кинокомиссии. Он отнесся положительно, просил передать вам — шефу ленинградцев! — Легкая улыбка сбежала с ее губ.

Серебровская — стройная, с золотистыми волосами, энергичным взглядом голубоватых глаз, была пронизана творческим рвением.

— Очень хорошо. Прочту, обсудим на кинокомиссии. Если проголосуют «за», передадим на секретариат.

— Уверена, все будут «за»! Опоздали, надо бы раньше, точнее — в прошлом году, к столетию со дня смерти Виссариона Григорьевича. Но лучше теперь, чем никогда!.. В сценарии он показан как великий критик, непримиримый к компромиссам, исключительно принципиальный борец за правду, отвергающий всяческие хитроумные обходы, замалчивания.

— Вы, конечно, отразили историю с письмом Белинского к Гоголю? Ведь Ленин назвал это письмо одним из лучших произведений бесцензурной печати.

— Даже, пожалуй, чуточку переборщила — так воспламенило оно меня!

— А пьеса Козакова «Неистовый Виссарион» вам известна?

— Пьеса? Михаила Козакова?.. Нет!

— В ней все есть: любовь Белинского к цветам, к нюхательному табаку, к гречневой каше, но к литературе — нет! В предисловии автор предупредил, что в пьесе, возможно, найдутся второстепенные неточности, которые, она надеется, могут быть ему прощены литературоведами!.. Вы не будете просить прощения?

— Какой же это «неистовый Виссарион»?! — воскликнула Серебровская. — У меня выпукло показана действительно яростная борьба Белинского за русскую литературу! Он же, наполненный идеей революционного патриотизма, стремился вывести ее на жизненные просторы! Вы понимаете, насколько сегодня актуальна такая тема?! Более того! Я использовала новые архивные материалы о студенческих годах Виссариона Григорьевича. Он, к вашему сведению, был исключен из Московского университета не только за драму «Дмитрий Калинин», но и за свою политическую деятельность в университете. Это важно очень, очень!

— Ваша эрудиция, Елена Павловна, не вызывает сомнений!

Ее лицо засветилось, щеки вспыхнули.

— Очень рада!.. Не могли бы вы сказать, когда именно будут рассматривать сценарий?

— Волынить не умеем! Правда, дел навалилось с три короба! Завтра уезжаю с кинодеятелями в Тбилиси, на очереди — сценарий Катаняна о Маяковском, а затем — ваш!

— Дадите знать?

— Непременно.

— Спасибо! — Она кивнула волнистым золотом волос, — Ну что же, мне остается ждать.

На следующий день Щербина, Сурин и я сидели в самолете, взявшем курс на Тбилиси. В мягких креслах, покрытых белым чехлом, откинувшись на спинку кресла, мы дремали.

— Скоро приземлимся! — Сурин потрепал меня за плечо. — Надо, чтобы вполне авторитетный товарищ возглавил грузинскую кинокомиссию. Кого бы вы предложили?

— Симонов рекомендовал поэта Чиковани.

— Прекрасная кандидатура! — услыхав наш разговор, подал голос Щербина. — Знаком с его творчеством, Симон Иванович за поэму о Давиде Гурамишвили, знаменитом поэте-воине восемнадцатого века, два года тому назад получил Сталинскую премию. В Грузии авторитет Чиковани непререкаем!

— Он, грешным делом, не склонен уходить в глубины истории? — спросил Сурин. — В тбилисской киностудии, между прочим, такая тенденция наблюдается.

— А мы в министерстве для чего? — Щербина улыбнулся. — Чиковани очень хорошо, проникновенно умеет анализировать духовный мир современника. Будем настаивать на кандидатуре Симона Ивановича.

В аэропорту нас встретили министр кинематографии Грузии Киквидзе и начальник сценарного отдела студии Белиашвили.

Автомобиль помчался в город.

По дороге Киквидзе обещал показать нам древние памятники архитектуры: развалины крепости Нарикала, Метехский замок, Анчисхатскую церковь, реставрированную в XVII веке…

Сурин шепнул мне на ухо:

— Слышите? Старина-матушка магнитом тянет!

— А в самом городе какие чудесные новые здания! — Киквидзе продолжал гордиться достопримечательностями. — А фуникулер? Обязательно проедемся с самой верхней станции! Им восхищаются приезжающие к нам гости!

— И современность вспоминает! — в свою очередь я шепнул Сурину.

Белиашвили ерзал на сиденье. Ему не терпелось скорей повести разговор о текущих делах студии. Не вытерпев многоречивости своего министра, он вклинился в беседу:

— Мы голодные как волки! Понымаешь, один сценарий, один! — Он поднял кверху указательный палец. — Писатели нас нэ жалуют!

— «Грузфильм» для союзного министерства тяжелый груз! — сочувственно добавил Киквидзе. — На одной «Весне в Сакене» не зацветешь!

— Разберемся, поможем, — спокойно сказал Щербина. — Организуем в вашем Союзе писателей кинокомиссию…

— Дорогой Владимир Родионович! — перебил Киквидзе. — Кинокомиссию на экране не покажешь! Нужны современные фильмы. А где их взять? В виноградниках не откопаешь, а писатели пишут рассказы, романы, сценарий для них — семечка! Один Георгий Гулиа подарил нам свою «Весну»!.. Чиаурели наполовину грузин, наполовину «Мосфильм»! — раскатисто засмеялся Киквидзе.

— У наших, понымаешь, писателей генералы есть, а солдат нэту! Что подэлаешь! — Белиашвили вздернул плечами.

Вечерний Тбилиси — душный. Щербина остался в отеле с Киквидзе, а мы с Владимиром Николаевичем зашагали по центру города. Мягкий сумрак окутывал проспект. Белые здания, словно воздушные замки, ажурно высеченные архитекторами, выступали с обеих сторон. Вдоль тротуаров высились зеленые зонты деревьев. Пахло цветами, щедро посаженными на свежеполитых клумбах. У киоска с водами мы с наслаждением выпили прохладного боржома. Сурин в распахнутом коричневом пиджаке, свободно сидевшем на его ладной фигуре, шел медленно. Чувствовалось, что им одолело смутное томление от нависшей духоты, на загорелом лице резко выделялись впалые глаза. Обычно разговорчивый, простой в общении с товарищами по работе, Владимир Николаевич на сей раз молчал, бросая усталый взгляд на вереницы шумных пешеходов, чьи громкие голоса сливались с гудками легковых машин.

Загорелись фонари, город стал еще более нарядным. Однако усталость брала свое, и мы, подгоняемые сонливостью, повернули назад, к гостинице. Вдруг со скрежетом затормозил легковой ЗИС, остановился вплотную к тротуару. Дверца распахнулась, выскочил Мдивани.

— Кого вижу, друзья мои?! — Он тряс нам руки. — Поедем в театр! Моя премьера!

— Жорж, мы два часа тому назад прилетели, дьявольски заморились! — возразил я.

— В театре отдохнете, посмеетесь!

— Спасибо, но мы… без ног! — сказал Сурин.

— Зачем ноги, когда есть колеса? Была бы голова!

— Уволь, Жорж! — взмолился я. — Хотим спать.

— Эх вы, лежебоки!.. Где остановились?

— В самом главном отеле.

— Увидимся!

Мдивани взмахнул рукой, нырнул в машину.

Уже было около полуночи, мы с Суриным дружно захрапели в отведенном нам на двоих номере и так же дружно подскочили от убийственного стука в дверь.

— Кто там? В чем дело? — окликнул Сурин.

— Именем закона! — послышалось за дверью.

— Что за черт! — досадливо проговорил Сурин, не узнав голоса Мдивани. Открыл дверь.

Оживленный, с пылающим лицом, Георгий Давыдович ворвался в номер, стаскивал со стульев наши пиджаки, брюки, кидал их на кровати, на диван, властным тоном выкрикивал:

— Одеваться! Не сопротивляться! Едем в ресторан. Вся труппа ждет. Где Щербина? И его поднять! Машина внизу!

Против такого «корсарского» нападения невозможно было устоять.

Через полчаса Щербина, Сурин и я сидели на веранде ресторана, за хлебосольным столом, вместе с участниками премьеры комедии Мдивани «Кто виноват?». Внизу плескалась бурливая серая Кура, разряжая теплый воздух летней ночи прохладой, а вверху, над рекой, повисало вытканное звездами южное темное небо. Мдивани представил нам артистов Русского драматического театра имени Грибоедова, которые, как он заявил, виртуозно сыграли роли Ковригина — директора обувной фабрики «Победа», выпускавшей обувь по устаревшим, неуклюжим моделям, и Голубковой — директора магазина, ломавшей на фабрике отсталые методы работы. Успех спектакля о новаторах и рутинерах (тогда еще свежей темы в драматургии, пионером которой стал Мдивани) превзошел все ожидания.

— Теперь, друзья, — громко, заглушая вздохи реки, сказал Георгий Давыдович, — я, как тамада товарищеского ужина, поднимаю тост за великую дружбу грузинского и русского народов! За наше реалистическое искусство! За жемчужину Грузии — Тбилиси!

За столом — одобрительные хлопки.

Традиционный рог, наполненный до краев отменным грузинским вином, начал обходить гостей по строгой очередности.

Утром в киностудии Щербина и Сурин задали перцу распетушившемуся Белиашвили за чрезмерную увлеченность древней историей. Дело дошло до того, что начальник сценарного отдела стал заказывать сценарий о событиях XVI и XVII веков, перестав начисто думать о современной тематике.

При Союзе писателей Грузии была организована, при живом участии Мдивани, как члена нашей кинокомиссии, своя аналогичная комиссия. Ее возглавил, как мы и хотели, Симон Чиковани.

Начало творческому содружеству грузинских писателей и кинематографистов было положено.

Из Тбилиси Щербина и Сурин направились в Ереван, я вернулся в Москву.

Меня ждала приятная новость: мою статью «Создадим фильм об А. М. Горьком» опубликовала вслед за «Советским искусством» и «Литературная газета», а секретариат правления просил Министерство кинематографии запланировать производство фильма на 1950 год. «Отлично, отлично!» — потирал я руки, довольный солидной поддержкой, которая подхлестнула мои организаторские порывы.

— Возьмитесь вместе с горьковедами за этот сценарий, — предложил Фадеев, когда я зашел к нему в кабинет. В сером с крупной полоской костюме, по-спортивному подтянутый, он говорил молодым звонким голосом. — Покажите во весь могучий рост Горького — мудрого, гениального писателя-реалиста!

— По правде говоря, трудновато, но придется дерзнуть, — ответил я. — Ударил в колокол, надо «служить обедню»!

— Смотрите, чтоб не получилась «заупокойная литургия»! — зашелся смехом Александр Александрович.

VI

Ровно в десять утра я подошел к «кружевному» дому на Ленинградском проспекте. На одном из этажей Симонов занимал две квартиры: бытовую и творческую. Настроение у меня было превосходное: подписана к печати «Дорога к звездам», заканчивалась отшлифовка пьесы «Солдаты революции», были сделаны первые заготовки к сценарию «Максим Горький»; плюс ко всему Софронов заверил: «Отдельная квартира вам гарантирована».

Позвонил в дверь. Открыл Константин Михайлович, запахнутый в халат.

— Извините! Всю ночь работал. Проходите, пожалуйста, в соседнюю квартиру, я не замедлю.

Домашняя работница предложила мне кофе с теплыми слоеными пирожками. Тут же появился хозяин — приободренный, в легком домашнем костюме. Вместе позавтракали, принялись за дело. Нам предстояло подготовить доклад кинокомиссии к 30-летнему юбилею советского кино. Я разложил материалы на диване. Симонов отобрал то, что нужно было ему для начала доклада, пригласил секретаря-стенографистку. Задымив трубкой, стал расхаживать по комнате.

— Повседневно ощущая направляющую руку партии, — диктовал он, — деятели советской кинематографии, вкупе с писателями, создают подлинно народные, высокоидейные, высокохудожественные произведения, ярко отражающие нашу действительность.

Обратился ко мне:

— Не банально? Не обще?

— Это же преамбула.

— Героическая, наполненная созидательным трудом жизнь советского народа, — продолжал Константин Михайлович, — сам образ нашего современника — строителя коммунистического общества — являются неисчерпаемым источником творческих сил для кинодраматургов и работников кино. В золотой фонд киноискусства прочно вошли фильмы, отражающие романтику революционных лет…

Симонов подошел ко мне:

— Дайте списочек! Благодарю.

Продиктовав и прокомментировав перечень кинокартин, Константин Михайлович сделал вывод: «Мастера советского кино в своих лучших произведениях стремились показать жизнь страны в ее революционном развитии, утверждали новое в социалистическом обществе, в советском человеке…»

Он диктовал как по-писаному, с удивительной точностью формулировок, образностью.

Зазвучала фраза: «Новому составу кинокомиссии нужно на деле поправить ошибочные мнения отдельных критиков, которые…»

Остановился.

— Не будем называть фамилий! — решительно скачал он. — Нельзя гасить в людях творческого огня. В основном они все же носители коммунистического идеала, порожденного в них самой жизнью, их собственным творчеством!..

Больше часа ушло на составление доклада. Отпустив стенографистку, Симонов сел рядом со мной.

— Уезжаю с Фадеевым в Китай. На секретариате вы предложите включить в план ноября и декабря рассмотрение десяти сценариев. Думаю, достаточно. Я еще успею провести обсуждение сценария Катаняна, выступлю в декабре с юбилейным докладом. На этом — точка.

— То есть?

— Нам вдвоем ехать в одной упряжке излишне. У меня завал всяческими иными обязанностями, уже не говоря о чисто творческой работе. Утвердим Дьякова исполняющим обязанности председателя кинокомиссии. У вас, по-моему, толковый заместитель Глеб Граков, эрудированный, одаренный, сужу по его инсценировке «Молодой гвардии»…

— Да, Глеб паренек бойкий, помогает вовсю!

— Вот вдвоем вполне справитесь со всеми задачами.

— Ваша воля, Константин Михайлович!

— Теперь о Катаняне. Как вы относитесь к его сценарию о Маяковском?

— Мне кажется, что образ поэта недостаточно обрисован Василием Абгаровичем. В ряде сцен Маяковский только присутствует, а не действует. Возможно, ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! Я тоже это подметил. Нет, знаете ли, нужной масштабности, не показана со всей полнотой связь Маяковского с партией, мельком проходит отношение Владимира Владимировича к империалистической Америке…

— Да и его борьба с врагами советского искусства также не раскрыта в полную силу, — добавил я.

— Согласен. Он видится в какой-то… как бы это вернее сказать?.. в изоляции, что ли, от передовых советских людей, от крупных событий в жизни страны, а он был свидетелем, участником очень многого! Однако в сценарии Катаняна мы глубоко заинтересованы. Так просто отклонить нельзя. Поговорим на кинокомиссии!

Все эти размышления были высказаны автору сценария «Во весь голос». Выступавшие на заседании после Симонова Алексей Сурков, Николай Тихонов, Лев Арнштам, Вадим Кожевников и Семен Трегуб согласились с замечаниями, дополнили их еще рядом ценных пожеланий. Было решено вернуть сценарий Катаняну на доработку.

— Мы хотим иметь безупречный во всех отношениях сценарий о Маяковском, — сказал, закрывая обсуждение, Симонов. — У вас, Василий Абгарович, есть для этого все! Поработайте еще, продумайте все высказанное вам от всей души. Кинокомиссия с большой радостью представит сценарий на секретариат правления.

На очереди был «Белинский» Серебровской. У прочитавших рукопись членов кинокомиссии мнение разошлось: одни принимали сценарий, но с оговоркой, что режиссер-де все сделает, доведет до нужной кондиции, другие отклоняли работу Елены Павловны, как выполненную, по их разумению, без должного профессионализма.

— Хм, рубят сплеча! — Маленькие глаза Гракова забегали из стороны в сторону (признак взволнованности).

Быстроногий, носившийся вихрем по коридорам и вестибюлю правления, метеором влетевший в рабочую комнату, Глеб был решителен в суждениях, непреклонен в отстаивании собственной точки зрения по тому или иному вопросу. В нем молодость сочеталась с фонтанирующей энергией, завидной работоспособностью, а при встречах с начальством — подчеркнутой степенностью.

— Сценарий о Белинском должен быть и будет! — настойчиво сказал я.

Обо всем этом было доложено Фадееву, когда он, в черном костюме, серой фетровой шляпе, с переброшенным через руку светлым макинтошем, вошел в комнату кинокомиссии проститься перед отъездом в Китай.

— Чушь! Серебровскую знаю, прозаик неплохой, справится и с драматургией. — Лукаво подмигнул. — К тому же она очаровательная особа, учтите это, старики, и не позволяйте обижать ее мудрым мужам из вашей комиссии!

Он громко расхохотался.

— Спешу! Надо еще подъехать за Костей Симоновым.

Александр Александрович пожал руку Гракову, а мою задержал в своей:

— Может, немножко проводите меня, Дьяков?

Мы вышли из подъезда. Фадеев отошел к ограде скверика во дворе. Вертя на моем пиджаке пуговицу, спросил:

— Вам знакомо имя венгерского писателя Антала Гидаша?

— Знакомо. Читал его книгу «Москва — родина». Но лично не знаком.

— Он и писатель, и человек превосходный. Только что вышла на русском языке его блестящая книга «Шандор Петефи»… Мне пришлось, так сказать, вмешиваться в трудную судьбу Анатолия. В сорок четвертом, следуя закону нашей совести, я, Сурков, Щипачев, Жаров и ныне покойный Джек Алтаузен вызволили Гидаша из мест отдаленных, куда он попал в тридцать седьмом… Я это к чему: Анатолий в Москве, если без меня зайдет в кинокомиссию, примите со всем радушием.

— Не беспокойтесь, Александр Александрович.

— Вот так!.. — Помолчал. Положил сильную руку мне на плечо. — До встречи!

Сел в машину. Она, рявкнув, выехала со двора.

Я долго стоял в раздумье: «Зачем он это сказал?.. И почему Гидаш должен зайти в кинокомиссию? Он никогда не писал сценариев!..»

Дул ветер. С деревьев слетали увядшие листья…

VII

Осень. По низкому небу метались черные тучи, моросил нудный дождик, зарядит с утра и до самого вечера, а временами ливневые потоки обрушивались с таким шумом, что казалось, океан хлынул на землю. Мокрядь, особенно в октябре, когда пронизывающий холодок будто вырывал из тебя остатки тепла, постоянно действовала на меня удручающе, а в сорок девятом году того пуще: давящее, порой гнетущее состояние я испытывал каждодневно, старался преодолевать депрессию. Помогала радость творчества.

— Что-то, старик, ты невесел, нос повесил, а? — спросил Котов.

— Откуда ты взял? Все в порядке. Слегка, правда, устал…

— Ну, ну, Борис, на тебя не похоже! У вас же с Пенкиным насчет творческих дел как будто все благополучно. Или опять что?..

— Нет, ничего. Пьесу «Солдаты революции» закончили. Дал читать Софронову.

— Знаю. Анатолий Владимирович похвально отозвался. Старик, дай и мне почитать.

— С великим удовольствием! Возьму у Софронова и передам тебе. А пока что могу предъявить… — Я вынул из портфеля сигнальный экземпляр «Дороги к звездам». — Пожалуйста!

— Гм!.. О Циолковском?.. Первая ласточка. Поздравляю!.. В «Искусстве» не каждую пьесу издают. Дашь прочитать? Завтра верну… Постой! Завтра что?.. Первое ноября. Мы с Володей Лясковским приглашены в «Комсомолку»… Тогда — послезавтра. Не возражаешь?

— Сделай одолжение!

— Твой вопрос на секретариате — первый. Это я… — Котов витиевато поднял палец кверху.

— Понял. Комсомольское спасибо!

— Охотно принимаю. Мы с тобой и через тридцать лет будем комсомольцами![30]

Секретариат собрался в конференц-зале. На председательском месте — Софронов. Рядом с ним — Борис Горбатов и Вадим Кожевников. Я сел возле Жени Ковальчик.

Анатолий Владимирович зачитал повестку дня. Вопрос кинокомиссии оказался не первым, а в самом конце.

— Переставили, черти! — усмехнулся Котов.

— Ничего! От перемены мест слагаемых дело не меняется!

Первый вопрос: обсуждение плана областной комиссии.

— Давай слушать и пить чай, — предложила Ковальчик.

Я лениво помешивал ложечкой в стакане.

— Борис! Сценарий о Белинском не забодали на кинокомиссии? — шепотком спросила Ковальчик.

— Кое-кто пытался. Мы с Агаповым отстаивали с пеной у рта. Раздавались голоса против повторения хлестких слов Белинского о том, что, дескать, в литературе почитают табель о рангах и боятся говорить вслух правду о высоких персонах.

— Хм, понятно!

— Агапова и меня поддержало большинство. Когда же Серебровская заявила, что будет дорабатывать сценарий вместе с писателем Юрием Германом, все подняли руки «за». Участие Германа — полная гарантия успеха.

Подошел наконец черед моему сообщению. Я доложил, что за семь месяцев работы кинокомиссия нового состава обсудила около двадцати сценариев, шесть из них одобрила, они прошли через секретариат. Теперь же, к 30-летию кино, просим включить в ноябрьский план секретариата рассмотрение еще десяти работ кинодраматургов.

— Не десять сценариев, а один! — решительно произнес Софронов.

— Позволь, Анатолий Владимирович! Как один?!

— Повторяю: один. У вас есть в основном одобренный сценарий Серебровской. Вот его представьте — и хватит!

— Почему?

— План секретариата без того перегружен.

— Юбилей же кино! Как же так?..

Софронов вздернул брови:

— Садитесь, Дьяков! Вопрос решен. Все будет в порядке.

Я разнервничался, схватил папку, вышел из зала.

Вернувшись в комнату кинокомиссии, я сел за стол, ссутулился. Просидел так долго, потом положил голову на руки и… заснул. Так со мной бывает, когда нервы сдают.

Растолкала дежурившая уборщица Аграфена Степановна — тучная, расплывшаяся женщина.

— И-и-и, спит?! Чегой-то ты до дому не едешь? Аль жена не пущает? — Она тихо засмеялась.

— Устал, очень устал, Степановна!

— Да куда там не устать! Цельными днями и вечерами заседаем, потом за вами окурков не наметешься… Езжай, а то кабы дожжь не пошел. Запирать буду двери.

— До свиданья, Степановна.

— Стой! Скажи жене: завтрашний день у нас будут муку давать.

— Чего, чего? Какую муку?

— Крупчатку. Праздник скоро. Будем проздравляться.

…Подошел к остановке такси. Как зябко!.. Ни одной машины! Накрапывал дождь. Такси, такси, полцарства за такси!.. Но где они?.. Словно кнутом стеганула мысль: «Почему один сценарий?.. Это же ни в какие ворота не лезет!.. Это же, по сути дела, свертывание всей работы комиссии накануне юбилея кино на последние два месяца года!.. После праздников подам злую служебную записку Фадееву! Хотя бы пять сценариев, а то — один?!»

Засвистел порывистый, холодный ветер. Бушевал, подхватывал с тротуара сухие листья, бросал мне в лицо, бил в грудь. Словно разбушевались все ветры земные!.. Проносились автомобили с едва светившимися фарами. Я «голосовал». Никакого внимания!.. Чернота становилась все гуще. Казалось, иду в гулкую пустоту. «Ничего! Все будет в порядке!» — вспомнились слова Софронова. Конечно, в порядке! Пройдет эта буря, этот неприятный вечер, с тяжелым осадком после заседания, пройдет, как проходили тысячи других.

Я поворачивался спиной к ветру, а он хлестал и хлестал, гудел тысячами завывающих голосов.

Мелькнули две тени, две мужские фигуры в плащах, под зонтиками. Снова — никого. Я — один.

Все равно вперед, наперекор ветру, наперекор всему ненужному, мешающему!

Среди плывших по небу туч вдруг сверкнул зеленый кристаллик. Я ощутил целебный прилив радости. «Моя счастливая звезда!.. Люблю мягкий звездный свет. Пока жив, он не погаснет во мне!»

Ослепила молния. Оглушил мощный раскат грома.

Надвигалась гроза.

1966—1980 г.г.

Примечания

1

Разрешите курить? (франц.)

2

Гиляровский Владимир Алексеевич — известный писатель и журналист в дореволюционной, а затем — в советской печати. Умер в 1935 году. (Здесь и далее примечания автора.)

3

Постановление Совнаркома СССР о Чижевском было подписано 10 апреля 1931 года и объявлено в печати.

4

А. А. Брусилов — известный русский герой-полководец в первую мировую войну.

5

Георгиевский крест — орден; им награждали в царской армии военнослужащих за выдающуюся храбрость в боях.

6

Воронежская государственная районная электростанция.

7

Американские аэронавты Алан Бин, Оуэн Шэррист и Джек Лусма (второй экипаж орбитальной станции «Скайлэб»), завершившие 26 сентября 1973 г. двухмесячный полет в космос, наблюдали 6 и 7 сентября мощные вспышки на Солнце. Подсчеты показали, что, например, при вспышке 7 сентября Солнце выделило энергии в 500 000 раз больше, чем вырабатывают ее все электростанции мира за год. По мнению американских ученых, результаты этого наблюдения представляют большую научную и практическую ценность.

Вулканологи Сахалинского комплексного научно-исследовательского института установили, что начала извержения вулкана Чикурачки на острове Парамушир 6 сентября 1973 г. совпали с интенсивными вспышками на Солнце, с резким повышением солнечной радиации, что еще и еще раз подтверждает гипотезу А. Л. Чижевского о влиянии Солнца на вулканизм и другие геологические процессы на Земле.

14 июня 1975 г. «Правда» опубликовала сообщение из Центра управления полетом космонавтов П. Климука и В. Севастьянова. В сообщении говорится: «Все больше берут в расчет активность Солнца врачи. Как оно влияет на здоровье и саму жизнь? Одним из первых эту проблему начал исследовать младший современник и друг К. Э. Циолковского профессор А. Л. Чижевский. Десятилетия отдал он своему делу. Не так давно в издательстве «Советская Россия» вышла интересная книга воспоминаний ученого. Предисловие к ней написал летчик-космонавт В. И. Севастьянов».

8

Навязчивая мысль (франц.).

9

Взад и вперед (нем.).

10

Инженерно-технических работников.

11

Московский автомобильный клуб.

12

Мир тебе, человек!

13

Бойцы частей особого назначения.

14

Товарищ, друг (якут.).

15

Управление изысканий и проектирования Волго-Донского канала.

16

К этому времени ЦЧО вновь была разделена на четыре области: Воронежскую, Курскую, Орловскую и Тамбовскую.

17

Хетагуровки — девушки-добровольцы, ехавшие на Дальний Восток по призыву комсомолки Валентины Хетагуровой.

18

Ульяновцы бережно хранят память о первых своих революционерах. В настоящее время две улицы города носят имена И. М. Варейкиса и А. В. Швера.

19

В связи с выделением Калмыкии в автономную республику, Сталинградский край был преобразован в область.

20

В настоящее время Татьяна Петровна персональная пенсионерка союзного значения, живет в Москве. Ее сын Василий Васильевич Дьяков — доктор технических наук, профессор одного из московских институтов.

21

В настоящее время Филиппов Александр Гаврилович — председатель Госкино РСФСР.

22

Впоследствии это произведение автор назвал повестью «Хлеб».

23

В сентябре 1979 г. Кошевая Е. Н. за активную общественную деятельность, большую работу по коммунистическому воспитанию молодежи и в связи с 70-летием награждена орденом Дружбы народов.

24

Брошюра «Герои Краснодона» хранится в фонде Музея молодогвардейцев в г. Краснодоне.

25

С 16 марта 1946 г. по всей стране Совнаркомы были преобразованы в Советы министров, а наркоматы — в министерства.

26

Государственный институт театрального искусства.

27

Всесоюзный государственный институт кинематографии.

28

Молдавский Дм. Михаил Зощенко. Очерк творчества. «Советский писатель», 1977, с. 258—260.

29

М. М. Зощенко умер в Ленинграде 22 июля 1958 года.

30

В настоящее время М. И. Котов — ответственный секретарь Советского Комитета защиты мира.

Content

Мужество любви

ОТ АВТОРА

Книга первая СИМВОЛ ВЕРЫ (тридцатые…)

Часть первая Седая молодость

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Часть вторая Натиск и бури

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Часть третья Крутые ступени

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Книга вторая МУЖЕСТВО ЛЮБВИ (сороковые…)

Часть первая Красные сердца

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Часть вторая Они бессмертны

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Часть третья Разорванная петля

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Часть четвертая Звездный свет

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Примечания