Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам

ДАВАЙ ВСТРЕТИМСЯ В ГЛАЗГО

Повесть

Друзьям и товарищам,

комсомольцам первых лет Октября,

погибшим и живым,

п о с в я щ а ю

ДОМ НА МОХОВОЙ

Проходя мимо Боровицких ворот, я услышал куранты. Они отбивали четверть. В знойном застоявшемся воздухе, — третий день стояла вовсе не майская, жаркая безветренная погода, и кроны ярко-зеленых деревьев были столь же недвижимы, как и кремлевские башни с царскими сердито растопырившимися орлами, — лениво плыл медный перезвон.

Четверть первого. Еще только четверть первого, а явиться в Исполком КИМа назначено к часу. Честное слово, я шел совсем медленно, останавливался чуть не перед каждой витриной, глазел и на розовощекого франта в синем шевиотовом костюме и в белом кашне, обвивающем его могучую гипсовую шею, и на выложенный из моркови, лука и свеклы лозунг «Через кооперацию к коммунизму», и на тарелку застывших зеленых щей в окне вегетарианской столовой «Путь к здоровью». И всё же оставалась уйма времени.

Я подошел к киоску, где продавали пиво и газированную воду, выцедил два стакана тепловатой, отдающей земляничным мылом жижи и с завистью посмотрел на какого-то дядьку в просторной, распахнутой на груди толстовке. Сдув поднявшуюся белым грибом пену, он с наслаждением утопил в пивной кружке свои вислые усы.

— Холодное? — осведомился я.

— Прямо зубы поют, — хмуро подтвердил усач.

— А почему ж у вас вода такая теплая? — придирчиво спросил я продавщицу.

— Еще стаканчик?

— Нет уж, спасибо, она у вас как парное молоко.

— Льду нынче не привезли, вот и теплая, — резонно сказала продавщица и скрылась в своем окошечке, как откуковавшая кукушка на часах.

— Очень сегодня жарко… Я вчера из Ростова приехал, и, представьте себе, никакой разницы, — обратился я к усачу.

— Угу… Налейте-ка вторую.

Мое сообщение о погоде его совершенно не заинтересовало, и разговор не получился. А мне хотелось объяснить, почему я не могу выпить холодного пива, которое так здорово утоляет жажду. Там, где я должен быть через полчаса, со мной будут разговаривать, задавать серьезные вопросы, а от меня вдруг пивом несет. Хорошенькое дело! А о чем, в самом деле, они будут меня спрашивать? Когда вступил в комсомол? Ну, стаж у меня порядочный. Всё-таки с марта двадцатого! Как проявил себя на комсомольской работе? Вот вам и первая загвоздка. Все восемь лет на работе с детьми. Сперва детская коммунистическая партия, потом — пионеры. Сборы, походы, лагеря… С двадцать второго не снимал с себя красного галстука. Взял его, конечно, с собой, — лежит, сердечный, на дне чемоданчика. Но нужен ли там опыт пионерской работы? Вот в чем вопрос, как выразился принц датский Гамлет. Если бы я несколько лет проработал политпросветчиком, — совсем иной разговор мог бы получиться… Но ведь они же согласились? Мильчаков так и сказал: «Решение о тебе принято, иди договаривайся с Лазарем и приступай к работе». Лазарь Шацкин назначил встречу на час. И я шел из Цекамола как можно медленнее, и три раза останавливался и пил газированную воду. Всего шесть стаканов. С ума сойти!

— Который час, товарищ?

— Без двадцати час.

— Они у вас точные?

— Полагаю.

Буркнул и прошел мимо. И невдомек ему, этому московскому товарищу при ручных часах, куда и зачем я иду.

На Моховую, дорогой товарищ. Вон в тот угловой дом, четырехэтажный, с полуподвалом. Скажете, ничем не примечательный дом. Без всяких архитектурных украшений, и окошки невелики, и покрашен в какой-то серо-желтый цвет… Ну и что из того? Разве не встречаются в жизни некрасивые, ничем, казалось бы, не приметные люди, а поговоришь с ними, и голову вверх задирать приходится — такой они скалой вздымаются и по уму, и по твердости душевной, и по теплоте человеческой. Вот и этот дом на Моховой… Вы даже и представить себе не можете, что это за дом. А я в него скоро, совсем скоро, уже через несколько минут войду и, быть может, в нем и останусь.

Возле самой двери, покрашенной темно-коричневой краской, на стене небольшая алая вывеска — «ИК КИ». А чуть пониже другая — «ИК КИМ».

Я одернул косоворотку, хлебнул воздуха, как перед стремительным погружением в воду, и открыл дверь.

Пришлось еще зайти в комендатуру и получить пропуск.

— Как ваша фамилия?

— Муромцев.

— Правильно, товарищ Муромцев. На вас есть. Дайте документ.

Я предъявил свою кандидатскую карточку, ее оставили, а мне дали квадратик желтой бумаги с подписью и печатью. И пока проходила эта недолгая процедура, я не мог отделаться от ощущения, владевшего мною с того самого дня, когда в Севкавкрайкоме получен был на мое имя вызов из ЦК, и потом, когда я прощался с друзьями и товарищами на перроне вокзала (меня провожали мама, Тоня и Сергей, Галка, кое-кто из крайкомовцев), и в поезде, и вчера, и сегодня в Москве, что всё это происходит не со мной, а с кем-то другим, очень мне близким и понятным, кого я наблюдаю со стороны, волнуясь, тревожась и изнывая от того, что минуты и часы текут так медленно и что любая, вновь наступившая, минута может уничтожить все подходы к главному событию, и оно так и не произойдет. Бывают же фальстарты, когда треск выстрела срывает тебя на мгновение раньше и ты мчишься вперед, напрягая мышцы, почти падая на черную гаревую дорожку и с горечью сознавая, что всё это уже не нужно, — бежать, собственно, больше некуда и незачем. Так вот, не фальстарт ли это в жизни у черноволосого парня с вихром на макушке, в зеленой сатиновой косоворотке и в сандалиях на босу ногу, который, изменившись в лице и покусывая довольно основательную нижнюю губу, предъявляет бумажный квадратик человеку, сидящему на табуретке возле доски с ключами?

Но моя рука с пропуском застыла в воздухе. Вошли двое, на диво крупных и широкоплечих.

Один из них, с удивительно знакомым лицом — широкий выпуклый лоб-купол, крутые надбровные дуги, внимательные глаза и тяжелый, почти квадратный подбородок, — был в темном костюме и в странной формы мягкой темно-синей фуражке, сбитой назад и чуть вправо.

Другой, пожалуй еще более могучий в плечах, с волнистыми, совсем золотыми волосами, показался мне чуть располневшим Зигфридом из кинокартины «Нибелунги». Только одет он был не в броню и шкуру, а в форму, напоминающую юнгштурмовку, но только светло-серую, затянутую широким желтым ремнем.

— Здравствуйте, товарищ Тельман, — приветствовал первого вахтер.

— Гутен морген, — улыбнувшись глазами, низким глуховатым и чуть горловым голосом ответил Тельман и показал какую-то красную книжечку.

У второго был пропуск точно такой же, что и у меня.

Рука моя повисла в воздухе… Сейчас самым главным для меня стало смотреть на человека в синем помятом картузе. Запомнить, запомнить навсегда это сильное лицо, этот могучий голос, воодушевлявший гамбургских повстанцев…

— Ваш пропуск!

— Это… это Эрнст Тельман? — шепотом спросил я.

— Ну да, товарищ Тельман… Вам на четвертый этаж.

— А другой? В военной форме… Вы знаете, кто он?

— Тоже известное лицо. Вилли Леов — руководитель «Рот Фронта». Можете подняться на лифте.

Нет, я не мог подняться на лифте. В кабинку зашли Тельман и Леов. Я стоял в двух шагах и смотрел на них не отрываясь. Леов с силою захлопнул за собой дверь, но она тут же открылась. Тельман выглянул и сказал мне:

— Битте, югенд!

И опять я как бы со стороны увидел бывшего пионерработника Митьку Муромцева поднимающимся в лифте вместе с Тельманом и «запросто» беседующим с ним по-немецки.

— Вельхе этаже? — спросил Тельман.

Мобилизовав все свои познания в немецком языке, Муромцев пролепетал:

— Фиртен.

Толстый указательный палец Тельмана надавил кнопку, лифт вздрогнул и неторопливо пополз вверх. Беседа продолжалась. Тельман сказал какую-то довольно длинную фразу по-немецки, Муромцев ни слова не понял, но, показав на свой кимовский значок, уверенно заявил:

— Найн. Их бин комсомолец из Ростова-на-Дону.

Тельман изумленно посмотрел на Муромцева, но тут же одобрительно кивнул головой и сам перешел на русский:

— О! Ростоф… Ошень карашо.

Тогда Муромцев понял, что сморозил какую-то несусветную глупость, покраснел и дал себе слово как следует налечь на немецкий язык. А Тельман улыбнулся и похлопал его по плечу.

Ладонь у Тельмана была широкая и тяжелая. Я тоже улыбнулся, и мы вместе вышли на четвертом этаже. Только Тельман и Леов вошли в дверь налево, а передо мной направо открылся длинный и узкий коридор.

За многочисленными дверями цокотали машинки, слышался смех и приглушенные восклицания. Я не знал, в какую дверь нужно войти, чтобы попасть в Лазарю Шацкину. Дверей было ужасно много, а надписи на них сделаны на немецком языке.

Но тут мне здо́рово повезло. Из глубины коридора мне навстречу шел коренастый невысокий крепыш с удивительно смуглым, почти коричневым лицом и сверкающими, как антрацит, глазами. И хотя на нем была наша юнгштурмовка, решил, что это либо араб, либо турок.

— Либен геноссе, — начал я. — Ихь, ихь…

Турок остановился и с явным интересом посмотрел на меня.

— Битте… Ихь… Михь… — продолжал я извлекать откуда-то из гортани звуки, которые, как мне казалось, могли сойти за приличную немецкую речь.

— Практикуешься, парень, — то ли одобрительно, то ли иронически сказал человек, принятый мною за турка. — А по какой надобности ты сюда забрался?

Он говорил по-русски совсем чисто, только с каким-то гортанным акцентом.

— Мне нужен товарищ Шацкин… А я думал, что ты из-за рубежа.

— Тебе изменила твоя проницательность. Меня зовут Амо Вартанян.

Он протянул маленькую коричневую руку. Я назвал себя и объяснил Вартаняну, зачем мне нужен Шацкин.

— Вот и отлично. Значит, будем работать вместе. Ты играешь на бильярде?

— Нет, не умею. Но я занимаюсь боксом. Уже третий год. Понимаешь, это может пригодиться, когда меня пошлют на подпольную работу.

— Хук в подбородок империализму! Апперкот в солнечное сплетение социал-предателям! Очень эффективная форма международной работы, — расхохотался Вартанян. — А в бильярд я тебя всё-таки научу играть.

— Ладно, научи, — согласился я.

Потом он показал мне, как пройти к Шацкину, и приветственно помахал рукой.

Я вошел в крошечную клетушку. За столом, приставленным к стене, сидел человек в голубой рубашке и сосредоточенно рассматривал какие-то бумаги.

— Товарищ Шацкин?

— Нет, Зусманович.

Он быстро повернулся и взглянул на меня голубыми, чуть выпуклыми глазами:

— Я секретарь русской делегации. Ты к Лазарю? Муромцев? Он тебя ждет.

Кабинет Шацкина, кажется, был еще меньше комнаты секретаря делегации ВЛКСМ. Между большим дубовым столом и дверью едва умещался венский стул. Шацкин предложил мне сесть.

Я сел и, наверное, целую минуту молча таращил на него глаза. Ведь до этого мне не приходилось видеть Лазаря. Знал его только по докладам на съездах, по книгам и статьям в «Юном коммунисте» и «КИМе». Имя его, как имена Оскара Рывкина и Петра Смородина, звучало уже как легенда.

И вот я буду сейчас говорить с ним. Что-то пересохло в горле. Хорошо бы глотнуть газированной воды. Даже той самой — тепловатой… Никак не могу выдавить из себя слова…

Шацкин сидит напротив, у него бледное, продолговатое лицо, высокий лоб с залысинами, темно-каштановые волосы и внимательные, немного насмешливые глаза. Один глаз серо-зеленый — пронзительный, другой карий, грустный.

Он стал большевиком еще до Октябрьской революции — в мае 1917 года. Ему тогда исполнилось всего пятнадцать лет, но партия доверила юноше, почти подростку, руководство коммунистической молодежью Москвы. Он встречался с Лениным, советовался с Владимиром Ильичем по всем важнейшим вопросам юношеского движения, а осенью 1919 года, ежечасно рискуя жизнью, пробрался через многие, пылающие огнем войны границы в Берлин, где в нелегальных условиях был созван Международный конгресс коммунистической молодежи, заложивший основу КИМа. Говорят, что ему пришлось тогда гримироваться, переодеваться и даже отстреливаться от немецких пограничников и полицейских.

— Почему ты решил пойти на международную работу? Что тебя в ней интересует?

От некоторых ребят я слышал, что Шацкин крепко заражен «вождизмом», будто бы барственно надменен в обхождении, так как считает себя самым умным, самым развитым. Его даже называют «комсомольским Плехановым». Но на меня он смотрит открыто, дружелюбно, как бы вызывая на хороший обстоятельный разговор. И я наконец обретаю голос.

— …Я несколько раз встречался с зарубежными пионерами… К нам приезжали из Франции, из Германии, из Англии… А недавно в Ростове был расчудесный такой парень Антонио Мартини. Конечно, это не настоящее его имя. Ведь он работает в глубочайшем подполье! Вот они мне и рассказывали о своей жизни и борьбе. И мне очень хочется помочь им. Пусть будет трудно, немыслимо трудно… Я не испугаюсь. Я выдержу!

— Очевидно, ты рассчитываешь, что мы незамедлительно пошлем тебя в Милан или Геную в роли потрясателя основ фашистского режима? Так сказать, для участия в решающей схватке с чернорубашечниками?

— Я вышел из пионерского возраста, Лазарь, так что-ты это напрасно. Я тоже понимаю шутки.

— Не сомневаюсь. Тарханов говорил, что ты неисправимый романтик, а в вооружении революционера романтика должна сочетаться с трезвым расчетом и глубоким пониманием обстановки. Впрочем, хорошая шутка тоже не помешает!

Упоминание о Тарханове меня подбадривает. Оскар руководил русской делегацией как раз в ту пору, когда Шацкин не работал в ИК КИМе. Вернувшись после измены Чан Кай-ши из Китая, Тарханов поступил в Институт красной профессуры. Я его еще не видел, хотя писал ему из Ростова, что очень хочу пойти на кимовскую работу и что похоже на то, будто мечта моя осуществится. И вот, оказывается, Тарханов говорил обо мне…

— А в общем, Оскар очень ратовал за тебя. Говорил, что ты массовик по натуре и умеешь зажигать в сердцах ребят священный огонь. Не вздумай задирать нос, Муромцев. Речь шла о юных пионерах.

Вошел высокий, уже грузнеющий человек с поредевшими на макушке волосами и с ласковыми темными глазами. Про такие глаза у девушек говорят, что они как спелые вишни. Я сразу же угадал в вошедшем украинца. Но он заговорил с Шацкиным по-немецки, взглянул на меня, подал руку и…

— Познакомься, Муромцев. Это товарищ Рихард Шюллер, секретарь исполкома, — сказал Лазарь.

Я пожал руку Шюллеру и невольно рассмеялся.

— Чем это он тебя так рассмешил? — недоуменно спросил Шацкин.

Я сказал, что пять минут назад принял Вартаняна за турка, а теперь вот Шюллера — за украинца в что вообще здесь всё наоборот и сразу не разберешься.

— Постепенно привыкнешь, — обнадежил Шацкин.

А Шюллер вдруг подбоченился, откинул голову назад и лихо притопнул каблуком.

— Чем я ни… один момент! Как это говорится… Ни па-ру-бок, — проскандировал он по-русски и потом, проведя ладонью по голове: — О! Где мои буйные кудри, Лазарь?!

Шацкин тоже улыбнулся:

— Прости, пожалуйста, Муромцев. На минуту прервем наш разговор.

Он взял со стола какой-то тощий иностранный журнал и раскрыл его на странице, испещренной жирными восклицательными и вопросительными знаками. Заговорил с Шюллером по-немецки. Тот наклонился над раскрытым журналом, нахмурился, но тут же усмехнулся и, как я понял, послал кого-то к черту — «цум тойфель!».

— Э, да ты же не понимаешь по-немецки, — спохватился Лазарь. — А это и для тебя должно представлять интерес. Речь идет о СИМе.

— Социалистический Интернационал Молодежи?

— Да, он самый. Так вот, СИМ переживает затяжной кризис. Теряет очень многих членов, и его вожди, естественно, нервничают.

— Пришла ко́за до во́за, — вмешался Шюллер, делая ударения на «о».

— Вот именно. И в данном случае — коза австрийской породы. Некий господин Канитц. Твой старинный камрад, Рихард, — не без лукавства сказал Шацкин. — Он пишет, что…

— Канитц есть старый безмозглый ликвидатор, — перебил Шюллер. — После Венского восстания рабочая молодежь плюется, когда слышит его имя.

— Канитц утверждает в своей статье, что основная причина кризиса социалистических организаций молодежи во влюбчивости их руководителей, — бесстрастно продолжал Лазарь. — Он так и пишет здесь: «К сожалению, большинство руководителей преждевременно покидают юношеские организации. Они уходят от нас потому, что влюбились, — тут так и сказано: «haben sich verliebt», — и опасаются насмешек или каких-нибудь препятствий со стороны своей организации». Что и говорить, славный марксистский анализ!

Я понимал, что утверждения неизвестного мне Канитца нелепы и смехотворны. Но, к стыду своему, не знал и подлинных причин кризиса социал-предательского интернационала. И рискнул спросить:

— А что у них там происходит?

— Старая история, — сказал Шацкин, пожимая плечами. — Пытаются восседать сразу на двух стульях. Чтобы не обидеть добрых буржуа! Вместе с тем не учитывают роста политической активности пролетарской молодежи. Панацеей от всех бед считают культурно-просветительную работу. А мир бурлит и клокочет. Стачки приобретают политическую окраску, и молодежь не желает стоять в стороне. — Он презрительно помахал раскрытым журнальчиком. — Вот, пожалуйста, прямой призыв превратить социалистические организации в культурно-просветительные союзы.

— Я, пожалуй, напишу статью для нашего австрийского бюллетеня, — сказал Шюллер. — Канитц, со своей навязчивой идеей о влюбчивых лидерах, сам… как это говорится… подставляет незащищенный живот.

— И сразу апперкот! — возбужденно крикнул я и, вскочив со стула, показал, как это делается.

— Очень убедительно, — усмехнулся Шацкин и тут же обратился к Рихарду: — Пиши, разумеется. Своди счеты со своим старым приятелем.

— Уж я сведу, — пообещал Шюллер, и его ласковые глаза потемнели от гнева.

Шюллер, как и Шацкин, считался выдающимся деятелем международного коммунистического юношеского движения, его теоретиком и страстным пропагандистом. И вот, узнав сейчас, что я буду работать в аппарате исполкома, он основательно уселся на край стола, закурил папиросу и принялся, на пару с Шацкиным, обрабатывать новичка. С меня, что называется, полетели пух и перья. Вся «теоретическая» самоподготовка, которой я в глубине души очень гордился — я ведь прочел все брошюры и книги по истории юношеского движения, авторами которых были те же Шацкин, Шюллер, Тарханов, Курелла и другие, — рухнула ко всем чертям.

В моем представлении легальные зарубежные комсомольские организации мало чем отличались от ВЛКСМ. Понятно, я знал, что условия их работы несколько иные: нет великолепных зданий, где размещаются комсомольские клубы и Дома рабоче-крестьянской молодежи; под их съезды и конференции вряд ли предоставляются лучшие залы Берлина, Парижа и Лондона, как, скажем, у нас Дом Союзов в Москве или Актовый зал Смольного в Ленинграде; демонстрации и митинги разгоняются полицейскими, которые частенько применяют против молодых революционеров резиновые дубинки и даже слезоточивые газы… И всё же зарубежные секции КИМа выглядели для меня примерно так: парень в юнгштурмовской форме, светловолосый и голубоглазый, — Германия; чуть пониже ростом, в широкой блузе и берете, — Франция; еще пониже, в плоской кепке и с короткой трубкой в зубах, — Англия; ну, а потом пошли совсем крошечные человечки. Это Австрия, Бельгия, Швеция, Норвегия…

Но вот Шацкин и Шюллер короткими точными штрихами набрасывают картину нынешнего состояния зарубежных комсомольских организаций.

Сейчас на повестке дня непримиримая каждодневная борьба с троцкистской оппозицией, которая вновь пытается сделать ставку на молодежь, противопоставить ее старой, проверенной гвардии большевизма. Но за последние годы зарубежные секции КИМа достигли известной политической зрелости и не склонны клевать на троцкистскую приманку. Вот что произошло, например, в Бельгии. Там, оказывается, на пленуме Центрального. Комитета партии голоса разделились поровну: тринадцать человек голосовало за резолюцию троцкистов и тринадцать — против. А в комсомоле все члены ЦК, кроме одного, высказались за линию Коминтерна и против троцкизма. Им угрожали: смотрите вы, желторотые, неподчинение партийной дисциплине может кончиться для вас плохо! Но ведь была еще и другая дисциплина, по отношению к Коминтерну, безоговорочно осудившему троцкистско-зиновьевскую оппозицию с ее залихватски революционной фразеологией и оппортунистической практикой. И бельгийские комсомольцы выступили за Коминтерн, против теперешнего руководства своей партии.

— Ты как считаешь, правильно поступили наши бельгийские товарищи? — внезапно спросил меня Шацкин. — Ведь неподчинение партийной дисциплине неизбежно приводит к анархии и распаду.

— Конечно правильно! — воскликнул я. — Коминтерн — это… это же все партии мира! Коллективный разум революции. Ее штаб… И… и почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Надо же мне знать точку зрения будущего кимовца, — сказал Шацкин и, прищурив грустный карий глаз, посмотрел на меня озорным зеленым.

— Вот если бы и Дорио стоял на позициях этого юноши, — вздохнул Шюллер.

— Дорио. Постойте… Это Жак Дорио? — спросил я.

Шюллер кивнул головой.

— Так ведь я его немного знаю, — обрадованно говорил я. — Он приезжал в Тулу вместе с Грамши, как делегат Четвертого конгресса Коминтерна. Я тогда учился на рабфаке. Они и у нас в гостях побывали. А что же случилось с Дорио?

— Ты спрашиваешь, что с ним случилось? — Шацкин строго свел прямые брови и задумчиво постукал пальцами по краю стола. — Самое страшное, что может случиться с коммунистом. Он больше не верит Коминтерну, не верит, следовательно, и Ленину. Верит исключенному из партии Троцкому.

— И некоторые пылкие головы во французском комсомоле тянутся за ним, — добавил Шюллер. — Дорио сейчас… как это говорится… делает хорошенькое лицо при плохой, совсем плохой политической игре.

И тут Дорио, высокий, краснолицый, с несколько развинченными жестами, в тяжелых темных очках, отчетливо возник в моей памяти. Громким, чуть хрипловатым голосом опытного трибуна он громил Фроссара за его подрывную деятельность во французской компартии. А потом и сам… Вот уж действительно оборотень!

Как бы подслушав мои мысли, Шацкин сказал:

— Да, Жак Дорио — зловещая фигура. Он авантюристичен и адски честолюбив, а это как раз те темные струны души, на которых умело играет Троцкий. Но довольно о нем… Тебе, Муромцев, надо прежде всего понять, что нет и не может быть единой схемы деятельности наших зарубежных организаций. И для легальных и для нелегальных союзов боевые задачи ставятся конкретной обстановкой в стране. Вот, к примеру, Италия. Там за последние десять месяцев арестовано более восьмисот комсомольцев. Мы подсчитали: активист в Италии работает в среднем три-четыре месяца, а затем попадает в лапы фашистской охранки — ОВРА. Значит, надо исключительное внимание обратить на постановку нелегальной работы. Использовать богатейший опыт большевистского подполья в России. Быть бдительными и беспощадными к провокаторам, засылаемым в наши организации, но ни в коем случае не поддерживать террористические настроения некоторых наших товарищей, всё еще оглядывающихся на Бордигу[1]. Понимаешь, индивидуальный террор — это уже эсеровщина и ничего общего не имеет с коммунизмом!

Я напряженно слушал. Боялся пропустить хоть одно слово. И томился и нервничал от сознания, что вся моя «теоретическая подготовка» — прочитанные статьи и брошюры — на поверку, оказывается, мало чего стоит. Легальные и нелегальные условия еще не определяют характера комсомольской работы. И во Франции и в Бельгии комсомольские организации не запрещены. А характер деятельности у бельгийских ребят имеет свои особенности. Ну что, товарищ теоретик, приуныл? Вот то-то и оно!

И тут я вспомнил, как четыре года назад пошел записываться в кружок бокса. Прочитав предварительно толстую книгу «Английский бокс», не говоря уже о «Мексиканце» и «Звере из бездны» Джека Лондона, я запросто рассуждал о преимуществе короткого «кроше» над размашистым «свингом» и многократно проводил чистые нокаутирующие удары в подбородки моих воображаемых противников.

И когда самый известный преподаватель бокса в Ленинграде Эрнест Жан Лусталло, скептически оглядев меня со всех сторон, спросил на чудовищном русско-французском жаргоне: «Ви, мон гарсон, имель раньше какой-нибудь практик?» — я нахально ответил, что весьма прилично знаю приемы бокса. «Очень карашо!» — обрадованно, как мне показалось, прокартавил Лусталло, и его черные остроконечные усики зашевелились, как у таракана. «Сделайть, пожалюста, стойка и один шаг вперед». Я величественно принял позу бронзового монумента: левая рука вытянута вперед, правая защищает ладонью подбородок, а локтем — солнечное сплетение и… широко шагнул правой ногой. «Формидабль! — завопил разъяренный француз. — Ви ходить, как старый баба на базар, и говорить, что знаете бокс. Млядшая групп». И тут же покарал мою наглость молниеносным прямым в лоб, сопроводив его ехидным замечанием: «Биль, как в пустой бочка».

Мне тогда было здо́рово не по себе. И сейчас тоже. Оказывается, я взялся за работу, не имея ни малейшего понятия, какая она. Я так и сказал Шацкину.

— Ты не огорчайся, Муромцев, — пытался подбодрить он меня. — Мы с Рихардом на этой работе уже зубы съели.

— И потеряли, как это называется… многочисленность волос, — вмешался Шюллер. — Ты, товарищ, принес сюда революционный энтузиазм. Это колоссально! Мы поможем тебе превратить его в рычаг и… как это… сдвигать им высокие горы.

Он улыбнулся (я редко видел такую милую, обезоруживающую улыбку), довольно легко спрыгнул со стола и, сказав Шацкину что-то по-немецки, вышел.

Лазарь потер двумя пальцами лоб и на мгновение задумался.

— Так и порешим. Будешь работать в агитпропотделе. Кроме того, введем тебя в Международное детское бюро — твой пионерский опыт несомненно пригодится. И в Комиссию связи. Тебя это устраивает?

Господи, он еще спрашивает! Я и мечтать не смел о такой ответственной работе! Просто что-то делать в ИК КИМе. Выполнять любые поручения. Ездить, бегать, писать, переписывать. Даже каким-нибудь международным курьером… Лишь бы каждый день, к девяти, приходить в этот необыкновенный дом на Моховой, подниматься на лифте, и иногда, если повезет, вместе с Эрнстом Тельманом, Эрколи или Марселем Кашеном. Референт агитпропотдела. Это же просто замечательно!

— Я готов выполнять любую работу, товарищ Шацкин.

Ладно еще, что голос не подвел, не дрогнул.

— Только одно непременнейшее условие: как следует изучи язык. Навались на него медведем.

— Я прилично знаю французский. Ну и чуть-чуть по-немецки.

— Французский, конечно, не повредит, но необходим именно немецкий. На нем всё: и заседания, и официальные материалы. К тебе прикрепят хорошего преподавателя. Это устроит Зусманович.

— Зус! — крикнул Шацкий.

Вошел уже знакомый мне Зусманович.

— Муромцеву нужно оформить удостоверение и прикрепить к нему Венцеля. Постой, постой… А как ты устроился в Москве?

Я развел руками:

— Да пока никак. Переночевал у одной знакомой отца. Но там тесновато, четверо в одной комнате.

— В «Люксе» и «Малом Париже» свободных номеров нет, — предупредил Зусманович.

— Знаю, знаю. — Лазарь опять потер двумя пальцами лоб. — Ты позвони Кивелевичу, пусть даст направление в общежитие Первого дома Советов. Если станет рыпаться, я поговорю с Пятницким. — Ободрил меня взглядом своих разноцветных глаз. — Ничего, Муромцев, поживешь месяца два-три, а там что-нибудь подвернется. И вообще, Зус, приглядывай за парнем.

— А куда он от меня денется!

— Никуда я от тебя не денусь, товарищ Зусманович, — заверил я, ликуя, что всё так хорошо получается.

— Просто — Зус.

— Ну, Зус.

— Вот так-то лучше! Мы все здесь дружные ребята, Митяй.

Митяй так Митяй. Меня еще никто не называл так. Но в этом простецком «Митяй», вместо официального Муромцев, таился залог будущей хорошей дружбы. Зусманович, несмотря на его солидность, оказался простым, веселым парнем.

— Так тебя зовут Дмитрием? — спросил Шацкин.

Я кивнул головой. По тому, как взгляд Лазаря скользнул куда-то мимо меня, по тому, как тонкие крепкие пальцы его нащупали на столе бумагу, подняли и отбросили в сторону, я понял, что ему уже трудно думать о моих делах. И то сказать, секретарь исполкома говорил с Митькой Муромцевым почти полтора часа!

— Так я пойду, Лазарь…

— Ладно. Когда устроишься с бытом, приходи работать. И повидайся с Рудольфом. Он должен скоро приехать.

— С Рудольфом? Кто это?

— Ты, вероятно, о нем слышал: Рафаэль Хитаров, секретарь исполкома.

— Постой… Как же так? А ты?

— Я уже бывший. Меня отпустили с комсомольской работы.

Ну, ясно, Шацкин уже «старик». Вон ведь какие у него залысины и даже поперечные морщинки на лбу. Комсомол всегда передает партии своих лучших, самых проверенных, самых пламенных вожаков. Ушел на партийную работу первый председатель Цекамола двадцатитрехлетний Оскар Рывкин. Весной двадцать четвертого мы проводили Петю Смородина и Тарханова, а год назад попрощались и с Николаем Чаплиным. Мы же — смена большевистской партии. Придет когда-нибудь и мой черед получить путевку райкома или губкома ВКП(б). «Где бы ты хотел работать, товарищ Муромцев?» — «Там, куда вы найдете нужным меня послать». Вот так, значит, и с Шацкиным… Жаль, что не придется с ним поработать. И ничуть он не зазнался, и ничего надменного в его поведении я не заметил.

— Будешь работать в Коминтерне?

— Нет, иду учиться. Теоретический багаж у меня скудноват.

— Да ты же крупнейший наш теоретик, — возразил я, ошеломленный признанием Шацкина.

Он быстро поднялся, вышел из-за стола и положил руки мне на плечи. Лицо его вдруг помолодело. Прямые темные брови разошлись, а полные губы раскрылись в мальчишеской усмешке.

— Никак ты огорчен за меня! Ораторский навык и умение писать хлесткие брошюрки — еще не признак теоретической подготовки. Впрочем, в твоем возрасте я считал себя законченным марксистом. — Он легонько тряхнул мои плечи. — Ты даже не представляешь, как это великолепно, что меня отпустили на учебу.

Почему-то мне ужасно захотелось носить такой же открытый френч из плотного серого вельвета, какой был на Лазаре, и «удавку» — пестренький, небрежно повязанный галстук, обложиться толстенными книгами: Марксом, Гегелем и даже этим самым, неимоверно непонятным, Кантом, написавшим «Критику чистого разума», и настойчиво просить, чтобы меня отпустили на учебу.

Я как во сне вышел из кабинетика Лазаря и сразу же попал под теплое крылышко Зуса.

СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

— Как же быстро перерос ты краевые масштабы, — сказала Тоня, насмешливо и чуть печально.

Тоня в Москве! Я обернулся, как от толчка в затылок. Всей силой души хотелось мне поверить в невозможное — в нежданный и негаданный приезд Тони, пусть даже вместе с Сергеем, в Москву.

Спор, начатый там, на перроне вокзала, и еще раньше, в маленькой комнате домика в Боготяновском переулке, спор, прерванный тремя прощальными ударами станционного колокола — навсегда, навсегда, навсегда, — ведь не был еще закончен. Ни я ее, ни она меня не смогли тогда переубедить. И вот сейчас, когда, казалось бы, я обладаю вескими неоспоримыми доводами своей правоты, Тоня напомнила о себе.

Итак, я обернулся, как от толчка в затылок.

Шагах в трех позади шла худенькая стройная девчонка. В смутно-синем вечернем свете со светящимися прожилками редких рекламных огней ее фигура, белая блузка и короткая юбка и в самом деле чем-то напоминали Тоню. Но вот она шагнула в желтый сектор фонарного света: короткие, доходящие до мочек ушей черные блестящие волосы, скуластенькая, большеротая… Ничего девчонка! Топ, топ, топ… — и прошла мимо, одарив мимолетной, не для меня, а для себя самой, улыбкой.

Потом пошли другие: высокие, кургузенькие, в летних открытых платьях, в белых блузочках, красивые и просто милые, улыбчивые и ужасно строгие, хмурящие свои тонкие бровки.

А с ними, конечно, парни, с самыми разными полномочиями: держать под руку и бедром ощущать доверчивое и жаркое тело подруги; идти рядом, но только иногда прикоснуться пальцами к полураскрытой ладошке и ощутить пронзительный удар током в самое сердце и, как бы между прочим, вспомнить душещипательные стихи Иосифа Уткина; идти на полшага сзади и делать обзор всех запомнившихся анекдотов и вообще блистать остроумием; наконец, просто молчать и любить, не смея поднять глаза на неприступную гордячку.

Словно где-то на Страстно́й площади вытряхнули их всех из просторного синего мешка, обсыпанного золотыми звездами. И весь майский вечер заулыбался и завздыхал.

…«И жизнь хороша, и жить хорошо!» Удивительно звучный голос у Леопольда. Помнишь, Тоня, порой казалось, что плоская его грудь не выдержит скопившихся в ней железных октав и разорвется в клочья, как жестяная банка, начиненная динамитом. Что ж, жизнь действительно отличная! Вот я иду по Тверской. Только что смотрел в «Арсе» «Дона Ку», Дуглас Фербенкс изображал в ней сына Зеро. Собственно, он играл и отца и сына. Сверкали шпаги. Сверкала улыбка Дуга. Я был один. Но ведь я только четвертый день в Москве и ни с кем еще не успел подружиться.

Сегодня я уже работал. Геминдер попробовал ввести меня в круг обязанностей референта по письменной агитации. Это я — референт по письменной агитации! Но так как я пока еще плохо понимаю по-немецки, а Геминдер говорит только по-немецки и по-чешски, он быстро отказался от этого безнадежного предприятия и попросил Сама Черню, нашего секретаря, всё мне объяснить.

«Вот твой стол», — сказал Сам и подвел меня к столу, вплотную приставленному к столу Фрица Геминдера. Стол был заслуженный, кособокий, в разноцветных чернильных пятнах.

«А теперь пойдем завтракать!» Мы спустились в буфет и съели отличные раскаленные сосиски с горчицей и песочные пирожные. «Что мне надо делать?» — допытывался я у Сама. «Приходи вовремя, держись возле Фрица и обязательно запирай все бумаги в стол», — посоветовал мне Черня. И тут же предложил: «Давай-ка съедим еще по пирожному!» Не торопясь мы закончили завтрак, а когда вернулись в отдел, Геминдер передал мне несколько номеров «Синей блузы» и через Сама попросил, чтобы я их тщательно просмотрел и отметил всё, что может пригодиться для «Красного рупора» — живой газеты германского комсомола.

Я читал журналы целый день, а за пять минут до окончания работы спрятал их в ящик стола и дважды повернул ключ. «Точно по курсу!» — одобрительно воскликнул Черня и ушел, забыв запереть свой стол.

Зусманович познакомил меня с геноссе Венцелем — толстощеким плешивым дядькой, и тот заверил, что уже через полгода я буду говорить по-немецки, как депутат рейхстага… Сегодня он дал мне первый урок и даже похвалил за произношение.

В общежитии Первого дома Советов, — вот это высокое здание на углу Тверской и Охотного ряда, где, как говорят, до революции был самый роскошный отель «Националь», — мне предоставили замечательную кровать с пружинным матрацем и тумбочку из красивого блестящего дерева. Это, Тоня, не то, что Третий дом Советов на Садово-Кудринской, где со всей страны собиралась наша горластая, непримиримая в принципиальных спорах, дружная в работе и в песнях комсомольская бражка. Там что ни спальня, то манеж. Если бы не множество тесно поставленных коек под застиранными байковыми одеялами, скачи хоть на вороном коне: коридоры содрогаются и гудят от топота сотен быстрых и сильных ног, у умывальников очереди, как в голодные годы перед булочными, комендант мечется, уговаривает, грозится… Здесь поднимаешься по широкой лестнице, ковровые дорожки в коридоре, шагов и вовсе не слышно, портьеры фиолетового бархата на окнах. Захочется попить чаю — милости просим в круглую гостиную, там овальный стол, мягкие кресла, диван, даже зеркало чуть не до потолка. Одним словом, самый настоящий буржуйский комфорт.

А хорошо ли это, Митька Муромцев? Может, думаешь, что ухватил бога за бороду, «достиг я высшей власти» и всё такое прочее?

Нет, Тоня, это не ты меня спрашиваешь, а я сам. И ответить я должен собственной совести, которая почему-то ехидно всматривается в меня твоими темно-серыми глазами. Нет, ты подожди минуту… Вот есть такое слово — карьерист. Оно и цеплючее и совсем гладкое, как разрезной нож из слоновой кости. И где-то рядом с ним существует другое — подлец. Если наложить их одно на другое, то они сольются, как два равнобедренных треугольника.

Карьерист на славу работает локтями, а когда понадобится — плюхается на брюхо, и ему наплевать, что под брюхом грязь.

Мы все презираем карьеристов. От них воняет плохим цветочным одеколоном. Ну точно так, как от Юрки. Ведь и он на поверку оказался самым обыкновенным карьеристом. А уж каким благородным рыцарем представлялся! Прямо тебе граф де ла Фер, то есть Атос.

Если бы не Юрка, не дружба с ним, никуда бы мы с Сергеем из Ленинграда не уехали. Руководили бы своими пионерскими базами, и всё тут. Но Юрка уговорил нас ехать вместе с ним. «Создается орден странствующих рыцарей, — азартно говорил он. — Искателей правды. На щитах — глаз орла. Рыцари зорко всматриваются в даль».

Юрку, как и многих других партийных и комсомольских работников Ленинграда, разделявших взгляды так называемой новой оппозиции, направили в распоряжение ЦК ВКП(б).

«Вот, — говорил он своим звенящим напряженным тенором, — вырывают с корнем. Из родной питерской почвы. Бросают на ответственную советскую работу. — Тут он пренебрежительно хмыкал. — Подумаешь, чем удивили — от-вет-ственная! Нас, братцы, не купишь, не на таковских напали».

Мы смотрели на чеканный профиль Юрки, на его соболиную, презрительно приподнятую бровь и просто млели от восторга. Ну и парень! Выкован из булатной стали. С таким дружком хоть на край света! Просто поразительно, что Юрку на Выборгской стороне так и не оценили. Заведовал учетно-статистическим отделом райкома комсомола. Даже в члены райкома никогда не избирался. А мог бы быть ого кем!

Вот он и предложил: «Поедемте вместе, ребятишки. Не всю же жизнь в красных галстуках щеголять. Пора и вам браться за настоящее дело. Не маленькие, слава аллаху!»

И в самом деле, не маленькие! Мне шел восемнадцатый, Сережа на три месяца старше.

А что, если и в самом деле поехать? На Дальний Восток, к берегам Тихого океана, или в Туркестан, для ликвидации остатков басмачества. Посоветовались мы с Серегой и решили — едем. Но только уж не на пионерскую работу. И тут пришлось схитрить. Пошли прямо в губком партии, и нас, под горячую руку, снабдили направлением в ЦК, и тоже для использования на советской работе. Вышли мы с Сергеем из Смольного важные-преважные. Как же: недавно приняты в кандидаты партии, а в кармане направление в ЦК! И хотя ни я, ни Сережа никакого отношения к оппозиции не имели, нам представилось, что вот и мы теперь «страдаем за правду». Смешно и даже немного стыдно вспоминать об этом. Получилось вроде как бегство в Америку, к индейцам…

В Москве, не заходя в Центральное бюро юных пионеров, отправились мы вместе с Юркой в орграспред ЦК, и все трое получили путевки на Северный Кавказ. Приехали в Ростов-на-Дону и попали к старой большевичке, грозной Розалии Самойловне Землячке. Она сразу же предложила нам отправиться в Сальские степи. Нам с Сергеем было решительно всё равно куда ехать, — чем дальше, тем интереснее, но Юрка почему-то заупрямился и заявил, что намерен остаться в краевом центре.

«Ну а вы что скажете, товарищи?» — спросила Розалия Самойловна и посмотрела на нас с Сережей сквозь овальные стеклышки пенсне.

Я глянул на Юрку. Он сидел, задрав голову и бросив ногу на ногу, непреклонный, неуступчивый, принципиальный… «Нам бы — с Юркой», — выдавил я с трудом.

Землячка закурила новую папиросу, еще раз посмотрела на нас, потом на Юрку и вдруг, совсем неожиданно, рассмеялась: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Так у вас получается, молодые ленинградские товарищи. Подумайте и приходите завтра».

Но завтра мы, по настоянию Юрки, пошли уже не к ней, а к товарищу Микояну.

Анастас Иванович, тонколицый, смуглый, в синей кавказской рубашке, туго перетянутой в талии, неторопливо прохаживался по своему кабинету, курил душистые сухумские папиросы (мы с Юркой тоже попробовали по одной) и рассказывал нам об огромном крае снежных гор, полноводных рек и бескрайних степей.

Мы сидели не шелохнувшись. Сергей шепнул мне: «Давай проситься в Чечню». Я возразил: «А чем хуже Кабардино-Балкария?» Но Юрка покрутил головой и отчеканил: «Думаю, что самым целесообразным будет использовать наш ленинградский опыт на работе в краевом центре». Он имел в виду Ростов-Дон.

Микоян прищурился: «Ленинградский опыт, да еще у такого молодого товарища, как ты, конечно, нельзя держать под спудом. Подумай ты, подумаем и мы — как тебя лучше использовать». Неожиданно обратился ко мне и Сергею: «А вам, друзья, прямая дорога к Евсееву, в крайкомол. Не вижу никакой надобности отбирать вас от комсомола. А что приехали на Северный Кавказ, это хорошо! Глаза есть — увидите, сердце есть — полюбите».

Когда мы вышли из приемной, Юрка протянул, несколько в нос: «Хитрейший деятель. Сам покупает, а делает вид, что продает». — «Брось ты, — сердито оборвал Сергей. — Только и заботы у товарища Микояна, чтобы тебя за сходную цену приобрести… Нужен ты ему больно!» — «Но, но, без хамства! — сказал Юрка. — С командором ордена полагается разговаривать на полтона ниже». — «Ну а если командор не прав?» — спросил я. «Командор прав всегда. На то он и командор», — нравоучительно заметил Юрка. И мы пошли обедать в крайкомовскую столовку.

А через несколько дней оказалось, что Юрка — самый обыкновенный перевертыш.

…Сам не знаю, как это получилось, что я попал на Страстной бульвар. Вот и бронзовая спина Пушкина; заслоняющая куполы Страстно́го монастыря. Надо зайти к Елисееву и купить французскую булку на ужин.

Миновал «Люкс» (это — общежитие работников Коминтерна); я когда-то заходил туда к Тарханову. А вдруг мне тоже там дадут комнату…

Мальчишка-папиросник оглушительно завопил:

— А вот «Ява», «Ира» для курильщиков всего мира!

Я спросил:

— А «Красная звезда» есть?

— Ишь ты, буржуй с подливкой, — без всякого почтения к моей особе пискнул мальчишка и, подкинув на ладошке синюю коробку дорогих папирос, бросил ее мне. Я расплатился и закурил.

…Так о чем это я? О нашем командоре. Как он стал перевертышем. Однажды Юрка появился в общежитии крайисполкома в кубанке из мелкого рыжего каракуля и в мягких кавказских сапожках, охватывающих икры как резиновый чулок и делающих шаги неслышными.

«Ого! — сказал Сергей. — Потомок славного кубанского казака Нечипайло. А где твоя острая саблюка, казаче?» Юрка поиграл серебряными висюльками пояска, перехватывавшего его осиную талию. «Саблюка пока казаку не трэба… Трэба, чтобы здесь, — он ткнул пальцем в свой высокий, очень белый лоб, — чтобы здесь хорошо крутились шарики-колесики. Вы, мальчики, имеете дело со вторым заместителем заведующего крайвнуторгом. Борьбу с шариатом и многоженством всецело передоверяю вам».

Мы с Сергеем посмотрели на Юрку, на Юрку Великолепного, потом друг на друга. Сергей только присвистнул. «Как же ты это выкрутил?» — ошалело осведомился я. Юрка сел на кровать Сергея, закинул ногу на ногу и аппетитно закурил толстую папиросу. «Приспособляемость и целесообразность — это краеугольные камни, на которых зиждется закон революции, — начал он тоном лектора. — Приспособляемость — это вот, — Юрка снял и любовно погладил свою золотисто-коричневую шапку, — а целесообразность — остаться в большом культурном городе, каковым и является Ростов, В общем, мои юные друзья, изучайте биологию». — «А если без трепотни?» — спросил Сергей. «Поговорил еще раз с Землячкой и расплавил ее железное сердце». — «Как же это удалось тебе, Юрий?» — напряженно спросил Сергей. «Написал заявление. Всего на полстранички. Информировал о своих, так сказать, юношеских заблуждениях, ну и сослался на слабую теоретическую подкованность». — «Ай да шапка!» — усмехнулся Сергей. «Вот зачем ты сюда приехал!.. За большим портфелем. За тепленьким местечком!» — зло выкрикивал я. «Но, но, юный пионер, без хамства! — небрежно обронил в мота сторону Юрка и положил ладонь на колено Сергея. — В общем-то ты правильно заметил: кубанка эта непростая — шапка-невидимка». — «Убери руку», — попросил Сергей. «Надеваешь ее на голову и — ейн, цвей, дрей, — мыслишки и идейки там разные припрятаны от постороннего глаза. Вот так-то, Сергунек!» — закончил он развязно.

Сергей смотрел на Юрку так, как будто бы видел его впервые, рассматривал с каким-то брезгливым интересом, будто нанизанного на булавку незнакомого жука. «Убери, пожалуйста, руку, — негромко повторил он. — Знаешь, Юрка, ты самый элементарный перевертыш».

Вот при каких обстоятельствах, Тоня, родилось это слово и надолго, очень надолго прилипло к Юрке. Оборотнем его тогда Сергей не назвал, потому что ничего зловещего, мистического в самодовольном и наглом зав. учстатом не было. А «перевертыш» подошел как по мерке.

«Элементарный перевертыш!» — задумчиво сказал Сергей, и наш бледнолицый красавец стал нежно-розовым, как месячный поросенок, а шрам на его правой щеке налился кровью. «Детсад!.. Пионерские вожди!.. Сопливые кретины… Будь готов! Всегда готов!» — завопил он, тараща свои светло-ореховые глаза и запрокидывая голову.

Юрке ничего не стоило соорудить эпилептический припадок. Он даже оглянулся, чтобы ненароком не шлепнуться головой о тумбочку или угол кровати, но в конце концов раздумал. Взял с кровати свою роскошную кубанку, надвинул ее на вздрагивающую бровь и, не подарив нас взглядом, вышел. А мы с Сергеем молчали. Думали мы об одном и том же. «Да уж, де ла Фер», — протянул наконец Сергей. «А ну его к монаху!» — сказал я.

Ни в Чечню, ни в Кабардино-Балкарию мы с Сергеем не поехали. Он заявил однажды, что ему до смерти надоела интеллигентская инфантильность, поступил на концессионный завод «Жесть — Вестен» и стал обжигать зеленую, коричневую и «под мрамор» эмалированную посуду в огромных, пышущих нестерпимым жаром печах. И крупные, белые руки его сперва покрылись ссадинами и ожогами, а потом огрубели, набрали силу и стали руками рабочего человека.

Что же касается меня, то мне предстояло вытащить из чемоданчика свой старый, выгоревшего красного сатина галстук и… распрощаться с шикарной перспективой быть «использованным на ответственной советской работе».

«В-в-вот, д-дорогой товарищ, — чуть заикаясь, сказал мне секретарь крайкомола Коля Евсеев, — вы тут изрядно хвалились своим ленинградским опытом. Иди-ка работать в крайбюро пионеров и докажи, что ленинградцы не трепачи».

И, по правде сказать, я не колебался. Я уже тосковал по ребятам, по дорогим моим тонконогим мальчишкам, с которыми можно сделать что угодно, если только ты им доверяешь, а они — поверили в тебя. А насчет ленинградского опыта, уж будьте уверены, Митька Муромцев не подкачает! И чуть не сломал себе шею в первые дни. Написал методические указания о проведении антирелигиозной работы среди взрослого населения горских областей. Пыхтел над ними два дня и сочинял, опираясь на опыт базы юных пионеров при заводе «Красный выборжец» в Ленинграде. Дал размножить в машинописное бюро, подписал сам и понес на подпись Волкову. Тот прочел и сухо спросил: «Ты чем думал, когда писал?» И тут же побежал к Евсееву доказывать мою явную непригодность для работы в краевом бюро. Волков-то меня невзлюбил с самого начала, — с ним, видите ли, не согласовали мое назначение. Ну, мы и сидели в одной комнате, друг против друга, и играли в молчанку.

Но вообще-то ребята, работающие в крайкоме, оказались замечательными. Коля Евсеев, Петр Чикиш, Сеня Голосовский, Коля Коптев, Яша Фалькнер… Они с первого дня включили меня в свой дружный коллектив, и я никогда не чувствовал себя среди них чужаком.

Волков вернулся от Евсеева красный и надутый. «Иди к Николаю», — буркнул он, избегая моего взгляда. «Ожидается хорошая нахлобучка», — решил я а поплелся к Евсееву. «А ч-ч-что ты скажешь, Митя, если мы предложим тебе поездить по краю, получше познакомиться с условиями работы?» — «Да я и сам хотел попроситься в командировку». Евсеев прихлопнул по столу своей широкой, словно лопата, ладонью: «Значит, договорились!»

И пошла писать губерния. Майкоп, Армавир, Ставропольщина, Грозный, Шахты… Всякий раз я уезжал недели на две, на три. Перед отъездом ребята спрашивали: «Оружие есть?» У меня был грандиозный маузер в деревянной кобуре. Но стрелять из него было невозможно, так как ствол его, как раз возле мушки, раздулся, как шея очковой змеи. Мне совали на выбор браунинги, наганы, стеера. Ведь в станицах иной раз раздавались одиночные ночные выстрелы, а на степных трактах и на горных тропах случались совсем нежелательные встречи с вооруженными до зубов белобандитскими шайками.

Мама, наконец приехавшая из Ленинграда, неодобрительно смотрела, как я, повязав красный галстук, засовываю в задний карман штанов тяжелый черный пистолет, и просила: «Ради бога, будь осторожнее, Митя». А я чувствовал себя Оводом, отправляющимся для переброски оружия повстанцам, и жаждал приключений. Они не заставили себя ждать.

Особенно повезло мне в Баталпашинске. Один раз я принимал там участие в погоне за джигитами, выкравшими из детского дома тринадцатилетнюю пионерку-черкешенку невообразимой красоты. По-русски ее звали Бабочкой. Выкрали ее по всем правилам: подстерегли, когда после утреннего чая Бабочка выпорхнула (всё у нее летящее — и походка, и брови, и тонкие руки) за ограду, заткнули ей рот платком, перекинули через седло и — ищи ветра в поле. Их было трое, на отличных кабардинских скакунах. И нас тоже трое: заведующий детским домом, вожатый пионерского отряда Азамат и я. Но у нас не было верховых лошадей. Мы тряслись на двуколке, запряженной единственной детдомовской кобылой, — правда, горячей и выносливой. Час, два и три продолжалась погоня. И солнце всё время било в лицо, и так нестерпимо хотелось пить, что я попросил остановиться и, припав губами к стоячей зеленой луже, чуть не вылакал ее до дна.

Когда же эти совершенно сумасшедшие сутки прошли и Бабочку, отбив от похитителей, благополучно водворили в детский дом, и на другое утро я вышел, чтобы участвовать в первомайской демонстрации, мне показалось, что ноги и руки мои погружены в разогретый клей.

Хозяйка квартиры дала мне градусник, а когда прошли положенные десять минут, она взглянула, ахнула и побежала за врачом. Столбик ртути добрался до сорока одного. На меня набросилась какая-то неведомая тропическая лихорадка и трепала две недели так свирепо, что пришлось собирать консилиум, и я, сквозь неумолчный гул колокола, уместившегося под черепной коробкой, через шорохи раскаленной красной пустыни всё же расслышал слова: «Исход, по-видимому, летальный». Но хотя приговор над моим телом, завернутым в мокрые простыни, произнес сам главный врач баталпашинской больницы, я ему не поверил и не умер.

И вот я опять в этом незадачливом Баталпашинске. Вместе с секретарем Черкесского окружкома комсомола Николаем Кухаруком собираюсь проехать по всей крошечной, как растянутая баранья шкура, области, чтобы познакомиться с работой пионерских отрядов. Мы уже сговорились за недорого с местным извозчиком Ахмедом (у него фаэтон с кожаным верхом и пара вороных гривастых коней) тронуться в путь завтра, когда взойдет солнышко.

Вдруг, поздним вечером, нас приглашают в окрГПУ, к начальнику СОЧ — секретно оперативной части. Что такое? В чем дело? Кухарук разводит руками: «Полная темнота, Муромцев». Приходим. «Так вот, братцы, поездку вашу придется отложить». Естественно, требуем объяснений.

Оказывается, несколько часов назад из местной тюрьмы бежали трое бандюг-смертников. И один из них — Селим. Успели совершить налет на Эльбурган, выкрали лошадей. «Ох ты! — вырывается у Кухарука. — Теперь небось собирает банду».

Я понятия не имею, кто такой этот Селим, но по лицам чекиста и Кухарука догадываюсь — дело-то серьезное. А ведь Кухарук в недавнем прошлом буденовец, ему и сам черт не страшен. «Так что же порешим, Муромцев?» — спрашивает он. У меня сердце сжимается — а вдруг встретимся с настоящими абреками! И страшно, и интересно. Но я рассудительно говорю: «Не срывать же мне командировку из-за какого-то там Селима». — «Значит, поехали», — отрубает Кухарук. «Вы люди самостоятельные, — ворчливо говорит начальник СОЧ, — запретить вам поездку у нас прав нет. Но предупредить — обязаны. Оружие-то у вас есть?» — «А как же!» — Вынимаю из кармана крошечный пистолетик-маузер помер один. «Хлопушка! Как раз против комарей. Возьмешь вот это. — Начальник СОЧ достает из стола кольт с двумя запасными обоймами. — И еще вот этот карабинчик». «Карабинчик» оказывается устрашающим тяжелым ружьищем с рыльцем, как у пулемета. Ларионов — так зовут чекиста — наскоро объясняет мне, как пользоваться этой десятизарядной штуковиной. «Не то американец, не то итальянец, но палит, как пушка. Вот предохранитель… Отведешь его налево и затем двигай эту штучку и нажимай на спусковой крючок. Он и начнет разговаривать. Смекаешь?» Не очень-то я разобрался в этой системе, но признаться, было как-то неловко. И еще одна беда — стрелял я только из мелкокалиберной «геко» да из отцовской двустволки. Ну да авось как-нибудь выстрелю. Вооружение Кухарука проще: собственный наган и драгунский карабин, который он получает тоже из рук чекиста. «А лучше бы вам, ребятки, обождать. Вот возьмем бандюков…» — «Да мы же в Эльбурган едем, — перебивает Кухарук. — А есть такой закон, Ларионов, что снаряд никогда не попадет в воронку от другого снаряда. Так что риска никакого».

И вот надо же было так случиться, что снаряд как раз и разорвался в старой воронке! До Эльбургана оставалось верст шесть. Мы миновали меловые отроги гор, выступающие по обеим сторонам дороги как колоссальные челюсти, и спустились в глубокую балку. В ней было сумрачно и прохладно.

Слева нас обгонял Малый Зеленчук, стремительный, серебристый, поигрывающий камушками размером в медвежью голову. Справа поднималась бледно-желтая голая стена, сыпучая и крутая.

Наш кучер, всю дорогу рассказывавший о кровавых «подвигах» Селима, внезапно замолчал и принялся ожесточенно нахлестывать блестевшие от пота лошадиные крупы. Впрочем, он что-то бормотал, почти беззвучно; верно, отдавал себя на милость аллаха.

Держа на коленях карабины, мы с Кухаруком тоже помалкивали. «Вон поворот. Самое никудышное место. Проедем, и тогда никакие Селимы не страшны», — тихо молвил Кухарук. И тотчас же, будто слова его стали сигналом, из-за поворота навстречу нам выехало пятеро в бурках.

Кухарук встал и, вскинув карабин к плечу, крикнул: «Эй, там… Сворачивайте с дороги!» Пятеро, всё на той же неторопливой рыси, ехали нам навстречу. Я тоже поднялся и, прижав к плечу тяжелый, замысловатый «американец», ужасным голосом рявкнул: «Сворачивай, так вас так!» Всадники сгруппировались, и один из них крикнул в ответ: «Кухарук, это же мы… Почему нэ вэлишь охать?!» — «Сворачивайте, дьяволы, а то стрелять буду». — «Не стрэляй, пожалуйста». — «Они тебя знают?» — удивленно спросил я. «Меня тут многие знают. Разберись-ка под буркой, друг или враг».

Пятеро неохотно свернули, стали объезжать нас с левой стороны, а мы всё больше прижимали их дулами карабинов к берегу Зеленчука. И вот они уже сзади нас. Слава богу, удаляются, даже не оглянувшись. Ахмед бешено настегивает лошадей, и наш фаэтон как на крыльях.

Бап… бап… бап… Что такое? Возле самого уха кто-то легонько свистнул. Поднимают коней на дыбы и поворачиваются, как на шарнирах. Из-под бурок, с правого бока, вспыхивают огоньки. Бац… бап… бап… Развернулись веером и скачут на нас. «На дорогу… падай!» — кричит Кухарук. И вот я уже лежу в мягкой теплой пыли. Поставил левую руку на локоть, чтобы бить с упора. Нажимаю на спуск. Нет выстрела. Опять нажимаю. Ни черта! С короткими промежутками стреляет Кухарук. Я считаю: два, три, четыре… На дороге, перед самыми глазами, то там, то здесь взлетают и опадают фонтанчики пыли… Бап… бап… «Стреляй же, убьют!» Это голос Кухарука. У него лицо серое, как пыль, и рука рвет из кобуры наган. Я боюсь поднять глаза. Наверное, они уже здесь, над нашими головами, — тяжелые подкованные копыта и сверкающие шашки. Этот стерженек… А-а-а, поддается… Рванул налево. Опять нажал спуск. Ударило в плечо, как дубиной. Бухнуло. Есть! Нажим указательного пальца, боль в плече, грохот. И так десять раз!

В кого я стреляю? Они уже далеко. Скачут не на нас, а от нас… Пригнулись к лошадиным шеям. Бурки как шлейфы. Не понравилось, голубчики вы мои!

Вскочил. Набил магазин патронами и, уже стоя, широко расставив ноги, пошатываясь от страшной отдачи, расстреливаю горы и небо. Ору что есть мочи: «Ага! Испугались!» Выпустил еще десять. Карабин вываливается из рук. Ничего, у нас есть кольт. Вот я сейчас… Хочу его вытащить из-за пояса, но правая рука не действует, падает как плеть. Ранен? Нет, последствия отдачи.

«Ладно, Митька, хватит», — говорит Кухарук. Он смотрит на меня и ухмыляется. Опирается на карабин, как на палку. Весь в пыли. Ужасно смешной. «Они вообразили, что у нас пулемет. А у них ведь только обрезы. Ну и не приняли боя. Это всё твоя пушка, Митька». — «У тебя и живот и морда в пыли. Дали мы им жару!» — «Я-то одному влепил. Он так и скрючился». — «Я бы их всех перестрелял… Только, понимаешь, у меня предохранитель заело…» — «Будут помнить, бандюги проклятые!» — «Да уж, не на тех напали».

И вдруг меня начинает неудержимо рвать, прямо выворачивает наизнанку, а ноги дрожат и подгибаются в коленях. «Ничего, Митька, такое с непривычки случается. Ты же на гражданской не был… Ну как, полегчало? Пойдем теперь нашего Ахмедку искать».

С трудом разыскали Ахмеда. Он завел лошадей в неглубокую пещерку, а сам, прижавшись лбом к холодным камням, молился нараспев. А вот уже нам навстречу мчится тачанка, и на ней парни с винтовками и с «максимом». Это Эльбурган, услышав далекую перестрелку, выслал нам подмогу.

…Но почему всё это лезет мне в голову? Почему по асфальту Тверской сейчас прогрохотала тачанка и на ней русские в кепках и черкесы в мохнатых папахах? Чего ради вот уже битых два часа брожу я по вечерней Москве и, словно какой-нибудь лунатик, не замечаю окружающего?

Прошлое не возвращается. Отцвело и рассыпалось, как одуванчик. Да я никогда и не сожалел о минувшем. Сегодня было хорошо и интересно. Завтра будет еще интереснее. И я нетерпеливо жду нового дня. Но вот, кажется, он пришел и принес с собой то неизведанное, горячо желаемое и, вероятно, главное. Меня взяли на работу в КИМ. Подумать только: я ки-мо-вец! Уже подготовили репертуар для выступления «Роте шпрахрор», и Фриц Геминдер похвалил, сказал, что я нашел как раз то, что нужно немецким товарищам. И поручил мне тщательно изучить опыт антимилитаристской работы французского комсомола. Вот когда пригодился французский язык! Оказывается, я совсем легко читаю «Л’авангард», а там уйма интереснейших фактов. Ты молодец, мама, что заставляла меня потеть над «Маленькой азбукой» и заучивать глаголы. Же сюи, тю е, иль е… Же сюи трист. Я есть печальный. Ты разве печальный? Да, я печальный. А откуда она взялась, эта печаль, Муромцев? И почему вчерашнее вернулось к тебе во всех деталях, в красках, в волнующих запахах и в звучании голосов людей, с которыми, быть может, никогда больше не встретишься?

Тоня, всё это из-за тебя, потому что ты, Тоня, была моей совестью, а совесть-то не одуванчик, и фукнуть на нее так, чтобы развеялась она прозрачными пушинками, не в моих силах.

Но как же всё-таки получилось, что я должен отчитываться перед тобой не только за совершённые поступки, но и за мысли, невысказанные и даже еще неустоявшиеся? Любил ли я тебя? Да, мне казалось, что любил. Но когда ты, с мягкой шутливостью, отвергла мое предложение руки и сердца, ничто не изменилось в моем к тебе отношении. Домик в Боготяновском со скрипучими деревянными ступеньками крыльца, с двумя желтеющими во тьме переулка окнами по-прежнему притягивал как магнит. И каждый вечер, пешком или на трамвае, я отправлялся к тебе, и несколько часов, проведенных в узкой комнате, где стояли диван, стол и шкаф с твоими любимыми книгами, делали меня богатым и счастливым.

Приходил к тебе и Сергей. В выцветшей, прожженной на груди, косоворотке, из рукавов торчали темные отяжелевшие руки. Он продолжал обжигать кастрюли на «Жесть — Вестене».

Леопольд сотрясал воздух своим железным голосом. Он декламировал Маяковского, Сашу Черного, Хлебникова и Сельвинского. Мы слушали с восторгом, а когда он в конце концов уставал, начинали болтать обо всем на свете: о нашем будущем, о «Железном потоке» Серафимовича, о волшебных руках хирурга Богораза и о бессмертии, которого добьются ученые всей земли после мировой революции, о комсомольской честности и принципиальности, о гастролях знаменитого баса — Григория Пирогова, о дружбе, более прочной, нежели любовь, и о любви, без которой все же никак не обойтись. Мы поверяли тебе свои тайны, Тоня, подсмеивались друг над другом, решали хитроумные викторины и пили жиденький чай с пышным пшеничным хлебом и «собачьей радостью».

Тонины глаза, ее улыбка, интонации негромкого ее голоса, как стрелка барометра, безошибочно определяли душевную погоду каждого из нас. Мы верили ее сердцу больше, чем самим себе.

Когда я влюбился в одну девушку, мне прежде всего захотелось, чтобы мой выбор одобрила Тоня. Для этого, заранее условившись, я завел Галю, как бы невзначай, в кондитерскую «Чашка чая» и показал ее — круглолицую и курносенькую — своим друзьям. «Эта твоя Галя очень славная», — сказала потом Тоня, и я как бы получил из ее рук путевку на любовь.

Сергей тоже посматривал на Тоню телячьими глазами, и у них завелись свои секреты. Как-то я сказал ему: «Неужто тебе не надоело гнуть спину на господина Вестена? Возвращайся-ка на пионерскую работу». Сергей крутнул головой: «Нет уж, голубчики вы мои, с этим покончено». И взглянул на Тоню, как бы ожидая ее одобрения. Тоня сказала: «Митя, ты не сбивай его. Сережа будет журналистом. Настоящим». — «Ах вот как! — воскликнул я. — Значит, среди нас будущий Сосновский!» Мне было обидно, что я, самый первый Сережкин друг, ничего не знал о его планах. Сергей покраснел, но глаза его воинственно сверкнули. «А почему не Кольцов? Меня вполне устраивает его стиль». Я присвистнул. «Сережа написал большой фельетон о нравах концессионеров. Очень здорово написано», — вступилась Тоня. «Подавай бог», — сказал я с досадой: «Ленинские внучата» напечатали два моих рассказа, и я считал, что если кому-нибудь из нас предстоит вырасти в гигантского журналиста, то уж никак не Сергею.

Впрочем, я тогда так был погружен в пионерскую работу, что и думать-то о чем-нибудь другом не хотелось.

Мы проводили краевой конкурс на «умелые руки». Готовились к встрече с делегацией пионеров из Англии, Норвегии и Дании. Старались покрепче сдружить кубанских казачат и маленьких адыгейцев, чьи деды охотились друг на друга. Подготовляли издание пионерского журнала «Горн» и частенько собирались, — будущие поэты и прозаики, а пока корреспонденты «Ленинских внучат», воспитываемые неутомимым Полиеном Николаевичем Яковлевым, писателем и редактором, и Верой Вельтман, которой, как мне показалось, подражает в своих фельетонных опытах Сергей. И так близка, так захватывающе интересна была для меня пионерская работа, что я засыпал и просыпался с мыслями о ней и негодовал на слишком длинные ночи.

В общем, этот год, проведенный в Ростове, был, пожалуй, самой счастливой, самой наполненной порой моей жизни.

Так почему же веселый южный город отошел от меня, как белый сияющий пароход от пристани, так неожиданно, так стремительно, без предупредительных гудков! И почему я очутился в Москве, без Тони, без Сергея, всё еще ощущая вкус последнего, соленого от слез Галкиного поцелуя?

В Ростов приехал представитель итальянского комсомола Антонио Мартини. Когда из ИК КИМа пришла телеграмма, предупреждавшая о его приезде, меня неожиданно вызвал Евсеев: «Вот какое дело, Муромцев. Мы хотим на несколько дней оторвать тебя от пионерских забот. Приезжает один из руководителей итальянского комсомола. Мы думаем прикрепить к нему тебя. Не возражаешь?»

Возражений я не имел. Вспомнил, как несколько лет назад тульский рабфак, в котором я тогда учился, посетил Антонио Грамши. Щуплый, горбатый человечек (над трибуной возвышалась только его огромная растрепанная голова с широким морщинистым лбом и пылающими глазами) рассказал нам о борьбе итальянского пролетариата. Политические забастовки в Риме, Милане, Генуе, Триесте… Море красных знамен на улицах Вечного города. Не серенады под рыдающую гитару, а «Интернационал» и «Бандьера росса» звучат в городах Италии. Убийцы таинственной и страшной мафии охотятся на лидеров коммунистической партии. «Мы презираем наемных террористов. Революцию нельзя убить!» — И маленькая, почти детская рука решительно рассекла воздух. А мы кричали «ура», потом ворвались на сцену, подняли на руки Грамши и торжественно пронесли его через весь Актовый зал. И вождь итальянских коммунистов — усталый горбатый человечек — смеялся, как мальчишка, и, когда сильные руки рабфаковцев подбрасывали его вверх, умолял: «Не слишком высоко, не слишком высоко!» Мы верили тогда, что пройдет один, ну от силы два года, и Рим станет красным.

И вот Антонио Грамши томится в каторжной тюрьме. Бенито Муссолини произносит воинственные речи, а его свирепая гвардия — чернорубашечники — расправляется со всеми, кто не склонил головы перед фашизмом. Казни, узаконенные убийства и изощренные пытки. Точно вернулись времена средневековья.

Можно ли, когда смерть стала твоей тенью, не только верить в иной завтрашний день, но и приближать его приход повседневной, непрекращающейся, несмотря ни на что, работой? Антонио Мартини приехал и сказал нам: «Да, можно. Итальянский комсомол существует и борется. Эввива иль Комунизмо!»

Антонио — невысокий плотный парень. Его черные густые волосы растут где-то в непосредственной близости от лохматых смоляных бровей. Мы едем в Краснодар втроем. Он, я и Жозька Коген, один из пионервожатых, классно владеющий французским языком. В купе мы поем «Бандьера росса». У Антонио мягкий звучный тенор. Наверное, все итальянцы могли бы стать оперными перцами. Он рассказывает смешные истории, которые мы с Жозькой понимаем только наполовину, но страшно хохочем.

В Краснодаре на вокзальной площади нас встречают тысячи комсомольцев. Уже поздний вечер, и они пришли с пылающими факелами. Мартини помогают взобраться на грузовик. «Итальянский комсомол борется с фашистским режимом. Я привез вам братский привет от всех молодых пролетариев нашей истерзанной, залитой кровью страны. Мы выстоим! Мы победим!» Жозя, белый от волнения, переводит речь. Вся площадь, да что там площадь — сама ночь, в звездах и факелах, лопается от восторженных криков: «Да здравствует итальянский комсомол!» У меня — комок в горле. Вместо продуманной и заранее подготовленной речи бросаю в толпу встречающих несколько фраз об интернациональном братстве комсомольцев всего мира и о нашем комсомольском долге поддержать итальянских товарищей. И в ответ: «Да здравствует мировая революция!» И сотни факелов, поднятых вверх.

И так всюду: в Грозном и Армавире, в Шахтах и Таганроге.

Антонио, не стесняясь, вытирает слезы и выступает, выступает на многотысячных митингах, и в заводских цехах, и возле нефтяных вышек, и на трехсотметровой глубине под землей перед молодыми шахтерами.

Но всему приходит конец. Наш амиго Антонио уезжает. На прощание мы фотографируемся втроем: он, Жозя и я. «Этот снимок не должен попасть в газеты, — предупреждает Мартини. — В Италии никто не знает Антонио Мартини, но мое лицо довольно хорошо известно синьорам из ОВРА». Страшно подумать, что этого веселого, душевного парня, покорившего всех наших девчат, могут сграбастать чернорубашечники и подвергнуть мучительным истязаниям. «Ты им не поддавайся, Антонио. Отпусти бороду, загримируйся получше». Он хохочет: «Да, да. Длинная борода и темные очки. Сам дьявол не узнает Антонио Мартини».

Уехал. А наша Северо-Кавказская организация шефствует теперь над итальянским комсомолом. Меня назначают председателем интернациональной комиссии. Жозя, конечно, секретарь. Проводим сбор средств. Пишем письма о своих успехах и достижениях. Создаем комиссии связи при крупных комсомольских ячейках. Собранные деньги и письма посылаем в ИК КИМ. Оттуда идут информационные материалы, экземпляры подпольной газеты итальянской молодежи, тезисы докладов о деятельности Коммунистического Интернационала Молодежи.

А со мной происходит нечто непонятное: я теряю вкус к своей любимой пионерской работе. Опускаются руки. Ничего не идет в голову. Поехал как-то в Таганрог, обследовать тамошнюю пионерскую организацию. Сделал доклад о деятельности итальянского комсомола на собрании актива, и, как потом говорили, доклад получился обстоятельный, зажигательный. Даже Евсееву по этому поводу позвонили. А стал отчитываться о поездке на заседании крайбюро и, что называется, ни бе, ни ме, ни кукареку. Плел всякую чепуху. «Да зачем, собственно, мы тебя туда посылали, Митька?» — спрашивает Коля Сериков и устраивает мне крепчайший разнос.

Вот тогда-то я и задумался всерьез о своей судьбе. Скоро девятнадцать. Из них более пяти лет отдано мальчишкам и девчонкам в красных галстуках. Тула, Ленинград, Ростов. Костры, палатки, походы… «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка…» А если «тошка-тошка» надоела? Учителем быть не собираюсь. Как-то не тянет к педагогической деятельности: здравствуйте, дети, на прошлом уроке мы закончили проработку «Капитанской дочки». Кто хочет вскрыть противоречия во взаимоотношениях представителя дворянского класса Гринева с вождем стихийно-революционного казачества Емельяном Пугачевым?.. Фу ты, господи, какая тощища!.. А чего же ты хочешь? Делать революцию. Но она уже сделана без тебя. Поздновато, дорогой товарищ, родился. И тут вновь и вновь мерещится Антонио. Без бороды, без черных очков, совсем такой же, каким был с нами. Чернорубашечники идут по его следу, словно овчарки. Окружают дом, где на квартире старой Франчески собрались комсомольцы с завода «Фиат». Неужели попались? Но старуха ведет их в подвал. Это старинный дом с подземным ходом. Откатывают тяжелые бочки из-под вина. Пахнет землей и уксусом. Да, на этот раз спасены! А завтра?

И вот, не посоветовавшись ни с кем из друзей, я написал Саше Мильчакову, что больше всего на свете хочется мне работать в ИК КИМе. Отправил письмо заказным и две недели ходил как чумной. Ответит или нет? Не ответил. Да и то сказать, на что я, собственно, рассчитывал? Неужели, кроме меня, нет в комсомоле ребят, достойных работать в ИК КИМе? Какие основания у тебя, Муромцев, проситься на международную работу? Да, пожалуй, никаких. Ну так и занимайся своими пионерскими делами и налаживай интернациональную связь.

Я решил, что потерплю немного еще, а потом попрошусь на газетную работу в «Большевистскую смену». И тут — ответ Мильчакова. Оказывается, Шацкина не было в Москве, но вот он приехал, и Саша с ним поговорил. «Товарищи в ИК КИМе о тебе слышали и одобрительно отозвались о бурной твоей деятельности по налаживанию интернациональных связей. В ближайшее время состоится решение Цекамола о направлении тебя на работу в ИК КИМ». Всё. Точка. Подписал — Мильчаков.

Я не поверил своим глазам. Трижды перечитал письмо. Побежал к Евсееву, показал. Николай улыбнулся, хлопнул своей широченной ладонью по конверту: «Саша мне звонил. Крайком тебя рекомендует, Муромцев».

Помнишь, Тоня, этот вечер? Я пришел к тебе, таинственный и важный. И, стараясь сдержать радостную дрожь в голосе, отчеканил: «Так вот, братцы, уезжаю в Москву. Отзывают на ответственную международную работу». Сергей тотчас же простер свои длинные ручищи и с пафосом изрек: «Ах, пустите Дуньку в Европу!» А ты только спросила: «Уезжаешь? А разве тебе плохо здесь, Митя?» Я собирался выложить тебе всё, что скопилось у меня на душе после отъезда Мартини, всё, что тревожило меня, смущало и радовало. Но последовала новая реплика Сергея о штанах, ставших вдруг короткими, я взорвался и наговорил кучу глупостей о мещанском благополучии, в котором мы плещемся, как и теплом бульончике, о самодовольстве Сергея, занятого своим искусственным «орабочиванием», о вечерах зубоскальства, запиваемого чаем с розовенькими подушечками, и… В общем, к черту всё! Надоело! Не могу больше!

Давно уже мы не сцеплялись с Сергеем так, как в тот вечер. В конце концов на его щеках выступили розовые пятна, и он ушел не попрощавшись, оставив нас с тобой вдвоем. Но я ничего не смог сказать тебе ни в тот вечер, ни позже. Боялся, что и ты, и Сергей принимаете меня за перевертыша. За такого же, как и Юрка. Что ж, считайте меня честолюбцем, погнавшимся за невиданными международными масштабами. Пожалуйста» ваше право! Настанет время, и вам будет непереносимо стыдно. Некролог в «Комсомольской правде»: «Погиб от руки фашистских палачей…» Дмитрий Муромцев?! Митька! Значит, он был там, а вовсе не восседал в своем роскошном кабинете в Москве…

Нет, до такой ерунды я тогда не додумался. Всё это сейчас придумал. Что и говорить, очень трогательно получилось.

Слушай, парень, а всё-таки — почему ты раскис? Может, Москва не нравится? Ну как она может не нравиться! Это же такой город… Когда говорят — «Москва», сердце бьется сильнее. Так, может, товарищи новые не пришлись по душе? Это кто же: Фриц Геминдер, Роберт Лейбрандт, Амо Вартанян? Да это же знаешь какие люди! Я только слышал и читал о таких. А теперь — вместе с ними. Сижу в одной комнате. Митя… Фриц… Амо… Стоп! Вот оно… Кажется, понял. Понял то, что еще не дорос до новых своих товарищей. Поэтому мне и трудно сейчас. Ведь они успели так много сделать, а я?.. Да почти ничего… Но ты, Тоня, пожалуйста, не воображай, что уже победила меня в том незаконченном споре. Вот если бы я ничего не понял, тогда бы твоя взяла. А я понял. Сейчас, сию минуту, и сразу на душе полегчало. Я постараюсь стать похожим на них, на товарищей моих по КИМу. Не сразу, конечно. Но очень постараюсь. И тогда напишу тебе расподробнейшее письмо и расскажу в нем, как я искал и нашел свою правду.

Эх, хорошо, когда удается понять самого себя! Я так приободрился, что у самого Дома Советов подошел к моссельпромщице в кепи с позументом, как у французского солдата, и не задумываясь купил плитку самого дорогого шоколада под названием «Золотой ярлык». Разрежу пополам булку, положу внутрь всю плитку и съем этот бутербродище с чаем. Зверски захотелось есть. Целый вечер прошагал по Тверской. Взад, вперед, взад, вперед… Ну и, естественно, проголодался.

ТОВАРИЩ РУДОЛЬФ

Я опоздал на несколько минут.

Фриц протянул свою маленькую руку и поморщился, когда я крепко тряхнул его влажные пальцы. В желтых, близко посаженных к переносью глазах Геминдера я прочитал целое нравоучение: молодому русскому товарищу следует приходить вовремя, и уж во всяком случае раньше секретаря исполкома Лейбрандта, — видишь, он уже снял пиджак, разложил бумаги и погрузился в дела.

Что верно, то верно! По Лейбрандту можно было проверять часы. Он входил в комнату, когда стрелки часов прокалывали своими остриями цифры 9 и 12, клал свой грандиозный портфель-гармошку на стол, снимал пиджак, вешал его на плечики, затем натягивал по самые локти черные сатиновые нарукавники, садился в кресло и миниатюрным ключиком отмыкал набитый бумагами портфелище. Проделывалось всё это неторопливо, размеренными, точными движениями.

Ровно в двенадцать он снимал нарукавники, шел мыть руки и принимался за «фриштык» — кофе в термосе и несколько бутербродов, извлеченных из глубин портфеля. Ел неторопливо, задумчиво и ужасно негодовал, если кто-нибудь обращался к нему в процессе принятия пищи. «Делать два дела сразу — значит делать их плохо», — сухо замечал он, и розовое цветущее лицо его приобретало оскорбленное выражение.

Без пяти минут пять лента начинала крутиться в обратном направлении: пиджак слетал с вешалки и облекал круглые плечи Лейбрандта, бумаги раскладывались по папкам, папки завязывались кокетливыми бантиками и упаковывались в портфель. Лейбрандт снимал очки, тщательно протирал толстые стекла замшей, прятал очки в футляр и, пожелав окружающему его пространству доброго вечера, выходил из комнаты.

В первые дни я никак не мог приноровиться к педантичности Лейбрандта. Она меня здо́рово раздражала, ну что это за комсомолец: весь разглаженный, подчинивший все свои действия минутной стрелке! И потом — из всех работающих в ИК КИМе только он да Коля Фокин носили очки. Но у Фокина очки были самые обыкновенные, примерно такие же, как у моей мамы, а у Лейбрандта — целые колеса, заключенные в черепаховую оправу. И назывались они о-ку-ля-ры. Так вот, глянет он на меня сквозь свои окуляры, и мне сразу становятся не по себе, будто я сдаю зачет по политэкономии строгому профессору.

Да, собственно, Роберт Лейбрандт, шефствовавший над агитпропом, действительно был строг, причем в равной мере со всеми обитателями нашей комнаты: и с Мюллером, и с Черней, и со мной, и даже с Геминдером.

Он и Фриц часто пререкались. Геминдер горячился, бегал по комнате, хватался за голову и каждую фразу, быструю, как пулеметная очередь, заканчивал на чрезвычайно высокой ноте. Лейбрандт отвечал отрывисто и ворчливо. Потом они оба краснели. Фриц запускал пятерню в свои густые мягкие волосы, словно намереваясь выдрать их с корнем и хватал верхнее «до», от которого у меня верещало в ушах. Тогда Лейбрандт поднимал указательный палец, покачивал им справа налево и утробным голосом говорил: «Найн, Фриц, найн». И эти непробиваемые, как танковая бронь, лейбрандтовские «найны» действовали на Фрица словно ушат ледяной воды. Он, как рыжий, потрепанный в схватке кот, бросался к своему столу, зарывался в бумаги и изредка кидал жалобно-негодующие взгляды на победителя.

Однако чем больше приглядывался я к Лейбрандту, тем рельефнее выступал из гладко обструганного футляра по-настоящему крупный работник, умеющий управлять своим временем.

Материал, на чтение и анализ которого Геминдер тратил, допустим, целый час, Роберт обрабатывал за какие-нибудь пятнадцать — двадцать минут, и к выводам его, лаконичным и ясным, просто невозможно было придраться.

«Один паршивый кирпич, и всё здание может рухнуть. Так давайте же прежде всего делать отличные кирпичи», — говорил он, поясняя свое пристрастие к «нестоящим мелочам». И терпеливо учил нас этому. Ну, честное слово, профессор; жаль только, что вы очень редко смеетесь.

За две недели моей работы в ИК КИМе я уже познакомился со многими обитателями четвертого этажа.

Кабинет Шацкина пустовал. Лазарь ушел на учебу, а Хитаров всё еще отсутствовал.

Русской делегацией временно заправлял Амо Вартанян, тот самый парень, которого я принял за турка. Встречаясь со мной в коридоре или в буфете, Амо неизменно спрашивал: «На бильярде играть научился? Нет? Почему проявляешь такую неповоротливость?» — И хитро подмигивал своим антрацитовым глазом, словно мы с ним состояли в заговоре.

Похожий на него фигурой, тоже невысокий крепыш с квадратными плечами и мускулистой шеей, Иосиф Мазут занимался Индией. Сухое продолговатое лицо его, шею и грудь покрывал какой-то ненашенский желтоватый загар.

Мазут страдал от бурных приступов тропической малярии. Где он ее подхватил? В Калькутте, Бенаресе или Лагоре? Во всяком случае, я отлично представлял себе Иосифа в синей чалме, с бесстрастным лицом, сидящим на поджатых ногах возле какого-нибудь храма Вишну или многорукой Кали. И я ему чертовски завидовал: ведь Мазут помогал организовывать первые комсомольские группы в таинственной Индии.

Китай и Япония были подведомственны Николаю Фокину, самому старому из комсомольских старичков, задержавшихся в КИМе.

Дальневосточными делами занимался еще Миша Абугов, неизменно веселый, с чуть развинченными жестами, при галстуке и во всем заграничном. О нем шепотом говорили: «Недавно приехал из страны. Имел там здоровые неприятности с полицией».

Познакомился я и с другими членами делегации ВЛКСМ: Павлушей Павловым, который обещал мне свою комнату на Тверской, когда переселится на дачу, длинным, молчаливым Насоновым и Володей Мачавариани, пришедшим в ИК КИМ почти одновременно со мной.

Организационными вопросами ведали представитель австрийского комсомола Фридль Фюрнберг и синеглазый Милан Горкич из Югославии. Славный французский комсомол представлял несколько флегматичный, на первый взгляд, Франсуа Бийю, а итальянский — Ловера, ни на секунду не расстававшийся с толстой тростью: в застенках ОВРА ему искалечили ногу. Внешне он совсем не походил на моего амиго Мартини, но было в них что-то общее, удивительно милое, и мы с ним тоже быстро сошлись.

В Международном бюро по работе среди детей, или, как тут его называли, Киндербюро, заседали Пекка Пассонен, товарищ из Германии Эрнст и Валериан Зорин. Ну, Валю-то я знал много лет, еще тогда, когда он был вожатым пионерского отряда при заводе «Каучук» в Хамовниках. Только теперь он не носил ни зеленой коротковатой шинели, ни буденовского шлема с красной звездой. Одевался, как настоящий европеец, — в пиджачке из рубчатого бархата, в коричневых башмаках и пестрых шерстяных чулках, закрученных валиком под коленями. Валя отнесся ко мне очень приветливо и обещал загрузить делами.

Комиссией интернациональной связи заправлял высокий, смуглолицый Дарси. Его национальность я еще не установил, а говорит Дарси одинаково хорошо и по-немецки, и по-английски, и по-французски. Только вот по-русски, к сожалению, не лучше, нежели я по-немецки…

Я никогда не представлял себе, что наши тесные незавидные комнатенки могут вместить в себя такое количество народа. Отдельный кабинет, не считая клетушки первого секретаря, был еще только у Горкича. Там обычно проходили заседания секретариата и всех наших комиссий.

В этом году осенью в Москве соберется V конгресс Коммунистического Интернационала Молодежи. Но уже сейчас наш четвертый этаж жужжал, точно пчелиный улей. Приезжали всё новые представители братских секций, надолго запирались с Фюрнбергом и Горкичем и потом расходились по комнатам, и постоянные референты делились с ними своими столами.

Вот и к нам в агитпроп зашел какой-то худенький паренек, точно в такой же форме, что я видел на Вилли Леове. Очевидно, Саму, Мюллеру или мне придется потесниться…

— Сервус, Рудольф! — приветливо пробурчал Лейбрандт.

Фриц торопливо вскочил.

— Сервус!

Парень поднял к плечу сжатую в кулак правую руку. Сказав что-то по-немецки Лейбрандту, он подошел к моему столу.

— Это ты — Муромцев?

Откуда он меня знает? И как здо́рово говорит по-русски!

— Ты отлично говоришь по-русски! Садись на этот стул.

— Давай сперва познакомимся. Я — Хитаров. Как тебя зовут?

Вот так штука! Хитаров. А я-то подумал…

— Митя.

— А меня — Рафаэль. Впрочем, чаще называют Рафиком.

— А почему тогда — Рудольф?

— Это мое второе немецкое имя. Как тебе у нас работается, Митя?

Он подсел к моему столу и мельком взглянул на кипу журналов «Синяя блуза», с которыми я возился без малого две недели.

— Хорошо, конечно. Вот подбираю материал для «Роте шпрахрор». Уже сделал одну программу.

Хитаров взглянул мне прямо в глаза:

— А почему такое уныние в голосе? «Роте шпрахрор» — превосходная живая газета. Ребята нуждаются в боевом репертуаре.

Лицо у него смелое и доброе. Брови, чуть вразлет, почти сходятся над прямым носом, крупный, красиво вырезанный рот таит веселую усмешку, но в крутом подбородке чувствуется железная воля.

— Понимаешь ли, Рафаэль…

— Проще — Рафик.

— Так вот какое дело, Рафик… Я как пришел к вам, так и засел за «Синюю блузу». Ну, правда, еще «Л’авангард» читаю.

— Владеешь французским? Вот это превосходно. А на заведениях русской делегации бываешь?

— Нет.

— Ну это никуда не годится. — Хитаров нахмурился. — Позволь спросить — почему?

— Я же не член делегации. Да меня никто и не звал.

— Тебя будут приглашать. А как с немецким языком?

— Три раза в неделю занимаюсь с Венцелем.

— Имей в виду, что без немецкого дело не пойдет. Геминдер объяснил, что ты должен делать?

— Я — референт по письменной агитации… Ну, в общем, он дал мне комплект этого журнала и велел выбирать.

— А ты имеешь представление, что именно нужно пролетарской молодежи Германии?

Я пожал плечами. Как-то так получилось, что об этом Фриц мне ничего не сказал.

Хитаров заговорил с Геминдером по-немецки. Фриц замахал руками, по-видимому в чем-то оправдываясь. Голос его звучал жалобно. Хитаров настаивал. Тогда Фриц обеими руками вцепился в свои волосы и замотал головой. Лейбрандт поднял указательный палец и изрек привычное:

— Найн, Фриц, найн.

Тут появился Черня, бодро выкрикнул: «Сервус!» — и, широко улыбаясь, стал прислушиваться к разговору. Но Хитаров не стал его продолжать. Всё так же спокойно, не повышая голоса, он двумя-тремя словами прервал жалобный выкрик Геминдера и повернулся ко мне:

— Что ты собираешься делать сегодня после работы?

Что делать? Урока у меня сегодня нет. В «Комсомолку» пойду завтра. Выходит, вполне свободен.

— Да ничего особенного…

— Так приходи ко мне. У меня свободный вечер. Можем побродить по улицам.

— Обязательно приду. Понимаешь, мне о многом надо спросить тебя.

— Значит, договорились? Я живу в «Люксе».

— Большое спасибо, Рафик.

Легкой, быстрой походкой Хитаров вышел из комнаты. Фриц укоризненно посмотрел на меня своими желтыми глазами. Я уткнулся в журналы. Тогда он обрушился на Черню, а так как Геминдер говорил с ним по-чешски, я кое-что разобрал: где же всё утро проболтался секретарь отдела товарищ Черня? Но Сам тоже здорово говорил по-чешски и мгновенно разъяснил Геминдеру, что выполнял его же задание. При этом он ослепительно улыбался.

Никто не может устоять перед улыбкой Сама Черни! Не устоял и Фриц. Устало махнул ручкой и взялся за телефонную трубку. А Сам подошел ко мне:

— Пойдем завтракать! Я голоден, как кормящая волчица.

Сам всегда бывал голоден. То как мать-волчица, то как верблюд, пробежавший всю Сахару, то как тигр, вышедший на охоту.

— А не рано? Фриц опять разворчится.

— А ну их всех к черту! Пусть жуют свои тощие бутерброды и не пытаются регулировать запросы наших желудков. Пойдем, я расскажу тебе кое-что интересное.

Черня получил письмо из Праги от своего друга Хршеля, и тот обещал привезти Саму костюм.

— Мы с ним почти одного роста. — Черня щеголял в темно-синем костюме из тяжелой глянцевитой шерсти.

— Я заказал ему коричневый в клетку. В Европе это самая модная расцветка. И знаешь, Митя, тебе тоже надо подумать об экипировке. Ходишь в какой-то косоворотке. Поговори с Фрицем. Он скоро поедет в страну.

— С какой же это стати он будет привозить мне костюм! И вообще, вся эта мода — самая дурацкая чепуха, и уж во всяком случае, не для комсомольцев. А вот вечную ручку мне бы хотелось достать.

— Достанем, — пообещал Сам, принимаясь за скворчащую яичницу с колбасой.

С набитым ртом принялся рассказывать о Хитарове, который, оказывается, много лет нелегально проработал в Германии и стал большим другом Тельмана. Немцы считают Хитарова своим, — ведь он несколько лет работал одним из секретарей ЦК германского комсомола. А немцы у нас — сила! Взять того же Лейбрандта. Он даже с Шюллером не очень церемонится. «Найн», — и, так сказать, катись к чертовой бабушке. Тут Черня очень смешно и очень похоже пробормотал утробным голосом какую-то фразу по-немецки.

— Похоже?

— Здорово! Вылитый геноссе Лейбрандт! Но откуда тебе это известно?

— Наблюдаю. Так вот, этот самый геноссе, когда разговаривает с Хитаровым, весь свой гонор прячет. Уважает! А Рафик, между прочим, совсем не строгий. Доб-ро-же-ла-тель-ный! И в кабинете сидеть не любит. То в одну комнату заглянет, то в другую… В общем, поздравляю тебя, Митя!

— Это с чем же?

— Переходишь с товарищем Рудольфом на короткую ногу.

— Иди-ка ты знаешь куда…

— Нэ сэрдысь, печенка лопнет! — голосом Вартаняна, но с ужимками Геминдера возгласил Черня. — Давай лучше съедим еще по одной яичне.

— Я не хочу. И куда ты столько жратвы закладываешь!

— Вот она, паровозная топка. — Сам шлепнул себя по животу.

Он и на самом деле был здоровенным парнем, на полголовы выше меня, с широкими развернутыми плечами. В КИМе его любили. Он был обязателен, доброжелателен, весел и, хотя, как я уже заметил, не очень-то загружал себя работой, считался у нас в отделе совершенно незаменимым. Даже Лейбрандта обезоруживали его шуточки и ослепительная улыбка, так украшавшая его лицо, — лицо мужественного героя из американской приключенческой кинокартины.

И всё же что-то стояло между нами, мешало мне принять его дружбу, которую Сам, всё с той же чарующей улыбкой, подносил мне на своих больших белых ладонях.

— Какую цель ты перед собою ставишь? — внезапно спросил я.

— Выпить стакан кофе и съесть вот эту рогульку.

— И получить костюм коричневый в клеточку?

— Ясно, — с наслаждением надкусывая рогульку, подтвердил Сам.

— Нет, постой, я серьезно тебя спрашиваю.

Сам поспешно проглотил половину рогульки и даже поперхнулся.

— Что это тебя на философию потянуло? Я, брат, свои мозги вечными проблемами стараюсь не засорять. Живу… ну и всё.

— Значит, живешь, как трава растет, — приставал я.

— Траву тоже боженька создал. «С ношей тащится букашка, а за медком летит пчела…» Вот и я — обжора — к меду тянусь.

— С тобой нельзя серьезно разговаривать. Одна трепотня.

— А чего ты с ножом к горлу… Заправиться не даешь… Ну, хочу прошагать через жизнь весело и, конечно, честно. Достаточно тебе?

И тогда я задал Черне вопрос, который уже десятки раз задавал и себе самому:

— А зачем ты пошел работать в КИМ?

Тут Сам окончательно растерялся. Он повертел перед носом посыпанную маком булочку, словно ждал от нее подсказки, со вздохом положил ее на тарелочку и задумчиво побрякал ложкой по стакану.

— Странный вопрос… Я хорошо знаю немецкий… Вызвали в ЦК, предложили, ну я и согласился. Работать здесь неплохо. Вот чешский выучил. Может, удастся и за границу поехать.

— Приобрести еще один костюмчик?

— Нет, — Черня подмигнул, — организовать всемирную революцию. Ты ведь такого ответа от меня ждешь. Но жизнь, дружище, это такая штука — ого! Верхом на красивых фразочках ее не проедешь.

Да, Сам Черня, я хотел от тебя именно такого ответа. Только без шутовства и подмигивания. Нас окружают замечательные бесстрашные ребята. Вон за столиком сидит Ловера. Его дважды хватали чернорубашечники. Каким только пыткам не подвергали его в ОВРА! И физическим и психическим! Возили по Риму на роскошном «фиате», с зеркальными стеклами и смешной плюшевой обезьянкой — маскоттой, подвешенной над баранкой. Седоусый синьор колонель изображал из себя гида. Он демонстрировал Ловере красоту и радости жизни. Темно-голубое безоблачное небо, воркующих голубей на площади святого Марка, серебристую зелень олив на Аппиевой дороге, шумные кафе и беззаботную чернокудрую девчонку, дожидающуюся своего дружка. Захочешь — и всё опять будет твоим! Закурите сигару, молодой человек. Настоящая бразильская. У вас ведь тоже есть подружка, и она вас ждет. Не злоупотребляйте терпением женского сердца… Мы хотим от вас сущего пустяка: назовите свое настоящее имя и имена тех, кто так жестоко воспользовался пылкостью и наивностью юности. Когда и где вы получили задание от Тольятти?.. И как бы случайно дотрагивается горячей сигарой до щеки Ловеры. А на руках Ловеры стальные браслеты… После «увеселительной» прогулки — узкая темная камера, и пахнет уже не цветущими каштанами, а собственной кровью и смертью.

Ловера сидит за столиком и пьет кофе.

А нашему суетливому Фрицу братиславские полицейские отбили легкое, и он теперь болен туберкулезом, — это ты мне рассказывал, Сам. Наш комсомольский долг — помочь им. Вот для этого-то я и добивался назначения в КИМ. Но и ему этого не сказал. Только презрительно бросил:

— Ты обыватель и перевертыш.

— Вот и навесил ярлычок. Но не объяснишь ли ты, что такое перевертыш?

— Так мы прозвали Юрку… Ну, словом, одного парня, который умел вовремя перевертываться… из шкурных соображений.

— Значит, твой Юрка акробат?

— Совсем как ты.

— Ну вот и поговорили по душам.

— Да, поговорили.

Так я объяснился в тот день с Самом Черней и, вернувшись из буфета, сидел нахохлившись и нетерпеливо ждал конца работы, чтобы скорее пообедать и пойти к Хитарову.

…Он меня ждал. На столе высилась большая темная бутыль, стояла тарелка с какими-то прозрачно-розовыми колбасками и два стакана.

— Заходи, заходи! Хочешь стакан вина?

Рафик переоделся, и теперь, в белой апашке, показался мне совсем молодым, — худощавый, загорелый, веселый мальчишка.

— Садись, пожалуйста. Ты не обедал? Тогда можно что-нибудь приготовить. У меня есть примус.

— Что ты! Я обедал. Есть такая вегетарианская столовая. Кормят вкусно и недорого. Морковка, капуста, репа и вообще… диета.

— Хм… Иногда не мешает и хороший кусок мяса. Вот с таким вином. — Рафик налил в стаканы темно-багровое, тягучее, как патока, вино. — Это «Кровь земли». Делается из совсем черного винограда.

Мы подняли стаканы.

— Давай выпьем за молодых бойцов революции во всем мире, — предложил Хитаров.

Вот это был настоящий тост! Мы чокнулись, и я хлебнул добрый глоток душистого, терпкого и чуть горьковатого вина.

— Ешь, пожалуйста, чурчхелу. Она вкусная.

С Хитаровым — совсем просто. Вот уж «вождизма» в нем ни капельки. Еще глоток вина. Чурчхела действительно очень вкусная. Зубы вязнут в ней, как в рахат-лукуме, но потом добираешься до ореховой начинки.

— Вот, побывал в Тифлисе и не могу нарадоваться на отца, — говорил Хитаров, потягивая вино. — Скоро шестьдесят два, а крепок, как чинара. Вместе со всей страной он как бы переживает новую молодость. Ведь вот что делает советская власть!

— А кто твой отец, Рафик?

— Хороший человек, хоть и не пролетарского происхождения. Бывший коммерсант.

— Неужели буржуй? — Я подумал, что Хитаров шутит и рассмеялся. — Твой отец — и вдруг буржуй. Скажешь тоже…

— Но я сказал правду. До революции он был известным тифлисским богачом. Почти неграмотный пастушонок, но человек неукротимой энергии, он выбился «в люди». А при меньшевиках у него в доме проводились конспиративные комсомольские собрания. И отец отлично знал, что это за вечеринки с танцами и мелодекламацией.

— Это всё ты устраивал?

— Не я, а мы. Тифлисская подпольная организация.

Вот ведь как повезло Хитарову! Находился на подпольной работе, в Тифлисе боролся с меньшевиками и, наверное, не раз рисковал жизнью. А что я делал в те годы? Играл с детдомовскими ребятами в индейцев и красных разведчиков. Правда, потом организовал из бывших делаваров ячейку ДКП — Детской коммунистической партии, а сам вступил в комсомол. Но разве это было сопряжено с какой-либо опасностью? А ведь мы с ним, наверное, одного возраста…

Я спросил:

— Тебе сколько лет, Рафик?

— Скоро двадцать семь.

Никогда бы не подумал. Значит, старше меня почти на восемь лет. Тогда — ладно. Тогда и я, может, успею сделать что-нибудь важное. Ведь и советской власти исполнилось только десять лет.

— Видишь, уже старичок, — улыбнулся Хитаров. — Изрядно пересидел на комсомольской парте. Очень просил ЦК — пожалуйста, пошлите учиться. Сказали: не торопись, дорогой товарищ, придет время — пошлем. — И с легким оттенком зависти добавил: — Вот Шацкину повезло. Уже в студентах ходит.

Потом он взялся за меня:

— У меня создалось впечатление, что тебя разочаровала наша работа. Признавайся, в чем дело!

Я стал горячо возражать. И, может быть, не столько Хитарову, сколько самому себе:

— Что ты! Работа страшно интересная. Я так мечтал попасть в КИМ. Целый год мечтал… И, понимаешь, сразу даже не поверил, что вы меня к себе берете. Может, думал, какая-то ошибка произошла или мне всё это приснилось…

— Но ты надеялся, что тебя сразу же пошлют в страну, а не заставят рыться в «Синей блузе». Так ведь, Митя? И теперь ты неуютно чувствуешь себя в роли комсомольского бюрократа.

— Да нет… Не сразу… Я же понимаю, что не подготовлен. Но, конечно, сидеть целый день и перелистывать старые журналы… Хотя Геминдер говорит, что это очень важно, но я думаю… мне кажется…

— Вот ты и проговорился, Митя. — Большие ласковые глаза Хитарова смеялись. — Ты разочарован в своих самых благородных чувствах. Пришел, чтобы сейчас же отдать свою жизнь за мировую революцию, а попал в лапки нашего педантичного Фрица. Но послушай, дорогой, перед агитпропом жизнь поставила очень важные задачи, и я рад, что там есть теперь еще одна живая душа.

Нечего и говорить, что «живая душа» возгордилась и приготовилась принять на вооружение всё, что ей поведает Хитаров.

А Рафик рассказывал о том, что, воюя против «культурничества», отличающего буржуазные и социал-демократические организации молодежи, КИМ несколько перегнул палку и засушил агитационную и пропагандистскую деятельность своих секций, находящихся в легальных условиях. Ведь молодые революционеры не какие-нибудь монахи. Им хочется и повеселиться, и поехать отдохнуть за город, и укрепить свои мускулы, занимаясь спортом.

Исполком КИМа давно уже ставит вопрос о новых методах работы, но пока что, кроме циркуляров, очень длинных и скучных, регулярно рассылаемых в страны, «новые методы» никак себя не проявили. Разве что некоторых успехов добились немецкие товарищи. Они создали агитационно-пропагандистские группы, организуют концерты на улицах и площадях, проводят однодневные курсы за городом, не боятся, наряду с политикой и экономикой, затрагивать вопросы науки, техники, литературы и искусства.

Так вот почему Геминдер посадил меня за комплекты «Синей блузы»! Чтобы костер разгорался, нужен сухой хворост, и не одна охапка, а как можно больше…

— Но есть и прямая опасность, и тебе, Митя, следует о ней постоянно помнить. Куда легче и приятнее выезжать за город, разучивать новые песни и ставить спектакли, нежели бастовать, нести пикетирование и участвовать в политических демонстрациях под дулами полицейских карабинов. Безусловно, и среди наших ребят найдутся «белые вороны», которые предпочтут культурно-просветительную деятельность классовой борьбе. Уж тут надо ухо востро держать и различать, что в нашем деле главное и что второстепенное. И еще очень важно правильно оценивать роль массовых организаций молодежи, сочувствующих КИМу. Например, «Юнгштурм».

Тут Хитаров разгорячился, встал со стула и прошелся по комнате. Я знал, что «Юнгштурм» — одно из любимых детищ Рафика. Помнил его статью о «Юнгштурме» в «Комсомольской правде». В ней он писал, что на Западе «каждая собака вооружается, а мы — зеваем». Вот и теперь он свернул нашу беседу на тему о боевых оборонительных организациях пролетарской молодежи.

— Посуди сам, — говорил он, постукивая пальцами по желтому ремню, плотно перехватывавшему его тонкую талию, — капиталисты из всех сил военизируют свои молодежные организации и превращают их в подсобную полицейскую силу. В Германии десятки тысяч буржуа напялили на себя форму «Стального шлема»[2] и штурмовиков и в упоении ревут воинственные песни. Они не только носят у пояса ножи, которыми можно запороть матерого кабана, но и имеют огнестрельное оружие. Это очень опасные и агрессивно настроенные банды, которым надоело дискутировать и играть в кегли. Они хотят убивать! А во Франции? «Аксион Франсез», «Круа де фе» — тоже вооруженные до зубов ударные отряды крайней реакции. Ку-клукс-клан в США, шюцкоры в Финляндии… Я уже не говорю о чернорубашечниках Муссолини. А у нас? Если германской компартии удалось создать крепкую массовую организацию «Рот Фронт», то ведь в «Юнгштурме» немногим более двадцати тысяч молодежи. Разве же это та сила, которую мы можем противопоставить противнику! Антифашистская «Молодая гвардия» во Франции насчитывает что-то около двух тысяч. Это же курам на смех! Такие замечательные революционные традиции, и вот только две тысячи современных гаврошей.

О, как прав Хитаров! Давно уже пора взяться за ум и противопоставить организованной силе буржуазии такую же организованную силу пролетариата. И это — настоящее дело. Пусть мне дадут серьезное поручение и пошлют в Германию или во Францию. Я уж постараюсь.

— Вот если бы мне поручили это дело, — говорю я умоляюще. И, заметив улыбку Хитарова: — Нет, совершенно серьезно. Я бы поехал и организовал отличные боевые отряды.

— Но, мой дорогой, нельзя выиграть партию в шахматы, не зная, как ходят фигуры.

— Ты играешь в шахматы?

— Капабланка из меня не получился. Но играть люблю. А знаешь, поначалу совсем плохо у меня выходило. Папа подарил мне шахматы, Георгий, мой старший брат, обучил меня ходам. Но, как я ни старался, всегда проигрывал Георгию. Да и другим игрокам. Думаю, неужели я такой осел? Бросил играть, достал несколько книг по шахматной теории. Ферзевой гамбит… Дебют Рети… Защита Тарраша… Попробуй разберись! Всё-таки разобрался. Через четыре месяца вызываю Георгия на бой. Сели за доску. Я выиграл. Он насупился и говорит: «Это чистая случайность, Раффо, я сделал ошибочный ход конем». Играем вторую, и опять моя победа. После пятой партии я ему сказал: «Видишь, это уже не случайность, а закономерность».

Так как я тоже считал себя изрядным шахматистом и твердо знал, что испанская начинается ходом e2—e4, то тут же предложил Хитарову помериться силами. Он достал шахматы, мы сдвинули стаканы и тарелку с недоеденной чурчхелой и разложили доску.

Не прошло и часа, как я вынужден был признать торжество теории над голой интуицией.

— Сильно играешь, — сказал я.

Рафик аккуратно складывал крупные, выточенные из хорошего дерева фигуры. Вид у него был довольный.

— Ты неудачно разыграл дебют. Первые шесть ходов сделал правильно, а потом поехал на деревню к тете. Не хочешь ли пройтись? Смотри, какой прекрасный закат.

Хитаров помыл посуду, спрятал ее в шкафчик, накинул пиджак, и мы вышли.

— Какие они разные, большие города, — говорил Рафик, когда мы переходили перекресток, чтобы выйти на Страстной бульвар. — Москва — широкая и открытая, Берлин — угрюмый и самодовольный, Тифлис — говорливый и стремительный, как горная речка.

— Ты там родился?

— Нет, не в Тифлисе. Есть село такое в Кахетии — Тионеты. Там у отца дом и лавка были.

Я опять подумал: случается же такое — папа Рафика явный буржуй, а он сам большевик, секретарь ИК КИМа и как будто даже не тяготится своим социальным происхождением.

— Ты как-то просто об отце говоришь, что он у тебя богачом был и дома собственные имел. А вот у меня тоже изъян в социальном происхождении: мать из дворянской среды. Так можешь себе представить, трепали меня за это, трепали…

— Ты относись к этому спокойно, как к должному. Завоевать власть еще недостаточно. Надо ее укрепить. А классовые враги не хотят разоружаться. Бьют если не в упор, то как подлецы — в спину, из-за угла. В такой обстановке либерализм — преступление против революции. Но ничего, Митя. — Голос Хитарова зазвучал как-то необычно торжественно, — Придет время, и никто не будет копаться в биографии честного коммуниста. Скоро придет это время. Коммунизм не за горами!

— Конечно, не за горами. Всюду восстания, забастовки… Вот только чертов Чан Кай-ши здорово подвел, — сказал я.

Мы подошли к памятнику Пушкину. Мягко, чуть-чуть гортанно, Рафик прочел:

Мужай, Свобода! Ядрами пробитый,

Твой поднят стяг наперекор ветрам;

Печальный звук твоей трубы разбитой

Сквозь ураган доселе слышен нам.

Цветов уж нет. Уж по твоим ветвям

Прошел топор, и ствол твой обнажился,

Но жизни сок еще струится там,

Запас семян под почвой сохранился.

И лишь весна нужна теплей, чтоб плод родился.

— Откуда это? — спросил я.

— Это не Пушкин. «Чайльд Гарольд» Байрона. Я знаю его наизусть.

— Так любишь Байрона?

— Очень люблю. Так получилось… Мама в день рождения подарила мне полное собрание сочинений Байрона. У меня в то время собирались комсомольцы-подпольщики, под видом «литературного кружка». Вот я и читал им «Чайльд Гарольда», «Корсара», «Манфреда». Память у меня тренированная, легко запоминаю наизусть.

Мы долго еще гуляли. Видно, весь этот вечер Рафик решил освободить для меня. И я много узнал о его жизни.

Конечно, Рафик — необыкновенный человек, и нет ничего удивительного, что именно ему поручено руководить Коминтерном Молодежи.

Еще до революции, в 1916 году, он организовал в своей гимназии кружок из учащихся армян. Четырнадцатилетние мальчишки поставили перед собой цель — способствовать объединению армянского народа. Они не хотели примириться с тем, что царская Россия и Турция, как два злобных клыкастых волкодава, треплют и рвут, каждый к себе, маленькую, затоптанную и измученную Армению. Но откуда им — Раффо Хитарову, Андрею Ваняну, Степе Акопову, Вере Миримановой и другим — было знать, как завоевывается свобода армянского народа! Они только читали книги армянских просветителей и поэтов, делали рефераты, посвященные истории своей родины, издавали рукописный журнал и тщательно конспирировались от гимназического начальства.

Но вот в июле 1917 года Рафик, явившись на очередную встречу кружковцев, вытащил из-под серой гимназической гимнастерки тоненькую книжечку и, подняв ее над головой, воскликнул: «Я прочитал! Это Ленин. Не Абовян, а русский Ленин указывает нам путь в будущее. Послушайте, что он здесь пишет». Они целый вечер читали удивительные по своей ясности и несокрушимо аргументированные ленинские положения по вопросу национальной независимости. И маленький полулегальный кружок первой Тифлисской мужской гимназии за несколько месяцев освободился от «шелухи народничества» и принял отчетливую марксистскую окраску. Но этого еще мало. Ведь власть в Грузии захватили меньшевики, и, казалось бы, подросткам, состоящим в кружке, проще всего было признать своими пророками Каутского, Мартова, Чхеидзе, выдававших себя за убежденных последователей Маркса.

Хитаров, даром что ему шел только семнадцатый год, умел наблюдать и сопоставлять. Не так уж много времени потребовалось ему для того, чтобы прийти к выводу: грузинские меньшевики всей своей практикой стараются вырыть непроходимую пропасть между Грузией и Советской Россией. Именно об этом он с огромной убежденностью говорил своим товарищам по кружку, призывая их стать на путь ленинской правды. И в 1919 году кружок, созданный Хитаровым, превратился в боевую организацию молодых коммунистов.

Политическая разведка меньшевистского правительства буквально сбилась с ног, разыскивая «большевистское гнездо». Ретивым охранникам и в голову не приходило, что молодые люди в гимназических мундирчиках и с темным пушком на губе и тоненькие нежные барышни в скромных платьях и черных передничках, собирающиеся в доме одного из тифлисских богачей, чтобы почитать любимые стихи и поскользить в вальсе по зеркально-блестящему паркету, и есть те самые юные большевики, которых надлежит обезвредить.

Только в мае 1920 года особый отдел напал на след Рафаэля Хитарова. Он был арестован во время демонстрации и посажен в Метехский замок — самую страшную тифлисскую тюрьму.

Впрочем, на первый случай охранники обошлись с Хитаровым «снисходительно». Намяли бока и привели пред светлые очи самого начальника особого отдела господина Кедии.

В кабинете его сидели встревоженные родители Рафика. Кедия поцокал языком, покачал головой: «Сын таких уважаемых родителей… Ай-яй-яй!» И, похлопав по плечу раскрашенного синяками юношу, наставительно сказал: «Вам, молодой человек, нужно учиться, а не заниматься ерундой». Разбитые губы Рафика искривились в усмешке: «Я, господин Кедия, гимназию уже окончил, а сейчас продолжаю свое образование, изучаю произведения Маркса, Энгельса и Ленина». — «Вы слышите, что говорит этот юный мерзавец!» — завопил Кедия. И, обратившись к Мовсесу Георгиевичу, важно изрек: «Только из особого уважения к вам, нашему почетному гражданину, батоно Мовсес, я не беру своего слова обратно». Хитарова отпустили.

— И здо́рово они тебя били? — спросил я.

Метехской тюрьмы я никогда не видел. Но в Алексеевском равелине Петропавловской крепости был несколько раз. Лязгнут запоры, заскрежещет многопудовая железная дверь, и вот осторожно делаешь шаг вперед. Холодно, глухо, темно. Только из забранного решеткой (прутья толщиною с добрую сардельку) оконца, что под самым потолком, неуверенно, точно ощупью, пробирается слабый серенький свет. Не сразу видишь, что от стены отвалилась узкая железная койка, а под окном притулился маленький, намертво прикрепленный к полу стол и табуретка. Мы попросили экскурсовода запереть нас на несколько минут в камере. И когда дверь, вновь зловеще заскрежетав ржавыми петлями, захлопнулась, честное слово, мне стало не по себе… Вот в такую же камеру привели Рафика и закрыли за ним дверь, только не нарочно, а для того, чтобы он не мог выйти…

— Ну, не очень сильно. Сперва, во время допроса, ударили несколько раз по лицу. Я бросился на следователя и схватил его за горло.

— Ага, хотел его задушить! А он?

— Закричал. Меня облапили его помощники и стали лупить по пояснице. Потом опять допрашивали. Назови им членов подпольной организации молодых коммунистов.

— А ты… ты молчал?

— Почему молчал! Я говорил. Говорил им, что в подпольной организации состоят молодые пролетарии всего Тифлиса, всей Грузии, всего Закавказья. Как я могу запомнить десятки тысяч имен! Да, тогда они меня выпустили, но установили тщательнейшее наблюдение.

За Хитаровым ведется круглосуточная слежка. Перед домом отца слоняются юркие молодые люди с тщательно подстриженными усиками, нафиксатуаренные, надушенные. Под длинными грузинскими рубахами, туго перетянутыми в талии наборными поясами, припрятаны маузеры. И шагов не слышно: крадутся в своих мягких козловых сапожках, точно рыси.

В августе — вторичный арест. Опять Метехский замок, допросы с пристрастием и ухмыляющаяся физиономия господина Кедии: «Пеняйте на себя, молодой человек. Я свое слово сдержал, а вы свое нарушили». — «Я не давал вам слова, господин Кедия». — «За вас поручились ваши почтенные родители. Подумайте о вашей матушке, ведь у нее больное сердце. Кстати, арестована ваша сестра Софья. У нее найдена нелегальная литература».

На этот раз Хитарову грозило по крайней мере длительное тюремное заключение. Мовсес Георгиевич, используя все свои связи, пытался облегчить участь сына. Обивал пороги кабинетов министров-меньшевиков, просил, доказывал и ручался собственной головой.

В конце концов Хитарова приговорили к высылке из Грузии. Ведь он был не только большевиком, но и армянином. Итак, значит, изгнание. Но куда? Конечно, Рафик мечтал о Советской России. Но об этом не могло быть и речи. Меньшевики отнюдь не желали, чтобы ненавистная им армия ленинцев получила еще одного храброго бойца.

Ехать пришлось в шейдемановскую Германию. Возможно, что Рафаэлю никогда больше не придется увидеть шумный веселый Тифлис, яркое небо Грузии, дорогие лица своих родных и друзей. Покидая родину, Рафик писал своим родным:

«Единственным моим желанием и ожиданием от вас является то, чтобы никогда вы не забывали того дела и той идеи, во имя которой я начал работать и буду работать всю мою жизнь. Идея эта и дело это — освобождение всего человечества, освобождение и материальное и духовное, освобождение от всех оков, которые опутывают трудящихся со всех сторон и делают нашу жизнь жестокой, грязной и несправедливой».

Изгнаннику было восемнадцать лет, почти на полтора года меньше, чем сейчас мне.

— И как же ты устроился в Германии? Ведь знакомых-то у тебя не было, — спросил я.

— Плохо знал язык. Это, Митя, самая большая трудность. Уезжая, я поставил перед собой цель — по-настоящему выучить немецкий язык и ознакомиться с революционной деятельностью германского пролетариата. Ведь и там совсем недавно существовала советская власть.

Да, Веймарская республика походила тогда на страну, только что пережившую сильнейшее землетрясение. Буржуазия с опаской косилась на вчерашний день Бремена и Баварии, проклинала Карла Либкнехта и Розу Люксембург так, словно они всё еще были живы, и молилась на палача Носке, как некогда молились французские буржуа на кровавого генерала Галифе. А в Веддинге и Нойкёльне, в портовых кварталах Гамбурга, в горняцких поселках Рура рабочие давали своим первенцам имена Карла и Розы, ибо имена эти означали надежду.

Хитаров поступил рудокопом на крупную шахту возле Бохума Рурской области. И тотчас же установил связь с несколькими шахтерами-коммунистами. Прошло совсем немного времени, и черноволосый, черноглазый паренек, мало похожий на немца, организовал на своей шахте комсомольскую ячейку и был избран ее секретарем. Поразительно быстро овладел он немецким языком. Только едва заметный гортанный акцент подводил иногда геноссе Рудольфа, одного из самых образованных марксистов в комсомольской организации Рура.

Здесь, так же как и в Тифлисе, его жизнь целиком принадлежала революции.

Но лишь только рухнул меньшевистский режим в Грузии, Хитаров вернулся в Тифлис. Работать, работать! Как жаль, что в сутках только двадцать четыре часа. Он мог не спать несколько ночей сряду. Наносил точные и беспощадные удары по всяким проявлениям национализма. Неустанно боролся за создание единой Закавказской организации комсомола и за ее объединение с РКСМ.

Вот он поднимается на трибуну первого совещания комсомольских работников Кавказа. Его знают все и любовно называют «нашим Рафиком».

Он начинает свою речь неторопливо, иногда задумываясь и ясно формулируя мысли. Он говорит о великой силе пролетарского интернационализма. Но вот голос Хитарова крепчает и звенит. Характерным жестом протягивает он вперед руку, ладонью вверх, словно на ладони его собственное горячее сердце. «Пропасть, вырытую за три года стараниями меньшевиков, мусаватистов и прочей дряни, одним прыжком не перепрыгнешь! — восклицает он. — Задача заключается в том, чтобы взять в руки рабоче-крестьянские массы, доказать им, что советская власть пришла сюда не на штыках красноармейцев, а благодаря долгой и упорной борьбе трудящихся Закавказья, что нужно бороться с национализмом, что объединение организаций нельзя мыслить себе иначе, чем объединение всей молодежи Кавказа с РКСМ».

Но уже на IV Всероссийском съезде комсомола Хитарова «забрал» к себе Исполком КИМа и послал на работу в Германию.

Значит, так, прикидываю я: тифлисское подполье во время господства меньшевиков, шахты Рура и низовая комсомольская работа, потом Кавкрайком комсомола… Говорит по-немецки, как прирожденный берлинец. Вот оно, необходимое для будущей работы в стране. А ты, Муромцев, наивно предполагал, что достаточно переступить порог дома на Моховой и тебя тотчас же пошлют организовывать всемирную революцию.

В Германии Хитаров пробыл еще около трех лет. Не только КСМГ, но и Коммунистическая партия хорошо знали товарища Рудольфа. Вначале его избрали секретарем Рурской и Рейнской организаций комсомола, и его усиленно разыскивала германская полиция, ибо он — таинственный Рудольф — привлекался по процессу ЦК. Во время французской оккупации Рафик руководил всей антимилитаристской работой и в конце концов избран был одним из секретарей ЦК комсомола Германии. Его очень ценил и любил Эрнст Тельман.

— Тедди чудесный человек и настоящий пролетарский вождь. В его мизинце больше мудрости и революционного чутья, чем у всей клики Маслова и Рут Фишер, — сказал Хитаров.

— Я уже познакомился с товарищем Тельманом, — сказал я, но не стал уточнять, при каких обстоятельствах состоялось это знакомство.

Давно уже зашло солнце, по обеим сторонам Тверской вспыхнули фонари, закрывались магазины, и широко распахнутые двери «Арса» выплеснули посетителей последнего сеанса. А мы с Рафиком всё еще гуляем, и он теперь расспрашивает меня — как я устроился в общежитии, хватает ли мне денег и не забываю ли я писать маме.

Кто же это идет рядом со мной, иногда ласково сжимая мой локоть?

Товарищ Рудольф! Тот самый, которого более трех лет тщетно разыскивала германская полиция, выполнявшая приказ самого полицай-президента… Пройдет два-три года, думаю я, и Хитаров станет одним из руководящих работников нашей партии. Так же, как и Оскар Рывкин, как Петр Смородин, как Николай Чаплин. Кому, как не им, нашим комсомольским вожакам, заполнить брешь, которую смерть пробивает в ряду старых большевиков — учеников и соратников Ленина. Очень хочется, чтобы Рафик еще когда-нибудь пригласил меня к себе. Но как об этом сказать? Подумает, что навязываюсь…

Возле «Люкса» мы останавливаемся.

— У меня иногда выпадают свободные вечера. Давай условимся гулять вместе. Не стесняйся и звони, — предлагает он.

Я крепко жму его руку и думаю, что это, пожалуй, самый лучший вечер из всех, проведенных мною в Москве.

АНДРЕЙ КУРАСОВ

Выйдя из Коминтерна, я сразу же ее увидел.

Шла мне навстречу. Болтала с каким-то парнем, рыжеватым, белолицым, довольно грузным.

Он тяжело, по-медвежьи переступал большими коричневыми ботинками с завернутыми внутрь носками. Хохотал на всю улицу. Держал ее руку в своей и иногда подбрасывал и ловил в короткопалую ладонь… Что это еще за игра в мячик!

Он не понравился мне с первого взгляда. Противный самодовольный увалень в мешковатом костюме.

А вот она… Ну, словом, такой девушки я еще никогда не видел. Юнгштурмовка, выпущен воротничок белейшей кофточки, короткие волосы с бронзовым отливом и — разве бывают такие золотистые, такие радостные, такие любопытные глаза?!

Мы поравнялись. На какой-то ничтожный миг ее взгляд встретился с моим. Вот это глаза! А у парня маленькие, сонные, цвета увядшей незабудки.

Они говорили по-английски. Может, приехали в КИМ, и тогда я ее уж конечно увижу. Так и есть, остановились у входа. Ура! Но мне так хочется еще раз увидеть ее глаза. Существует абсолютно верный способ. Пристально, пристально, не мигая, смотреть человеку в затылок и думать: «Обернись, обернись». Сила гипноза. Я торопливо вцепился взглядом в ее пушистый затылок. Обернись, ну же, обернись! Взяла под руку своего толстяка и… скрылась в дверях. Подвел, проклятый Орнальдо! Это он — знаменитейший гипнотизер — умел, как рассказывают, одним выстрелом своего черного глаза остановить не только прохожего, но даже извозчичью пролетку с бородатым дядькой на облучке. Впрочем, у Орнальдо глаза как коробки с ваксой, а у меня обыкновенные, серые. Да, вся сила, конечно, в цвете глаз!

Оставалось только одно: броситься им вслед, рвануть вверх по лестнице и… А если они не к нам, а в Исполком Коминтерна? Тогда, значит, надо обежать все четыре этажа, прогалопировать по длинным коридорам с закорюками и загогулинами, заглянуть в десятки комнат. Эх, рискнуть, что ли!

Но тут как раз подкатил наш мотоцикл с колясочкой — бело-зеленый «БСА», и водитель спросил:

— Это тебя велено на Красную Пресню везти?

— А кого же еще, — грубо ответил я и неохотно забрался в коляску.

Мы пронеслись мимо манежа, миновали университет, свернули на Тверскую. Тугой встречный воздух дышал асфальтовым жаром и бензином: мы проскакивали возле самых колес черных громоздких «рено», длинных, похожих на щук «штейеров» и вертких коротышек — «фордиков». Я видел всё в бешеном встречном движении и в непривычном ракурсе — снизу, как бы с колен, так что пешеходы казались медлительными великанами, а чтобы увидеть вторые этажи домов, нужно было задирать голову.

И она, эта тоненькая девчонка с невиданными золотистыми глазами, сидела возле, на пружинящем кожаном сиденье. Конечно, только в мечтах. Неужели влюбился? Вот так — с первого взгляда? И в кого? В какую-то незнакомку, которую никогда больше не увижу. Так, пожалуй, можно и в открытку влюбиться. Нет, Муромцев, давай-ка, брат, разберемся. Может, у тебя просто неустойчивая натура: увидел хорошенькую девчонку — и готов. Тоня Щеголева… Ты же укорял себя, что это навсегда. Правда, влюбился в нее, когда едва исполнилось тринадцать лет и всячески прятал свое чувство. До шестнадцати. А в шестнадцать признался, получил категорический отказ, и, что самое скверное, Тоня рассказала всем своим подругам, что я просил ее руки. Хоть сквозь землю провались! А в Ростове — вторая Тоня (ну, это особый случай!) и потом Галка. Сколько же раз можно влюбляться! Теперь эта, в юнгштурмовке с белоснежным воротничком. И с первого взгляда! Что-то с тобой, Муромцев, не того…

На Трехгорке меня чуть не растерзали на части веселые озорные девчата: «Пойдем-ка сюда!» — «Да подожди ты, Клавка! Он же не видел нашей стенной газеты». — «Девочки, как там с хоровым кружком? Собрался?» — «Ты сделаешь нам доклад о текущем моменте?» Таскали из комнаты в комнату, показывали самодеятельные декорации и театральные костюмы, развернули на полу восемь простыней стенной газеты и в заключение очень хорошо спели несколько революционных песен, и одну даже по-немецки.

А мне нет-нет да и вспоминалась чудесная незнакомка, и я думал, что вот было бы здорово, если бы и она оказалась здесь, среди комсомолок Трехгорки.

Вернулся в самом конце дня и долго рассказывал Геминдеру, что интересного и поучительного видел на фабрике. А когда, удовлетворив чрезмерную, на мой взгляд, любознательность Фрица, бросился обследовать комнату за комнатой — никакой неизвестной девушки и малосимпатичного ее спутника на нашем этаже не оказалось. Расспрашивать о ней показалось неудобным. Так, с чувством невозвратимой утраты — прямо под ложечкой засосало — побрел я в свою столовую «Путь к здоровью» и съел немыслимую тюрю из брюквы, морковки и капусты под сногсшибательным названием «Жульен по-советски».

В общежитие я обычно приходил поздно вечером и засыпал, не успев прикоснуться к подушке.

Дело в том, что сразу же после встречи с Хитаровым я обнаружил, что летние московские дни безумно коротки. Во-первых, за меня как следует взялись наши агитпропщики. Я читал всю французскую и бельгийскую молодежную прессу, делал выписки и каждый день «докладал» Лейбрандту и Геминдеру о том, что мне казалось интересным и стоящим.

Едва успев отзаниматься с Венцелем и наспех пообедать, ехал по поручению Дарси в какой-нибудь заводской клуб и рассказывал ребятам о боевых делах зарубежной комсомолии.

Готовясь к Международному юношескому дню, московская организация здорово нажимала на интернациональную связь. В ячейках стихийно возникали кружки по изучению иностранных языков, писались коллективные письма за рубеж: даешь индустриализацию всей страны! Мы выходим на передний край первой пятилетки! Собирались средства на незамысловатые подарки подшефным. Тысячи московских комсомольцев были готовы отправиться немедленно, вот сейчас, в любую страну, чтобы помочь братьям по классу поскорее расправиться с их чемберленами, чан кай-ши и пилсудскими.

Я стал ходить на заседания русской делегации и жадно слушал выступления Вартаняна или Мазута, Беспалова или Абугова — бывалых, опытных конспираторов, так много уже повидавших и переживших. На собраниях партийной и комсомольской ячеек доклады делали товарищи Мануильский, Вильгельм Кнорин, Отто Куусинен, Гопнер, Васильев и другие.

Тогда же я впервые увидел Пятницкого. Мне говорили, что каждый, уезжающий в страну, обязательно проходит «чистилище»: с глазу на глаз беседует с ним. И если он вдруг, по-бычьи мотнув круглой головой, коротко бросит: «Нет, товарищ, ты для этого не подходишь», — никакие авторитетные ходатайства и самые безусловные решения уже не повлияют на ход дела. «Придется, значит, и мне когда-нибудь побывать у тебя», — подумал я и даже содрогнулся, представив, как Пятницкий, прострелив меня своим взглядом, роняет безнадежное «нет».

Но иногда всё же выпадали совсем свободные вечера. Можно было бы, конечно, пойти и в кино, но, во-первых, билет в кино не выдается бесплатно, а во-вторых, что за радость, если после меткого выстрела Вильяма Харта (на всем скаку угодил из своего длинноствольного кольта прямо в глаз красавчику Джимми) не с кем обсудить очередной подвиг этого благородного ковбоя с каменно неподвижным, длинным, как у лошади, лицом! Девушки-то у меня в Москве нет как нет!

Вот я и плелся в свое роскошное общежитие, раздвинув пыльные фиолетовые портьеры, смотрел из окна на сутолоку Охотного ряда, потом тщательно переводил пятьдесят — сто лишних строк из «Роте Фане» и заваливался на свою полутораспальную кровать.

Сожители мои, всё люди солидные и очень занятые, приехавшие в Москву на два-три дня по вызову какого-нибудь наркомата, а то и Совнаркома, приходили поздно, наскоро пили чай в круглой гостиной, щелкали застежками своих туго набитых портфелей и погружались в отчеты и докладные записки.

«Завтра обещал принять Рудзутак». — «Мы просили пять миллионов, а Наркомфин срезал смету до трех с половиной. Всю губернию без порток оставил. Вот бы Брюханова на мое место!» — «А вы поставьте вопрос перед ВСНХ и поговорите с товарищем Куйбышевым».

И новое слово — пятилетка. Еще непривычное, не обкатанное, как только что выхваченный из горнила, порозовевший от нестерпимого жара кусок закаленной стали.

Емкое слово, вместившее в себя миллионы тонн угля и металла, сотни тысяч станков, десятки тысяч тракторов и автомобилей.

Огневое слово, звучащее как призыв к генеральному наступлению большевиков на отсталость и экономическую зависимость старой России.

Волшебное слово, ставшее паролем и ответом, которыми теперь вся страна встречала каждый наступающий день.

Грозное слово, заставляющее скрежетать зубами мировую буржуазию: нет, не вышло, не удалось задушить республику рабочих и крестьян!

Вдохновенное слово, ласточкой облетевшее всю землю и вдохнувшее уверенность в сердца белых, желтых, черных и красных обитателей земли, — крепнет, набирается сил, расцветает единственное социалистическое отечество рабочего класса!

Я прислушивался к разговорам прорабов первой пятилетки, озабоченных судьбами целых областей и губерний, ловил их короткие фразы, — цифры делали их похожими на математические формулы, — и давал волю своему воображению: видел котлованы, просторные заводские цеха, выросшие там, где вчера еще нога человека оставляла свой след возле медвежьего, видел голубые города будущего, честное слово, более величественные и прекрасные, чем изобразил их в своем рассказе Алексей Толстой.

Но вступать в общение с командирами и командармами индустрии почему-то робел: ну что́ им до паренька с кимовским значком на косоворотке, который растерянно плутает среди всех этих «лошадиных сил», «капиталовложений», «диспонирований», «заготовительных» и «продажных» цен.

Впрочем, однажды в общежитии появились два общительных парня, охотно принявших меня в свою компанию.

Пролетарские писатели Иван Макаров и Николай Кочин приехали на пленум РАППа.

Уже в первый вечер я рассказал им всю свою жизнь. А чтобы они не подумали, что в вопросах литературы я пентюх, пришлось поведать им и о нашей литературной группе в Ростове, и о моем вступлении в СКАПП[3], и, уж конечно, о встрече с Владимиром Маяковским…

Произошла эта встреча в Армавире, куда я приехал для обследования пионерской работы.

Возвращаясь вместе с Сотниковым из окркомола, я заметил на тумбах и стенах домов грандиозные афиши. Они орали толстыми красными голосами о событии, чрезвычайном для жителей Армавира: «ЛЕФ в гостях у армавирцев! Владимир Маяковский прочтет свою новую поэму «Хорошо!» В заключение — ответы на вопросы. Билеты продаются в кассе окружного драматического театра».

«Разворачивайтесь в марше! — восторженно завопил я. — Идем слушать Маяковского». Сотников немедленно согласился: «Маяковский — свой парень. Идем!»

Театр был полнехонек. Пришла пролетарская молодежь послушать своего любимого поэта. Но я заметил изрядное количество нэпачей — полосатые брюки дудочкой и лакированные полуботиночки. Они нахально расположились в первых рядах партера.

«Вот и Валерьян Павлович пожаловал», — толкнул меня в бок Сотников.

В ближайшей к сцене ложе бенуара я рассмотрел фигуру действительно примечательную. На человеке с лицом Антона Павловича Чехова, только очень злого, раздраженного на весь свет Чехова, была черная широкополая шляпа, золотое пенсне с черной шелковой ленточкой и черная пелерина с бронзовыми львами на застежке. Его окружали какие-то старушенции в длинных темных платьях из шуршащего шелка.

«Типичный интеллигент, — презрительно процедил я сквозь зубы. — Чем же он знаменит, этот ваш Валерьян Павлович, в пенсне со шнурочком?»

Оказывается, Валерьян Павлович был знаменит тем, что преподавал изящную словесность в Армавирской мужской гимназии и имел высокую ученую степень приват-доцента. Это, понятно, до революции. А теперь бывший приват-доцент, как ни в чем не бывало, преподает русский язык и литературу в школе второй ступени и хоть будто и перековался, но продолжает забивать головы молодежи устаревшими классиками и даже, подумайте, на одном литературном вечере заявил, что весь «Цемент» Гладкова не стоит и одной строчки «Обломова». Кроме того, он совершенно не считается с деятельностью пионерского форпоста в школе и не отпускает со своих уроков ребят для выполнения общественно полезной работы.

Сообщение Сотникова о поведении этого старорежимного фрукта меня чрезвычайно возмутило. Когда же он осмелился выступить против Маяковского, я не выдержал и… Но лучше по порядку.

Занавес был поднят, на авансцене стояли стол и стул, на столе графин с водой и стакан. Из-за кулис вышел бритоголовый гигант в сером костюме и рыжих ботинках-миноносцах с невиданно толстыми подошвами.

Мы изо всех сил захлопали. С галерки кто-то гаркнул: «Маяковский, привет!» И тогда сотни голосов стали скандировать: «При-вет, при-вет, при-вет!»

Поэт подошел к столу, положил на него небольшую книжку, неторопливо снял пиджак и повесил его на спинку стула.

«Я буду читать „Октябрьскую поэму“», — сказал он совсем не напрягаясь, но голос его, низкий и глубокий, прозвучал как гуд колокола и протаранил, нет, попросту подавил весь шум зала. Изредка заглядывая в книжку, Маяковский прочел всю поэму, и воздух в зале дрожал и шевелился от его могучего, гибкого баса.

И едва опали аплодисменты, крики, «браво, бис, Маяковский!», «Здо́рово, спасибо!», и свистки, и змеиное шипение первых рядов, как уже Валерьян Павлович очутился на сцене и принялся доказывать, что поэма Маяковского, которую мы только что слышали, не имеет ничего общего с поэзией, что это вообще нонсенс, или, проще, абракадабра, рассчитанная на оглушение умов.

Маяковский слушал, откинувшись на спинку стула и выставив свои длинные ноги далеко из-за стола. Он с ухмылкой смотрел на разгорячившегося оратора, но во взгляде его было что-то грозное.

А Валерьян Павлович кружился по сцене, как колоссальная летучая мышь. Всё на нем развевалось: и пелерина, которую он почему-то не сбросил, и лента пенсне, и седеющие пряди поповских волос. Он цитировал Пушкина, Баратынского, шаманствовал по поводу сладкозвучной рифмы, ассонансов и инверсий, швырял в зал отравленные дротики латинских изречений и ехидно хихикал. В заключение он авторитетно заявил, что если б, не дай господи, поэзия Маяковского была включена в школьную программу, он, Валерьян Павлович Расторжинский, вынужден был бы тотчас же подать в отставку, ибо не сумел бы прочитать своим ученикам футуристические упражнения здесь присутствующего пиита. Он так и сказал: «пи-и-та», — и, победительно сверкнув в сторону Маяковского золотым пенсне, сошел со сцены. Худосочные старые девы в ложе зашуршали шелком и заплескали ладошками.

Тут меня будто подтолкнуло, и я заорал: «Эй, гражданин с бородкой, вы же синтаксиса не знаете!» — «Ты что, совсем сдурел, Митька, — испуганно зашептал Сотников. — Он же во второй ступени преподает». В нашу сторону повернулось множество голов. «Ага, это что-то интересное. Прошу на сцену!» — возгласил Маяковский.

«Вот так влип», — подумал я и полез на сцену. Не то чтобы я боялся публичных выступлений… Не раз приходилось мне ораторствовать и на площадках, где бесконечными рядами стояли пионеры, и на комсомольских конференциях, и на массовых митингах пролетарской молодежи. В глубине души я считал, что из меня может получиться неплохой Дантон или, на худой конец, Дюмулен. Но говорить о Маяковском в присутствии самого Маяковского! Бр-р-р…

Жар опалил мне щеки, и ладони стали влажными. Черные диковатые глаза Маяковского смотрели на меня выжидающе. «Дайте мне на минуту вашу книжку, товарищ Маяковский», — попросил я. «Возьмите».

Я шагнул к самой рампе. «Тут предыдущий оратор, — начал я, — распространялся насчет того, что стихи Маяковского невозможно читать — язык сломаешь. Всё это чистая выдумка и клевета на нашего любимого революционного поэта. Предыдущий оратор, хоть он и преподает во второй ступени и, может, знает латынь, не умеет расставлять знаки препинания. Вот, товарищи, послушайте меня». И, невольно подражая Маяковскому, я размеренно и громко стал читать вступление к поэме. Прочел, положил книжечку на стол и, небрежно бросив: «Вот так-то, гражданин в пенсне», — направился к своему месту.

Мне здо́рово аплодировали, и даже Маяковский несколько раз хлопнул в ладоши.

А в перерыв я вышел в фойе. Там у стены стоял длинный стол, и на нем лежали разные книги, написанные Маяковским. Их продавала какая-то девчонка в розовой крепдешиновой кофточке, а торговать помогал ей сам поэт. Каждому купившему книгу он давал свой автограф. Книги были тоненькие и стоили недорого. Их расхватывали быстро и жадно.

Я кое-как протиснулся к столу и, нацелившись на отдельное издание «Октябрьской поэмы», полез за деньгами. Но не тут-то было! «А, мой юный адвокат, — приветливо пробасил Маяковский. — Вам нет надобности совать рублевку. Книгу вы получите даром». И он тут же написал своим толстым «Монбланом», заряженным красными чернилами: «Моему адвокату, на память. В. Маяковский», и одним росчерком нарисовал смешную физиономию с бородкой и в пенсне. Я поблагодарил и крепко прижал к груди книгу, полученную из рук поэта.

Пузатенький и плешивый нэпманчик вертелся возле стола, умильно поглядывая на Маяковского. «Что вы смотрите на меня, как на бутерброд с икрой? — спросил Владимир Владимирович. — Хотите купить какую-нибудь книгу? Так я вам посоветую вот эту». И Маяковский ткнул пальцем в самую толстую книгу в твердом переплете.

Пузанчик повертел книжищу, посмотрел цену и поморщился: «Дороговато… Но если вы, Владимир Владимирович, напишете мне какой-нибудь стишок…» — «Охотно, — перебил его поэт. — Гоните трешницу, и я напишу». Зелененькая бумажка, вытянутая из замшевого бумажника, перешла в руки продавщицы, а Маяковский раскрыл книгу и попробовал писать. «Э, неудобно. Подставьте спину». Счастливый покупатель, невзирая на свое остроконечное брюшко, согнулся пополам. «Низковато. Не по моему росту», — пробурчал Маяковский. «А так удобнее?» — «Пожалуй». И «монблан» забегал по титульной странице. «Экспромт?» — полюбопытствовал нэпман, боясь шевельнуться под тяжелыми руками поэта. «Ну вот, владейте». Пухлые пальцы с обручальным кольцом и перстнем цепко схватили книгу. «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда… Что же это вы написали, Владимир Владимирович? — жалобно завопил толстяк. — Ведь это же, кажется, гм… Пушкин?» — «А вы разве Пушкина не чтите? — под общий хохот грозно спросил Маяковский. — Дайте-ка сюда. Птичку забыл нарисовать». И едва уловимым движением пера изобразил маленькую птичку с разинутым клювом…

Жаль, что писатели пробыли в общежитии недолго. Ведь так было приятно после длинного дня неторопливо попить чаёк и поболтать о том о сем с правильными, понимающими тебя с полуслова людьми.

Но на другой день после отъезда писателей появился Андрей Курасов.

Это был маленький щуплый человечек, с ежиком жестких волос, узкими глазами и хилыми рыжеватыми усиками. По его туго набитому «совнаркомовскому» портфелю я принял Курасова за очень ответственного работника и подумал, что каши с ним, пожалуй, не сваришь. И в самом деле, Курасов оказался нелюдимым и молчаливым.

Я сидел в круглой гостиной и пил чай.

Курасов вошел, огляделся, подошел к окну и некоторое время стоял спиной ко мне, сунув руки в карманы и высоко подняв узкие плечи. То, что фамилия его Курасов, я узнал случайно, когда он передавал талон направления коменданту.

— Ты надолго в Москву? — спросил я.

Курасов то ли не расслышал, то ли не захотел ответить. Постояв еще немного у окна, он сделал правильный круг по комнате и остановился перед трюмо:

— Зачем здесь зеркало?

Голос его прозвучал как-то сдавленно.

Курасов опять стал ко мне спиной, но в зеркале я видел его маленькое скуластое лицо с оттянутыми к вискам глазами.

— Поставили, чтобы красивее было, — сказал я. — Хочешь чаю? Я только что заварил.

Курасов продолжал рассматривать себя в зеркале. Словно девчонка, собирающаяся на свидание.

— Что это ты там разглядываешь? — не выдержал я.

— Зеркало… Отличное зеркало. — Курасов хмыкнул и подошел к столу.

— Чай будешь пить?

— Ты комсомолец? — спросил Курасов, уставившись на мой кимовский значок.

— Да. А ты?

Он молча смотрел на меня, и под его пристальным тяжелым взглядом чай показался мне слишком горячим и невкусным.

— А почему ты здесь? — спросил Курасов.

— То есть как — почему? Вызвали на работу в Исполком КИМа, а комнаты пока нет. Вот и дали сюда направление.

— А как там Лазарь?

— Ты знаешь Шацкина? Он у нас больше не работает, отпущен на учебу.

— Да, конечно… Я же читал постановление бюро ЦК. Но вот… запамятовал. — Он провел левой рукой по глазам, будто смахнул паутинку. Рука была короче правой и плохо двигалась в плече.

— Значит, ты комсомольский работник?

— Был. — И, круто повернувшись, вышел из гостиной.

«Психованный», — подумал я, удивленно глядя на его ссутулившуюся спину.

В первую ночь он не сказал мне ничего. Только на настойчивый вопрос мой, откуда приехал, буркнул: «С Севера».

Почему-то я часто просыпался и чувствовал, что мой сосед не спит. Утром он тщательно одевался, брился, приглаживал жесткие черные волосы и долго просматривал бумаги, вынутые из портфеля. В портфеле, кое-как завернутый в газету, лежал большой револьвер.

— У тебя наган? — поинтересовался я.

— Да, с укороченным стволом. А что?

— Неплохая машина. А у меня испанский браунинг. Восемь в обойме, девятый в стволе. Второй номер.

— Не люблю. Может подвести. Наган вернее.

Я ушел раньше Курасова, а когда, пообедав после работы, вернулся, его еще не было. Что за непонятный человек! Похоже, чем-то болен. Уж не столбняк ли у него? Говорят, что больные столбняком застывают и каменеют, совсем как Курасов.

Он вошел в гостиную неожиданно.

— Ну как дела? — хрипло спросил он.

Я посмотрел на Курасова и подивился точности поговорки: краше в гроб кладут. Лицо какого-то свинцового оттенка. Под глазами вздулись коричневые мешки, а руки, когда он стал наливать из графина воду, тряслись, как у малярийного. Курасов выпил залпом два стакана, облил пиджак и рубашку и рухнул на стул.

— Ты болен? Или, может, хватил лишнего? Ложись лучше. Давай руку, я помогу.

Он быстро и яростно взглянул на меня:

— К черту! Оставь меня… Слышишь?!

Я смертельно обиделся. Хотел ответить так же грубо, но через минуту обида прошла. С Курасовым происходило что-то неладное. Я взял книгу и почему-то на цыпочках вышел из гостиной.

А ночью Курасов неожиданно «раскололся».

— Нельзя хитрить с правдой, — глухо сказал он.

Я ничего не ответил. Да и что можно ответить на такое! Но он иначе понял мое молчание.

— Сердишься? Я давеча с тобой как скотина… Брось дуться, Муромцев.

— Я не дуюсь, — сухо сказал я.

— Тебя как зовут?

— Ну Дмитрием…

— А меня — Андреем. Так вот, Митя, приходит конец моей жизни.

Я сел. Тяжелое одеяло сползло на пол.

— Постой… Значит, ты на самом деле болен? Что с тобой? Чахотка?

— Я подлость сделал… Всю свою жизнь дегтем перепачкал… Словом, обманул партию… Нет, ты не перебивай! Я не хотел говорить… Но вижу, ты парень вроде ничего. Вот… я ему сегодня всё выложил… Часа два рассказывал. Заплакал. Он ни разу не перебил. И смотрел мне в глаза. Я думаю — понял. А он помолчал, закурил и вдруг говорит: а теперь расскажите, что побудило вас обмануть партию. И обращается на «вы», как к чужаку… А ведь я ему только об этом и говорил…

— Да он кто?

— Партследователь. В ЦКК. И мужик правильный. Я о нем много хорошего слышал… Постой! Сам всё расскажу. Я ведь первым секретарем губкомола был. Ну и, конечно, членом губкома РКП(б). В партию вступил на фронте, в девятнадцатом… Может, слышал про комбрига Книгу?

— Так он же сейчас в Ставрополе. Я его в Ростове видел.

— Комбриг в ЦКК написал про меня как про отважного красного кавалериста, не щадившего своей жизни в битвах с беляками. Ты не думай, что коли у меня левая рука сохнет, то я рубиться не мог. Еще как рубился! Как схвачусь с каким-нибудь золотопогонником, так всё мне кажется, что с папашей своим повстречался. Ну и рубаю с оттяжкой, со свистом, насмерть!

— Да при чем же тут твой отец?

— Он мне всю жизнь изувечил. Можно сказать, под откос ее пустил… Ты знаешь, кем он был, мой возлюбленный папаша? Жандармским подполковником. Вот оно как, Дмитрий. Ну и заклеймил меня своим каиновым клеймом. Андрюшка Курасов — жандармский сыночек. Меня в гимназии япошкой прозвали. Я за это в драку лез. А когда говорили — жандармский сыночек, я, понимаешь ли, не обижался. У отца голубой мундир, шашка, кресты на груди. «Я, — говорит, — чистильщик. Чищу государство Российское от всякого мусора — смутьянов и опасных преступников». В Вологде мы жили. А в шестнадцатом году у меня переворот в сознании произошел. Услышал я случайно, как папенька мой одного студента допрашивал. Поначалу как кот мурлыкал: «В ваши годы, милый юноша, и мне были свойственны романтические порывы». Из «Демона» ему что-то декламировал. А потом каторгой стал грозить. А студент только хохочет. И, понимаешь, звонко так, откровенно. «Революция, — говорит, — господин Курасов, надвигается как девятый вал. И чтобы она совершилась, вашего согласия не требуется. А каторга — это баба-яга для маленьких. Вы меня ею не стращайте, тем более что вашими стараниями у меня легкие отбиты, я кровью харкаю». И харкнул моему папаше в лицо кровавым плевком. Папаша вызвал вахмистра Ворону — тот серебряные рубли пальцами гнул — и приказал мозги студенту вправить. Я вбежал в кабинет. Кричу: «Не имеешь права. Прекрати! Он людям счастье добывает, а ты — палач!» На руках у отца белые замшевые перчатки, плотные такие, для верховой езды. Он меня по лицу ра-а-а-з и еще раз… И кричит Вороне: «Вышвырнуть вон!» Ворона сгреб меня в охапку да и вынес из кабинета. С того часа возненавидел я своего отца. Ну а в Октябрьские дни он и до меня добрался. На юг, понимаешь, бежать собирался и хотел меня с мамой забрать. А я уже решил, что за пролетарскую революцию жизни не пожалею. Поговорили тогда с бывшим подполковником жандармским начистоту. Я за словом в карман не лез, всё выложил. А он шашку со стены сорвал, выхватил ее из ножен и хватил меня по левому плечу. Вот… Дай-ка руку… пощупай.

Курасов тоже сел на кровати, распахнул на груди рубаху и, перехватив мою руку, положил ее ладонью на свое горячее вздрагивающее плечо. Я нащупал глубокий бугристый шрам.

— Ох ты…

— Ключицу перерубил, гад. Мама прибежала, видит, я на полу, кровища вокруг, а он с обнаженной шашкой прыгает. Бросилась ко мне, нагнулась и упала… Разрыв сердца. Я в больнице отлежался. Ничего, срослось. Только левая рука сохнуть стала и силу потеряла. Маму очень жалел…

— А отец?

Андрей скрипнул зубами.

— К белым удрал. Всю Вологду перепахали — искали господина подполковника, чтобы расплатиться с ним по революционному счету. Не нашли. Как сквозь землю провалился. Не надоело слушать?

— Ну что ты!

— Вышел я из больницы, поступил в депо чернорабочим. Сам понимаешь, от однорукого пользы немного. Но терпели. Когда же, в начале девятнадцатого, хотел в комсомол записаться, мое социальное происхождение стеной непреодолимой поднялось. Говорят: «Вроде бы и ничего ты, Андрейка, парень, но сын жандармского подполковника, и, выходит, не место тебе в Коммунистическом союзе молодежи…» Я не обиделся. Я знал цену жандармским погонам. Но решил доказать, что не всегда яблоко от яблоньки близко падает. Папаша с белыми, а я добровольцем в красную кавалерию. Сперва вроде связного при комбриге, ну а потом — бойцом. Рубился здорово. Должно быть, злость силы прибавляла. Ну и мысли излагать умел. Всё же из пятого класса гимназии, и брошюры революционные читал. Назначили комвзводом. Тут и в партию приняли. Но когда спрашивали, кто отец, я правды сказать не смог. Отец, говорю, канцеляристом в полицейском участке служил и помер еще до революции. Только ты не думай, что я правды своей страшился. Не страшился, а ненавидел и презирал ее свыше всякого человеческого терпения. Замарать душу бойца Красной Армии не осмелился… Ну, дали мне год кандидатского стажа. Я понимаю, что немыслимое доверие оказано, и за ложь свою кровью уплачиваю. Одноруким чертом в бригаде прозвали. Три сабельных ранения и одно пулевое… Перевели в члены РКП(б) и тут же комиссаром эскадрона назначили. Кончилась гражданская, а я в Орле застрял. Направили на комсомольскую работу. Сперва завполитпросветом, а потом секретарем укома. И уже в двадцать пятом на Север попал. По соседству с родными местами. Работал членом бюро губкома, а потом и секретарем избрали. И тут, понимаешь ли, Дмитрий, я как-то душой успокоился — будто и не был никогда сыном жандарма Курасова. Работаю, ребята меня уважают, и девушка одна нашлась. Сердце свое раскрыла для меня — сухорукого, порубанного, некрасивого. Но и ей правду я не открыл. Вот только когда она меня ласкала и рукой шрама моего на левом плече касалась (я ей сказал, что казачок один меня располосовать надвое собирался, да, видно, силенок не хватило), вздрагивал я и папашу своего вспоминал. Неужто, думаю, жив еще, проклятый?..

Год назад сынок родился. И не в меня, а весь в Лизу. Голубоглазый, светленький и очень крупный. Но у лжи, говорят, короткие ножки… так, что ли? В общем, догнали мою ложь, Митя. Через девять лет, а всё же догнали. Кто-то из вологодских заявление в губККа[4] написал. Так, мол, и так, секретарь губкома комсомола Курасов Андрей Георгиевич вовсе не тот, за кого себя выдает, а единственный сын изверга и палача революционного пролетариата, жандармского подполковника, удравшего к белым. И подтвердить-де это может вся Вологда. Меня вызывают и спрашивают: «Так кто был твой отец, товарищ Курасов?» Я отвечаю, согласно анкете, что был он писарем в полицейском участке. «Значит, ты однофамилец известного в Вологде жандармского подполковника Курасова?» — «Нет, — отвечаю, — не однофамилец, а сын, но ненавижу его так, как вам и не снилось». — «Значит, ты, Курасов, в партию обманным путем проник?» Я стал всё рассказывать… Вот как тебе. Выслушали, покачали головами и передали вопрос о моей партийной принадлежности в ячейку. За исключение проголосовали единогласно. Вывели из состава губкома партии и губкомола. Лиза первоначально тоже от меня отшатнулась. «Ложь, — говорит, — между нами, Андрей. Трудно мне через нее переступить». Но переступила, поверила мне моя Лизанька. Отобрала у меня наган. Живи, мол, борись, доказывай. А когда в Москву поехал, то выкрал у нее из шкафчика револьвер и в портфель спрятал. Так, на всякий случай. А она телеграмму прислала: «Не смей и думать об этом».

— Да разве ты думаешь? Ведь это, Андрей, страшное дело. И комсомольцы так никогда не поступают, — лепетал я, холодея от ужаса.

Мне показалось, что Курасов вот сейчас, в темноте, вытащит из-под подушки револьвер и пальнет себе в висок. Соскочив с кровати, я подсел к нему и схватил его за руки:

— Лучше дай мне наган, я его спрячу.

— Успокойся, — сказал Курасов. — Стреляться я пока не собираюсь.

— Что значит «пока»! А вообще — собираешься? Нет, ты мне скажи, скажи! — Я теребил Курасова за рукав рубахи, хватал его за плечи и старался в ночной тьме разглядеть его лицо.

— Ладно, Митя, ложись, — устало сказал Курасов. — Что ты понимаешь, мальчик. — И вдруг сам удержал меня и выдохнул: — А ты мне веришь?

— Конечно, верю. Тебя должны восстановить в партии… Вот и комбриг Книга им всё о тебе написал. Наверное, дадут строгача и пошлют на низовую работу. Ну и что? Поработаешь, докажешь.

— А что я должен, по-твоему, доказать?

Действительно, что? То, что он не приспособленец, а настоящий коммунист? Да разве Курасов не доказал это во время гражданской войны и потом, в годы комсомольской работы? А вот доказать, что не было никакого обмана, когда обман налицо, — невозможно.

…Конечно, тяжело примириться с тем, что к тебе настороженно приглядываются и не сразу доверяют, в то время как ты уже проверил себя и готов отдать свою жизнь всю, без остатка, во имя великой цели. Но Хитаров прав: пока клокочет классовая борьба, надо проявлять бдительность к обломкам старого мира. А отец Курасова — жандармский подполковник — и есть этот самый обломок.

— Я не так выразился. Конечно, плохо, что твой отец был этим… подполковником жандармским. Хуже, что ты скрыл свое происхождение…

— Ага!

— Что ага?

— А то, Дмитрий, что ты сказал точно то же, что говорили и говорят мне другие товарищи. Иного никто и не скажет. И тут уж хоть головой бейся, всё бесполезно!

— В ЦКК поймут и простят.

— Это попы прощают. В партколлегии не прощают, а разбирают. В моем деле нет ничего запутанного, вина моя прямо на столе лежит. Обманул партию, ну и пеняй на себя.

— Вот и дадут строгача, — сказал я не очень уверенно.

— Эх, если бы строгачом ограничились. Я бы… Слушай, а может, и в самом деле разберутся и дадут строгий с предупреждением… А? Ведь нельзя же так размахнуться и отсечь от партии, словно ногу, зараженную гангреной. А? Дмитрий!..

— Все так и произойдет. Вот увидишь, — сказал я.

— Ты правда так думаешь?

— Честное слово.

— Ну тогда спасибо тебе, Митя. Хороший ты паренек, Митя, и знаешь что — давай-ка теперь спать.

Я перешел на свою кровать, но не заснул до рассвета. Чувствовал, что оплошал. Ведь надо было забрать у Андрея наган и сказать ему что-то такое, самое главное, чего я так и не сумел сказать. А Курасов заснул сразу, и дыхание у него было тихое и ровное.

С этой ночи мои отношения с Курасовым стали совсем иными. Он сам искал встречи со мной и, если никого из жильцов общежития не оказывалось поблизости, рассказывал во всех подробностях о ходе следствия по его делу. По мнению Курасова, партследователь «оттаял» и, пожалуй, подготовит к заседанию партколлегии доброжелательный доклад.

А ночью он рассказал мне о Лизе и об их маленьком сынке. Как-то показал фотографию. Его Лиза — действительно красивая, с пышными светлыми волосами и большими добрыми глазами. Только немного полновата. На коленях у нее годовалый мальчишка. Упитанный, улыбающийся и тоже светленький.

Каждый вечер Курасов писал Лизе длинные письма. Он даже стал улыбаться, как-то неумело и робко, точно мышцы лица еще не вполне ему подчинялись.

Я не сомневался, что дела Курасова идут на лад; он ведь был настоящим коммунистом. Но и в том, что Курасов не станет жить, если его не восстановят в партии, я тоже не сомневался. Андрей ничуть не походил на Юрку-перевертыша. Он не умел сгибаться и выпрямляться. Он не был «ванькой-встанькой».

Мне не терпелось рассказать Андрею о своей сегодняшней встрече с неизвестной девушкой в юнгштурмовке. Может быть, я ее всё-таки найду. Ведь она заходила со своим парнем в Коминтерн. И говорит по-английски. Не так уж много в Москве девушек, знающих английский язык и имеющих привычку по утрам заходить в Коминтерн. Таким образом… Что таким образом, уважаемый товарищ? Увидел какую-то девчонку, врезался в нее по ходу встречного движения, и теперь не терпится потрепаться? И в качестве слушателя выбрал Курасова. Мало у него своих дел и тревог, чтобы твои излияния сердечные выслушивать. Может, у него сегодня большой день — состоялось заседание партколлегии, и он опять с партбилетом. И ждет меня, чтобы вместе порадоваться. Так что о золотоглазой после, после…

Прыгая через две ступеньки, я взбежал по лестнице и дернул высокую дверь на тугих пружинах.

— Андрюша!

Ну так и есть, сидит на своей кровати, меня дожидается.

— Уже пришел! Вот и хорошо. Сейчас чай сварганим. Новости есть?

И я, не дожидаясь ответа, побежал за кипятком.

«Трай-ля-ля, трай-ля-ля!» Это значило: сегодня солнце, сегодня ласковый вечер, я встретил необыкновенную девушку и всё будет расчудесно.

«Трай-ля-ля, трай-ля-ля!» И крышка эмалированного чайника выбивала дребезжащий аккомпанемент.

— Иди в гостиную. Слышь, Андрей! Иди и приготовь стаканы! — кричал я уже возле самой двери в умывальник.

Я видел, как Курасов быстро встал и зашагал в сторону гостиной. Шагов его не было слышно, — пушистые ковровые дорожки как густая трава.

Я налил в чайник крутого кипятка, старательно прикрутил кран титана и отправился в гостиную.

И тут ударил отрывистый и жесткий выстрел. Я всё понял. Уронил чайник и на мгновение почувствовал нестерпимый холод, обливший колено, икру и ступню. Побежал. Изо всех сил. Но бежал, как мне показалось, долго.

В круглой гостиной Курасова не оказалось.

— Андрей, Андрей! — закричал я.

Круглая гостиная молчала. Затаилась. И всё-таки он был здесь. Что-то смятое и плоское лежало перед самым трюмо. Андрей…

Глаза Курасова были закрыты, губы стиснуты, а рыжеватые редкие усики торчали, как щетина. Левая короткая рука его лежала на обнаженной до самого живота груди, и сухая маленькая кисть с алыми пальцами что-то тщательно прикрывала.

— Пи-и-и-ть, — прошептали серые отвердевшие губы. И еще: — Больно, ох больно…

Я стал на колени и, подсунув руку под влажный затылок Курасова, чуть приподнял его голову.

— Андрюша… ты жив? Жив… Дайте воды! Скорей воды! — Я боялся опустить его голову. Опущу, и вдруг он умрет.

— Нельзя давать воды, — сказал кто-то. — Может, в живот стрельнул. Глоток выпьет, и каюк.

— Нет, — четко выговорил Курасов. — Не в живот… В сердце… Я стрелял перед зеркалом.

— Ну как же… как ты мог! Зачем, зачем?

Курасов, видно, услышал. Его левая короткая рука нашла мою и чуть сжала.

— Иначе не мог. Пойми… Меня исключили.

МОЙ КРЁСТНЫЙ — САША

Зорин сказал:

— Вот какое дело, Муромцев: сегодня важное для нас заседание ЦБ. Будут обсуждаться вопросы, связанные с предстоящим конгрессом. У меня тут дел выше головы. Прядется тебе одному отдуваться.

— Ладно, буду отдуваться, — пообещал я и захватил наши предложения.

Зашел к себе и чуть небрежно сообщил Геминдеру:

— В двенадцать у меня заседание Центрального бюро. Выступаю с докладом. Не возражаешь?

К заседаниям и докладам Фриц относился чрезвычайно уважительно. Я знал эту его слабость и иногда ею пользовался, придумывая какое-нибудь мифическое заседание в Цекамоле. Геминдер, кивнув головой, напутствовал меня неизменным: «Зер гут. Ком». Сейчас он тоже моргнул белесыми ресницами и пробормотал: «Зер гут. Ком», — заклинание, освобождающее меня от необходимости сидеть весь день за своим столом.

Но одно дело, когда ты что-то придумываешь и заходишь в ЦБ просто так: «Ну как у вас там дела, Миша? Помаленьку? Ну и у нас помаленьку», — и совсем другое, когда ты — официальный представитель Международного детского бюро и не заходишь, а «прибываешь» на заседание Центрального бюро.

Меня просто распирало от гордости. Подумать только, иду по московским улицам, под мышкой у меня кожаный портфель, в глубине его запрятан документ первостепенного международного значения — «Состояние детского коммунистического движения накануне V конгресса КИМа» — и мне, следовательно, предстоит «докладывать». Есть от чего задрать нос!

Было солнечно и жарко, и золотые окна домов слепили глаза. Было радостно и тревожно на душе, — верилось, что я встречу ту самую незнакомую девушку, непременно встречу, и, может быть, даже сейчас, вот здесь, возле манежа, или чуть дальше, на Театральной площади. Я знал, что так случается: думаешь о ком-нибудь непрерывно, из всех сил, и постепенно проникаешься уверенностью, что из-за поворота, в потоке людей, переходящих улицу вслед за взмахом милицейского жезла, появится и та, которую так хочешь увидеть, и пойдет тебе навстречу с немного растерянной улыбкой: вот уж никак не ожидала, что тебя встречу. Понимаешь, позвонила Нина, что-то у нее с горлом, вот я и приехала.

И хотя у той, которую я так хотел видеть, вряд ли была подруга Нина, страдающая ангиной, я все глаза просмотрел, и сердце екало всякий раз, когда навстречу шла темноволосая девчонка в юнгштурмовке.

И вдруг мне стало холодно и тревожно. Так бывает, когда чернильная туча на лохматой белой подкладке набегает на солнце и неожиданно превращает солнечный день в сумерки. Словно зима делает свою первую разведку.

Я невольно задрал голову и взглянул на солнце. Оно плавало в жаркой голубизне, как крупный желток. Не только градовой тучи — ни одного облачного обрывка не было на небе. Но ощущение леденящего холода не проходило. В чем дело? Ну конечно же — Курасов. Опять он пришел, пришел и лег прямо на тротуар, желтый, как паркет, с обострившимися, туго обтянутыми пергаментной кожей скулами и со свинцовыми искусанными губами. Я боюсь наступить на его лицо… Оно же здесь, под ногами… Я даже сошел на мгновение на мостовую, а его лицо опять впереди, и я не могу ни обойти, ни перешагнуть через него. Курасов  х о т е л  себя убить. Трудно даже вообразить себе такое. Расстегнуть рубашку и видеть в зеркале свою голую, то вздымающуюся, то опадающую грудь. Нащупать ладонью сердце. Несколько секунд держать ладонь чуть пониже левого соска и ощущать, как в нее стучится сердце. И знать, что еще через секунду страшный, разрывающий, громовой удар оборвет этот стук и ты упадешь и уже не будешь Андреем Курасовым. Никем не будешь. Бр-р-р… Я, наверное, не очень-то боюсь смерти. Ведь тогда, когда мы с Кухаруком отстреливались от бандитов, я же совсем не думал, что меня могут убить. Некогда было думать и бояться. Только стрелять, только стрелять! Так, видно, и на войне. Некогда там думать о смерти. А Курасов думал о ней беспрерывно, много дней, много ночей и носил ее в портфеле, тяжеленькую, с удобной шершавой рукояткой, завернутую в газету. Привыкал, что ли?

Хорошо, что Андрею не помогло даже зеркало. Только оцарапал сердечную сумку и теперь лежит у Склифосовского. Сказали, что непременно поправится. И опять я его не навестил! А ведь уже три дня собираюсь, и даже груш хороших купил. Такие темно-бронзовые бере. Пришлось их самому съесть, — стали подгнивать. Ух как запахло грушами! На всё общежитие. Пойду к Курасову сегодня. Обязательно. И принесу груш.

Пришел в ЦК минут за пятнадцать до заседания. В комнате, где помещалось Центральное бюро, застал одного Мишу Зака. В извечной своей черной толстовке (пионерский галстук шел ей, как корове седло), наш знаменитый методист, горбоносый, очкастый, сосредоточенный, едва кивнул головой в ответ на мое приветствие.

— А где Шура? — спросил я.

— М-м-м… — сказал Зак.

— А Нюра? — поинтересовался я еще.

— М-м-м-м… — сказал Зак и ожесточенно заскрипел пером.

— Зорин сегодня не может. Так что сообщение сделаю я.

— М-м… — начал Зак. Положил ручку и хмуро посмотрел на меня сквозь очки. — Что же из этого следует?

— Ничего… просто так, — растерянно пробормотал я.

— У тебя просто так, а у меня, — он взглянул на огромные часы, целый будильник, вправленный в кожаный браслет, — всего двенадцать минут, чтобы дописать проект. Можешь помолчать?

Я хотел обидеться, но Зак уже склонил свою лохматую голову над бумагами и вгрызся в кончик ручки, словно то была куриная косточка. На меня — ноль внимания. Сухой ты человек, товарищ Зак!

Я вышел из ЦБ и носом к носу столкнулся с Мильчаковым.

— О, Муромцев… Где ты пропадаешь?

— Здравствуй, Саша! — радостно воскликнул я, пожимая его руку. — В КИМе, конечно. Геминдер меня так нагрузил. Ну, и в детском бюро… Сегодня вот доклад буду здесь делать.

— В общем, растешь и крепнешь. — В небольших серых глазах Мильчакова таилось тепло. — Я бы хотел поговорить с тобой. Заходи после заседания.

— Хорошо, Саша. Обязательно зайду.

Он кивнул головой и неторопливо зашагал по коридору, невысокий, плотный, в синем шевиотовом пиджаке. Генеральный секретарь Цекамола — Александр Мильчаков. Мой партийный поручитель, мой, так сказать, крёстный — Саша.

Встреча и предстоящий разговор с Мильчаковым очень меня обрадовали. Ведь это лишь благодаря его содействию я попал в КИМ. И мне хотелось выложить Саше всё, что накопилось за эти месяцы у меня в душе. Давно хотелось, только неудобно было отнимать у него время своими личными делами. Но уж коли он сам позвал… Я тут же решил, что перво-наперво расскажу ему ужасную историю с Андреем Курасовым.

Я закурил папиросу и стал медленно прохаживаться по коридору, думая о Курасове и Мильчакове, а потом только о Мильчакове. Да, мне здо́рово повезло, что я подружился с этим превосходным человеком. Саша стал для меня старшим братом, хотя сам он этого, конечно, не подозревает. Старший брат, на которого я полагаюсь во всем, которому могу рассказать о самом главном, зная наверное, что получу верный ответ и добрый совет.

Таких людей в моей жизни только двое: он и Оскар Тарханов.

Тарханов занял важное место в моей жизни несколько лет назад. Я приехал из Тулы, чтобы доложить Центральному бюро юных пионеров о работе первого отряда, созданного в Туле. Кроме знакомых мне московских пионервожатых — Вали Зорина, Яши Смолярова, Миши Стремякова и Оси Черня, секретаря бюро (он, как я выяснил, двоюродный брат нашего Сама), — на заседании присутствовал какой-то паренек с тонким красивым лицом, в белой фуфайке. Он сидел на подоконнике, болтал ногами и задавал мне довольно ехидные вопросики. В конце концов я не на шутку обозлился и потребовал от Оси призвать к порядку незнакомца. Тут все принялись хохотать, а я еще больше обозлился и даже стукнул кулаком по столу. Ну и оказалось, что парень, сидевший на подоконнике, — секретарь Цекамола и председатель Центрального бюро юных пионеров Оскар Тарханов.

Знаменитый «Сергей», руководивший во времена Врангеля подпольным большевистским комитетом в Крыму, неуловимый Сергей, так ловко водивший за нос врангелевскую контрразведку, отважный Сергей, жестоко расправлявшийся с провокаторами и предателями, выслуживавшимися перед «черным бароном».

Я узнал, что Тарханов, работая в крымском подполье, скрывался под личиной бойскаута. И я отлично представлял себе, как этот невысокий изящный юноша, с большими глазами цвета каленого ореха и мягкими волнистыми волосами, бесстрашно ходил по улицам Симферополя в защитной блузе с желтым шейным платком и в широкополой стетсоновской шляпе. А голова его была оценена чуть ли не на вес золота, и начальник врангелевской контрразведки полковник Климович расставлял по всему Крыму хитроумные капканы и ловушки, чтобы захватить неуловимого большевика.

Оскар стал моим другом. До сих пор не понимаю, что интересного нашел он тогда во мне, пятнадцатилетнем подростке, свыше всякой меры увлеченном пионерской работой! Сразу же после заседания Центрального бюро, на котором я здорово распетушился, Оскар затащил меня к себе в гостиницу «Люкс», и мы проговорили с ним до поздней ночи, потом спали на одной кровати, а утром я уезжал в Тулу, просто захлебываясь от гордости, — мне подарил свою дружбу Оскар Тарханов! Нет, то не было у него случайное, внезапно вспыхнувшее и скоро забытое чувство симпатии старшего к младшему. На мое чувство восхищенной мальчишечьей любви и глубочайшей преданности Тарханов отвечал неизменным теплым вниманием. Он интересовался мною не только в часы редких встреч, когда я по своим пионерским делам приезжал в Москву и старался во что бы то ни стало повидаться с Оскаром. Он следил за моей жизнью, за моими поступками, отвечал на мои длинные восторженные письма и в конце концов рекомендовал меня для работы в Ленинграде. А к этому времени он сам, выбранный на VI съезде комсомола почетным комсомольцем, перебрался в Ленинград и был направлен на партийную работу на знаменитый «Красный путиловец».

Почти каждый свободный вечер я проводил у него в «Астории», где тогда размещалось общежитие партийных работников Ленинграда.

В небольшой комнате, в которой Оскар жил со своей женой Милочкой, всегда было полным-полно народу. И хотя, надо полагать, у Тарханова хватало всяких дел (он писал историю КИМа и делал это только в ночные часы, потому что по десять — двенадцать часов проводил на заводе), он ни разу не сказал мне «я занят» или «мне сегодня некогда», а щедро отдавал мне короткие часы своего вечернего отдыха.

Очень мягко, я бы сказал — деликатно, расширял он мои политические горизонты, давая понять, что пионерская работа, при всей своей значительности не может и не должна подменить собою всё то, что предстоит сделать парню с комсомольским билетом.

В 1925 году он рекомендовал меня в кандидаты в члены партии, сказав при этом: «Я верю тебе, как самому себе. Верю в твою душевную чистоту, неподкупность и горячий комсомольский энтузиазм. Если ты будешь работать в партии так, как работал с пионерами, толк из тебя получится несомненно!»

Потом, как это часто случается в жизни, наши пути-дороги разошлись. Вернее сказать, дорога, по которой пошел Тарханов, увела его из Ленинграда — и, значит, от меня — на тысячи километров. Партия послала его в Китай, где он и пробыл два года, участвуя в революционной борьбе коммунистов и комсомольцев Шанхая, Нанкина и Кантона.

Как я бывал счастлив, когда почтальон приносил мне желтый узкий конверт с яркими марками, на которых извивались драконы или добро и открыто глядел Сун Ят-сен.

Иногда письма Оскара были подробными, интересными, как рассказ. Читая их, я как бы ощущал на себе пламенное дыхание грандиозной революционной битвы, кипящей за Великой китайской стеной.

Иногда по тонкой прозрачной бумаге пробегало лишь несколько торопливых строк:

«Как видишь, Митя, пока еще жив и надеюсь раньше или позже — сие от меня не зависит — пожать твою благородную лапу».

Сейчас Оскар учится в Институте красной профессуры и пишет книгу рассказов о Китае. Я уже знаю, как она будет называться: «Китайские новеллы». Оскар читал мне некоторые рассказы. Ничего не скажешь, здорово! Будто написаны они не профессиональным политиком и комсомольским вожаком, а настоящим писателем — Либединским или Лавреневым. Он одобрительно, но и чуть-чуть иронически отнесся к перемене в моей судьбе: «Ну вот и выскочил из пионерских штанишек. Работаешь в КИМе? Что ж, это неплохо, если в конце концов добьешься живой работы в стране. Опасайся одного — чтобы не засосал аппарат, а то выйдет из тебя молодой старичок с портфелем под мышкой, и будешь ты оглядываться по сторонам — как бы чего не вышло». Я сказал Оскару, что мечтаю о подпольной работе, чтобы было трудно, опасно и рискованно. Ласковая и чуть насмешливая улыбка тронула его маленький, как у девушки, рот. «Будет тебе белка, будет и свисток! Только не столь, может быть, скоро, как ты рассчитываешь». И, хлопнув меня по плечу, закончил своей любимой поговоркой: «А ты говоришь — купаться!»

Много позже, и как-то неожиданно, в жизнь мою вошел Александр Мильчаков.

После XIV партийного съезда, в январе 1926 года в Ленинград приехала группа членов Центрального Комитета партии, в которую входили товарищи Орджоникидзе, Калинин, Киров, Петровский, Микоян, Андреев, Шверник и другие. Им предстояло разъяснить Ленинградской партийной организации суть решений съезда и помочь ошибающимся, запутавшимся в оппозиционной демагогии коммунистам выйти на прямой ленинский тракт. А так как среди ленинградских комсомольцев насчитывалось немало ребят, поддавшихся на уговоры Зиновьева и его присных, то в Ленинград приехало также несколько членов Цекамола: Соболев, Косарев, Мильчаков, Сорокин, Жолдак, Ханин, Матвеев, Лебедев и другие.

И вот на одном из собраний комсомольского актива слово получил член ЦК Мильчаков. Десятка три активистов-зиновьевцев, расположившихся в задних рядах, стали истошно вопить: «Долой! Долой с трибуны! Не хотим слушать варяга!» При этом они с грохотом передвигали стулья и свистели так, что в зале стоял страшный гвалт.

Светловолосый коренастый паренек стоял на трибуне, намертво охватив пальцами ее края, и спокойно ждал, когда глотки разбушевавшихся крикунов запросят пощады. Нагнулся чуть вперед, широко улыбнулся и спросил: «Нашумелись? Может быть, хватит?» Удивительный голос был у этого незнакомого мне парня: высокий, мягкий и в то же время необыкновенно звучный — словом, как говорят о певцах, от природы поставленный голос.

Я знал почти всех признанных комсомольских «говорунов», но такого блестящего оратора слышал впервые. Я не знал тогда, что его называют «Сашей-златоустом» и что он считается лучшим комсомольским оратором. Я только слушал, слушал напряженно, боясь пропустить хоть бы одно сказанное им слово, и сердито оглядывался на уже совсем редкие выкрики в задних рядах.

Мильчаков говорил спокойно, очень ясно, но каждая фраза его речи была подогрета огнем задора и убежденности. Он обращался к нам, сидевшим в зале, к своим товарищам, активистам славного комсомольского племени, обращался ко всему залу, но каждому, наверное, казалось, что он обращается именно к нему. Во всяком случае, мне так казалось, и я старался встретиться с ним взглядом, невольно копировал его ироническую усмешку и гневно сжимал кулаки. Эх, если бы научиться когда-нибудь говорить так, как он!

И думаю, в тот вечер у многих вдруг приумолкших крикунов заныло сердце. Уж очень убежденно и доходчиво говорил Мильчаков о том, что так запутывали «вожди» ленинградской оппозиции.

Через несколько дней я случайно встретился с ним в Смольном, куда пришел вместе с Юркой, чтобы получить направление в ЦК.

Меня с ним познакомил Леня Криволапов — новый председатель Северо-Западного бюро юных пионеров.

«Вот этот лихой парень, Саша, — сказал Криволапов, указывая на меня, — собирается дать стрекача из Ленинграда. Ему, видишь ли, надоел красный галстук». — «Да при чем тут галстук, — огрызнулся я. — Ты просто злишься, что я помимо тебя действую».

Саша взял меня под руку: «Ты не поладил с Криволаповым? Зря. Он дельный парень». — «Да я его второй раз в жизни вижу. Просто, понимаешь ли, мне необходимо уехать. А он возражает». — «А причина действительно серьезная?» — Мильчаков довольно крепко придерживал меня за локоть, а коридор в Смольном такой длинный, что хоть на велосипеде разъезжай! И я не очень связно стал рассказывать о нашей дружной троице, о Юрке-командоре и о том, что мы решили никогда не разлучаться, а вот теперь Юрка уезжает, и как же мне быть.

«А он, этот Юрка, причастен к оппозиции?» — спросил Мильчаков. «Ну как же. Самый заядлый», — поспешно подтвердил я. «А ты?» — «Что я?» — «Ты, тоже Зиновьева поддерживаешь?» — «Да ты что! Юрка политик, а я ведь с пионерами…» — «Пионеры, Муромцев, тоже политика. И большая», — сказал Мильчаков.

Но он не стал уговаривать меня оставаться в Ленинграде. Даже наоборот. Заговорил о Северном Кавказе: «Интересный край! Горские племена, казаки… Ты слышал что-нибудь о шариате? Дагестан, Чечня… Помнишь Шамиля? Он поднял зеленое знамя пророка. Так вот, нам еще предстоит многое сделать, чтобы сокрушить твердыню шариата. И начинать надо с маленьких горцев. Пусть захотят носить пионерские галстуки. Не зеленого, а красного цвета. Разве это не настоящее дело для молодого парня? Как ты думаешь?» Я загорелся: «Вот бы туда!» — «А ты попроси, может и пошлют».

Мы еще долго прохаживались по коридору, и я рассказывал Мильчакову о том, как организовывал в Федяшевском детдоме под Тулой Детскую коммунистическую партию, как потом пришлось схлестнуться со скаутами, поднявшими голову при нэпе, и о своей работе в Ленинграде. И я был так благодарен ему за то, что он правильно меня понял, что, прощаясь, чуть не раздавил ему руку своим «железным» пожатием и сказал: «Классный ты оратор, товарищ Мильчаков, вот в чем вся штука. Я ведь твою речь на активе слышал». Мильчаков засмеялся: «Думаешь, кое-кого убедил?» — «А то как же. Сперва они такой шум подняли, а потом, смотрю, поутихли. Даже Юрка и тот в лице переменился».

Ведь вот как случается в жизни: поехал я не куда-нибудь, а на Северный Кавказ. Словно в воду глядел товарищ Мильчаков, когда говорил со мной в Смольном. А может, я и выбрал Северный Кавказ именно потому, что Саша мне о нем сказал.

Работая в крайкоме комсомола, я постоянно слышал имя Мильчакова, — он ведь раньше был секретарем Юго-Восточного бюро ЦК РКСМ, — и узнал о нем много интересного. Подвижный, общительный, неутомимый, всегда сохранявший хорошее настроение, он мотался по всему краю, выступал с зажигательными речами, дружески беседовал с каждым комсомольцем, который нуждался в его совете.

Крайкомовцы, принявшие меня в свою дружную семью, отнеслись ко мне неплохо. Но мне почему-то казалось, что они не вполне мне доверяют, — почему это Муромцев уехал из Ленинграда, да еще с путевкой ЦК ВКП(б)? Может, и он придерживается оппозиционных взглядов и только до поры до времени скрытничает? Я уже начинал понимать, что вся эта романтическая история трех мушкетеров, поклявшихся всегда быть вместе, серьезно восприниматься не может. А тут еще разочарование в Юрке и, что скрывать, щемящая тоска по Ленинграду, с которым я так легкомысленно расстался. Короче говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке и очень нуждался в дружеской поддержке.

Вот тогда-то я и написал первое свое письмо Мильчакову. Почему именно ему? Ведь мы были едва знакомы и, скорее всего, он давным-давно забыл парня в пионерском галстуке, который несколько месяцев назад встретился с ним в Смольном.

Мильчаков жил в Харькове. Он был избран первым секретарем Центрального Комитета комсомола Украины, и, надо полагать, дел у него было выше головы. Так как же, писать или не писать? Убеждая себя, что письмо мое если и будет прочитано, то останется без ответа, — только и забот у товарища Мильчакова разбираться в личных переживаниях заблудившегося в трех соснах комсомольца! — я всё же написал ему. Огромное письмо, на десяти страницах. Теперь-то я уж не помню, что́ я ему писал. В общем, не письмо, а SOS. Бросил его в ящик, как камень в колодец, и дал себе слово не думать о нем. Прошла неделя, и, конечно, никакого ответа мне не пришло. Ну и что ж, иного я и не ожидал. Уехал на три дня в Новочеркасск, а когда возвратился, меня ждал великолепный сюрприз. Управделами зашел в краевое бюро, держа на ладони довольно толстый конверт: «А тебе тут, Муромцев, личный пакет от товарища Мильчакова». Я выхватил у него из рук заказное письмо и торопливо вскрыл конверт.

Ого! Из конверта вывалилось несколько листочков, густо исписанных характерным, очень четким прямым почерком.

«Здравствуй, Муромцев. Прости, что несколько задержался с ответом…»

Мне почему-то не хотелось читать письмо при людях, и я, сложив листочки и спрятав их в карман, выбежал из комнаты и стал метаться по коридору в поисках укромного угла. Но во всех комнатах было полным-полно, так что пришлось выйти на площадку и прочесть письмо, сидя на лестничных перилах.

Очень хорошее письмо написал мне Мильчаков. Писал настоящий товарищ, даже, может быть, друг, кровно заинтересованный в моей судьбе. Мильчаков писал, что он отлично понимает мое состояние: новая обстановка, новые люди, требуется время, чтобы прижиться и найти друзей. «Не печалься о Юрке. Ты же сам называешь его перевертышем. Очень точная характеристика!» Он советовал мне сохранять боевой комсомольский дух, загрузить себя практической работой — вот и не останется времени на тоску по Ленинграду.

«У тебя нет никаких оснований жаловаться на недоверие товарищей из крайкомола, — писал он. — Тебе поручена работа большой важности — организация и воспитание юных пионеров в духе коммунизма. И тебя назначили заместителем председателя краевого бюро. Тебе полностью доверяют. Что же касается твоих «внутренних ощущений», то это, прости меня, Муромцев, попросту глупо. Ленинградских ребят ценят и уважают».

И дальше он, как бы между прочим, описывал случай из его собственной жизни. Оказывается, незадолго до III съезда комсомола Мильчакова отозвали в Москву и назначили заведующим школьным отделом ЦК.

Сколько же лет ему тогда было? Я посчитал, оказалось — семнадцать. Вот здо́рово! Как раз столько же и мне.

Но школьный отдел довольно скоро расформировали, и Мильчаков отправился в Челябинск для работы инструктором в каком-нибудь уезде. Является, значит, вчерашний чекист в Челябинский губком. Ну, ребята, конечно, обрадовались, — сила! «Давай, Саша, оставайся-ка в губкоме». — «Нет, братцы, не могу, — наотрез отказался Мильчаков. — Во-первых, надо честно выполнять решение ЦК, а во-вторых, мне и самому хочется в глубинке поработать, поглядеть, как там наши ребята воюют».

Его не страшила никакая работа, и, зашив в подкладку старой шинели партийный и комсомольский билеты и письмо губкома РКСМ (кулацкие банды еще не сложили оружия), он на попутных подводах добрался до далекого Верхнеуральска и пошел колесить по проселочным дорогам и лесным тропинкам от станицы к станице, от поселка к поселку.

Доклад о текущем моменте, вовлечение в комсомол новых членов, сбор железного лома, организация ликбеза и драматического кружка — чем только не занимался инструктор укомола, острый на язык, никогда не унывающий Саша.

Прочел я письмо Мильчакова раз и другой, и всё как-то стало на свои места, и я сразу же попросил, чтобы меня направили куда-нибудь подальше, в Чечню или Ингушетию, в горные аулы, где чадра встречалась куда чаще, нежели пионерский галстук.

Я, конечно, поблагодарил Сашу за письмо. Он вновь мне ответил. Интересовался, чем я занимаюсь, освоил ли уже округа и автономные области Северного Кавказа. Так завязалась наша переписка, которой я очень дорожил. А вскоре я увиделся с ним еще раз.

Мильчаков приехал в Ростов, чтобы выступить на краевом комсомольском активе. Я сидел в переполненном зале клуба совторгслужащих и напряженно вслушивался в слова, падавшие в зал. Они слетали с трибуны, живые, яркие, как искры. Да, вот когда я понял, почему Сашу прозвали «златоустом».

Несколько сот парней и девушек, собравшихся в зале, были захвачены, заполнены, стянуты в единую тугую пружину страстной и образной речью Мильчакова. И, когда он кончил, мы поднялись со своих мест и запели: «Вперед, заре навстречу…»

Мы готовы были идти вперед, навстречу этой заре, идти безостановочно, не боясь никаких трудностей и презирая опасности.

После доклада Мильчакова окружили его старые друзья по работе. Я стоял в стороне, не решаясь подойти к разговаривающим. И вдруг услышал высокий звонкий голос Мильчакова: «А почему я не вижу Муромцева? Разве его не было на активе?»

— Вот он я! — завопил я что есть мочи и, работая плечами и локтями, пробился сквозь плотную толпу окружавших его ребят.

— Здравствуй, Муромцев, — сказал он приветливо. — А я уж думал, что ты в командировке или, чего доброго, болен.

— Да что с ним сделается! — заикаясь воскликнул Коля Евсеев и здо́рово хватил меня по плечу огромной своей ручищей. — Он же у нас б-боксер и вообще м-м-молодчик.

— Ты надолго приехал? Мы с тобой еще встретимся? — взволнованно спрашивал я Мильчакова.

— Уезжаю завтра, но встретимся обязательно. Скажем, в девять утра, у меня в номере.

Ровно в девять утра я постучал в дверь правительственного номера, в котором остановился Мильчаков.

— Люблю точность, — сказал Саша. — А я уже заказал завтрак. Садись и рассказывай.

Далеко не все люди умеют слушать. Начинаешь что-нибудь рассказывать, а они перебивают, потому что им совсем неинтересно слушать то, что не имеет к ним прямого отношения. Или только делают вид, что слушают. Так сказать, из любезности. И глаза становятся как у снулого судака. А вот Мильчаков умел слушать. Прихлебывая чай, посветлевший от лимона, он чуть заметно кивал головой и задавал редкие наводящие вопросы. Я рассказывал ему и о делах пионерских, и об организации интернациональной комиссии по связи с зарубежным комсомолом, и, не без гордости, о том, что председателем комиссии назначили меня.

— Вот теперь я вижу, что ты полностью акклиматизировался. Да я и не сомневался. Евсеев писал, что ты оказался дельным парнем.

Вот что! Мильчаков, значит, не только переписывался со мной, но и специально интересовался, как я работаю! Тогда я решился…

— Есть у меня к тебе одно дело, Саша, — начал я неуверенно. — Но прямо не знаю, как об этом сказать.

— А так прямо и скажи. Попроще.

— Понимаешь, у меня кончается кандидатский стаж. Надо переводиться в члены партии. Сложная история…

— Что тут сложного? Подавай заявления, возьми рекомендации. Одну рекомендацию ты можешь получить от меня.

— Но ведь ты меня плохо знаешь, — растерянно сказал я.

— Лучше, чем ты думаешь.

Он придвинул к себе блокнот и обмакнул перо в большую чернильницу с осклабившимся бронзовым медведем на крышке. Написал несколько строк, тщательно промокнул и с треском вырвал листок из блокнота:

— Вот. Я доверяю тебе, Дмитрий. Ты будешь хорошим коммунистом и…

— Я не подведу тебя, Саша, никогда не подведу, — бормотал я, держа в руках рекомендацию Мильчакова. — Можешь не беспокоиться… Вот честное слово!

— Не то ты говоришь, Муромцев, не по существу. Разве главное в том, что кандидат партии Муромцев не подведет члена партии Мильчакова? Я не стал бы рекомендовать тебя, если бы сомневался в твоей политической честности и в преданности нашему делу. Не мне, а самому себе должен ты дать честное слово, что до конца дней своих будешь с партией и с народом.

— Буду, — сказал я, чувствуя, что ком подбирается к горлу, а глаза подозрительно пощипывает.

— Давай-ка попросим еще чаю, а то твой, наверное, совсем остыл, — сказал Мильчаков и, подойдя к двери, надавил кнопку звонка…

— Что ты тут делаешь?

Я вздрогнул. Шура Волков стоял против меня и удивленно меня рассматривал.

Я с трудом оторвался от своих мыслей:

— А что? Разве началась?

— Все собрались, ждут докладчика, а он, изволите ли видеть, смотрит в потолок и раскуривает.

— Да нет, она потухла, — сказал я и бросил окурок папиросы в урну.

Нюра Северьянова, тоненькая, стройная, в юнгштурмовке и в пионерском галстуке, похожая на вожатую звена, а не на председателя Центрального бюро, сделала мне строгое внушение за опоздание, а затем предоставила слово.

Я начал доклад. Собственно, никакой не доклад, а короткое сообщение о разработанных нами предложениях в связи с предстоящим конгрессом. Мы рассчитывали провести совещание с руководителями зарубежных детских коммунистических организаций и решить вопрос о всемирном слете пролетарской детворы.

Говорить я старался коротко и ясно. И мне было очень приятно, когда Шура Волков сказал, что Муромцев сделал дельное и хорошо продуманное сообщение.

В отличнейшем настроении я после окончания заседания Центрального бюро направился к Мильчакову.

Просторный кабинет его был залит солнцем. Саша сидел за столом, в светлой косоворотке, с распахнутым воротом. Пиджак висел на спинке стула.

— Экая жарища! Совсем как в Ростове, Садись, рассказывай о своих успехах.

— Ну, какие у меня могут быть успехи! Пока только присматриваюсь.

— А как тебя приняли кимовцы? Сработался с коллективом?

— Ну, знаешь, там такие замечательные парни. Вот, например, Рафик Хитаров…

— Ты прав, Рафаэль действительно отличный товарищ и стойкий большевик. Знаешь, где я с ним встретился впервые? В Берлине.

— А разве ты был в Берлине? — спросил я удивленно.

Мильчаков улыбнулся:

— Поскольку ты теперь и сам деятель международного юношеского движения, могу поверить свою тайну. Был, Митя, был. И не только в Берлине, но и в Париже.

— Вот так штука! — воскликнул я и даже хлопнул себя по колену.

Оказывается, Саша некоторое время тоже работал в Исполкоме КИМа и ездил на съезд французского комсомола, собравшийся в Сен-Дени. Нелегально. Через Германию. В Берлине он встретился с товарищем Рудольфом, то есть Рафиком Хитаровым, который тогда был одним из секретарей Центрального Комитета комсомола Германии.

Вот как-то он с Хитаровым вышел из Дома Карла Либкнехта и встретился с Тельманом. Стены зданий пестрели предвыборными плакатами, в вечернем сумраке вспыхивали щиты, на которых «публиковались» электросветовые сводки хода голосования в рейхстаг. В толпе, ожидавшей очередную сводку, стоял массивный широкоплечий человек в синей ротфронтовской фуражке.

«Смотри, это Тельман», — сказал Хитаров Мильчакову.

Они подошли к Тельману, и Хитаров сказал: «Познакомься, это русский товарищ Александр. Он едет в Париж». Тельман крепко сжал Сашину руку. Хитаров спросил: «Но почему ты на улице?» Тельман насупился. «Не могу я уподобиться этим трусливым адвокатам, этим рутфишерам и масловым, — сказал он. — И вчера и позавчера я говорил с делегатами, от рабочих. Они собираются в бирхалле. Друзья проводят меня к ним. Вот и сейчас я пойду на встречу беспартийных рабочих с коммунистами. И снова буду выступать. А как же иначе?» Хитаров стал убеждать Тельмана: «Береги себя, дорогой…» — «Хорошо, я буду осторожен, юноша». И затем, повернувшись в сторону Мильчакова, усмехнулся: «У русских, кажется, есть такая поговорка: не так страшен черт, как его малюют!» Затем Тельман крепко обнял Хитарова и Мильчакова и по-русски сказал: «Привет Москве!»

— Ведь вот как тебе повезло, — сказал я, не скрывая зависти. — Впрочем, я тоже познакомился с товарищем Тельманом. Поднимался вместе с ним в лифте. Ну и, конечно, поговорили о разных вещах.

— И на каком же языке вы объяснялись? — хитро прищурившись, поинтересовался Мильчаков.

— На интернациональном… Больше жестами, — признался я.

— Я надеюсь, ты серьезно занимаешься языком? Без знания языка работать в стране просто невозможно.

— Учу немецкий. Кажется, получается. Только, может быть, всё это зря и ни в какую страну меня не пошлют, — сказал я мрачно.

— Что за упаднические настроения! Не узнаю тебя, Муромцев.

— Да, понимаешь, Саша, припечатал меня Фриц Геминдер к столу, и хоть тресни! Штудирую — это так Фриц выражается — «Синюю блузу», делаю всякие там вырезки, разбираю фотографии, читаю газеты и чувствую себя, ну, как бы это сказать… вроде мухи, попавшей на клейкую бумагу. А кругом всё такие героические люди… Рихард Шюллер, Гюптнер, Бийю, итальянцы… Уезжают, может быть рискуют там жизнью, возвращаются, рассказывают о своих впечатлениях. Настоящая работа! А ты вот сиди и как это?.. «Мы синеблузники, а не картузники, гремит наш голос как труба». Ну что это такое? Какое мне дело до этих картузников? Я же не собираюсь стать артистом!

— Подожди, не горячись, — прервал мои бессвязные жалобы Мильчаков. — Насколько я понимаю, тебе уже прискучила работа в агитпропе. А не слишком ли быстро, Муромцев? Ты на что же рассчитывал, когда просился в КИМ? Что тебя так сразу и пошлют в страну на нелегальную работу? Что будут восторгаться — вот, мол, какой боевой товарищ стал в наши ряды, пошлем-ка его, совсем тепленького, в Никарагуа, поднимать тамошнюю пролетарскую молодежь! Нет, не бывает так, Муромцев. К высокой цели не бегут сломя голову, а приближаются медленно, накапливая опыт и знания.

И вдруг неожиданно спросил:

— А есть у тебя высокая цель?

— Такая цель у меня есть, — сказал я. — Приблизить всемирную пролетарскую революцию.

— Ну вот и стремись к ней. Каждой минутой, каждым часом своей жизни… И не хнычь, как затосковавшая попова дочка. Завоевывай право на то, к чему рвешься, не краснобайством, а делами.

Вот какую нахлобучку получил я от своего крёстного. Мне аж жарко стало. Я так вертелся на стуле, что Саша даже спросил: «Тебя что — блоха кусает?»

Надо было срочно перевести разговор на другие рельсы, потому что Саша, если взялся кого-нибудь вышучивать, то уж держись, — живого места не оставит. А я как раз вспомнил, что хотел ему рассказать об Андрее Курасове.

— Ты об Андрее Курасове ничего не слышал? — спросил я.

Мильчаков удивленно посмотрел на меня:

— А почему ты вспомнил Курасова? Нам стало известно, что он много лет скрывал свое социальное происхождение.

— Ну да. Вот он и застрелился. При мне.

— Как застрелился? — Мильчаков перегнулся через стол и сверлил меня глазами. — Откуда ты взял? Кто тебе сказал?

— Подошел к зеркалу, расстегнул рубаху и выстрелил из нагана в сердце. Только немного промахнулся.

Мильчаков вскочил с кресла, подбежал ко мне и сильно рванул за плечо:

— Где это было? Когда?

Я стал рассказывать. Саша ходил по кабинету, глубоко засунув руки в карманы, ходил так, будто с каждым моим словом росла тяжесть, навалившаяся на его плечи.

Один раз он сказал чуть слышно:

— А я ничего не знал.

Потом прервал меня коротким и жестким вопросом:

— Ты ему поверил? Ну и что предпринял?

Я пожал плечами. Что, в самом деле, я мог предпринять! Мне было очень жаль Андрея, и я знал, что он не солгал мне ни в одном слове. Но ведь я же не его партийный следователь. И от меня ничего не зависело.

— Не зависело! Не зависело! — закричал Мильчаков. — Откуда у тебя, молодого парня, такое возмутительное, просто преступное равнодушие к судьбе товарища! Если ты, коммунист, поверил другому коммунисту, попавшему в беду, то как же ты мог молчать? Курасов не счел возможным прийти ко мне. Ложный стыд, гордость или что-то еще. Но ты-то, Муромцев! Что помешало тебе позвонить мне, потребовать, да, да, именно потребовать, чтобы я вмешался!.. А ты спокойно прошел мимо и палец о палец не ударил, чтобы предотвратить такой нелепый конец!

Никогда еще не видел я Мильчакова таким возбужденным и гневным.

— Да он же не насмерть… Я же говорил тебе. Пуля прошла мимо сердца.

— В какой он больнице?

— У Склифосовского. Обязательно его сегодня навещу. И груш хороших куплю, — мямлил я.

Мильчаков рывком снял телефонную трубку, соединился с больницей и попросил позвать главного врача.

— К вам положили Андрея Курасова… Кто говорит? Секретарь Цекамола Мильчаков. Как его состояние?.. Что, что?.. На рассвете?..

Он всё еще держал в руках трубку, а его обычно мальчишески розовые щеки стали совсем белыми и дряблыми.

— Курасов умер сегодня на рассвете, — глухо сказал Мильчаков. — Сорвал незаметно повязки и истек кровью. Нет больше Андрея Курасова. — И, посмотрев на меня расширившимися и какими-то пустыми глазами, он добавил: — Вот, недосмотрели мы с тобой, Муромцев. Недосмотрели и потеряли человека. И никак это уже не поправить.

Слезы выступили у меня на глазах, и я заскрипел зубами, подумав, что не смогу уже снести душистые груши Курасову, не смогу ни сегодня, ни завтра, никогда.

— Вытри глаза и успокойся, — сказал Мильчаков.

МАРГАРЕТ И БОКСЕР

Гонг. Третий раунд. Судья на ринге — бывший чемпион России Денисов-Никифоров. Мой противник — боксер первого разряда Шурыгин. Он высокий и худой. Прямо каланча какая-то! Шестьдесят семь килограммов костей и мышц.

Убирая с ринга табуретку, мой секундант-наставник Жорка шепчет: «Навяжи ему ближний бой. Обрабатывай корпус. Сбей дыхание и кончай крюком справа».

Разговорчики для бедных… Мне здорово досталось во втором раунде. Длиннющие руки Шурыгина действовали как рычаги. Прямой слева, еще раз, еще… Когда я, увлекшись атакой, открылся, Шурыгин сделал молниеносный «стоп», и я нарвался на его кулак.

Показалось, что это прямой и длинный дубовый сук. Конечно — нокдаун. Лишь на счете семь я поднялся. Только бы выстоять эти последние три минуты… Только бы найти защиту от его тяжелых летучих перчаток!

Привычно принимаю классическую стойку, выбросив чуть согнутую левую вперед и прикрывая правой подбородок и солнечное сплетение. Так учил меня Лусталло, считавший, что все эти низкие американские стойки — кокетство, и ничего больше.

Шурыгин бросается в атаку. Прямой левой. Не успеваю уйти, — непостижимо длинные у него ручищи, — и — бенц — весьма ощутимый удар в лицо. Ладно еще, что в скулу, а не в подбородок. Я вижу его белые трусы и белую, с красной каемкой, майку. В глаза… смотреть в глаза… Серые, небольшие, насмешливые… В них торжество победы. Посылает вперед левую… Не сильно. Я отклоняюсь, и тотчас же бьет его правая. Принял на перчатку. Опять прямой левой. Я отступаю. Больше некуда. Спина ощущает мягкий упругий канат. Загнан в угол. Перехожу в глухую защиту. Бенц… бенц… бенц. Того и гляди протаранит мою броню из двух раскрытых перчаток. Канат вдавливается в спину. Я пытаюсь взглянуть на Шурыгина из-под перчатки. И мгновенная расплата — хлесткий удар в глаз. Конец! Я в кругу скользких пляшущих перчаток. Их уже не две, а пять, восемь, десять. Несправедливо. Десять против двух… Голова гудит, как шмелиный рой. Нечем дышать. Бенц… бенц… А гонг молчит. Неужели не прошло трех минут? Чей-то истошный крик: «Бей его, Витюня!» И жеребячье ржанье. Витюня! Какой это еще Витюня? И почему этот самый Витюня бьет в меня, как в барабан? У меня тоже первый разряд и нокаутирующий удар справа. Погодим еще, Витюня! Я отталкиваюсь спиной от каната, делаю стремительный нырок под правое плечо Шурыгина. Ушел! Ну, берегись, Витюня! Сближаюсь и провожу апперкот правой в солнечное сплетение. Хороший, акцентированный удар. Шурыгин сгибается пополам. Теперь кроше левой. Получай, Витюня! Шатается, как пьяный, вытягивает вперед обе руки, чтобы остановить мой натиск. Нет, шалишь… Шаг вправо и… Гонг! Проклятый, неумолимый гонг. Неужели три минуты уже прошли?

Массивная фигура Денисова-Никифорова возникает между нами.

— Назад, Муромцев, бой окончен, — властно говорит он.

Но ведь должен быть еще один раунд… Удары по корпусу. Они Шурыгину явно не по вкусу… И тут меня охватывает непоборимая усталость. Ноги налиты тяжестью, руки повисли вдоль тела. Нет, то был последний раунд, и теперь остается ждать решения жюри.

Шурыгин стоит рядом со мной. Он на полголовы выше.

— Здо́рово ты меня напоследок угостил, — добродушно улыбаясь, говорит он вполголоса.

— От твоих прямых деться было некуда. Наградил тебя боженька рычагами! — любезно отвечаю я, тоже стараясь улыбнуться.

Подходит Денисов-Никифоров, становится между нами и поднимает руку Шурыгина:

— Победил Виктор Шурыгин!

Аплодисменты. Знакомый голос восторженно надрывается:

— Витюня! Мо-ло-дец, мо-ло-дец!

Мы крепко пожимаем друг другу руки и расходимся по своим углам. Что ж, решение справедливо, — Шурыгин боксировал лучше меня. Я только немного сердит на Брауна, в кружке которого занимаюсь боксом. Зачем ему надо было говорить, что Шурыгин малотехничен и не очень силен физически. «Ты с ним, Муромцев, управишься в первом раунде». Вот и управился. Кандидатский балл тю-тю, поминай как звали.

А в уборной я посмотрел на себя в зеркало. Мать честная, до чего же хорошо! Блямба под левым глазом и нос стал вдвое толще. Завтра Лейбрандт опять удивленно вскинет свои короткие брови и сделает гримасу. Ведь никто в КИМе не знает, что я вновь стал заниматься боксом.

Было здорово обидно. Но тут я вспомнил слова моего старого учителя Эрнеста Лусталло: «Ви только тогда будете боксер, когда останетесь шеловек и при победе и при поражений».

Я делаю «благородный жест» — предлагаю Шурыгину пойти вместе отпраздновать его первый кандидатский балл.

— Выпьем за твою победу по кружечке холодного.

— У меня, Муромцев, того… блоха на цепи, — признается Шурыгин и сокрушенно хлопает себя по карману. — До получки не дотяну.

— Чепуха! У меня есть. Пойдем.

Нас сопровождают несколько болельщиков Виктора, и мы веселой оравой вваливаемся в прохладную пивнушку, где подают светлое венское пиво и черный густой портер под воблу и соленый горох. Ребята спрашивают, где я работаю. Говорю, что по комсомольской линии, но не уточняю. Чтобы не думали, что зазнаюсь. Они все баумановцы, рабочие московского электрозавода, бывшие фабзайцы, а теперь квалифицированные слесари и токари.

После двух кружек портера я не выдержал и проговорился.

— Ого, в КИМе! Здо́рово!

— К нам на завод приезжали французы: Франсуа Бийю и Раймон Гийо. Боевые парни! Показывали нам свою газету «Авангард». А мне Бийю дал на память значок французского комсомола. Вот он, смотри!

— А скажи, Муромцев, как в Италии? Долго ли еще будут терпеть эту жирную черную собаку — Муссолини?

— Ты видел Тельмана? Вот это человек!

— А всё же немцы — неповоротливый народ. За коммунистов голосуют миллионы. Силища-то какая! Чего же они, чудаки, ждут! — И тут же выкладывается бородатый анекдот — почему не удалось Гамбургское восстание: — Собрались восставшие штурмовать вокзал, смотрят — объявление: «Без перронных билетов вход воспрещается». А касса по случаю восстания закрыта. Что тут делать? Подумали-подумали, да и разошлись по домам.

— Ребята, — говорю я, — это плохой анекдот. Его контрики придумали. А за кровь гамбургских пролетариев отвечать придется социал-предателям. Всяким там носке да шейдеманам.

Мой победитель, Витька Шурыгин, хватает меня за плечо:

— Ты тайну хранить умеешь? Дай честное комсомольское, что никому не скажешь.

— Конечно, честное!

— Ну вот… Мы тут одну штуку придумали. Степаха, Колька, я и еще есть ребята. Когда еще в ФЗУ учились, решение приняли и друг другу торжественную клятву дали. Для крепости! Организовали КСМР, что означает «Кружок содействия мировой революции».

Я прямо глаза вытаращил:

— Постой, постой! Есть же Коминтерн, а у нас, комсомольцев, еще и КИМ. Там и занимаются вопросами мировой революции. А вы какой-то КСМР основали. По-моему, это просто мальчишество!

— Так не всех же в Коминтерн на работу берут! А мы — подготовкой занимаемся. Язык немецкий изучаем. Книги разные революционные читаем… Даже сочинение одного немецкого философа — Гегель у него фамилия — в библиотеке взяли. Только больно уж непонятно… Вот и боксом стали для этого же заниматься. И в тир регулярно ходим…

Я вспомнил слова Хитарова и отчеканил:

— Революция, Витька, не приносится на кончиках красноармейских штыков. Основное условие победы — это политическая зрелость рабочего класса.

А сам в это время подумал: ведь ребята о том же, о чем и я, мечтают. Чтобы, значит, принять участие в грядущих революционных боях европейского пролетариата, чтобы помочь зарубежным товарищам сломить сопротивление буржуазии и установить советскую власть. Иностранный язык… теоретическая подготовка… физическая закалка. Точно подсмотрели и подслушали сокровенные мои мысли. Конечно, их КСМР — пустая затея. А немецкий язык и бокс — это всё здо́рово. Пригодится.

— Знаете что, ребята, — говорю я. — Давайте так… Я поговорю с товарищем Хитаровым. Докладчика из КИМа к вам пришлем. Потом можно будет вашу ячейку связать с какой-нибудь зарубежной комсомольской организацией: начнете переписываться, обмениваться опытом работы. У нас этим делом заправляет товарищ Дарси. Интернациональная связь! А ваш тайный кружок придется распустить. Вы же все комсомольцы. А может ли быть у комсомольцев тайна от других комсомольцев?! Нелепость какая-то!

Вижу, что ребята огорчены. Видно, не того они от меня ждали. Шурыгин поднял пустую кружку к глазам и смотрит сквозь нее куда-то вдаль. Что он видит? Может, баррикады Нойкёльна, красный флаг над рейхстагом в Берлине.

— Наверное, ты прав, Муромцев, — грустно говорит он. — Мы ведь еще пацанами были, когда наш КСМР организовали. Но вот, между прочим… — И вдруг заговорил по-немецки: Es steht entscheidende Klassenkämpfe bevor, und wir müssen ihnen gewaffnet entgegentreten. Dies ist das Ziel, das wir uns gesteckt haben[5].

К стыду своему, я далеко не всё понял. Видно, долго еще издать, пока геноссе Венцель сделает из меня настоящего берлинца. Но всё же сказал:

— Ловко! И выговор, между прочим, вполне приличный.

— Mein Großvater hatte sich beinahe mit einem vertrocknetem Stück Käse verschluckt[6], — сказал Степаха. — Ну, а у меня…

— И у тебя хорошо.

— Кто помог? КСМР. — Шурыгин пристукнул кружкой по столу. — Я у тебя сегодня бой выиграл?

— Ну, выиграл.

— Опять КСМР. — И он еще раз стукнул кружкой. — Знать, толк от него есть.

— А ты небось разные языки знаешь? — спросил Степаха. — Ведь там у вас без языков, что слесарю без рук.

— По-французски знаю. И немецкий тоже учу.

— Так давай по-немецки разговаривать, — предложил Шурыгин. — И если что не так, ты поправляй, не стесняйся.

Вот, стоит самую капельку соврать, и обязательно влопаешься. Они говорили по-немецки гораздо лучше меня.

— Ну его к черту. И так целый день язык ломаю, — кое-как вывернулся я. — А вы «Бандьера росса» знаете?

— Это по-каковски?

— Итальянская революционная песня. «Бандьера росса» значит «красное знамя».

Я попытался пропеть первый куплет.

— А ну еще раз, — потребовал Виктор. — Сто́ящая, видать, песня, боевая!

Кое-как ребята затвердили первый куплет, и мы негромко спели ее хором.

— Порядок! Принимается на вооружение КСМР, — заявил Виктор, но тут же спохватился: — Это я по привычке… Вся наша ячейка эту песню выучит.

— Вот и правильно. А теперь, ребята, пора…

Подошел официант, и я заплатил ему за восемь кружек портера.

— Вы кто же будете? По-грузински или по-армянски поете? — поинтересовался он, бросая на стол несколько мокрых медяков сдачи.

— А мы — интернационалисты, дядька, — серьезно ответил Шурыгин.

Официант согласно кивнул головой:

— Всякие теперь есть. Надысь тут один после дюжины по-своему загоркотал. Ты, говорю, из каких? Я, говорит, бывший черемис, а ныне мариец. Вот и понимай как хочешь. — И обратился ко мне: — А у вас, извиняюсь, фонарь под глазом очень даже светится.

Я обеспокоенно взглянул на Шурыгина.

— Синеет, чтоб его… — сокрушенно подтвердил Виктор.

Мы вышли из пивнушки. Расставаться не хотелось.

— Ну, бывшие черемисы, давайте проводим Муромцева, — предложил Шурыгин.

И мы двинулись пешком, решая на ходу проблемы всемирной пролетарской революции.

Уже возле Дома Союзов произошла нежданная-негаданная встреча. Я увидел ее. Ту самую золотоглазую девушку. Она неторопливо шла по тротуару, с любопытством оглядываясь по сторонам. В той же юнгштурмовке, с белоснежным воротником поверх гимнастерки и с отсветами закатного солнца в волнистых темных волосах. И, самое главное, с ней не было его, увальня в пиджаке, накинутом на круглые плечи.

Мы, четверо, занимали весь тротуар и двигались ей навстречу плотной стенкой, обхватив друг друга за плечи. И пели «Бандьера росса». Вот она, удача! Плана не было. Я действовал без всякого плана, по внезапно сошедшему на меня вдохновению.

— Минутку, — сказал я, освобождаясь от дружеских рук Шурыгина и Степахи.

— Знакомая? — осведомился Степаха, в упор рассматривая девушку в юнгштурмовке.

— Немного.

Они остановились, а я шагнул вперед, невольно протянув обе руки.

Девушка посмотрела мне прямо в глаза. Тонкие черные брови ее сошлись на переносице, а припухлые розовые губы искривились. В лице незнакомки были и удивление, и испуг, и отвращение. Сказав по-английски какое-то слово, короткое и презрительное, она прошла мимо, дернув плечом и отклонившись всей своей гибкой фигуркой от моей нелепо растопыренной ладони.

— Значит, не признала, — констатировал Степаха. — Но ты, Муромцев, не тушуйся, догоняй… Может, она нас постеснялась.

Нет, я не стал догонять незнакомку. Вдруг представил, как выглядим мы со стороны. Четверо здоровых парней идут обнявшись и горланят песню, — попробуй-ка разберись, что это песня итальянских коммунистов. У одного, черноволосого, пониже ростом, распух нос и синяк под глазом. У высокого, веснушчатого, рассечена верхняя губа да и вся физиономия в некотором беспорядке. И на версту разит пивом. Что и говорить, многообещающее знакомство!

Я молчал. Ребята сочувственно на меня поглядывали.

— Закурим, Муромцев, — предложил Шурыгин и достал помятую пачку «Иры».

Мы молча закурили. А она шла так же неторопливо и делалась всё меньше и смутнее и наконец свернула на Петровку.

— Афронт произошел, — сказал Шурыгин и каблуком пригвоздил окурок к асфальту. — Может, вообразила, что мы выпившие?

— Так мы же по две кружки только, — возразил Степаха.

Я огорченно ткнул себя пальцем под глаз:

— Вот в чем вся штука!

— Не приглянулся ты ей, такой разукрашенный… Да ведь мы же боксеры, а не хулиганы какие-нибудь, — возмущался Шурыгин. — А девчонка-то сама откуда?

— Она англичанка, — наобум сказал я.

— Ну, тогда — порядок. — Виктор повеселел, — В Англии все боксеры. Ты только ей объясни, что, мол, возвращался после боя. Подумаешь, синяк заработал!

— Попробую, — уныло пообещал я.

— В общем, не тушуйся, Митя, — сказал Степаха.

Мы расстались у дверей общежития, и ребята потребовали, чтобы я приехал к ним в гости на завод.

На другое утро я помазал синяк вазелином и присыпал пудрой. Как будто и не очень заметно. Нос тоже опал и уже не так походил на помидор среднего размера. И всё же настроение у меня — самое пакостное. Во-первых, дурацкий проигрыш боя Шурыгину, — жди теперь открытых соревнований, на которых можно будет заработать кандидатский балл. А во-вторых, опять прозевал эту девушку. Встретиться с ней лицом к лицу в Москве — всё равно что иголку в стоге сена отыскать, и нате вам, как всё повернулось! Поэтому, когда Черня, широко ухмыльнувшись, спросил: «Опять в темноте на стул наткнулся?», я послал его к черту и сухо осведомился, готов ли перевод нашего письма ЦК комсомола Франции. (Фриц Геминдер уехал в страну, и я в некотором роде замещал его, даже сидел за его столом.)

— Сейчас узна́ю, — лениво протянул Сам.

Ровно в девять пришел Лейбрандт. Буркнув: «Сервус», проделал все манипуляции со своим пиджаком, нарукавниками и портфелем, сел на стул, будто бы намеревался просидеть на нем всю жизнь, протер замшей очки, надел их и уставился на меня, как удав на обезьяну.

— Что ты хочешь, Лейбрандт? — спросил я по-немецки.

— О менш! — воскликнул он, поднимая глаза к потолку. Отлепился от стула и непривычно быстро вышел из комнаты.

— Живот, что ли, у него заболел, — недоуменно сказал я.

Дарси пожал плечами, Черня сделал загадочное лицо и положил ко мне на стол французский перевод письма.

Лейбрандт вернулся минут через двадцать и, не взглянув на меня, зарылся в бумаги. Я вполголоса рассказывал Дарси о своей вчерашней встрече с заводскими комсомольцами.

— …Обязательно надо им помочь. Очень хорошие ребята. Прикрепить их к какой-нибудь зарубежной организации. Пусть переписываются.

Чуть забегая вперед, скажу, что моя встреча с Шурыгиным на ринге имела продолжение. Первый раз я поехал на электрозавод лишь в качестве сопровождающего. Вартанян и Дарси охотно согласились рассказать электрозаводским комсомольцам о работе КИМа. В трансформаторном цехе собралось много молодежи. Около тысячи, наверное. И ни один не ушел, пока не кончился митинг, хотя у каждого за плечами остались часы напряженного труда. Приняли резолюцию: сделать подарок предстоящим конгрессам Коминтерна и КИМа — довести число рабочих на заводе до четырех тысяч. Для этого нужно было достраивать цеха, ставить новое оборудование, забыть об отдыхе и выходных днях.

— Ты не сомневайся, — говорил Витя Шурыгин. — У нас знаешь как? Сказал — сделал, хоть кровь из носа. Пролетарское слово из стали куется. Так что будет от нас подарок!

Он и его дружки Степаха и Колька ни на шаг от меня не отходили. Уверяли, что свой КСМР сразу же ликвидировали и теперь налаживают в ячейке интернациональное воспитание.

— Ты только к нам приходи. Почаще. А то мы опять можем не туда повернуть. Вот в четверг бюро будет заседать. И ты приходи, — канючил Степаха.

Вартанян услышал.

— О чем разговор, дорогие? Нуждаетесь в помощи? Пожалуйста, поможем. Договоримся с МК и прикрепим к вашей ячейке Муромцева. Не возражаете? Ну и он не возражает.

— Да ты что, Амо! У нас же подготовка к конгрессу, — попробовал протестовать я.

Вартанян улыбнулся:

— Правильно говоришь! Подготовка. Вот и будешь вместе с ними готовиться.

— Ну до чего здоровущий нокаут он тебе дал! — восхищенно воскликнул Шурыгин.

Всё было решено. Меня прикрепили к ячейке комсомола московского электрозавода.

…В комнату вошел Ваня Борецкий, недавно назначенный секретарем русской делегации вместо ушедшего на учебу Зуса.

— Вот легок на помине! — сказал я, намереваясь рассказать и ему о своей встрече с электрозаводскими ребятами. — Послушай-ка, Ваня, какая у нас тут идея появилась…

— Об идеях потом, — перебил меня смуглый, улыбающийся Борецкий. — Тебя Рафик вызывает.

— По поводу письма? Перевод уже готов.

Я взял письмо и пошел к Хитарову.

Рафик пожал мне руку и позвал Борецкого.

— Мы тут должны кое о чем поговорить… Ты, Ваня, последи, чтоб нам не мешали.

— Вот письмо, Рафик; Бийю смотрел и сказал, что не имеет возражений.

— Да ты садись. Письмом позже займемся.

Темные ласковые глаза Хитарова смотрели на меня пристально и как-то удивленно, словно Рафик впервые меня увидел. В руке у него металлический карандашик, он постукивает им по столу.

— Почему не заходишь, Митя?

— Ты же очень занят!

— Ну, мы с тобой, кажется, договорились. Вечер всегда выбрать можно. — Помолчал. Брякнул карандашиком по столу, бросил его на бумаги и вдруг спросил: — Ты пьешь, Митя?

— Бывает, — признался я. — Пиво, когда жарко. И вино два раза пил.

— Тебе, наверное, нельзя пить, — убежденно сказал Рафик. — Есть такие люди, понимаешь, голова у них слабая… На копейку выпьют, а шуму на целый червонец.

— Да что ты, Рафик! Я один раз четверть бутылки «Ласточки» выпил. Из горлышка, не переводя дыхания. И хоть бы хны…

— Значит, ты и коньяк пьешь? — сдвигая густые брови, спросил Хитаров.

— Не пью, а пил… Я же тебе говорю, на спор из горлышка выпил. В прошлом году, в Ростове…

— Зачем ты говоришь неправду, Муромцев? Мне известно, что ты пьешь и здесь.

Ей-богу, я ничего не понимаю… Пьешь… Ну, вместе с ним тогда «Кровь земли» пил… Ну, с Макаровым и Кочиным бутылочку портвейна… Раза два, когда очень жарко было, по кружечке пива… Ну и вчера, конечно… Пил, пьешь, пью… Что за чепуха, в самом деле.

— Если хочешь, то я и пить-то по-настоящему не могу. Я же спортсмен.

Глаза Хитарова негодующе сверкнули.

— Нечего сказать, хороший ты спортсмен! Чуть не каждый день в драках участвуешь.

Я вскочил:

— Ну, знаешь ли, товарищ Хитаров!..

— Пожалуйста, не петушись и не разыгрывай из себя оскорбленную невинность. Может, скажешь, что и не дерешься вовсе?

— Конечно, дерусь… Но не в том смысле, как ты думаешь. Бой — это бой, а не драка.

— Да называй ты ее хоть сражением, хоть войной, результат один — у тебя под глазом! — крикнул Хитаров.

Ах, черт! Я машинально прикрыл левый глаз ладонью.

— И тебе не стыдно, Муромцев? — печально спросил Рафик.

У меня отлегло от сердца. Ф-ф-ф-у! Чуть в хулиганы не попал. А всё проклятущий синяк.

— Я же занимаюсь боксом, Рафик. Уже четыре года. Имею первый разряд. Конечно, приходится драться… на ринге!

Грозная вертикальная морщинка на лбу Хитарова разгладилась. Секунду еще лицо его сохраняло недоумевающее выражение. Потом Рафик громко, неудержимо расхохотался.

— Так ты боксер, Митя? А почему никогда не рассказывал?

— Да как-то не пришлось. Хотя Вартанян знает. Я ему говорил. А ты, значит, подумал…

— Друг, прости меня, пожалуйста, — серьезно сказал Хитаров и протянул мне руку, — но тут некоторые немецкие товарищи высказывали недовольство… Приходит, говорят, на работу с разукрашенной физиономией. Я решил проверить. Вызвал тебя и вижу, действительно, очень показательный фонарь. — Хитаров вновь захохотал. — Ну я и заподозрил… пьешь, дебоширишь, дерешься…

— Это все Лейбрандт! — обиженно выпалил я.

— Неважно кто. И согласись сам, Митя: приходит некий молодой сотрудник агитпропа, а у него нос на сторону… А через несколько дней — синяк или губа вздулась… И при этом молчит. Кто он? Драчун? Хулиган? Приходят ко мне: поговори с Муромцевым, Рудольф, с ним что-то неладно… А теперь вот что скажи: ты не мог бы переключиться на какой-нибудь другой вид спорта? Ну там гребля или гимнастика… Чтобы на лице следов не оставалось.

— Но у меня же первый разряд! Два-три удачных выступления, и можно стать мастером спорта.

— А так ли для тебя важно быть мастером по боксу? Ты же на международной работе.

Странно, что Рафик, отличный мужественный человек, не понимает главного: я совершенствуюсь в боксе именно потому, что решил посвятить себя международной работе. В конце концов, поеду в страну, и бокс мне может пригодиться. Но я не забыл иронической улыбки Вартаняна, когда я объяснял ему, для чего занимаюсь боксом. Быть может, лучше на этот раз промолчать. Однако Рафик словно бы прочел мои мысли.

— Насколько я понимаю, — сказал он, покусывая верхнюю губу, — первый разряд уже большое достижение в спорте. В случае необходимости ты можешь нанести сокрушительный удар.

— У меня сильная правая. Лусталло — это мой первый преподаватель-тренер — говорил, что у меня в правом кулаке спрятан нокаут, — не ко времени расхвастался я.

— Вот, вот! — подхватил Хитаров. — Так что при встрече с шупо или каким-нибудь фашиствующим молодчиком ты вполне можешь постоять за себя.

— Пожалуй…

— Что и требовалось доказать. А карьера профессионального боксера, надо полагать, тебя не привлекает?

— Нет, конечно! Да ведь у нас, Рафик, и нет профессионального бокса.

— Тем более. А теперь прошу тебя, Митя, выполнить мою просьбу. Прекрати, пожалуйста, свои бои и перестань пугать немецких товарищей. И вот еще что: мы решили тебя загрузить — вводим в организационную комиссию по подготовке конгресса. Договоришься с Цекамолом о проведении встреч с зарубежными товарищами, возьмешь на себя культурное обслуживание делегатов… И нажимай на язык… Пусть Венцель занимается с тобой как можно больше.

— Спасибо, Рафик… Вот это живое, настоящее дело. Черт с ним, с боксом!

— Значит, договорились по всем пунктам? Ладно. А теперь давай посмотрим письмо.

Я ушел от Хитарова окрыленным. Скоро начнут съезжаться делегаты. Я буду постоянно с ними. Узна́ю, как они там живут и работают. Не по книгам, а от них самих. И обязательно подружусь с кем-нибудь из приехавших. Крепко подружусь, на всю жизнь. Скорее всего — с французами. Вот отличные ребята! Веселые, остроумные, смелые… Вспомнился Фернан Бертло — мальчик из Сен-Дени, участник первой делегации зарубежных пионеров. Когда делегация приехала в Ленинград, мы с Фернаном сразу же стали друзьями. Обменялись галстуками и значками. Некоторое время переписывались. Потом он почему-то замолчал. Что, если среди французской делегации окажется и Фернан Бертло! Ему сейчас восемнадцать лет, и он, наверное, давно уже стал комсомольцем. В общем, это очень здорово, что меня ввели в организационную комиссию.

А Лейбрандт, конечно, уверен, что я получил от Хитарова здоровенную нахлобучку. Когда я вернулся в агитпроп, он некоторое время разглядывал меня с плотоядной нежностью, как свиную отбивную котлету с зеленым горошком, а потом осведомился, зачем меня вызывал Хитаров.

— Оказывается, меня ввели в организационную комиссию по подготовке конгресса. Он объяснял, что я должен делать, — спокойно сказал я.

— Зер гут, — пробурчал Лейбрандт и на целый день оставил меня в покое.

После завтрака Черня подсел к моему столу:

— Слушай, старик… Ты сейчас у нас в некотором роде начальство. К нашему отделу прикрепляется одна юная особа для прохождения практики. Так ты введи ее в круг наших забот. Должна прийти с минуты на минуту.

— А кто такая? — спросил я.

Сам пожал плечами:

— Видел Горкича, он сказал: пришлем вам в отдел девушку, помогите ей, окружите вниманием и всё такое… Окружим вниманием? — Черня весело подмигнул.

— Придется окружить, — согласился я. — Только скажи, пожалуйста, как же это ты о ней никаких сведений не раздобыл? Ты же всегда и всё знаешь. Прохлопал?

— Она в ленинской школе училась. Это нечто вроде закрытого монастыря. Пусть пока за твоим столом сидит. А когда Фриц вернется, что-нибудь придумаем.

— Ладно, — сказал я.

Не прошло и получаса, как пожаловала практикантка. Ее привел Милан Горкич.

— Муромцев, встречай пополнение, — сказал он, старательно и твердо произнося русские слова.

Я встал из-за стола и… обомлел. Это была она. Девушка в юнгштурмовке с золотистыми глазами.

— Познакомьтесь. Товарищ Мак-Грегор. А это товарищ Муромцев.

В ее глазах цвета гречишного меда вспыхнуло недоумение. Она смотрела на мой заработанный вчера синяк.

— Здравствуй… бонжур… гут морген… — пробормотал я, протягивая руку.

Всё-таки она быстро прогнала из глаз недоумение. Теперь в них только веселое любопытство. Рука у нее легкая и теплая.

— Здравствуй. Не надо бонжур. Я совсем немного говорю по-русски.

Как прелестно она картавит, чуть коверкая слова.

— Ты можешь сидеть вот за этим столом. Как тебя зовут?

— Маргарет. Стол очень, очень большой.

— Он прихрамывает на переднюю ногу. Но в общем работать можно…

Маргарет напряженно свела тонкие черные брови:

— Прихрамывает? Это мне непонятно.

Я пошатал стол:

— Видишь? Сейчас подложу бумагу… А меня зовут Дмитрий.

— Тмитрий, — повторила она.

И лишь только Горкич ушел, я пустился в объяснения:

— Понимаешь, Маргарет… Я тебя один раз видел. Ты шла в Коминтерн. С тобой был один парень… Ну, словом, молодой человек. Вот такой. — Я вытянул руки полукругом, словно собирался обнять медведя.

Лицо Маргарет порозовело.

— Это Жансо́н. Он мой друг.

«Плохо дело, ох как плохо», — подумал я.

— Но я не помню той встречи. Другую помню. — Она надменно вздернула маленький прямой носик. — Вчера. Вы шли и громко пели.

— «Бандьера росса», — быстро вставил я. — Те ребята тоже комсомольцы. Я должен тебе всё объяснить. И я, понимаешь, очень рад, что мы с тобой встретились.

— Да-а… — неопределенно протянула Маргарет.

— Увидел тебя тогда с этим… Ну, в общем, с твоим другом, и мне ужасно захотелось увидеть тебя еще раз.

— Почему? — спросила Маргарет.

На этот поставленный прямо в лоб вопрос трудновато было ответить. И я сманеврировал:

— Но попробуй-ка найти незнакомую девушку в Москве! И вдруг идем вчера, а ты как раз навстречу.

— Я тебе понравилась? — без тени кокетства спросила Маргарет.

Ах, черт! Никогда еще никто не нравился мне так, как она. Но сказать ей об этом здесь, вот сейчас.

— Я очень хотел с тобой познакомиться… Ну, а ты испугалась…

— Не испугалась, нет… Удивилась. Вот это. — Ее тоненький палец показал на синяк под моим левым глазом.

— Это пустяки. Вчера у меня был трудный бой с одним парнем. Я ведь боксер.

— О, как интересно!.. Ты — боксер? Мой брат тоже боксер. Лесли Мак-Грегор — чемпион Глазго.

Маргарет смотрела на меня с явным интересом. Ну какой же прозорливец Витька Шурыгин! Всё наперед знал.

— Ну вот видишь! Возвращались мы после соревнования, и я, по правде сказать, забыл совсем об этой гуле.

— Гуле? Не понимаю.

Я ожесточенно ткнул себя под глаз:

— Хук левой.

— А-а-а…

Глаза Маргарет потемнели, она словно бы прищурилась. Лучики тончайших морщинок поползли к вискам, а пос и верхняя губа стали забавно подрагивать.

— Теперь-то, конечно, смешно… Но когда Витька мне врезал, ей-богу, не до смеха было.

— Врезал? Это слово я не знаю.

Я объяснил, что такое «врезал», а потом признался, что проиграл бой.

— Мне жаль, — сказала Маргарет. — Но ты не должен потерять дух. Ты вызовешь его еще раз на матч и победишь.

Я покачал головой:

— Не выйдет. Я больше не буду заниматься боксом.

— Из-за меня? — Ее глаза изумленно расширились. — Это… это… Ну, как сказать… Большая неверность… Вот.

Да, Маргарет, из-за тебя! Я не хочу находить в твоих глазах страх и отвращение. Я не хочу, чтобы ты отклоняла свое плечо в сторону, негодуя и возмущаясь от одной мысли, что мои пальцы могут случайно дотронуться до тебя. Если ты пожелаешь, я откажусь не только от занятий боксом. Только захоти что-нибудь, и я это сделаю. Ну, пожалуйста, захоти!

— Ты тут ни при чем. Меня просил об этом товарищ Хитаров. Он говорит, что негоже работнику КИМа ходить с разукрашенной физиономией и вызывать всякие нежелательные толки.

Маргарет передернула худенькими плечами:

— Этого я не понимаю. Лесли работает в типографии. Никто не говорит ему: у тебя испорчено лицо и это очень плохо. Все знают — Лесли защищает спортивную честь Глазго.

— Но я-то никогда не был чемпионом Москвы!

Какая ты замечательная, Маргарет! Всё ведь поняла. Вот для тебя я мог бы постараться стать мастером спорта и, чем черт не шутит, выиграть первенство Москвы. Чемпион Москвы в полусреднем весе Дмитрий Муромцев! Тут, понятно, аплодисменты, может, даже букеты цветов. И я, прижав их к груди, перепрыгиваю через канат и бегу по залу, чтобы положить эти цветы на колени девушке в скромной юнгштурмовской форме… Кто она? Разве вы не знаете? Она — друг нового чемпиона Москвы.

— Почему ты стал задумчивым, Тмитрий?

— Прости, пожалуйста… Так, фантазии всякие приходят…

— Что значит — фантазии приходят? Ты будешь помогать мне изучать русский язык? Это очень трудно…

— Буду, конечно! Ты надолго приехала?

— Я бы хотела надолго. Но не знаю. Я уже прожила шесть месяцев. Училась. Теперь — практика. Может быть, после конгресса…

Щелкнули замки лейбрандтовского портфеля. Что такое? Неужели конец рабочего дня? Да, Лейбрандт протирает очки кусочком замши, надевает их на свой крупный белый нос, берет портфель и не торопясь направляется к двери. Значит, ровно пять и я уже часа два ввожу Маргарет Мак-Грегор в круг ее новых обязанностей.

Она встала со стула и протянула мне руку:

— До свиданья, Тмитрий.

— Давай я провожу тебя.

— Пожалуйста, не надо.

— Но почему? Идти вдвоем веселее.

— Я буду вдвоем. Меня ждет мой друг.

— А-а… Как говорится, третий лишний, — не удержался я.

— Не понимаю, — нахмурилась Маргарет.

«СОВСЕМ ПРОПАЛ, СТАРИК…»

— Бедный Вертер, — сочувственно вздохнув, сказал Сам.

Я как ошпаренный отскочил от стола Маргарет. В общем-то, ничего особенного я и не делал: передвинул квадратную чернильницу с засохшей фиолетовой гущей на дне (Маргарет пользовалась «ватерманом»), поправил лист серого глянцевитого картона, заменявшего стекло, подержал в пальцах по-женски коротко очиненный карандаш, а потом проверил, подложена ли бумага под хромую ножку стола.

Так приятно прикасаться к вещам, побывавшим в руках Маргарет!

Я пришел минут за двадцать до начала работы. На то была особая причина. Вчера мы наконец сторговались с Гетцке, и его выходной темно-коричневый, в тоненькую белую полоску, костюм стал моей собственностью. Я долго вертелся перед трюмо в нашей круглой гостиной.

Какой-то франт в отлично сшитом и отутюженном костюме и ярко-красном галстуке в черных точечках, темноволосый и бледнокожий, как лорд Байрон, делал какие-то странные телодвижения — то засовывал руки в карманы брюк, то скрещивал их на груди, откидывал назад голову и презрительно усмехался… В конце концов он высунул толстый розовый язык, и я, вполне удовлетворенный, отошел от зеркала.

Таким Маргарет меня еще не видела! Старый пиджачок и две сменные косоворотки погребены на дне чемодана. Дмитрий Муромцев неотразим и великолепен. Горе тебе, Жансон! В таком боевом настроении я заявился в КИМ, чтобы исподволь подготовиться к встрече.

Но Сам вошел в комнату неожиданно и, что называется, накрыл меня на месте преступления.

— Приличный костюмчик отхватил. — Черня с видом знатока пощупал материал. — Мейд ин Джермани. Десять процентов чистой шерсти, девяносто — еще более чистой бумаги. Сколько заплатил?

— Тридцать пять.

— Дорого. Я же говорил — попроси Фрица. Он бы за те же деньги получше привез.

— Для меня и этот хорош, — сказал я. — По крайней мере переделывать не придется. Сшит как по заказу. Понимаешь, мне понравилось, что он с жилеткой. И карманов — четырнадцать штук. Честное слово!

Черня оглядывал меня со всех сторон:

— Жилетку я бы не надевал. И галстук нужен более скромный. Но сидит отлично. В общем, Митя, теперь у тебя вполне европейский вид. Но оценит ли она твои старания — вот в чем вопрос.

— Ты опять всякую чушь порешь. И не надоело?

— Элементарное чувство тревоги за друга. Вон каким ты стал: бледным, тонким, звонким… Совсем пропал, старик!

Ну и пропал. А тебе-то, собственно, какое дело? Маргарет не твоя девушка. Она не из тех, что тают от твоих широких плеч и ровных, будто фарфоровых, зубов. Ноль внимания! Ты для нее просто Сам Черня — секретарь агитпропотдела. «Здравствуй, Сам. Мне нужна машинка с латинским шрифтом»; «Благодарю. Я уже видела этот бюллетень». И как бы ты ни красовался, сколько бы улыбок ни разбрасывал, Маргарет Мак-Грегор неприступна, как скала.

— У нас с Маргарет чисто товарищеские отношения. А потом, ты же знаешь, у нее есть друг.

Сам пренебрежительно фыркнул:

— Флегматик с лицом благополучного капуцина. Не понимаю, что она в нем нашла?

Я тоже не понимаю, но от этого мне нисколько не легче. Морис Жансон теперь работает в латино-европейском отделе. Вот уж ничем не примечательная личность. Говорит, как энцефалитик — каждое, слово отдирает от нёба и медленно проталкивает сквозь зубы. Рыжевато-пятнистый, всё лицо в веснушках небывалой величины. Маргарет приходит с ним на работу, вместе отправляются они в буфет, а в пять часов он, неотвратимый, как тень папаши Гамлета, появляется на пороге нашей комнаты и тянет по-английски: «Собираешься ли ты сегодня обедать, Маджи?» Он зовет ее Маджи и проявляет явное недовольство, если Маргарет приходится задержаться в отделе. Прямая, острая на язык, Маргарет в присутствии Жансона становится молчаливой и задумчивой.

Как-то я спросил, давно ли она знает Жансона. «О да, — сказала Маргарет решительно. — Мы с Морисом познакомились в первый день нашего приезда в Москву». Значит, полгода назад. О, Маджи, Маджи, неужели ты успела его полюбить? Вот уже скоро месяц, как мы видимся с тобой ежедневно, кроме воскресений. Мы сидим в одной комнате. Стол, за которым ты работаешь, стоит у стены, ближе к дверям. Сто́ит мне немножко повернуть голову, и я могу, незаметно для других, разглядывать твое лицо, склоненное над бумагами. Чуть продолговатое лицо, неожиданно заканчивающееся нежным круглым подбородком с продольной ямочкой, смугло-бледное лицо, вдруг вспыхивающее, когда ты случайно встретишь мой пристальный взгляд. Ты сердишься, ты опускаешь глаза, и под защитой пушистых ресниц их непостижимый медовый цвет темнеет. Тебя раздражает мой взгляд? Ладно. Я отвернусь и не буду смотреть на тебя целый день… Нет, целый час. И я действительно целый час не поворачивал головы вправо, даже шея окаменела.

«Тмитрий, пожалуйста»…

Я вскакиваю и бодро подхожу к Маргарет.

«Почему ты рассердился на меня, Тмитрий?» И, не дожидаясь ответа: «Пожалуйста, не надо». Я растерянно лопочу, что и не думал сердиться, откуда она это взяла, и, набравшись смелости, предлагаю: «Знаешь, давай пойдем сегодня в кино. Посмотрим Гарри Пиля. Билеты я раздобуду». Короткая пауза. «У меня нет сегодня свободного вечера. Когда-нибудь позже».

Она родилась в Глазго. Это очень большой город, раскинувшийся по берегам Клайда. Он дымит и грохочет на всю впадину Глен-Мор — огромная кухня Шотландии. Он сумрачный и, быть может, не столь красив, как Эдинбург, но Маргарет его любит. Все свои девятнадцать лет она безвыездно прожила в Старом городе — так называется та часть Глазго, что расположена на правом берегу реки. Правда, несколько раз с отцом и братом она ездила отдыхать на озеро Лох-Ломонд, но это рукой подать от Глазго. Мама умерла давно, в 1919 году, после великой Клайдской стачки, от крупозного воспаления легких. Отец в то время сидел в тюрьме, а чтобы вылечить маму, нужно было иметь много денег. Двухмесячная стачка съела все маленькие сбережения семьи клепальщика Колина Мак-Грегора, и его друзей, и его соседей, всех, кто работал на судостроительных верфях Глазго. Маргарет было тогда десять лет, а старшему брату, Лесли, — четырнадцать. Лесли пришлось бросить колледж и поступить учеником в наборный цех большой типографии. Но это уже после смерти мамы.

Отец вышел из тюрьмы вместе с дядей Уильямом, Артуром Мак-Манусом и Джоном Маклином. Они руководили движением шоп-стюардов. Ну да, по-русски — фабрично-заводские старосты. Это было мощное пролетарское движение, и дядя Галлахер представлял его на II конгрессе Коминтерна в Москве. Отец вступил в Коммунистическую партию Англии одновременно с Галлахером и Мак-Манусом в 1921 году. Нет, Уильям Галлахер не родственник. Но ведь революционная дружба крепче кровного родства. Колин Мак-Грегор вместе с Галлахером поднимал судостроителей на борьбу за свои политические и экономические права. Плечо к плечу с ним шел во главе демонстрации забастовщиков в Глазго и получил пулю в руку из ружья шотландского стрелка его королевского величества. Вот потому-то и стал Галлахер для Лесли и Маджи дядей Уильямом. Колин Мак-Грегор не стал профессиональным революционером, как латунщик Галлахер и Артур Мак-Манус. Он и сейчас работает клепальщиком на верфи и руководит низовым комитетом «профсоюзного меньшинства». Лесли, конечно, комсомолец и год назад принят в партию. Что же касается самой Маргарет, то она училась и занималась домашним хозяйством, — как-никак два больших рабочих человека должны получить сытный обед и чисто выстиранную рубашку. Организовала пионерскую группу и говорят, что неплохо работала. Даже статейка о ней была напечатана в «Янг-Уоркере». А когда подросла и тоже вступила в Коммунистический союз молодежи, ее нежданно-негаданно избрали в комитет графства Ланарк, и она даже попала на Всеанглийский съезд коммунистической молодежи. Два денежных штрафа и месяц тюремного заключения «за подстрекательство». Девушки-текстильщицы обезоружили здоровенных полицейских и надавали им пинков. Слышишь, не смей называть меня англичанкой. Я — шотландка, и наш Глазго станет красным раньше всех больших и малых английских городов.

Теперь я видел Шотландию не глазами Вальтера Скотта — сквозь пелену столетий. И уже не Айвенго и не Квентин Дорвард были выразителями свободолюбия шотландцев. Я видел Шотландию такой, какой она представлялась Маргарет. В залив Ферт-оф-форт тащит свои мутные, отяжелевшие от заводских отбросов воды Клайд, и на километры протянулись по речному берегу судостроительные заводы, верфи, пакгаузы, склады. Эшелоны угля и руды из Эйра и Ланарка поступают на металлургические заводы Глазго. Здесь все домны Шотландии. Здесь же и центр рабочего класса страны. Судостроители, металлурги, горняки, текстильщики. За их плечами многолетний опыт классовой борьбы: чартизм и движение шоп-стюардов, энергичное участие в забастовке горняков и во всеанглийской стачке 1926 года, преданной Макдональдом, Гендерсоном и прочими правыми лидерами тред-юнионов. Шотландские рабочие наиболее решительны и непримиримы, ведь их сердца — тлеющие угли ненависти к тем, кто отнял у них не только право жить по-человечески, но и национальную независимость. Не заунывные гельские напевы, а «Интернационал» стал любимой песней шотландского пролетариата. Уильям Галлахер, Колин Мак-Грегор — вот подлинные рыцари маленькой страны, где родилась моя Маргарет.

Впрочем, иногда всё смещалось в моих представлениях о Шотландии, и юная затворница из средневекового замка нетерпеливым взмахом головы отбрасывала со лба короткие мальчишеские волосы и смотрела из прошлого темно-золотыми глазами Маргарет — комсомолки из Глазго. Вот если бы мне поехать в Шотландию! Помогать тамошним ребятам в их трудной работе! И, как снег на голову, нагрянуть в Глазго, к Маргарет. Но для этого нужно прежде всего знать английский язык. А я пока знаю счетом десять слов. Видно, придется дождаться поры, когда Глазго действительно станет красным. Ни заграничных паспортов, ни виз не понадобится. Сел и поехал!

— Ты о чем это задумался? — спросил Черня.

— О мире без виз и без паспортов. Ведь наступит же когда-нибудь такое время. Ты как полагаешь, Сам?

— Очевидно, наступит, — сказал Черня и потянулся так, что косточки хрустнули. — Не выспался я нынче, Митя. Вчера до трех часов ночи в провожалки с одной девушкой играл. А потом целый час до дома топал. Так сказать, любишь кататься, люби и саночки возить…

— Очередная жертва. А кто, если не секрет?

Сам небрежно тряхнул своей гривой:

— Ты не знаешь… Так, одна… длинноногая.

— А как же Лида? Ведь ты на ней жениться собирался.

— Чудак человек! Собирался — это еще полбеды. А вот женишься — целую беду наживешь. Лидия на меня волчий капкан поставила. Но едва хвост прищемила, я и был таков.

— Удивляюсь я тебе, Сам. Как-то не по-комсомольски у тебя получается.

— А как это по-комсомольски? Вздыхать, пялить глаза и пыль с вещичек обожаемой сдувать… Так, да?

Я мысленно конструировал сокрушительное возражение, но вошла Маргарет, и конструкция разлетелась как пух.

— Действуй, старик, — нахально подмигнув, сказал Черня. И демонстративно вышел из комнаты.

— Здравствуй, Тмитрий. — Маргарет протянула маленькую руку.

Я сжал ее пальцы.

— О, какой ты сегодня! — Она попыталась освободить руку. — Куда-нибудь собираешься?

Черня сказал — действуй… Что же ты должен делать?

— Маргарет! — воскликнул я и запнулся.

— Что с тобой? — Она освободила руку и выжидающе на меня посмотрела.

— Видишь ли… Я хотел тебе предложить… Давай поедем в один из пионерских лагерей. Собственно, это предложение Зорина. Расскажешь нашим ребятам о пионерах Шотландии.

Маргарет даже порозовела от удовольствия:

— Это очень интересно. Когда едем? Сегодня?

— Лучше в субботу. Переночуем и проведем в лагере весь выходной день.

Я ликовал. Согласилась! Будем вдвоем. То есть, конечно, не совсем вдвоем. Мы и еще сотни две пионеров. Но зато без Лейбрандта, без Черни и без этого неотлучного Мориса. Хоть поговорим-то как следует. Уйдем в лес, там небось сейчас грибов много.

Маргарет о чем-то задумалась.

— Я надену свой пионерский галстук. Я привезла его с собой. Так будет лучше!

— Правильно. У меня тоже есть. Явимся к ребятам в полной форме.

— Надо достать еще один. Для Мориса.

— Ты хочешь, чтобы Морис ехал с нами?

— Ну, конечно, Тмитрий. Я же не могу оставить его одного.

— Не маленький, не пропадет, — попробовал пошутить я, хотя мне было совсем не до шуток. — Он же никогда не работал с пионерами.

— Надо, чтобы Морис тоже поехал, — упрямо сказала Маргарет.

— Можно тебя спросить?

— Смешно спрашивать разрешения… Что ты хочешь знать?

— Этот твой Морис… Ты без него шагу не можешь ступить… Почему так?

Маргарет вздернула голову и нахмурилась:

— Я много раз говорила: Морис мне большой друг.

— А я?

— Ты? — Ноздри прямого, немного короткого носика едва заметно вздрогнули. — Ты… тоже хороший товарищ, Тмитрий.

— Так почему же ты не хочешь никуда ходить со мной? Вот даже в пионерский лагерь… Ну, скажи, почему?

— Это очень сложно… Не надо об этом, пожалуйста, — умоляюще, как мне показалось, сказала Маргарет.

Но я распалился и уже не мог удержаться:

— Не заслужил я у тебя доверия. Тебе со мной нехорошо, скучно… Сколько раз предлагал в кино сходить? Просто я тебе противен.

— Неправда! — возразила Маргарет негодующе. — Ты не должен так говорить. Слышишь, не должен! — И совсем тихо сказала: — Ты хороший… товарищ.

— Ладно, — сказал я как можно спокойнее. — Я достану для твоего Мориса галстук.

Да что там галстук! За то, что она так ласково сказала мне «ты хороший», я готов достать для Мориса, для десяти Морисов, если у него есть столько близнецов, снаряжение целого пионерского отряда. Бей в барабан, Морис! Труби в горн, Морис! Залепи значками всю грудь, Морис! Мне не жалко. И чувствуя, как нежность к Маргарет выплескивается из моего сердца на всё человечество, я торопливо предложил:

— И знаешь что… У меня есть на завтра три билета в «Сокольники». Потрясающий эстрадный концерт. Давай пойдем. Ты, я и Морис.

— Ты, я и Морис, — повторила Маргарет и как-то странно на меня взглянула. — Пойдем, если ты хочешь.

Никаких билетов у меня не было, так что пришлось обратиться за содействием к Черне: Сам всё знал и всё мог. Он тут же позвонил по телефону: «Привет деятелю эстрады. Это я, старик. Три иностранных товарища хотят побывать на концерте… Все билеты проданы? Вот и хорошо! Мне нужны не билеты, а контрамарки. Третий ряд? Подойдет. Да, на мое имя. Пока».

— Минут за двадцать подойдешь к окошечку главного администратора. Встретят, посадят, окружат вниманием. Постой, постой… Да, кто же третий? Ты, Маргарет…

— И Морис, — сказал я уныло. Сам расхохотался.

— Здо́рово… Нет, до чего здо́рово! Значит, этот… Морис… А ты не Иисус ли Христос случайно?

— Иди к черту!

— Предпочитаю его общество. А тебе, старик, ей же ей, не завидую.

Чему уж тут завидовать! Целый вечер быть третьим лишним. Маргарет и Морис идут рядом, быть может даже под руку, а я плетусь сзади. Они переглядываются, болтают по-английски, а я ни слова не понимаю, но улыбаюсь, улыбаюсь… Потом Маргарет вежливенько благодарит меня за отлично проведенный вечер и удаляется с Морисом. Что и говорить, отличный вечер готовишь ты, Муромцев, для себя!

Но всё обернулось совсем иначе. Получив контрамарку, я ждал Маргарет и Мориса возле входа в эстрадный театр.

Они пришли задолго до первого звонка, и мы погуляли по запущенным аллеям Сокольнического парка. Я рассказал Маргарет о первом костре московских пионеров, зажженном здесь в 1922 году. Правда, сам-то я не присутствовал — жил тогда в Туле, но Оскар Тарханов — тогда он был председателем Центрального бюро — рассказывал мне о торжественном дне первого костра во всех подробностях.

Мы шли рядом с Маргарет, и я видел, что ей очень интересно. А Морис плелся сзади и иногда вопрошал: «What has he said?»[7] И Маргарет торопливо бросала через плечо несколько английских слов.

Потом мы сидели на узкой скамейке — Маргарет посредине, а мы, ее телохранители, по бокам — и слушали знаменитую свистунью Савву — статную молодую женщину в длинном платье изумрудного цвета. Свистит она действительно здо́рово. Не женщина, а симфонический оркестр.

Кончился концерт, и мы решили погулять по парку. Забрались в самую глубину. Листва берез казалась синей. Аллея, суживаясь, упиралась в сгущающийся сумрак. Оркестр звучал здесь приглушенно, — звуки с трудом пробирались сквозь плотные шелестящие стены.

Навстречу нам шли двое парной. Этакой специфической походкой, вразвалочку. Как и подобает клёшникам. Мне они сразу не понравились. Кепочки нахлобучены на глаза, пиджаки короткие, в обтяжку, а под распахнутыми до самого пупа рубахами — полосатые тельняшки. Видывал я таких красавчиков и на Лиговке, и в знаменитой Нахаловке в Ростове.

Шли они неторопливо, волоча ноги и заметая штанами песок. Перебрасывались малопонятными фразами:

— Она самая!

— И два штымпа…

— Штымпов по боку, а земляничку-ягодку до самого места доставим.

— Ты им, Лёха, намекни… Только, сам знаешь, вежливенько, по-хорошему.

— Так ведь меня мать родная таким вежливым родила! Вроде этого самого Чемберлена.

Парни хохотнули.

— Почему они говорят о Чемберлене? — спросила Маргарет.

— Да так, глупости, — сказал я и крепко взял Маргарет под руку.

— Не надо, пожалуйста. Я так не люблю, — запротестовала Маргарет.

— Пойдем, пойдем, — сказал я и подумал: «А может, пронесет. Потреплются и отстанут. Нас двое и их двое. Силы как будто бы равны. Морис — дядя здоровый. Толстоват немного, зато вес хороший. Навалится и сразу задавит. А клешники на равных драться не любят. Это вам не мушкетеры!» И тут я поймал себя на мысли, что вовсе не стремлюсь разойтись с клешниками по-хорошему. Защитить Маргарет, продемонстрировать перед нею свою отвагу, ловкость, мастерство боксера…

Парни, видимо, тоже хотели подраться. Когда нас разделяло не более трех шагов, они взялись за руки и перегородили аллею.

— Проход закрыт, — нараспев, гнусавым голосом объявил тот, что повыше.

— Что они хотят? — спросила Маргарет.

— Ладно, ребята. Потрепались, и будет, — сказал я самым миролюбивым тоном.

— Катись-ка, студент, отсюдова, пока цел, — пробурчал высокий. И обратился к Маргарет: — Пронзили вы мое сердце, барышня, а потому имею желание прогуляться с вами.

Он протянул руку, видимо намереваясь схватить Маргарет за плечо.

— Убери лапу! — крикнул я и отбросил эту руку в сторону.

— Но-но, студент! — угрожающе прогнусавил клешник и вдруг схватил Маргарет за грудь.

Она вскрикнула.

Теперь я видел лицо парня сквозь красную пелену.

Шагнул вперед и ударил снизу в подбородок. Противно лязгнули зубы, и он упал навзничь, широко раскинув руки. И тотчас же второй клешник пнул меня ногой в пах. Я скорчился, а он схватил меня за шею, сделал подножку, сбил и навалился сверху.

— Ажан! Ажан! Ля полис![8] — тонким, совсем не своим голосом завопил Морис.

Мы катались по земле, и толстые пальцы клешника сдавливали мое горло. Всё же я вывернулся, и мы вскочили — почти одновременно. Рука его скользнула к поясу. Я ударил прямым слева и еще раз справа, и он рухнул на колени, затем повалился на бок, но в правом кулаке у него была зажата финка. Я наклонился и, притиснув его руку к земле, старался разжать пальцы. Он уже пришел в себя и яростно сопротивлялся. Когда у противника острый как бритва нож, а ты безоружен, церемониться не приходится. Я размахнулся и хватил его по подбородку так, что заныли фаланги пальцев. Теперь финка оказалась в моей руке.

— Ля полис… Вит! Вит![9] — еще пронзительнее заверещал Шансон.

— Тмитрий! — отчаянно выкрикнула Маргарет.

Я не успел даже обернуться. Только вжал голову в плечи — свистнул воздух и…

— Пусти, стерва!

Я мгновенно выпрямился и обернулся.

Маргарет висела на правой руке высокого клешника. Он приподнял ее и, упершись ладонью левой руки ей в лицо, старался отодрать от себя. На кулаке правой, в которую мертвой хваткой вцепилась Маргарет, тускло поблескивал кастет.

Я зашвырнул финку как можно дальше и ринулся на клешника. Схватил его за запястье левой руки, отвел назад и изо всех сил дернул на себя и немного вниз. Он зарычал и еще раз попробовал вырвать из цепких пальцев Маргарет свою вооруженную кастетом руку. Но ослаб от боли, так что, когда прибежал милиционер, был уже готов и вел себя точно обиженная овца… Ну, мол, пошутковали малость, а этот разошелся, Генку привел в бессознательное состояние, меня инвалидом сделал. И нежно погладил свою висевшую как плеть левую руку.

Милиционер взвесил на ладони реквизированный кастет.

— Тоже для шуток припас? — спросил он насмешливо.

— Для самозащиты… Лопни мои глаза, если вру. Ведь вон как Генку разукрасил, — жалобно скулил клешник.

Я коротко рассказал, как было дело, и предъявил свое удостоверение.

Милиционер козырнул и сказал, что всё в порядке и мы можем идти.

И только тут я обнаружил, что Жансон стоит в сторонке, в позе американского наблюдателя. В пылу сражения я как-то забыл о его существовании.

— Эх ты! — воскликнул я по-русски.

Жансон, по-видимому, понял.

— Бросаться в драку… Фи! Для борьбы с хулиганством существует полиция. Я позвал ажана, и, как видишь, всё обошлось, — сказал он и стал напыщенно объяснять, почему осуждает применение грубой физической силы.

— Ладно, толстовец, — презрительно перебил я. — Ты, пожалуй, договоришься до того, что и с фашистами надо бороться руками полиции.

Жансон, по своему обыкновению, пожал полными покатыми плечами и подошел к Маргарет.

Но Маджи швырнула ему в лицо какую-то совсем короткую английскую фразу и взяла меня под руку.

— Тебе не слишком больно, Митья?

— Чепуха. Я же всё-таки боксер. Без оружия они бы и минуты не продержались. Приемов не знают!

У меня саднило колено, боль копошилась в паху, и кровоточило ухо. Но ведь это я вырвал Маргарет из грязных лап бандитов. Я гордо задрал голову и хотел было сказать ей, что и трех клешников разбросал бы как младенцев, и что классный боксер всегда опережает ударом, и что… Но вовремя вспомнил, что сам я беспомощно вжал голову в плечи, дожидаясь смертельного удара кастетом, и только отвага Маргарет, ее нежные тоненькие пальцы спасли мою жизнь.

— Если бы не ты, мне бы пришел каюк. Он бы мне обязательно череп проломил. Ты такая смелая!

— Каюк? Я этого не понимаю… Я совсем не смелая, Митья. Повисла на его руке, как обезьяна. А ты вскочил и… бац… бац… Всё! Джек Дэмпси! — Она подняла мою руку, как это делают рефери на ринге.

А Морис шел шагах в трех позади и уныло молчал.

В субботу утром я позвонил в справочное бюро Казанского вокзала и узнал расписание пригородных поездов. Самым удобным показался мне поезд, отходивший в шесть часов двадцать минут. Езды немного более часа, а там, если идти не по проселочной дороге, а тропинкой, — еще минут десять — двенадцать, и, значит, мы будет в лагере по крайней мере за час до костра и можно будет поужинать и осмотреться.

Мы с Маргарет условились, что встретимся ровно в шесть у вокзального киоска; кто раньше придет, тот и купит билеты на всех.

Приехал я на вокзал задолго до назначенного срока, купил три билета и стал кружить вокруг киоска, как ученый кот на цепи. Место было очень удобным: я мог обозревать всю вокзальную площадь, а напротив, чуть наискосок, на фасаде Октябрьского вокзала находились часы, и большая стрелка нет-нет да и падала вниз, словно кто-то невидимый ударял ее под колени. В кармане у меня лежал совершенно новый красный галстук, который я купил в магазине «Молодая гвардия» на Большой Дмитровке. Этот галстук я должен был вручить Морису, хотя после того случая в Сокольниках мне и глядеть-то на него было противно.

Без пяти минут шесть мне показалось, что минутная стрелка навсегда повисла на одном месте, в шесть она, напротив, точно взбесилась и рухнула вниз как подкошенная, а еще через пять минут я понял, что Маргарет не придет, поездка не состоится и вообще всё пошло к чертовой матери.

Я выкурил три папиросы подряд, во рту стало горько и сухо, и я беспрерывно крутил головой так, что даже заболела шея. Потом я начал отсчитывать секунды, стараясь не слишком торопиться, на семьдесят третьей увидел Маргарет.

Она вышла из-под моста и быстро переходила площадь, пренебрегая правилами уличного движения. В белой кофточке с короткими рукавами, в алом галстуке, концы которого ветер забрасывал ей на плечи, и в красненьких сандалиях на стройных загорелых ногах. Через руку перекинута курточка из светло-коричневого вельвета, под мышкой потертый портфель из грубой кожи.

Пока она меня не заметила, я успел рассмотреть ее лицо. Оно было напряженным и замкнутым, как у пловца, бросающегося в воду с очень крутого берега или с вышки. И тут я вдруг сообразил, что Маргарет идет одна, а толстого Мориса, как ни приглядывайся, нет, нет и нет. Но я даже не успел удивиться и обрадоваться, потому что Маргарет увидела меня, махнула рукой и улыбнулась.

— А я уж боялся…

— Прости, Тмитрий… Я не хотела… Пожалуйста…

Она чуть задыхалась, и концы галстука вздрагивали на ее груди.

— Ничего, еще девять минут. Мы успеем.

— Тогда давай побежим. — И Маргарет схватила меня за руку.

— Постой… А где же Морис? Нам надо…

— Надо успеть на поезд, — перебила Маргарет. — Морис не хотел… не мог поехать.

И мы побежали, держась за руки и смущенно переглядываясь.

Поезд терпеливо дожидался нас. Когда мы подбежали к зеленому вагону (все окна его были открыты, и в них виднелись лица разомлевших от духоты дачников), паровоз зашипел, как удав, и выбросил тугую струю пара. Мы забрались в тамбур, но так и не смогли пробиться в вагон, — он был битком набит.

— Ничего, — сказал я. — Постоим здесь. Только окно надо открыть.

Окно долго не хотело открываться, что-то там заело, и Маргарет стала мне помогать. Тут я поднажал, рама со скрипом поползла вниз, в лицо нам хлынул воздух теплого летнего вечера и крепкий запах тлеющего угля.

— Вот какая я сильная! — похвасталась Маргарет.

— Ага, — сказал я. — Но всё же дай мне твой портфель, И зачем он тебе понадобился?

Портфель оказался довольно тяжелым, и толстая его кожа топорщилась какими-то неровными выпуклостями.

— Коллекция минералов?

Мое предположение ужасно рассмешило Маргарет. Лишь вдоволь нахохотавшись, она сказала:

— Очень недогадливый человек. Я приготовила бутерброды и купила немного очень хороших яблок. Вот!

— Но тут же на целую роту… Ну да, понял, ты же рассчитывала на аппетит Мориса.

Маргарет посмотрела на меня искоса:

— Почему Морис? Я приготовила еду только для двоих.

Поезд дернулся раз, другой, Маргарет ткнулась носом мне в плечо, и наше сказочное путешествие началось.

Всю дорогу мы простояли у окна, притиснувшись друг к другу. Почти не разговаривали. Но в нашем молчании не было отчужденности, и я боялся спугнуть его каким-нибудь неловким словом, потому что Маргарет могла тогда отодвинуться и я бы перестал ощущать тепло ее плеча и вдыхать удивительный аромат тяжелых, отливающих бронзой волос, которые нет-нет да и щекотали мою щеку.

Вырвавшись из каменных ограждений и плотной сизой мглы города, поезд набирал скорость. Воздух стал прозрачным, и август проносился милю нас, голубой, зеленый, с осенними желтыми пятнами, густо-красный над частоколом темнеющего на горизонте леса.

На станции нас ждал начальник лагеря Миша, длинноногий парень в коротких штанах, с буйной шевелюрой, и звено пионеров, загорелых, в выглаженных белых рубашках, торжественных и безумно любопытных. Нечто вроде почетного караула.

Я сказал, что Маргарет Мак-Грегор принадлежит к числу организаторов пионерского движения в Шотландии.

Девочка с толстой русой косой вручила Маргарет пышный букет полевых цветов и, облизав пересохшие от волнения губы, попыталась сказать приветственное слово по-английски.

Ребята подталкивали ее умоляюще-требовательными взглядами: «Ну, не подкачай, ты же всегда получала «отлично» по английскому».

Миша досадливо пощелкивал пальцами, когда пионерка замолкала, безвозвратно потеряв какое-нибудь нужное слово.

Маргарет порывисто обняла девочку. Они были почти одного роста, в белых кофточках с красными пионерскими галстуками.

— Я рада, что приехала к вам, — сказала Маргарет, стараясь как можно лучше и яснее произносить русские слова. — Я уже научилась немного говорить по-русски, и мы обязательно поймем друг друга.

Ребята крикнули «ура» и тесным кольцом окружили Маргарет. Они пошли вперед, а Миша стал подробно рассказывать мне, как организован лагерь, как удалось ему получить разрешение поставить палатки, а в доме разместить только младших («Я, понимаешь ли, считаю, что лагерь без палаток вообще ничего не дает!») и какую общественно полезную работу они ведут.

А я прислушивался к голосу Маргарет, такому взволнованному и душевному, выбивавшемуся из звонких восклицаний и междометий окружившей ее пионерской свиты.

— Как раз попадем к ужину, — деловито говорил Миша. — Гречневая каша с мясом и компот. Неплохо? А потом зажжем костер. О чем вы будете рассказывать?

Я подумал, что проявил, пожалуй, излишний оптимизм, когда считал, что двести пионеров не помешают нашему с Маргарет уединению, и даже чуть загрустил. Но Миша оказался отличным парнем, из тех вожатых-энтузиастов, которые считают, что пионерская работа — самое важное в жизни. Мы с ним быстро нашли общий язык, и на время я забыл и о своей важной роли референта, ведающего вопросами агитации ИК КИМа, и даже… о Маргарет.

Я рассказывал Мише о лагере пионерского актива Выборгского района, начальником которого был три года назад, и мы дружно ругали заумных дяденек и тетенек, загнавших пионерию на дачки с санаторным режимом и тем самым лишивших их самого главного: веры в свои силы и романтики. Что же это за лагерь, если потолок и каменные стены отделяют вас от таинственных и тревожных шорохов ночи, пробиравшихся в ваше сердце сквозь тонкий, туго натянутый и поющий на ветру брезент палатки!

— Это отлично, что у вас тут палаточный лагерь, — говорил я. — Мне хотелось показать Маргарет именно такой. А то еще подумает, что мы воспитываем из пионеров белоручек и маменькиных сынков.

— Будь спокоен. У нас всё по-настоящему, так что лицом в грязь не ударим.

Предполагаемые пятнадцать минут пути по самой короткой тропинке растянулись этак минут на сорок, не меньше. Сумерки стали темно-лиловыми, я уже не различал фигур впереди идущих — только белые пятна, — сова бесшумно пронеслась над нашими головами, когда мы подошли к высокой каменной ограде и мальчишеский голос строго спросил пароль.

— Эдинбург, — негромко назвал Миша.

— Проходите.

— Только она из Глазго, — сказал я.

— Всё же Эдинбург — столица Шотландии, — возразил Миша.

Мы шли по широкой аллее, ступая по пятнам всё более сгущающихся теней и вдыхая запахи трав, нагретых за день, всё вверх и вверх. Но вот аллея оборвалась на крутом подъеме, и мы увидели полукружие темных безмолвных палаток, спускавшихся по холму, а в центре на самом верху двухэтажный дом с башенками и террасами, тоже неосвещенный и как бы впаянный в серо-лиловое вечернее небо.

— Уже ужинают. Пойдемте скорей, — сказал Миша, и ми пошли за ним на отдаленный стук множества ложек.

Столовая располагалась на открытом воздухе, под легким навесом, защищающим ее от дождя. За длинными узкими столами сидели пионеры и трудились над вкусно пахнущей кашей. Лампы-молнии, по две на каждый стол, разливали вокруг себя ровный желтоватый свет. Ночные мотыльки и бабочки суматошно бились о накалившиеся ламповые стекла.

— Ребята! — закричал Миша. — К нам приехала гостья из далекой Шотландии, товарищ Маргарет Мак-Грегор, и член Международного детского бюро Митя Муромцев.

Пионеры грянули «ура» и изо всех сил застучали ложками по алюминиевым мискам.

Нас посадили за стол, поставив полные до краев, дымящиеся миски с кашей и граненые стаканы с компотом.

А после ужина был костер. В самом центре лагеря высилась заранее приготовленная пирамидка хвороста.

— Пусть наш сегодняшний костер зажгут гости, — предложил Миша.

Кто-то из пионеров сунул в руки Маргарет пучок длинных и сухих лучинок. Я достал спички.

— Надо зажечь костер одной спичкой, — шепнул я Маргарет. — Как бы нам не осрамиться!

Мы присели на корточки, и я чиркнул спичку, ладонями обороняя робкий огонек.

— Давай сюда лучинки.

Сухие и тоненькие, они вспыхнули как порох; Маргарет подержала их несколько секунд наклоненными вниз и, когда они хорошенько разгорелись, сунула под низ пирамиды. Костер загорелся, и пламя его взметнулось толстой оранжевой струей прямо вверх.

— Хорошо, что нет ветра, — сказал я.

— Как хорошо, что мы сюда приехали!

— Ты довольна?

Маргарет счастливо рассмеялась.

— А ну, потише, ребята, — властно сказал Миша. — Сейчас беседу о международном детском коммунистическом движении проведет Митя Муромцев.

Это вовсе не входило в мои планы. Я собирался лишь сказать несколько слов о Маргарет. Но что тут поделаешь, когда на тебя выжидающе смотрят горящие интересом глаза, когда ты со всех сторон окружен этими глазами, и костер хорошо разгорелся, и такая наступила тишина, что слышно, как потрескивает скрючившаяся в огне маленькая березовая веточка.

И я стал говорить о кострах, которые загораются во всем мире, объединяя вокруг себя маленьких французов и маленьких норвежцев, немцев и англичан — самых смелых ребят в красных галстуках, давших торжественное обещание всю жизнь бороться за дело рабочего класса. И всё разгорающийся огонь нашего костра свидетельствовал о правде моих слов, и красные и желтые искорки вспыхивали в ребячьих глазах и в небе над нами.

А потом начала свой рассказ Маргарет. О мальчишках и девчонках рабочих окраин далекого большого города. О том, как они в дни всеобщей забастовки распространяли «Дейли уоркер» и листовки компартии, выполняли разные, порою опасные, поручения стачечных комитетов, выставляли свои пикеты и осуществляли связь. О ребятах, которые не имели двух-трех пенсов, чтобы приобрести лоскут красной материи для пионерского галстука, но были настоящими пионерами, прилагающими путь в красный Глазго завтрашнего дня.

Конечно, Маргарет нелегко было говорить по-русски. Ее мягкий грудной голос звенел и срывался от волнения, и мне даже показалось, что глаза ее блестят не от всполохов костра, а от слез. Но как слушали ее ребята! Затаив дыхание, подавшись вперед, точно готовые мгновенно вскочить на ноги и без оглядки мчаться туда, где нужно отважное пионерское сердце.

Потом Маргарет забросали вопросами. Ей даже пришлось рассказать о таинственном чудище, обитающем в глубоких водах озера Лох-Несс, и спеть старинную гельскую песню.

Ну, а ребята спели «Картошку» и «Взвейтесь кострами» и страшно вознегодовали, когда горн своим медным голосом потребовал: «Спать, спать! По палаткам!»

— Миша, можно посидеть еще немного?

— Правда, давайте побудем, пока костер не потухнет.

— Ну, пожалуйста, Миша! Ну разреши!

— Ребята, уже одиннадцать часов, а по распорядку мы ложимся в десять. Завтра тоже большой день, — уговаривал Миша и поглядывал на меня, ища поддержки.

— Таких интересных, как сегодня, уже не будет!

— Миша, ну пожалуйста…

— Ну Миша!

— Миша!.. Миша! Ми-ша!

— Вот что, братцы, — сказал я. — Подумайте и о Маргарет. Она устала.

— Зачем ты так говоришь, Тмитрий! — возмутилась Маргарет.

Она как раз обменивалась галстуками с длиннокосой девочкой, которая получала по-английски только «отлично». Кроме того, десятки рук протягивали ей записные книжки — по-видимому, все сто восемьдесят пионеров решили стать корреспондентами Маргарет.

— Давай не будем нарушать пионерскую дисциплину, — негромко сказал я Маргарет.

— О, дисциплину надо охранять! Я поняла. — И обратилась к ребятам: — Адреса вы будете давать мне завтра. А я — вам. Теперь нам всем нужно спать.

Вожатые стали заливать костер водой. Огонь с шипением сник, со всех сторон надвинулась и сомкнулась вокруг нас темнота, а на небе проступили яркие зеленоватые звезды.

Пионеры, построившись по звеньям, побежали к умывальникам.

— Комнаты для вас приготовлены, — сказал Миша. — Пойдемте, я покажу.

— А можно мне ночевать в палатке? — нерешительно попросила Маргарет.

— Конечно можно! — почему-то обрадовался Миша. — Я тебя устрою в палатку коллонтаевок. К Клаве. Это та, с которой ты поменялась галстуками.

И он закричал: «Клава! Клава, скорее сюда!» Зажег электрический фонарик и сделал им несколько зигзагов.

Из темноты вынырнула Клава:

— Я здесь, Миша.

— Маргарет будет ночевать в вашей палатке. Устрой ее, как…

Но Клава не дослушала. Схватила Маргарет за руки и закружила, приговаривая нараспев: «Ох, как чудесно! Прямо и сказать невозможно. Идем, идем к нам!» — И тут же уволокла Маргарет.

А я пошел с Мишей в дом, и он провел меня в просторную комнату, где стояли две кровати и изящный письменный стол красного дерева на ножках в виде дремлющих грифов. Только черная кожа на столе была совсем содрана, а вместо письменного прибора и всяких безделушек стояла клетка, прикрытая рубахой.

— Певчие дрозды, — пояснил Миша. — Ты ложись, а я еще обойду лагерь.

Я разделся, лег и погасил лампу. И тотчас же кто-то сердито фыркнул и застучал по паркету — топ, топ, топ… Пришлось зажечь спичку. Матерый еж пробирался к блюдечку, стоявшему под столом.

На всякий случай я поднял подушку, — а что, если там сибаритствует уж или медянка! По-видимому, эта комната была не только штабом лагеря, но и уголком живой природы. Но под подушкой никого не оказалось, а чавканье ежика, добравшегося до молока, меня не очень тревожило, и я заснул, не дождавшись возвращения Миши.

Разбудила меня веселая песня горна. В комнате было солнце. Кровать Миши пустовала. В клетке, освобожденной от ночного покрывала, лениво пощелкивали два жирных черных дрозда.

Я подбежал к окну. Возле мачты для государственного флага стояли два босоногих пионера в трусах и, задрав к небу блещущие раструбы горнов, играли побудку. Здорово трубили ребята! Не знаю, как для кого, а для меня утренняя песня пионерского горна звучит призывом к действию, влечет вперед и обещает интересный, полный неожиданностей день.

Переминаясь и чуть поеживаясь от утренней свежести, горнисты взывали к небу и солнцу. Пусть небо будет сегодня синим и чистым! Солнце — сияй изо всех сил! Ребята, довольно спать! Самые распрекрасные сны ни черта не стоят по сравнению с тем, что вы сможете увидеть, изучить и сделать сегодня! Вставайте же, лентяи, и вы не пожалеете об этом!

Я быстро оделся, помылся и выбежал из дома. Потом мы с Маргарет стояли вместе с Мишей под мачтой и, застыв в салюте, следили, как медленно карабкается по скользкой мачте темный матерчатый комок и как он, добравшись до самого верха, разглаживается и на мгновение беспомощно повисает и вдруг раскрывается и трепещет на ветру, как алое крыло невиданной птицы.

После завтрака и распределения нарядов я предложил Маргарет удрать хотя бы на часок. Она не возражала, и мы, кое-как оторвавшись от Миши, в котором единоборствовали гостеприимство и обязанности начальника лагеря, занятого выше головы, отправились на прогулку.

— Вот что, ребята, — кричал нам вслед Миша, — вы идите на речку! Она у нас хоть и узенькая, но купаться можно. Жаль, что я не могу с вами. А впрочем… — Миша задумался, а я мысленно послал его к чертовой бабушке. Совсем ты недогадливый, начальник пионерского лагеря!

— Пойдем, Миша, пойдем, — сказала Маргарет и остановилась, поджидая эту каланчу в трусах и розовой майке.

— Да ему же некогда, — пробовал возражать я.

— Миша! — завопил крепыш мальчишка, появившийся как из-под земли. — Это что же получается? Моему звену за продуктами ехать, а коллонтаевки Вороного не отдают, им вода для поливки понадобилась.

— Какая еще вода? А где Клава? — И, оглянувшись на нас, резанул себя ладонью по горлу: — Вот! Вы уж как-нибудь одни. Может, потом прибегу.

И мы пошли одни.

За домом белая лестница с балюстрадой и четырьмя пролетами круто падала вниз, к маленькому прудочку, окруженному плакучими ивами. На склоне обрыва дубы-великаны с почти синей листвою перемежались с кудрявыми кленами и ничем не примечательной ольхой. И сквозь узорчатую зелень деревьев поблескивала речная гладь, полосатая, как змея, — коричневато-зеленая полоса, потом серо-голубая, цвета утреннего неба, и опять зеленая, отражающая крону и ствол дерева, вросшего в берег.

За рекой луга расстилались до самого леса, и с холма казалось, что до него рукой подать, — надо лишь хорошенько разбежаться и прыгнуть. За этим близким лесом начинался другой, а затем третий, и лесные валы накатывались на самый горизонт, сначала многоцветно-зеленые, потом просто темно-зеленые и, наконец, почти черные, с сизо-голубым отливом на гребне.

— Давай выкупаемся, — предложил я. Маргарет замотала головой:

— Я не приготовлена. Не взяла костюм. Но ты купайся.

Мы сбежали по лестнице, постояли у пруда, настолько заросшего ряской, что он казался изумрудной лужайкой, и, толкнув маленькую, ворчливую калитку, проникли в царство густой и еще влажной от росы травы.

Маргарет сбросила сандалии и, размахивая ими, побежала к реке. Я догнал ее возле самого берега, схватил за плечи и повернул к себе:

— Ты здо́рово бегаешь!

Маргарет сбросила со лба густую прядь волос:

— Пожалуйста, пусти… Как мне хорошо здесь!

— Значит, ты довольна, что мы сюда приехали?

— Я очень довольна. А ты?

— Угу, — буркнул я поспешно, так как не мог больше выдержать ее открытого ласкового взгляда. — Ну, попробуем, какова здесь водица!

Разделся, пробежал по траве, затем по уже теплому песочку, и сразу — бултых! Вода обожгла ступни, колени, живот. Я ухнул и нырнул. Выплыл и, чтобы разогреться, стал выбрасывать вперед руки, поворачиваясь при каждом гребке.

— Хорошая вода! — заорал я, подплывая к противоположному берегу.

— Я тоже хочу, — не выдержала Маргарет. — Отвернись, пожалуйста.

Нащупав ногами дно, я встал, повернувшись к Маргарет спиной:

— Не бойся, я не смотрю.

И вот уже легкий всплеск, восхищенное восклицание, и Маргарет плывет в мою сторону.

— Эх, да ты же классно плаваешь, Маргарет!

— Я выросла на реке. Только Клайд темный и вода не очень хорошо пахнет.

Мы плавали наперегонки, плескались, хлестко ударяя по поверхности воды ладонями, и отдыхали, лежа на спине и полузакрыв глаза под горячими лучами солнца.

Накупавшись вволю, выбежали на берег и блаженно растянулись на траве, густой и мягкой. Голубые штанишки и лифчик Маргарет потемнели и прилипли к телу. Она лежала совсем близко, закинув руки за голову и вытянув в струнку длинные стройные ноги. И опять я боялся сказать что-нибудь такое, что могло бы вспугнуть доверие Маргарет ко мне, — мы были одни на берегу, совсем одни, и только что купались вдвоем в маленькой, задорно журчащей речушке, и капли одной и той же воды высыхали сейчас на моем и на ее теле. И смотреть-то мне на Маргарет было страшновато. А вдруг всё это привиделось мне во сне! Я отвернулся и положил щеку на ладонь.

Большая бронзовая стрекоза доверчиво села мне на плечо, и я осторожно взял ее за жесткие, как пергамент, крылья и поднес к голове Маргарет:

— Смотри! Совсем как твои волосы.

— Пожалуйста, не надо. Сомнешь ей крылья.

Я выпустил стрекозу, и она, посверкивая на солнце, полетела вдоль берега.

— Почему ты молчишь всё время, Тмитрий?

— Я думаю.

— Это большая тайна?

— Нет. Я думаю, что́ будет, когда ты уедешь.

Маргарет попробовала улыбнуться:

— Эта река будет продолжать бежать, и ты будешь купаться с какой-нибудь девушкой… И, может быть, поймаешь для нее другую стрекозу.

— Ну, это как сказать!.. А ты?

— Я буду работать. Много работать для нашей революции. И, наверное, вспоминать этот день.

Защемило сердце. Я приподнялся на локтях:

— Маргарет!

— Что? Почему ты не хочешь говорить — Маджи? Не нравится так?

— Маджи, — шепотом сказал я. И еще: — Маджи, Маджи!

— А как будет по-русски маленькая Маргарет?

— Рита. Можно — Марго. Но Маджи гораздо лучше. Милая Маджи!

— Я — милая для тебя?

— Очень! — И я коснулся кончиками пальцев ее плеча, чуть порозовевшего на солнце.

Маргарет вздрогнула. По лицу ее пробежала тень.

— Пойдем, Митья. Мы провели здесь много времени. Теперь не смотри на меня, Митья.

Она быстро оделась, и мы пошли через луг. Я всё же не удержался и спросил:

— Почему не приехал Морис? Вы поссорились?

— Тебе жалко, что он не приехал? — в свою очередь спросила Маргарет.

— Как бы не так! — воскликнул я. — Мне он знаешь как надоел, твой Морис. Он такой занудливый, что от него молоко киснет.

— Я это не поняла.

— Ну, в общем, очень скучный. Понимаешь?

— Друга нужно брать со всем, что у него есть. Хорошее, плохое, скучное. Иногда это очень трудно.

— Ты очень с ним дружишь? — ревниво спросил я.

Маргарет промолчала. Запела какую-то песенку, оборвала ее на полуслове и вдруг крикнула:

— Теперь побежим!

Мы промчались по лугу, ворвались в жалобно скрипнувшую калитку, обежали с левой стороны пруд и, запыхавшиеся, остановились под большим кленом, что стоял на часах возле лестницы. Сразу стало зелено и прохладно, и я прислонился спиной к толстому и гладкому стволу. Маджи была рядом и смотрела на меня широко открытыми, сейчас ярко-коричневыми глазами. Мне показалось, что ее взгляд о чем-то спрашивает. Я обнял ее и услышал, как торопливо и сильно бьется ее сердце, — должно быть, от быстрого бега. Я наклонился, а она всё продолжала смотреть на меня.

— Маджи…

Теперь я слышал только свое сердце. Оно гулко билось в груди, в горле, в висках. И уж не знаю, как это получилось, но только я поцеловал ее в губы, и еще раз, и потом в ухо, потому что она вдруг резко повернула голову.

— Не надо… Пожалуйста, не надо… Пусти.

Я тотчас же разжал руки, но не удержался и зло бросил:

— Опять Морис!

Она покачала головой:

— О, ты не можешь всё понять. Я сама очень виновата.

— В чем ты виновата?

— Не надо… Не надо говорить… — В голосе и глазах Маргарет были слезы.

Я махнул рукой:

— Ладно, пошли.

Мы медленно поднимались по лестнице, совсем рядом, иногда касаясь друг друга плечом, локтем, бедром, но каждый сам по себе.

— Куда же вы пропали? — возбужденно кричал Миша, стоя на верхней площадке лестницы и размахивая полевым биноклем. — Приехали ребята из Хамовнического и Московского бюро. Очень хотят с вами встретиться.

— Не обошлось, значит, без начальства, — сказал я.

— И не говори, — сказал Миша. — Подавай им представителей КИМа, и никаких гвоздей! Я говорю — купаться пошли. А они претензии предъявляют, почему одних отпустил.

Тут как раз и появилось начальство: два парня в шевиотовых пиджаках и толстоногая, крепкая, как гриб-боровик, девчушка.

— Это ты Муромцев?

— Я Муромцев.

— Будем знакомы. Я — Лиза, зампредседателя Московского бюро. — Она сверху вниз рванула мне руку, точно намереваясь вывихнуть ее в плече, и сообщила, что ответственна за все мероприятия по интернациональной связи.

— Я давно хотела с тобой поговорить, — тараторила она, ухватив меня за локоть и устремляясь к дому. — Да знаешь как некогда… Давай посидим на террасе и обсудим план мероприятий… Вы, надеюсь, до вечера не уедете?

А парни из районного бюро с двух сторон подступили к Маргарет, осторожно взяли ее под локотки и увели в неизвестном направлении. Может, оно так-то и лучше! Мне трудно было бы остаться сейчас с глазу на глаз с Маргарет и говорить о вещах посторонних и незначительных. Уж лучше подробно обсудить весь план интернациональной связи, который вытащила из своего портфельчика толстоногая и напористая Лиза.

И так получилось, что Лиза целый день не отходила от меня ни на шаг, а у Маргарет вместо одной тени стало три, — шевиотовые пиджаки следовали за ней как завороженные.

Провожать нас отправился весь лагерь. Шли мы на этот раз не по лесным и луговым тропинкам, а по проселочной дороге, под дробь четырех барабанов и воинственный коллективный клич: «Раз, два, три! Пионеры — мы. Мы фашистов не боимся, пойдем на штыки».

Я так и не смог пробиться к Маргарет сквозь сгущавшуюся тьму. Она шла где-то впереди, и два парня из Хамовнического бюро пионеров освещали ей путь вспышками электрических фонариков, а я плелся сзади, и на руке моей висела Лиза, тяжелая и ненужная, как чугунное ядро.

НЕ НА ШТЫКАХ

За несколько дней до открытия VI конгресса Коммунистического Интернационала на нашем этаже появился человек, которого я раньше никогда не встречал.

Он зашел и в агитпроп, поговорил с Лейбрандтом по-немецки, на отличном французском перебросился несколькими фразами с оказавшимся тут же Франсуа Бийю, в коридоре, встретившись с Колей Фокиным, хлопнул его по плечу и осведомился по-русски:

— Ну, как ты жив, Николай? И что есть нового за Великой китайской стеной?

Солидный, всегда очень серьезный, Фокин необычайно оживился, крепко тряхнул протянутую ему руку и, в свою очередь, спросил:

— А ты-то как, Федя? Давненько, давненько… Забурел, брат! Совсем позабыл своих комсомольцев.

Очкастый лысеющий Фокин в темно-коричневой толстовке с карманами, до того набитыми бумагами, что они казались тугими мешочками, прикрепленными к сукну, мало походил на «позабытого комсомольца». Но тот, кого он назвал Федей, — высокий, сухощавый человек с большими светлыми глазами и щегольскими каштановыми усиками на до красноты загорелом лице, — должно быть, видел Фокина не совсем таким, каким видел его я.

— Да, — сказал он с едва слышным вздохом. — Прошло мое комсомольское время. И уже не так много осталось старых друзей в этом коридоре.

Его взгляд мимолетно скользнул по мне, а вслед за ним посмотрел на меня и Фокин.

— Поди-ка сюда, Дмитрий, — позвал он, — и познакомься с «русским немцем». Вот она, наша смена, Федя.

— Здравствуй, смена, — приветливо сказал так странно названный человек. Он очень четко и почти правильно произносил русские слова. У него была сильная рука и настоящее мужское пожатие. — Меня зовут Курелла.

— Здравствуй, товарищ Курелла, — пробормотал я, почему-то робея перед этим стройным, по-европейски одетым человеком, о котором я так много слышал и от Тарханова, и от Шацкина, и от других наших старейших. О немецком парне, приехавшем в Москву из Мюнхена, очень скоро ставшем совсем своим среди комсомольской братии, «русском немце» Феде Циглере — Курелла, который, выполняя поручение Владимира Ильича, стал одним из организаторов КИМа. — Я так много о тебе слышал!

— Так, значит, меня еще не забыли! — воскликнул Курелла. — Это, знаешь ли, весьма радостно, что юные деятели КИМа помнят древних стариков.

— Мне часто рассказывал про тебя Оскар, — торопливо говорил я. — И если бы у тебя нашлось время… Мне бы так хотелось поговорить с тобой. О многом… О том, как вы когда-то организовывали КИМ…

— Ну, думаю, что это не безнадежно. Ты просто подойдешь ко мне в одном из перерывов, мы уединимся, и я постараюсь удовлетворить твою любознательность. Подходит?

— Подходит. Конечно, подходит. Обязательно найду тебя, — радостно сказал я и пожал руку Курелла.

Конгресс открывался 17 июля 1928 года в Колонном зале Дома Союзов.

Оставалось только два дня, а я всё еще не знал, попаду или нет на конгресс, ну и, конечно, отчаянно волновался. Уже было известно, что кроме Хитарова, Мильчакова и Григорьева, включенных с правом решающего голоса в состав делегатов от ВКП(б), КИМ получил еще тридцать делегатских билетов с правом решающего голоса, несколько с совещательным и много гостевых. Ведь Коммунистический Интернационал Молодежи по количеству членов был второй после ВКП(б) секцией Коминтерна.

Уже получили делегатские билеты на плотной глянцевой бумаге руководители агитпропа Роберт Лейбрандт и Фриц Геминдер.

Постоянный гостевой билет был вручен и Маргарет. Она мне его показала, — не такой, конечно, красивый, как делегатский, но тоже с фотографией. Юнгштурмовка, чуть раскрытая на груди, белый воротничок блузки, сияющий взгляд и тугая прядь темных волос на лбу.

— Подари мне такую фотографию, Маджи, — взмолился я.

Маргарет вложила билет в записную книжку и тщательно застегнула карман юнгштурмовки.

— Такой у меня больше нет. И потом, как это говорится… Я же никуда не ушла, Тмитрий. — Но, взглянув на мое огорченное лицо, едва заметно усмехнулась: — Может, я тебе подарю другую. Лучше.

Маргарет страшно гордилась, что получила право присутствовать на всех заседаниях конгресса, и я был за нее очень рад. Оказывается, за Маргарет хлопотали приехавшие английские товарищи Белл, Мерфи, Рэст. Все они знали не только Мак-Грегора — отца Маргарет, но и ее. «Одна из самых боевых активисток нашего комсомола», — сказал Рэст, зайдя к нам в агитпроп и застав там Маргарет. Она протянула ему обе руки и сказала по-русски: «Здравствуй, Бил. Видишь, я уже совсем москвичка».

Бил — крупный, розовощекий парень, с короткой массивной трубкой в зубах, — осторожно сжал руки Маргарет своими широкими ладонями и буркнул: «Олл райт, Маджи, но только все парни и девушки Глазго скучают без тебя». И вот тут-то я и понял, что Маджи уедет, может быть, очень скоро, и позавидовал Расту, который всё же сможет иногда ее видеть, потому что до Глазго куда ближе от Лондона, нежели от Москвы.

— Ты уже получил это? — спросила Маргарет и дотронулась пальцем до кармашка юнгштурмовки. — Я тоже хотела бы посмотреть, какой ты вышел.

— Наверное, у фотографа сломался аппарат, — пошутил я.

— Не понимаю, — сказала Маргарет. — Я видала у него несколько аппаратов.

— Слушай, Сам, — не выдержал я, — может, они о нас забыли? Может, к Хитарову надо обратиться?

Черня лениво пожал плечами:

— Еще два дня. Зря волнуешься. В списках мы с тобой фигурируем, это я точно знаю.

По-видимому, мы действительно фигурировали в каких-то там списках, потому что в агитпроп зашел секретарь русской делегации Ваня Борецкий и сообщил, что мы оба, то есть Черня и я, поступаем в распоряжение товарища Коганицкого — управделами исполкома.

— Идите-ка, хлопцы, прямо сейчас, — сказал Борецкий, — а то старик жалуется; такая, говорит, у них запарка, что ни охнуть, ни вздохнуть. У тебя, Фриц, нет возражений?

Геминдер только приподнял свои узенькие плечи и мотнул головой.

— Тогда пошли, Сам! — воскликнул я.

Черня ухмыльнулся:

— Шея по хомуту соскучилась! Не беспокойся, Коганицкий обратает, он на это дело мастак. — И неторопливо встал, одернул пиджак и провел гребешком по своей роскошной синей гриве.

— А-а-а, молодые товарищи! — радостно приветствовал нас Коганицкий и даже потер свои маленькие красные руки. — Очень рассчитываем на вашу кипучую энергию и комсомольский задор. Тебя, Черня, мы прикрепляем к чехословакам. Немедленно свяжись с товарищем Илеком; будешь при нем вроде адъютанта.

— Знаю. Мне Илек уже говорил, — ответил Черня, ослепительно улыбаясь.

— Вот, вот… Значит, и не будем толочь воду в ступе. Действуй. А тебе, Муромцев, другое поручение будет. По культобслуживанию делегатов. Посещение театров, кино, всяких там концертов. Чтобы товарищи не скучали. Сейчас мы тебе бумагу выдадим, и двигай прямо в Главискусство. Договорились?

Я не успел сказать «да», как он уже схватился правой рукой за телефонную трубку, перебросил ее в левую и скомандовал:

— Слушай, Богульник, «БСА» с кареткой на всё время конгресса поступает в распоряжение товарища Муромцева. Подавать по его вызову.

— А как же с билетом? — спросил я.

— Служебный, с правом проходить всюду. — И Коганицкий повернулся ко мне спиной.

— Да где же он? — завопил я.

Кивелевич, сидевший напротив, поманил меня пальцем:

— Иди-ка сюда. Ну что ты панику наводишь! Получай свой билет.

Я расписался в какой-то тетради и получил билет с печатью и факсимиле Пятницкого и фотокарточкой. Оказывается, у них был изрядный запас моих фотографий.

Два дня проскочили со скоростью шестидесяти километров в час.

Наркомпрос. Большой театр. МХАТ. Камерный. Семперантэ. Цирк… Я возвращался в Коминтерн запыленным, с головой, трещавшей, как мотор моего мотоцикла, и с карманами, набитыми билетами и контрамарками. Директора театров оказались самыми любезными людьми на свете: только ложи бенуара и партер не дальше десятого ряда.

Руководители делегаций товарищи Семар, Тельман, Илек, Белл, Фостер, Чильбум и другие неторопливо и серьезно обсуждали со мной предстоящее посещение театров. Почти все хотели посмотреть в Большом «Красный, мак» с Екатериной Гельцер, «Бронепоезд» в МХАТе, «Интервенцию» у вахтанговцев и «Мандат» у Мейерхольда.

Я пытался доказать, что сто́ит послушать Нежданову и Козловского в «Лоэнгрине», что «У врат царства» — классика и что «Горе уму» уж очень здо́рово закручено. Ведь билеты и контрамарки надо было распределить с таким расчетом, чтобы обслужить всех делегатов. А их было пятьсот тридцать два!

— Угощай Вагнером другие делегации, югенд, — сказал Тельман, — а я Вагнером сыт по горло, — И он стал насвистывать траурный марш из «Гибели богов». — А теперь расчет с благодарной публикой. — Снял свой синий картуз и, держа его за козырек, протянул мне: — Клади сюда, югенд, билеты на «Красный мак». И не скупись!

Что мне оставалось делать? Ладно, Тао-Хоа будет танцевать для немецких товарищей.

В «Большом Париже», где жили многие делегаты и куда переместились подготовительные комиссии конгресса, несколько раз сталкивался с Черней. Он в новом костюме шоколадного цвета, чертовски элегантный и обворожительный, всегда был окружен деловитыми и чрезвычайно доброжелательными чехами.

По дружбе я достал для его подопечных десять билетов на «Бронепоезд»; в роли Вершинина сам Василий Иванович Качалов.

Сам довольно хмыкнул и потрепал меня по плечу:

— Ну как, сивка-бурка, тянешь воз развлечений? Не надорвался?

— Ты не очень-то, — сказал я, — а то вот отберу билеты и поминай как звали Качалова.

Уже к пяти часам семнадцатого июля Охотный ряд стал заполняться москвичами.

Белоколонный фасад Дома Союзов алел кумачом лозунгов и приветствий. «Да здравствует VI конгресс Коммунистического Интернационала!», «Да здравствует Всемирная пролетарская революция!». По-русски, по-немецки, по-английски и по-французски. Белые китайские иероглифы. Тончайшая вязь арабского письма…

Несколько милиционеров в белых нитяных перчатках уговаривали москвичей не занимать тротуар возле Дома Союзов, — надо же оставить проход для делегатов.

А когда они пошли — от «Большого Парижа» до Дома Союзов буквально два шага, — представители красной столицы выстроились шпалерами, и руки, сжимающие кепки, руки, стиснутые в кулаки, руки с приветливо раскрытыми ладонями поднялись над головами, и слова любви, братства и солидарности падали к ногам делегатов, точно цветы.

А они шли, взволнованные и счастливые, некоторые — обнявшись друг с другом или под руку; чехи и индусы, французы и алжирцы, немцы и мексиканцы, американцы и негры — представители пятидесяти восьми коммунистических партий, прибывшие в Москву из всех уголков земли.

А они шли, медленно, торжественно, и в ответ на приветствия москвичей тоже сдергивали со своих голов кепки и береты или вскидывали к плечу правую руку с крепко сжатым кулаком. «Рот Фронт!», «Салю!», «Салюд!», «Наздар!». И еще восклицания на совсем неведомых языках, — ну кто знает, как прозвучит слово привета на урду или по-исландски!

А они шли, бойцы, командиры и комиссары великой интернациональной армии коммунистов, Клара Цеткин и Эмбер Дро, Сен Катаяма и Василь Коларов, Марсель Кашен и Торез, Тельман и Сикандер Сур, Эрколи и Фостер, и жители Москвы называли их имена.

К Дому Союзов стали подъезжать машины: длиннорылые «штееры», видавшие виды «фиаты», черные «рено» с радиаторами, напоминающими клюв пингвина.

Вот вышел из машины Луначарский. В шляпе и легком светлом костюме. Закатные лучи солнца застряли в линзах его пенсне, и он показался мне огненноглазым.

Мануильский дымил кривой, как ятаган, трубкой.

Взметнулась рыжая ассирийская борода Лозовского.

Прошел суровый, сгорбленный Скрыпник.

Лучшие сыны ВКП(б), избранные на конгресс, вливались в толпу делегатов, медленно приближавшихся к главному подъезду Дома Союзов.

Вот прошли и наши комсомольские вожди: два Саши — Мильчаков и Косарев, Хитаров, Вартанян и еще один Саша — Григорьев. Кто-то призывно махнул мне рукой: «Идем-ка займем места получше». Но я стоял неподвижно, ну точь-в-точь как тот соляной столб, в который бог превратил любопытную жену Лота, и жадно пялил глаза на эти пиджаки, куртки, блузы, проплывающие мимо, и всматривался в лица их обладателей, чтобы не забыть, никогда не забыть эти голубые, серые, карие, зеленоватые глаза, эти лбы, лысеющие, изборожденные морщинами, ясные и нахмуренные, эти улыбки, доверчивые и радостные, делавшие все лица такими молодыми.

Они шли. И казалось, что если прислушаться к неравномерному топоту их каблуков и шарканью подошв по остывающему асфальту, то явственно услышишь прерывистый звон кандалов и сухой лязг наручников, — сколько раз вели их по каторжным дорогам Сибири и Кайены, сколько раз подводили их к глухим, тяжелым и похожим друг на друга, как близнецы, тюремным дверям всех стран мира. Шлиссельбургская крепость и Моабит, «Кресты» и Сантэ, Лукьяновская тюрьма и Синг-Синг… Крысиные клетки нанкинской военной тюрьмы, каменные гробы Петропавловки, вонючие ямы сайгонского застенка… Тяжело захлопывались многопудовые двери, деловито грохотали засовы, скрежетали дважды поворачиваемые ключи. А они, эти в общем обыкновенные люди, уж во всяком случае не Самсоны и не Ильи Муромцы, наперекор физическим законам проникали сквозь камень и железо, распахивали двери своих узилищ, преодолевали неприступную крутизну стен и, словно владея шапкой-невидимкой, вдруг оказывались за тысячи верст от своих тюрем, и именно там, где их нетерпеливо ждали.

…Милиционер давно уже поглядывал на меня с явным неодобрением. И вот не выдержал, подошел, прикоснулся двумя толстыми белыми пальцами к козырьку и внушительно заметил:

— Стоите наперекор предусмотренному движению, гражданин. А желательно смотреть — сойдите с тротуара. — Помолчал и резко потребовал: — А ну, предъяви документы, парень. Кто ты такой есть вообще?

Я показал ему свой служебный билет, и милиционер, брякнув каблуками, приложил к козырьку уже не два согнутых пальца, а всю ладонь в белоснежной нитяной перчатке.

…Да, всегда там, где их ждали. Баррикады Красной Пресни и Веддинга, мосты, соединяющие Буду с Пештом в дни, когда Бела Кун направил к Ленину товарища Тибора Самуэли. Узкие улочки Чапея и Нантао. Предместье Парижа — Сен-Дени. Да мало ли где еще! А теперь они собрались в Москве. Для многих тоже не простое дело сюда добраться!

Меня вновь кто-то окликнул:

— Чего ты ждешь? Скоро начнут!

Я взглянул на часы. И в самом деле, пора, так можно и опоздать, дорогой товарищ!

Как это всё было здо́рово и интересно! Под аплодисменты всего зала поднялись на сцену Клара Цеткин, Сен Катаяма, Тельман, Семар, Кашен, Мануильский, Пятницкий, Лозовский, ну и наши кимовцы Хитаров и Шюллер. Когда откуда-то сбоку последним вышел Сталин, в сером френче и таких же брюках, чуть напущенных на мягкие сапоги, невысокий, с темными жесткими волосами, стоявшими ежиком над желтоватой полоской лба, с отчужденным и замкнутым выражением лица, делегаты конгресса поднялись со своих мест и запели «Интернационал».

Это удивительно, когда рядом с тобой поют и англичанин, и индус, и швейцарец; поет каждый на своем языке, но одни и те же слова: «Это есть наш последний и решительный бой».

Конгресс приветствовали пролетарии Москвы, Питера, всего Советского Союза, всей Земли, и конгресс устами своих вождей и ветеранов отвечал на эти приветствия.

Вот на трибуну поднимается красноармеец Митроков. И первые же его слова: «Разрешите мне от всего Московского гарнизона передать вам…» — потонули в криках «ура» и в возгласах «Да здравствует Красная Армия!»

Потрясенный и безмерно взволнованный, заканчивая свою речь, он сказал: «Мы воевать не хотим, нам не нужны пушки и танки, нам нужны плуги и трактора. Но в силу необходимости мы должны готовиться, и мы готовимся к обороне. И если час настанет, то детище Союза, дитя, порожденное рабочей революцией, рабоче-крестьянская Красная Армия, свою мать не даст в обиду…»

Делегаты вскакивали со своих мест и по проходам устремлялись к сцене. Аплодировали. Вновь кричали «ура!». Из президиума грянул могучий бас Тельмана: «Wacht auf, Verdammte dieser Erde…», делегаты конгресса вновь подхватили «Интернационал».

Красноармеец сошел с трибуны и, вытянувшись, как струна, стоял теперь на авансцене, — Часовой Международной пролетарской революции.

Чтобы ответить на приветствия конгрессу, слово взял Марсель Кашен — один из старейших коммунистов Франции.

Невысокий, худощавый, с седеющими усами, он взошел, нет, скорее взбежал на трибуну. Его высокий сильный голос креп с каждым новым словом.

— Мы скажем солдату Красной Армии, — говорил Кашен, — что голос его, прозвучавший здесь, будет подхвачен и разнесен во все концы мира делегатами, здесь присутствующими; мы скажем, что слова этого молодого простого рабочего — солдата покрывают речи всех генералов, всех маршалов, всех дипломатов и прочих слуг мирового империализма.

Молодой красноармеец, бледный, напряженный, всё еще стоял возле трибуны и не спускал глаз с Кашена. Он не понимал по-французски, но каждое слово друга и соратника Лафарга и Жореса своей страстной тональностью жгло его сердце… Он уже отдал рапорт от имени всей Красной Армии конгрессу и теперь слушал ответ.

— Он сказал, что является солдатом не только советской Красной Армии, — продолжал Кашен, — но и международной красной армии и международного пролетариата; пусть же он знает, что слова его глубоко проникнут в сердца всех пролетариев мира, которые его услышат.

Кашен сошел с трибуны и широко раскрыл объятия. Красноармеец шагнул к нему, они обнялись и расцеловались.

У меня на глазах выступили слезы. И я их не стыдился. Плакали многие делегаты.

С приветствиями выступили и представитель Китайской коммунистической партии Ли Куан, и старый Сен Катаяма, и товарищ Ласерда от имени всех делегаций Южной Америки, и Сикандер Сур, и рабочий негр из Соединенных Штатов Уайтмен.

И каждый из них, рассказывая о жизни и борьбе своего народа, с любовью и восхищением произносил слова, звучащие неистребимой надеждой: «Ленин», «Советский Союз», «Москва», и призывал к защите колыбели социализма — СССР — от международного империализма.

Вот с трибуны загудел голос Эрнста Тельмана. Он приветствовал конгресс от имени коммунистических партий Европы. Голос его как колокол. Как у Владимира Маяковского. Стоит, обхватив пальцами края трибуны, подавшись чуть вперед. Он — корабль, идущий навстречу буре. Широченная грудь, крутые плечи. Такого не собьешь, не сдвинешь. Прочно стоит на земле гамбургский рабочий товарищ Тельман, а за ним, как за пролетарским командармом, сотни тысяч немецких коммунистов, комсомольцев, красных фронтовиков, юнгштурмовцев, членов профсоюзов и «Роте Гильф» — Красной помощи… Ого, какая армия!

— Секции Коминтерна, — говорит Тельман, — должны быть готовы к тому, чтобы мобилизовать большие революционные силы в тот момент, когда буржуазия захочет толкнуть массы на мировую войну. Мобилизовать и под лозунгами Ленина выступить для защиты СССР и борьбы за мировой социализм!

Я тут же решил, что обязательно поговорю с Тельманом и, может быть, попробую написать о нем статью для «Комсомольской правды».

Грозным предупреждением всем господам капиталистам звучали заключительные слова воззвания VI конгресса к трудящимся СССР:

«На больших заводах, на транспорте, на военных кораблях и в армиях ваших капиталистических противников тысячи и тысячи пролетариев и крестьян будут защищать Красное знамя Советского Союза, знамя международного пролетариата. Мы будем бороться за свое социалистическое отечество. Мы будем бороться за превращение преступной войны против СССР в войну против эксплуататоров во имя победы мировой революции».

Воззвание прочитал генеральный секретарь Французской коммунистической партии Пьер Семар.

…Присутствуя на заседаниях, я не мог отделаться от впечатления, будто стою перед всем земным шаром, который непостижимым образом уместился в Колонном зале и медленно-медленно вращается вокруг своей оси. То был поистине титанический глобус. На его сферической поверхности отчетливо выступали не только синие пространства морей и океанов и знакомые, в причудливой кружевной кромке, очертания материков и островов, но и границы государств, штатов; рельефные планы столиц, крупных промышленных центров и маленьких рабочих поселков, рощи кокосовых пальм и каучуконосов, рисовые поля и табачные плантации…

И везде и всюду, в самых забытых богом уголках земного шара, люди с белой, желтой, красной и черной кожей вели явную или скрытую, организованную или стихийную борьбу за хлеб и работу, за человеческое достоинство, за будущее своих детей.

По всему миру растекалась раскаленная лава классовых битв.

Я узнал и о положении в Китае после кровавого подавления кантонского восстания, и о надеждах и чаяниях масс маленького Никарагуа.

Я узнал о мощной стачечной борьбе германского пролетариата и о первых шагах молодой компартии Индонезии.

Рихард Шюллер подробно доложил конгрессу о положении в КИМе, а товарищ Лозовский рассказал о деятельности Красного интернационала профсоюзов.

Из всего пестрого калейдоскопа фактов и данных конгрессу предстояло извлечь основные тенденции и на основании этих тенденций определить главную тактическую линию для всех коммунистических партий мира, всего международного революционного движения.

И я отчетливо понял, что идеи всемирной социалистической революции не приносятся на штыках иностранной, пусть и нашей, Красной, армии.

Вооруженные миссионеры! Это о них с ненавистью и презрением говорили делегаты Индии и Южной Африки, Бразилии и Западной Украины, Китая и Индонезии. Это они принесли в колониальные и полуколониальные страны на штыках, выкованных на заводах Англии, Соединенных Штатов, Франции, Японии, Голландии, тот социальный строй, в котором нуждались картели и тресты монополистического капитала.

Нет ничего проще валить с больной головы на здоровую, орать на всех перекрестках о «красной опасности», «руке Москвы», о завоевании всего, мира Кремлем и в то же время посылать целые армии для подавления свободолюбия чужих народов, расстреливать из скорострельных пушек и давить танками портовиков Шанхая или текстильщиков Бомбея.

Всемирная революция готовится трудящимися каждой капиталистической страны. Исподволь. Постепенно, с учетом собственных условий и конкретных возможностей.

А пока что Советский Союз — одно-единственное государство, где власть принадлежит рабочим и крестьянам. И потому-то вопрос об угрозе войны, об опасности вооруженного нападения империалистов на СССР находится в центре внимания Всемирного конгресса.

Я не мог посещать все заседания. Ведь предполагалось, что VI конгресс закончит свою работу не ранее сентября. Целых полтора месяца! И сразу же, в том же Колонном зале, должен открыться наш конгресс — V конгресс Коммунистического Интернационала Молодежи.

Правда, многие вожаки зарубежного комсомола, избранные делегатами на конгресс Коминтерна, уже находились в Москве, жили в «Люксе» и «Большом Париже».

Я уже познакомился с Билом Рэстом, Конрадом Бленкле, Эмилем Хршлем и многими другими. Но приезжали всё новые и новые товарищи. Надо было встречаться с ними, просматривать привезенные материалы и выискивать данные, необходимые Лейбрандту для предстоящего его доклада «Методы нашей агитации и пропаганды».

Черня, тот умел отлынивать от новых заданий, ссылаясь на свою исключительную загруженность по обслуживанию чехословацкой делегации. Фриц Геминдер запускал пальцы в свою пушистую рыжеватую шевелюру и стонал: «Ты должен помнить, товарищ Черня, что работаешь в агитпропе. Я не могу всё делать за вас, не могу, не могу! Я тоже человек, а не чапековский робот». Черня обворожительно улыбался: «Я был бы рад, но Илек… Илек не отпускает меня ни на шаг. Может быть, если ты поговоришь с ним…» Сам отлично знал, что Геминдер не захочет портить отношения с чехословацкой делегацией и, следовательно, не станет надоедать Илеку. И, вполне довольный собой, уносился выполнять мифические поручения товарища Илека.

Естественно, что все своё ревнивое внимание Фриц переключал на меня: «Нам с тобой, Дмитрий, предстоит…», «Сегодня мы обязательно займемся…», «Лейбрандт настаивает, чтобы второй раздел доклада был закончен к завтрашнему дню. Придется, дружище, засучить рукава…»

Что ж, я засучивал рукава, заваливал свой стол протоколами и информационными отчетами, вздыхал, думал, что уже много дней вижу Маргарет только издали, вспоминал, что так и не успел дописать корреспонденцию для «Комсомольской правды», и принимался за дело. А Фриц, постояв несколько минут возле меня, вдруг вспоминал, что именно сегодня и именно сейчас у него важнейшая встреча на конгрессе, и исчезал, предварительно подарив мне светлую надежду, что он, может быть, еще вернется. Но так как он никогда не возвращался, я, в полном одиночестве, пропыхтев несколько часов над материалами к докладу, запирал груду взлохмаченных, исчерченных синим и красным карандашом бумаг в сейф и бежал в «Большой Париж», чтобы распределить по делегациям билеты на завтрашние спектакли, цирковые представления и киносеансы.

После программного выступления Тельмана я всё же подстерег его в комнате организационной комиссии, превращенной теперь в бюро обслуживания делегатов.

— У меня, товарищ Тельман, большая просьба.

— В чем дело, югенд? Я в долгу перед тобой. Я и мои товарищи наслаждались танцами маленькой Тао-Хоа. Прекрасный, вдохновляющий балет!

— Я достану для вас билеты на «Бронепоезд», — пообещал я.

— О! Ты уже отрезал мне все пути к отступлению. Что я должен сделать?

— «Комсомолка» — то есть наша газета «Комсомольская правда» — поручила мне провести беседу. Это очень важно.

Тельман снял кепку, вытер платком свой необъятный лоб, темный и блестящий от загара, и удобно устроился на стуле, заскрипевшем под тяжестью его огромного мускулистого тела.

— Ну, югенд, проводи свою беседу, но не забывай, что я еще не ужинал.

Я достал блокнот и отличнейший «паркер», подаренный мне одним парнем из Детройта:

— Выступая на конгрессе, ты говорил о роли пролетарской молодежи.

— Ага! Это серьезная и важная тема. Я думаю, что при нынешнем положении растущей военной опасности необходимо, чтобы все секции Коминтерна, в том числе и германская, с большей энергией использовали антимилитаристские традиции пролетарской молодежи и Коммунистического Союза Молодежи для борьбы с империалистической войной.

Я торопливо записывал.

— Если бы лидеры остальных компартий побольше уделяли внимания проблемам юношеского движения…

— Постой, постой, — перебил меня Тельман. — Запиши вот еще что: благодаря своей энергии, своему воодушевлению, самопожертвованию и инициативе молодежь является одним из важнейших революционных факторов, при помощи которых коммунистическая партия должна проводить революционную работу против империалистической войны и за превращение империалистической войны в гражданскую. Ты всё понял? Я повторяю приблизительно то, что говорил на конгрессе.

Вдруг он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто бы увидел впервые.

— Помнится, при первой встрече (в голубовато-серых глазах Тельмана заплясали веселые огоньки)… она как будто бы состоялась в лифте… ты не был столь тверд в немецком языке. Большие успехи, югенд!

Я вспыхнул от радости:

— Я еще совсем плохо говорю по-немецки.

— Хотел бы я говорить по-русски так, как ты по-немецки. Но для изучения языка нужно время, а я всегда в цейтноте.

— Ну, когда германский пролетариат победит… Может быть, тогда ты будешь немного свободнее!

Тельман потрепал меня по плечу:

— Вот ты и утешил меня, югенд. Во всяком случае, наши дети будут знать родной язык Ленина. Мы введем его в программы всех начальных и средних школ советской Германии. Но давай продолжим беседу.

Я задал несколько вопросов, старательно записал все, что он сказал, и от имени «Комсомольской правды» горячо поблагодарил Тельмана.

— Теперь пойдем ужинать, — предложил он.

— Я бы с удовольствием, но надо бежать в редакцию. Ведь это, — я похлопал по блокноту, — должно попасть в завтрашний номер.

— Ты прав, дело прежде всего, — одобрительно сказал Тельман.

Но куда я дел свою кепку? На вешалке ее не было, на столе тоже. Вот черт! Я заглянул под стол.

— Мышь? — поинтересовался Тельман.

— Да нет… Кепку ищу. Куда она делась?!

Кепку так и не удалось обнаружить. Где же я ее посеял? Хорошая такая кепка, и почти новая, — купил незадолго до открытия конгресса.

— Так и не нашел?

— Да аллах с ней, обойдусь.

— Вот тоже неплохая кепка, — сказал Тельман и точным движением надел мне на голову свою, большую, пушистую, в мелкую сиреневую клетку. — Носи ее на здоровье, югенд.

— Да что ты! Не надо… Сейчас тепло, и вообще всё это пустяки, — растерянно забормотал я, снял кепку и протянул ее Тельману.

Он взял, но тут же вновь напялил на меня, да еще так, что козырек наехал на самые глаза.

— Великовата, ну да ничего! — И он толкнул меня к дверям.

Она и в самом деле была несколько просторна. Но это же, черт возьми, кепка Эрнста Тельмана! И мне показалось, что в ней я стал выше ростом на целую голову.

Как-то ко мне подошла Маргарет.

— О, Тмитрий, у тебя новое кепи, — сказала она.

— Это кепка товарища Тельмана. Он мне ее подарил, — гордо сказал я.

— Покажи.

Я снял кепку, и Маргарет несколько секунд подержала ее в руках. Так бережно, точно то была не кепка, а подраненный снегирь.

— Значит, ты хорошо знаешь товарища Тельмана?

— Ну, еще бы! — воскликнул я. — Недавно взял у него интервью для «Комсомольской правды».

Маргарет была подавлена моим великолепием.

— Ты очень счастливый, что знаешь такого человека, — вырвалось у нее.

— Зато ты знаешь Галлахера. Даже зовешь его дядей, — великодушно сказал я.

…Началась общая дискуссия по проекту программы Коминтерна, которая определяла задачи, стратегию и тактику мирового коммунистического движения.

Целый раздел программы был посвящен фашизму, анализу причин его возникновения и характеристике:

«…Главной задачей фашизма является разгром революционного рабочего авангарда, то есть коммунистических слоев пролетариата и их кадрового состава. Комбинация социальной демагогии, коррупции и активного белого террора наряду с крайней империалистической агрессивностью в сфере внешней политики являются характерными чертами фашизма. Используя в особо критические для буржуазии периоды антикапиталистическую фразеологию, фашизм, упрочившись у руля государственной власти, всё более обнаруживает себя как террористическая диктатура крупного капитала, теряя по дороге свои антикапиталистические побрякушки».

Для меня фашизм ассоциировался лишь с тем, что произошло в Италии после того, как в октябре 1922 года отряды головорезов в черных рубахах совершили «поход на Рим» и король Виктор Эммануил III поспешил назначить главой правительства Бенито Муссолини. Запрещение всех политических партий. Чрезвычайные законы и чрезвычайный трибунал, посылающий на казнь или на многолетнюю каторгу коммунистов, и комсомольцев. Изощренные пытки в стенах ОВРА. Убийства из-за угла. Закончившийся несколько месяцев назад суд над видными деятелями коммунистической партии, приговоривший Антонио Грамши к двадцати годам каторжной тюрьмы… Да, я кое-что знал об итальянском фашизме. Ведь Северо-Кавказская комсомольская организация шефствовала над героическим комсомолом Италии, а Антонио Мартини и Ловера значились в списке лучших моих друзей.

Но в теоретических спорах — существует ли фашизм во всех высокоразвитых капиталистических странах или представляет собой специфическое явление, свойственное лишь странам отсталым, — я, по правде сказать, мало разбирался. Откуда бы ни выполз ядовитый скорпион: из щели глинобитной стены или из-под камня и какой бы окраски, желтой, зеленоватой или коричневой, он ни был, — его следовало немедленно размозжить каблуком. Только и всего!

Но один разговор, невольным участником которого я стал, заставил меня призадуматься.

В бильярдной «Большого Парижа» в вечерние часы, обычно после ужина, собирались прославленные бойцы «зеленого поля».

Вот и сегодня на первом столе выясняли свои отношения Вартанян и Ваня Борецкий. Я сидел на узком диванчике, обитом плешивым бархатом, и вместе с Сашей Косаревым наблюдал и комментировал ход сражения.

Косарев теперь секретарь Московского комитета комсомола. Но впервые я увидел его в Ленинграде, в дни, когда начинался идейный разгром «новой оппозиции». С виду такой незаметный паренек: вихрастый, небольшого роста. Но ужасно азартный и цепкий. С шуточками да прибауточками начнет, а потом как ухватится за самое главное, как начнет выворачивать наизнанку — только держись! И, пожалуй, ни один из цекамольцев, приехавших в Ленинград в начале 1926 года, не смог бы так быстро завоевать доверие питерской молодежи, как Косарев. Он умел разговаривать с молодыми пролетариями не только с трибуны, но и с глазу на глаз. «Этот-то свой», — говорили о нем и на «Путиловце» и на «Электросиле». Сашу избрали секретарем Московско-Нарвского райкома комсомола — крупнейшего в Ленинграде.

Косарева очень интересует работа КИМа. С его приходом Московская комсомольская организация всерьез занялась интернациональным воспитанием молодежи. Насколько я знаю, он крепко поддерживает Хитарова в вопросе создания «Юнгштурма».

Чем-то — только уж, конечно, не внешностью — Саша напоминает мне Петра Смородина. Никаких дипломатических уверток и зигзагов. Скажет как отрежет. Идет к цели по самой короткой прямой. Ненавидит комчванство и зазнайство. Встретившись с какой-нибудь дивчиной или парнем, уже их не забудет. Память отличнейшая. «Стоящий парень. Пусть поработает инструктором». — «Да откуда ты его, Саша, знаешь?» — «А как же! Он очень дельно выступал у нас на собрании актива. Николай, кажется… Он у меня давно на полочке «растущего» кадра уложен».

Саша азартен и горяч не только во время работы. Вот и сейчас, следя за разыгрываемой пирамидой, он то и дело «подбадривает» Вартаняна и Борецкого:

— Ну и мазила-мученик! Такого шара не положил!

— А ты, пожалуйста, дорогой… встань и покажи класс, — зловеще сверкнув глазами, парирует Вартанян. — Даю тебе десять очков вперед. Выиграешь — кий на колене сломаю, клятву дам год не играть.

— Может, и вправду наказать! Что-то больно расхвастался наш чемпион! — Глаза у Саши загораются, он задорно вскидывает голову, и я вижу смешную ямку, разделяющую его круглый, волевой подбородок. — Держись, товарищ Вартанян!

— Брось! Мы же договорились в «американку»! — канючу я.

Но тут в бильярдную входит Хитаров. Никогда еще не видел Рафика с кием в руке. Его стихия — шахматы. Дебют Рети, защита Грюнфельда и всё такое прочее… Интересно, каков он на бильярде!

Отыскав глазами Косарева, Рафик медленно обходит стол и, уклонившись от яростного замаха Вартаняна, подсаживается к нам. Он чем-то расстроен: губы плотно сжаты, брови почти сошлись над переносьем.

— Ты что такой неласковый? — спрашивает Косарев, продолжая одним глазом следить за игрой.

— Немного устал. Очень долго спорили по вопросам программы.

— Завтра будут принимать?

— Д-а-а, завтра, — задумчиво тянет Хитаров. — Программа борьбы коммунистов против империалистических войн, программа мировой революции. Большой силы документ!

— А ты чем-то недоволен! Я вижу. — Повернувшись всем корпусом к Хитарову, Саша смотрит на него вопросительно и тревожно.

— Недоволен?.. Не то слово, Саша. Недоумеваю. Не могу убедить себя в ошибочности некоторых собственных наблюдений. Я привык верить опыту и политическому чутью немецких товарищей. Но вот они заявляют: это белое, а я вижу совсем другой цвет. В чем же дело? Я никогда не страдал дальтонизмом…

— А если поконкретнее? — перебивает Косарев.

— Конкретно — некоторая недооценка фашизма; совсем конкретно — его немецкой формы. Понимаешь, дорогой, я довольно долго жил в Германии. И как раз при мне Гитлер и Людендорф попытались захватить власть. Гитлера посадили в тюрьму на пять лет, но выпустили уже через год. А в тысяча девятьсот двадцать пятом году он опубликовал свою книгу «Майн Кампф», и, скажу тебе, она нашла своих читателей. Теперь об этом как-то забыли. Почему забыли? Я думаю, что под гипнозом цифр забыли. На выборах в рейхстаг в тысяча девятьсот двадцать четвертом году национал-социалисты получили почти два миллиона голосов, а в мае этого года — только восемьсот десять тысяч. Решили — национал-социализм уже не пользуется поддержкой в массах. И сбросили коричневых со счетов! Обрати внимание на выступление Шнеллера. Несколько слов о «Стальном шлеме» и ни слова о нацистах. А потом вывод: фашистское движение не является особо крупным фактором соотношения сил. Может быть, это и правильно на сегодня, но на завтра… — И Хитаров, оборвав фразу, задумывается.

— Ты выступал на комиссии? — спрашивает Косарев.

— Предлагал расширить раздел о фашизме. Дифференцировать его характеристику… Ты заметил, как тщательно разложены по полочкам все течения лжесоциализма? Мы вспомнили «конструктивный социализм», продолжающий фабианские традиции супругов Вебб и лорда Оливера, упомянули «кооперативный социализм» Шарля Жи́да и К°, сказали о гильдейском социализме, об австромарксизме наконец! И это правильно, и это необходимо, ибо социал-реформизм одинаково опасен в любом своем одеянии. Но почему же, объявив итальянский фашизм классическим, не проанализировать его новую, германскую, форму — нацизм!

— Ты же сам говоришь, что немецкие товарищи не считают его большой опасностью, — задумчиво сказал Косарев и машинально накрутил на палец прядь волос, упавшую на лоб. — И, пожалуй, я их понимаю. В стране, где всё еще шаманствует старик Каутский… Да, прав товарищ Сталин: удар должен быть прежде всего направлен против соглашательских сил и партии. Тогда и фашистам каюк!

— Верно, конечно, и всё же мне кажется…

Они стали спорить.

Вартанян, проиграв контровую Борецкому, подошел к нам и, опершись на кий, несколько минут прислушивался к спору. Вмешался стремительно и напористо:

— Подожди, пожалуйста, Саша. Когда в тысяча девятьсот девятнадцатом году Муссолини организовал первые банды чернорубашечников, разве кто-нибудь думал, что через три года фашисты захватят власть? Никто не думал! А они захватили. Факт или не факт?

— Да ты меня не агитируй, — усмехнулся Косарев. — Речь-то ведь о Германии. И экономическая основа там иная, и традиции в рабочем движении прочные.

— Правильно. Но и фашизм не совсем итальянский. Обновленный и приспособленный для психологии немецкого лавочника и фельдфебеля. Об этом, дорогой, я и толкую, — тотчас же возразил Хитаров.

Я, конечно, молчал. Только слушал. Доводы Рафика казались мне убедительными. На теле Германии набухает коричневый волдырь. Вскрыть, пока не поздно, а то прорвется и зальет гнойной коричневой жижей всю Германию! Опять каторга, пытки, виселицы… Нет уж, хватит нам Италии! Но если товарищ Сталин говорит, что бить надо прежде всего по социал-соглашателям… Он-то ведь лучше всех знает, что к чему! Значит, ошибается Рафик? Эх, если бы мне удалось побывать в Германии! Тогда бы и я, может, высказал бы свое мнение, а не хлопал глазами, как сейчас.

— Давай-ка «американку», — предложил Борецкий. — Они теперь до утра будут спорить. Как ты, Саша?

Косарев только нетерпеливо отмахнулся, — мол, не лезь ты со своим бильярдом.

А я, вооружившись кием, бил по шарам со страшной силой, представляя, что каждым ударом уничтожаю чернорубашечника или штурмовика. Сперва мне это помогало, но потом шары с протестующим треском стали спрыгивать с бильярда на пол, и я проиграл Ване три «американки» подряд.

«БАНДЬЕРА РОССА»

Я очень рано пришел в КИМ. В отделе еще никого не было. Только над столом Лейбрандта висели его черные сатиновые нарукавники. Уборщица забыла закрыть форточку, и ветер «оживил» их: нарукавники угрожающе пошевеливались.

Позавчера завершил свои работы наш конгресс — V конгресс Коммунистического Интернационала Молодежи. Три недели промчались, словно короткий увлекательный сон.

Я был горд и счастлив, что принимал в нем участие, что уже в двадцатом году стал членом РКСМ.

И я был горд и счастлив, когда вчера, незадолго до конца работы, меня вызвал к себе Хитаров и сказал, что мне поручается руководство одной из групп делегатов, отправляющихся в поездку по нашей стране.

Вот бы Маргарет попала ко мне!

Я сел за стол, положил перед собой лист чистой бумаги и принялся составлять предположительные списки своей группы. Комбинаций получилось множество, как в шахматах.

За этим бесполезным занятием меня застала Маргарет.

— О, Митья, ты уже здесь! Это очень, очень прекрасно! — ликующе восклицала она, и давно уже не было в ее глазах столько светящегося золотистого меда.

— Здравствуй, Маджи. Так рано! Случилось что-то очень хорошее?

Она стремительно перебежала комнату и протянула мне обе руки:

— Здравствуй. Я хотела, чтобы ты был здесь, и… как это… ты очень послушный!

Не выпуская ее пальцев, я заглянул в сияющие глаза Маргарет:

— Что же произошло?

— А чего бы ты хотел?

— Ты же знаешь, — сказал я и чуть сжал ее пальцы.

Маргарет осторожно освободила руки:

— Теперь сядь. Пожалуйста, сядь.

Я сел на край стола:

— Ну вот, сижу. Теперь рассказывай.

Она пробежалась на цыпочках по комнате, сделала какой-то фантастический тур и, откинув голову, рассмеялась. Ее стройная шея порозовела, вздрагивал круглый, с крошечной ямочкой посредине, подбородок, а нос сморщился и собрал вокруг себя созвездие веснушек. Эх, если бы ты только знала…

— Зачем ты так смотришь на меня? Ф-ф-фу… как большая стр-р-рашная змея…

— Да вот смотрю.

Я сморгнул застоявшуюся слезу, и лицо Маргарет будто спряталось под вуалью, потеряло четкость очертаний и стало прекрасным, как во сне.

— Не надо смотреть. Надо слушать.

— А я слушаю. И ушами, и глазами.

— Меня спросили: «Товарищ Мак-Грегор, куда бы ты хотела ехать для укрепления интернациональных связей?» И товарищ Мак-Грегор сделала вот так, — Маргарет прижала кончик указательного пальца ко лбу, — думала, думала, но не очень долго, и сказала, что хочет на Кавказ, и ее включили в твою группу. Ты доволен, Митья?

— Правда? Ур-р-ра! — заревел я, спрыгнул со стола, сгреб Маджи в охапку и завертелся по комнате. — Ты такой молодец!.. Молодец!.. Молодец!..

— Пусти… Ну, пожалуйста, пусти, — жалобно умоляла Маргарет, но голос ее вздрагивал и дробился от смеха.

Потом я посадил ее на стол Лейбрандта, сбил на пол пресс-папье и деревянный стаканчик с карандашами и вставочками.

Вот ведь привалило счастье! Поедет со мной. Целый месяц будем вместе! И отлично обойдемся без Жансона. Он-то уж наверняка попадет в другую группу. Всё-таки захотела поехать со мной. Ты милая, ты хорошая!

— Почему ты так долго молчишь?

— Я совсем обалдел, Маджи, — сказал я.

— О-бал-дел… Не могу это понять.

— Ну, понимаешь, очень уж обрадовался.

— Я тоже. — Она слезла со стола геноссе Лейбрандта, расправила сбитый воротничок блузки, провела пальцами по растрепавшимся волосам. — И мы поедем завтра?

— Ага…

Но тут дверь распахнулась, и вслед за раздувшимся портфелем-чемоданом в комнату вступил сам геноссе Лейбрандт, буркнул: «Морген» — и с изумлением уставился на беспорядок, учиненный на его столе.

— Что это есть? На стол попада́ли кошки! — воскликнул он почему-то по-русски, зыркнул глазом в нашу сторону и наклонился, чтобы собрать рассыпанные карандаши.

Мы с Маджи посмотрели друг на друга, не удержались и фыркнули.

— Доброго здоровья! — величественно изрек Лейбрандт и снял со стены черные сатиновые нарукавники.

Через несколько часов моя группа собралась в кабинете Горкича — самой просторной и светлой комнате ИК КИМа.

И первым, кого я увидел, был Морис Жансон. Он сидел возле окна, и широкое лицо его с полузакрытыми глазами являло собой состояние полнейшего покоя и благодушия. Вот ведь чертовщина какая! Мог ли я думать, что Морис вотрется в мою группу! Значит, тщетны мои надежды провести месяц с Маджи, не видя возле нее этого толстого флегматичного парня. Везет же мне, дорогие товарищи, ну прямо как утопленнику.

Видно, мне не удалось скрыть свое разочарование, потому что Милан, метнув в меня синим веселым взглядом, спросил:

— Ты что такой кислый? Заболел?

— Всё в порядке. Абсолютно здоров, — поспешно ответил я.

— Это руководитель вашей группы — Дмитрий Муромцев. Знакомьтесь, товарищи.

Их было десятеро, и в лицо я примерно знал всех.

Чарли. Паренек из Лондона. Кажется, студент. Такой худенький, щуплый. Лицо — треугольник, и задорный хохолок светлых легких волос над чистым лбом. Похож на петушка, всегда готового к драке.

Сверкнули необычайно толстые стекла очков в золотой оправе. Близорукие голубые глаза. Франц из Берлина. Помнится, издательский или редакционный работник.

Второй немец — Пауль. Шахтер из Рура. Синие оспинки угольной пыли, навсегда въевшиеся в подглазья. Твердая, словно из дуба вырубленная, рука. Буркнул: «Пауль, доннер-веттер!»

— Что, что?

— Доннер-веттер! — повторил он.

Так мы его потом и называли: геноссе Доннер-веттер.

Мамуд, по прозвищу Гималайский барс. Очень высокий, смуглый до черноты, с огромнейшими грустными глазами и длинными пальцами скрипача. Сверхзаконспирированный товарищ из какой-то восточной страны. И куда больше смахивает на робкую антилопу, нежели на барса.

Луиджи, комсомолец из Вероны. Его черно-синей вьющейся шевелюре мог бы позавидовать и сам Черня. Не стоит на месте. Оглядывается, улыбается, бурно жестикулирует. Сразу видно — заводной парень.

Самый старший — Бранко. А может, это только так кажется? Очень уж суровое у него лицо. Шрам от левого виска через всю щеку. И очки с черными стеклами. Зачем он их носит? Уж не такое сейчас яркое солнце в Москве. В общем, вид у Бранко весьма зловещий — точно сошел со страниц приключенческого романа.

Китаец назвал себя: «Ваня» и потом — «Миронов». Только получилось у него «Милонов», и он широко улыбнулся и ткнул себя в грудь:

— Я — Шанхай.

Кроме Маргарет была еще одна девушка. Симо́н. Француженка из Нанта, больше похожая на нашу русскую деваху из черноземной полосы: светлоглазая, скуластенькая, с пышными русыми волосами под беретом.

Ну вот, считая Жансона, и вся наша группа.

Переводчика звали Алешей, и он довольно свободно объяснялся на трех языках: английском, французском и немецком.

Еще один совсем незнакомый мне человек присутствовал в кабинете Горкича. Грузный, лохматый, с выкаченными как у рака глазами. Совсем уж не комсомольского возраста.

— А это товарищ Регус. Ваш комендант, — сказал Горкич.

Довольно загадочная личность из старых политэмигрантов. Я как-то случайно обмолвился и назвал его товарищем Ребусом. Так и пошло: Ребус да Ребус.

Комендант нисколько не обиделся. Приходил ко мне в купе и говорил: «Значит, такой получается ребус, Муромцев: подъезжаем к Кавказской, а Луиджи совсем охрип. Может, выпустим Ваню или Доннер-веттера?»

Но всё это произошло потом, и клички — Гималайский барс, Доннер-веттер, Ребус — утвердились в дни нашего путешествия. Пока же в кабинете Горкича закончилась церемония представления, и Дарси, председатель комиссии связи, произнес речь, в которой призвал всех нас покрепче завязать узел интернациональной комсомольской дружбы.

Регус назвал номер поезда и номер вагона, и мы разошлись, чтобы собраться в дорогу.

— Всё-таки не могла без своего Жансона, — успел я упрекнуть Маргарет.

— Это не будет очень страшно, Митья, — загадочно пообещала она.

«Посмотрим, сказал слепой», — подумал я и отправился оформлять необходимые бумаги.

И вот уже мы в пути.

В распоряжение группы Наркомпуть предоставил отдельный вагон. Желтый. Четырехместные купе с широкими диванами. По-старорежимному — мягкий вагон второго класса. Знай наших! Товарищ Регус позаботился: к вагону прибили небольшую дощечку: «Делегация V конгресса КИМ».

Товарищ Регус старательно нас охраняет: бархатный темно-малиновый его френч топорщится с правого бока. К поясному ремню прицеплен большущий маузер в деревянном чехле. «Учти, Муромцев, поездка ответственная, и нам с тобой надо быть начеку», — внушает он мне, грозно насупив седые брови. Эх, Ребус ты, Ребус, ну какая опасность может сейчас грозить десятку комсомольцев, половина которых боевые подпольщики? Но Регус бдителен, как Робеспьер, и во время остановок поезда раньше всех появляется на площадке вагона, толстый, задыхающийся от астмы, и, нащупывая рукоятку маузера, зорко смотрит по сторонам.

А наш маленький интернационал на колесах беззаботно распевает песни: русские, немецкие, итальянские, чаще всего «Бандьера росса», которую знают все, поджидает обещанные встречи, а пока часами торчит возле окон.

Поначалу вся наша поездка была окрашена в желто-оранжевые тона. За окном вместе с клочьями дыма из паровозной трубы уносились назад желтое жнивье и осенний лес, весь в оранжевых и багровых вспышках. Пожелтели и просторные донские степи. Пожухла истомленная месяцами летнего зноя густая, высокая трава, и но так уж пронзителен был горьковато-дикий запах полыни, чебреца и мяты. Но мы продвигались на юг, всё дальше на юг, и вот уже настала минута, когда серо-белое на горном перевале смахнуло все цвета осени, и дальше хлынула зелень, и с каждым часом становилась она всё ярче, всё гуще, всё глянцевитее. И так до Черноморского побережья, встретившего нас безоблачным темно-голубым небом и совсем синим морем в сверкающей серебристой паутинке.

А в вагоне, под стук колес, несчетное число раз взрывается всем нам полюбившаяся, огневая, как лезгинка, песня о красном знамени: «Бандьера росса ля трионфера, бандьера росса ля трионфера, эввива иль комунизмо э ля либерта!» Каждый ее звук стремителен и легок, как ноги танцора, едва касающиеся земли самыми кончиками пальцев.

Объясняемся между собой на каком-то немыслимом интернациональном наречии. Расшифровать его, пожалуй, не взялся бы и сам академик Марр. К услугам переводчика Алеши почти не прибегают. Но так как и он сам общительный паренек и вовсе не намерен промолчать всю поездку, то носится по вагону и, знай наших, шпарит на трех языках.

Чарли рассказывает Паулю, которого мы прозвали Доннер-веттер, что отец его, известный профессор-биолог, дружен с четою Вебб и Гербертом Уэллсом и что он, отец, — фабианец.

Д о н н е р - в е т т е р. Ты, Чарли Фабианец?

Ч а р л и. Кто тебе сказал? Я — марксист.

Д о н н е р - в е т т е р. Да, да… ты, Чарли Фабианец, — марксист.

Ч а р л и. Правильно. Я — марксист, а не фабианец.

Д о н н е р - в е т т е р. Доннер-веттер! Я и говорю: ты, Чарли Фабианец, — марксист.

Они смотрят друг на друга, Чарли — раздраженно. Светлый хохолок над его лбом воинственно вздрагивает. Ну да, он студент Кембриджа и уже второй год изучает там биологию. Коммунистической партии нужны образованные люди. Но кто позволил этому парню из Рура, с такой могучей шеей и сипловатым баском, зачислить его, Чарли, в фабианское общество! И только потому, что в нем состоит его отец. Но Чарли не обязан разделять политические воззрения своего отца.

Пауль добродушно поглядывает на англичанина: «Экий петушок! Ну, назвал свою фамилию, она, конечно, чудна́я, но почему же он сердится, когда я соглашаюсь, что он марксист. Как медленно соображают эти англичане. Вот я сразу понял, что он хотел сказать: Чарли Фабианец — марксист. И это вполне закономерно — кем же, если не марксистом, должен быть каждый сознательный комсомолец!»

Ч а р л и (воинственно). Я читал «Капитал» Маркса и понял, что медлительный «конструктивный социализм» — дурацкая ловушка для английских рабочих.

Д о н н е р - в е т т е р. О, «Капитал» Карла Маркса! Когда-нибудь я тоже прочту эту великую книгу. (С некоторой завистью.) Ты студент, геноссе Фабианец, а я — забойщик и…

Ч а р л и (у него даже нос порозовел). Го́дэм![10] Я — марксист, марксист, а не фабианец.

И тут появляется Алеша и, мгновенно разобравшись в обстановке, рассказывает Паулю о римском полководце Фабии Кунктаторе, чьим именем окрестили себя фабианцы — сторонники «конструктивного социализма».

— Улиточные темпы непригодны для мировой революции, — констатирует Пауль. И, обращаясь к Чарли: — Прости, дружище, я не хотел обидеть тебя. Доннер-веттер! Конечно, комсомолец не может носить такое поганое имя, как фабианец. — И хлопает по плечу уже улыбающегося Чарли.

«Бандьера росса ля трионфера!..»

Бранко и Луиджи — соседи. Через синюю Адриатику вглядываются друг в друга Загреб и Верона. Впрочем, быть может, Бранко вовсе и не из Загреба. Кто он? Серб, хорват, македонец? Представитель героического СКОЮ[11] — только и всего. Почему он всегда в этих больших черных очках, делающих лицо слепым? Почему он так молчалив?

Вот и сейчас… Луиджи произносит целую речь. Блестящий обвинительный вердикт чернорубашечникам. Имитирует Муссолини, укладывая на грудь свой небольшой четкий подбородок и вздымая вверх руку с раскрытой ладонью. В конце концов итальянские рабочие вздернут дуче на первом попавшемся фонаре. Обязательно вздернут! Фашизм — черпая оспа, заразившая итальянцев. Нельзя допустить, чтобы эпидемия перекинулась и на другой берег Адриатического моря!

— Si, — роняет Бранко, — si, compagno[12].

А Луиджи продолжает свой страстный монолог, и капельки пота выступают у него на лбу, потому что каждое слово сопровождается сильным взмахом руки, поворотом корпуса, наклоном головы. Он весь в движении, весь в огне. И кажется, что от его слов накаляется дымный воздух в купе.

Бранко молчит и курит. Одну папиросу за другой. Но вот Луиджи расправился наконец с фашио. Умолк. Потянулся к пачке «Дуката». Закурил. И, почти коснувшись пальцем шрама на левой щеке Бранко, робко спросил:

— Отметка ОВРА?

— Жандармерия, — ответил Бранко. Сильно затянулся, ткнул папиросу в пепельницу и вдруг сорвал свои черные очки. Вместо правого глаза — уродливая багрово-красная воронка. — Тоже жандармерия. — И посмотрел на Луиджи своим единственным пылающим глазом.

«…Бандьера росса ля трионфера!..»

Франц сошелся с Жансоном. Ведут между собой неторопливый обстоятельный разговор. И так же обстоятельно ухаживают за Маргарет. Чтобы, сохрани бог, не надуло ей из окна. Чтобы, сохрани бог, не выходила она в тамбур. И сидят у нее в купе как приклеенные, и попробуй-ка вытащи кого-либо из них оттуда.

— Морис, твоя очередь выступать. Приготовься. Уже подъезжаем.

Жансон смотрит на меня прищуренными, немного сонными глазами:

— Не волнуйся. Я давно готов.

И Жансон покидает купе, когда поезд замедляет ход и мимо окон медленно проплывают кирпичные и деревянные, покрашенные охрой станционные постройки.

А Франц остается и, вытащив из кожаного футляра губную гармошку, услаждает слух Маджи бульканьем и подвываниями, которые он выдает за саксонские народные мотивы.

Я делаю Маджи отчаянные знаки: ну охота тебе слушать эту дурацкую гармошку? Ну выйди хоть на минутку в коридор, давай постоим вдвоем у окна… Но она только морщит в улыбке носик и притворяется, что ей интересно с Францем, хотя он знает только два английских слова: «май дарлинг» и «крокодайл». Маловато, чтобы ухаживать за девушкой, не понимающей по-немецки!

«Бандьера росса…» Но вот уже возвращается Шансон. И петь мне определенно не хочется.

Китаец Ваня оживленно поблескивает узкими длинными глазами. Симон учит его по-французски. Ваня высоким тенором старательно скандирует: «Вив ла леволюсьен плолетэл!» Симон поправляет: «революсьен… тю компран? ре… ре… ре…» А Ваня никак не может выговорить «эр» и после многих неудачных попыток переходит на русский и рассказывает Симон, как в марте прошлого года рабочие захватили Шанхай и он, комсомолец Ваня, командовал пятеркой смелых ребят, добывших себе винтовку и два маузера в горячей схватке с полицейскими. Сильно ругает, тоже по-русски, предателя Чан Кай-ши, а заодно и оппортуниста Чен Ду-сю, заявившего, что комсомолу не следует вмешиваться в политическую борьбу.

Симон не понимает по-русски, но хлопает в ладоши и звонко восклицает: «Вив лё Шанхай руж!»[13]

«…Бандьела лосса ля тлионфела!..»

А я подружился с Мамудом.

Могу часами слушать его неторопливые, образные рассказы о Востоке, мысленно вижу буддийские монастыри, запрятанные в расщелинах высочайших горных вершин, древние храмы Эллоры, вырубленные в скале, и нескончаемые, дымящиеся желтоватой пылью дороги с унылым скрипом арб и натужным мычанием буйволов.

Мамуд рассказывает мне о попытках англичан столкнуть лбами ислам и индуизм, о кровавых расправах над безоружными крестьянами, о философских воззрениях Рамакришны Парамахамса и Вивекананда, о глубинных истоках движения пассивного сопротивления, возглавляемого Махатмой Ганди.

Он удивительно образован. Цитирует на память Рабиндраната Тагора и знаменитого древнего писателя Калидаса, о котором я никогда ничего не слышал. Отлично говорит по-французски и в совершенстве знает английский.

В Советский Союз он добирался несколько недель. Через горы Каракорума, Памира. Разреженный, острый, как бритва, воздух, голубые фирновые поля, бездонные пропасти. Отморозил правую ногу, опалил морозом верхушки легких. Теперь чуть прихрамывает и глухо покашливает.

— Но почему тебя прозвали Гималайским барсом? — спрашиваю я.

— По недоразумению. На моем пути Гималаи остались правее. И уж если хочешь, то я скорее подражал горному козлу, нежели барсу. И куртка на мне была из козлиного меха.

Да, на барса Мамуд совсем не похож. У него пушистые, как у девушки, ресницы. Когда он зажимает сигарету тонкими смуглыми пальцами, рука чуть заметно дрожит. Я ни разу не слышал его смеха. Только легкая и какая-то грустная улыбка постоянно таится в уголках его полных губ.

Как-то я не удержался и тихо спросил:

— Ты индус, Мамуд?

— Какое значение для дружбы имеет национальность? Я твой друг, Дмитрий, — ответил он, так и не нарушив правил конспирации.

«Бандьера росса ля трионфера…»

На одной из станций за Харьковом в наш вагон ворвался вихрастый парень в потертой, с чужого плеча, кожанке. Регус пытался его задержать.

— Не становись, папаша, поперек дороги, отцепись, а то ненароком уронить тебя могу. — И заорал на весь вагон по-испански: — Привет героическому комсомолу Испании!

Все наши выскочили в коридор, окружили парня; жмут ему руку, хлопают по плечу. А он спрашивает:

— Которые из вас испанцы?

— Нет в нашей группе испанцев, — отвечаю. — Итальянец — пожалуйста. Вот этот — Луиджи. И немцев двое. И англичанин. И француженка есть.

— Да как же так получилось! Я же их-то языков не знаю. Я на испанский навалился, чтобы интернациональную связь установить.

— А почему испанский выбрал?

— А ты стих поэта Светлова читал? Про Гренадскую волость понятие имеешь? Ну то-то!

Было у него на всё про всё три минуты. Получил адреса Доннер-веттера и Симон, Чарли и Маргарет. Очень просил при случае передать пламенный привет всем испанским комсомольцам от Данилы Загнигуба. Спрыгнул на ходу, несколько секунд бежал за поездом и что-то кричал по-испански. Мы высунулись из окон, махали руками и отвечали Даниле на пяти или шести языках.

В Ростове — грандиознейшая встреча. На привокзальной площади собралось несколько тысяч молодежи. Явились все мои старые друзья-крайкомовцы во главе с Колей Евсеевым и Петей Чикишем.

Митинг открыл Евсеев. Я представил всех членов делегации. С речами выступили Луиджи и Маргарет. Конечно, когда Маджи, стоя на грузовике, превращенном в трибуну, вдруг заговорила по-русски, я страшно волновался. Всё-таки она не очень хорошо знает русский язык, а тут ее слушала вся площадь, комсомольцы Ленинского района, Городского и Нахичевани. Но Маджи — самый настоящий молодец. Сказала всего несколько фраз, простых, ясных, теплых, и площадь долго грохотала аплодисментами. А мне шепнула побледневшими губами: «Так страшно, думала: могу умереть».

После митинга нас посадили в синий автобус и повезли в Московскую гостиницу. Мы медленно ехали по Садовой, и каждый перекресток, каждый дом здоровался со мной, и мне хотелось взять Маджи за руку и пробежаться по всему Ростову, чтобы и она узнала и полюбила город, в котором произошло превращение мое из подростка в мужчину. Обязательно сделаю так, чтобы Тоня и Сергей увидели Маргарет. Позвоню им из гостиницы. Вспомним старину, ну и познакомлю их с одной замечательной девчушкой…

Мы продолжим наш спор с Тоней по поводу международных масштабов. Ведь я здорово изменился за эти месяцы, подковался политически, встречался с вождями мировой революции и, ей-богу, стал вполне серьезным человеком.

Вот и Коля Евсеев, улучив минутку, обхватил меня за плечи и спросил:

— Ну, б-б-рат, как жизнь? В-в-вижу, доверили тебе серьезное дело — руководить делегацией! Растешь, Дмитрий!

Я, конечно, не удержался, сказал Коле, что в общем всё идет нормально: присутствовал на обоих конгрессах, учу язык, занимаюсь Германией и, может быть, поеду в страну.

— Ну и м-м-молодчик! — одобрил Николай. — И хорошо, что к нам приехал. Ты же как-никак наш выдвиженец.

Конечно, ваш выдвиженец. Я никогда этого не забуду. Потому что, если бы не твое дружеское тепло, Коля, сидеть бы мне в пионерском бюро, ссориться с Волковым и сочинять методические письма. Это ты послал меня с Антонио Мартини, — понял, что человеку нельзя топтаться на пятачке своих детских увлечений.

Я не сказал об этом Евсееву, так как знал, что он не терпит всяких там сантиментов. Но на душе было светло и радостно, когда мы ехали в автобусе по Садовой, а Коля сидел рядом, словно позабыв на моем плече свою тяжелую ручищу.

Едва разместились в гостинице, я позвонил Тоне. К телефону подошла ее мать:

— Вы, Митенька? Каким ветром занесло в наши края? Надолго?

Я сказал, что дня на два, на три, и попросил позвать к телефону Тоню или Сережу.

— Вот ведь жалость какая, — охнула в телефонную трубку Надежда Петровна. — Позавчера в Майкоп укатили. Говорили, что с недельку там пробудут. А вы-то задержаться не можете? Нет? Очень горевать они будут. Всё письма от вас поджидали. Тоня беспокоилась — не понимаю, говорит, что с ним, на третье письмо нет ответа; наверное, заболел. А Сережа ее успокаивает, но, знаете ли, так неуверенно, хмуро: может, занят, говорит, чрезмерно. Ведь Митя, мол, теперь деятель международного масштаба.

И когда Надежда Петровна всё это выложила, мне стало как-то не по себе. Я пробормотал:

— Действительно, с этим конгрессом я совсем закрутился… Вы им скажите… Вот вернусь в Москву и напишу подробно обо всем. Обязательно напишу.

Потом задумался, как же могло случиться, что я перестал отвечать на письма друзей. Да еще каких! Был ли у меня друг ближе «странствующего рыцаря» Сережки, которого мама считала вторым своим сыном? Была ли в моей жизни еще какая-нибудь девушка, похожая на Тоню, в которую я поначалу влюбился, а потом, хотя она полюбила не меня, а Сережу, восхищался ею и продолжал любить и гордился нашей с ней чистой, немеркнущей дружбой. Не ответил на три Тониных письма. Вот так болван международного масштаба!

Некоторое время я топтался возле телефона и даже вознамерился позвонить в Майкоп и вызвать для переговоров Тоню и Сергея. Но кто их там станет разыскивать? Может, они из Майкопа уже уехали. Нет, совершенно дохлая затея.

В номере стояло большое трюмо. Я подошел к нему. Ну и франт! В пушистой кепке, подаренной Тельманом, в коричневом костюме и в сумасшедшем, алом с золотистыми прожилками, галстуке. А из верхнего карманчика торчит целая коллекция «вечных ручек»… Еще полчаса назад это «заграмоничное» одеяние было предметом моей тайной гордости. А сейчас, стоя перед трюмо, я ежился, словно вся моя одежка вымокла и липла к телу. В зеркальном сверкании мне чудились темно-серые глаза Тони — в них были недоумение и укоризна — и иронический Сережкин взгляд. Я поспешно вытащил свои «паркеры» и «ватерманы» из верхнего карманчика пиджака и переложил их во внутренний. Сорвал свой радужный галстук и расстегнул ворот рубашки. Стало как будто бы легче.

Из моей затеи погулять по городу вдвоем с Маргарет ничего не получилось. Мероприятия, разработанные крайкомом, были вколочены в дни и часы необычайно плотно, как обойные гвозди. «Красный Аксай», паровозные мастерские, клуб совторгслужащих… Митинги, митинги, митинги… Каждый из членов делегации скопил не меньше сотни адресов своих будущих корреспондентов из Ростова, клятвенно пообещав переписываться часто и регулярно, и стал обладателем нескольких пионерских галстуков, что тоже несло с собой немалые обязательства: письма, фотографии, марки. Все мы, включая Маджи и Симон, говорили хриплым басом и, возвращаясь поздно ночью в гостиницу, валились на кровати как срубленные, но долго не могли заснуть, — распирали впечатления.

— Ты знаешь, — признался Мамуд, — я чувствую себя так, будто попал на гребень гигантской, теплой, как кровь, волны. И она несет меня всё выше и выше… И это как сон, потому что правда слишком прекрасна. Я всё время боюсь проснуться.

В день отъезда меня разыскал Жозя. Тот самый Жозя, который слыл в Ростовской пионерской организации великим знатоком французского языка и вместе со мной сопровождал Антонио Мартини в поездке по Северному Кавказу.

— К вам не пробиться, — сказал он грустно. — Все эти дни я тебя догоняю и всякий раз чуть опаздываю. Помнишь Антонио? Хорошая была у нас тогда поездка, — вздохнул он.

И вдруг я понял, что Жозьке невыносимо хочется быть с нами и что я окажусь самым последним подлецом, если не помогу ему.

— Вот что, — сказал я решительно. — Нам необходим еще один переводчик. Если хочешь — собирайся. Уезжаем через пять часов.

— Брось шутить, — сказал Жозя.

— Какие там шутки! Алеша окончательно запарился. И голос сорвал. Только шепчет. Поедем с нами, Жозька!

Он вспыхнул, замахал своими длинными руками:

— Знаешь, я ведь и по-немецки могу. И по-итальянски кое-что выучил. А собраться мне недолго.

— А как же с университетом? Поездка-то продлится недели три.

— Э-э, пустяки… Догоню. Вот только какую-нибудь бумажку надо. В деканат. Можешь организовать?

— Будет тебе отношение из крайкома комсомола. Сам Евсеев подпишет.

Жозя встал, склонил голову, прижал руку к сердцу и произнес довольно длинную фразу по-итальянски. Очень это у него музыкально получилось.

— Валяй, синьор. Собирайся, да не опаздывай, — сказал я.

— Хо! — сказал Жозька, и его вынесло из номера, точно ветром.

Комендант Регус попытался возражать:

— Достаточно ли проверен этот товарищ?

— Да пойми ты, товарищ Регус, что он у меня пионером был. А когда Мартини в Ростов приехал, то Жозю переводчиком назначили.

— То, что было, меня не касается. А теперь за безопасность членов делегации отвечаю я. И будь добр считаться с моим мнением.

Я обозлился и впервые накричал на старика, напомнив ему, что являюсь политическим руководителем делегации, в то время как он всего-навсего комендант нашего вагона.

— Как так вагона! — рявкнул Регус и еще больше вытаращил свои выпуклые, в красном ободке вечно воспаленных век, глазищи.

— Да уж конечно вагона, а не всего поезда, — мстительно сказал я. И тут же написал на бланке ИК КИМа, что включаю Жозю вторым переводчиком в группу и предлагаю товарищу коменданту обеспечить все условия для его плодотворной работы.

Регус надел очки и, шевеля своими крупными губами, медленно прочел всё, мною написанное. Потом аккуратно сложил листок вчетверо и заложил его в необъятный карман своего малинового френча:

— Вот теперь другое дело. Ты даешь мне письменную директиву, я ее исполняю.

Я кивнул головой. Почему некоторые верят бумаге куда охотнее, нежели живому человеку! Вот и получается, что ты для меня Ребус, а не Регус.

Жозька на этот раз не опоздал, и из Ростова в Краснодар, отбыла уже чертова дюжина. Но мы народ не суеверный. Тринадцать так тринадцать! А Жозя — хороший парень и сразу стал своим в нашей группе.

Над Краснодаром — черное звездное небо. Перрон в движущихся трепещущих огнях. Местные комсомольцы встречают нас грандиозным факельным шествием.

Жозя шепчет:

— Смотри, совсем как тогда. Ну до чего обидно, что нет с нами Антонио!

Мы поручили выступить Луиджи. Он стоит на грузовике. Возле него четыре комсомольца с факелами в руках. Желтые и красные блики скользят по лицу Луиджи. Схватившись обеими руками за борт машины, он молча вглядывается в море колышущихся огней. Наверное, Луиджи кажется, что не факелы, а пылающие сердца комсомольцев освещают эту густую, темную, как в родной его Вероне, ночь. Я вижу, что он страшно взволнован. Пауза затянулась. Но площадь ждет, терпеливо, настороженно. Ну же, Луиджи, дорогой… Пора!

— Ваш великий писатель Горький, — начал Луиджи, — написал чудесную легенду о благородном Данко и его огненном сердце… В груди каждого комсомольца бьется сердце Данко. И каждый из нас готов вырвать его из своей груди и превратить в факел пролетарской революции. Да здравствует комсомол всего мира!

— Переводи, Жозя! — крикнул я.

Что тут было! Тысячи факелов взметнулись вверх. Площадь запела «Молодую гвардию». Всех нас подхватили крепкие осторожные руки, подняли и пронесли по улицам Краснодара.

Шофёр из Владикавказа, ингуш Азмат, с профилем индейца, в маленькой засаленной кепчонке, застрявшей в копне густейших черных волос, гнал как дьявол.

Но Терек всё равно обгонял наш открытый автобус и торжествующе ревел.

Разговаривать просто невозможно. Мы орем друг другу в ухо: «Красота-то какая!» — «Это Казбек. Казбек! Понимаешь?» — «Кто Казбек?» — «Гора Казбек. Вторая вершина Кавказа». — «Давайте устроим восхождение на Казбек!» — «Там мороз и ветер». — «Здо́рово едем…» — «Чарли, где твоя кепка? Унесло?» — «Да нет, я спрятал ее в карман». — «А на перевале, говорят, вьюга». — «Вот и посмотришь зиму».

Терек играет здоровущими камнями, горбит свою сверкающую голубую спину и шипит, как десяток локомотивов, дающих контрпар.

Азмат поворачивается в нашу сторону и разражается целой речью:

— Сейчас, понимаешь, к замку Тамары подъедем. Понимаешь, жила в нем такая коварная красавица. Женихов в пропасть сбрасывала. Развратный образ жизни вела. Остановку будем делать?

— Обязательно, Азмат. Только ты смотри не на нас, а на дорогу. Не ровен час…

— Не беспокойся, пожалуйста… У Азмата каждый палец видит. Привычка, понимаешь! Тут, понимаешь, все останавливаются — интересуются…

Замок царицы Тамары — на вершине скалы. Но если смотреть на него с дороги, кажется — рукой подать. Чарли, Луиджи, Симон, Доннер-веттер и Алеша принимают решение проникнуть в твердыню коварной царицы. Я уже бывал здесь и знаю, что это не так-то просто. Склон крутой, камни сыплются из-под ног, иной раз приходится становиться на четвереньки. Предупреждаю отважных альпинистов:

— Братцы, вы поосторожнее. А то сверзитесь и костей не соберете.

— Не беспокойся. Я старый альпинист, — говорит Алеша. — На такой холмик подняться — тьфу! Это тебе не Хан-Тенгри.

Вот уж никогда не думал, что рыхлый, склонный к полноте Алеша поднимался на страшный Хан-Тенгри! И вдруг Маджи решительно заявляет:

— Я тоже побегу к Тамаре.

— Ладно, пойдем. — И привычно обращаюсь к Жансону: — Ты с нами, Морис?

— Я забыл дома горные ботинки и альпеншток, — лениво тянет Жансон.

Он уже разлегся возле самой дороги, подложив под спину куртку, и, видимо, наблюдает за стремительным передвижением легких курчавых облаков.

— Значит, не пойдешь? — Я едва скрываю свою радость.

— Эти древние развалины… Право же, мой мальчик, мне достаточно видеть их отсюда.

— Ну, ты идешь, Митья, или я буду бежать одна?

— Конечно, иду!

Взявшись за руки, мы мчимся к мостику. Маджи здо́рово бегает. У нее быстрые ноги. А Терек ревет, грохочет, захлебывается пеной и встречает нас пригоршнями брызг.

Мы пробегаем по горбатому мостику. Скорей, Маджи, скорей! Он ведь такой хрупкий, вздрагивает под нашими ногами, просто удивительно, что Терек еще не сбросил его с себя, как обезумевший скакун — седока.

Маджи что-то говорит, но Терек ревниво заглушает ее слабый голос.

— Ничего не слышу! Что ты сказала?

Она кричит мне в лицо:

— Почему ты позвал Мориса? Я этого не понимаю.

Она этого не понимает. Ох, черт! Я кричу:

— Ты же всегда с ним ходишь. Звал для тебя.

Она смеется:

— Для меня?.. Но я совсем не хотела.

Тогда я кричу, кричу изо всех сил:

— Маджи… Я тебя люблю…

— Ничего не слышу. Ни-че-го.

Мы начинаем восхождение. Близок локоть, да не укусишь! Едва заметная тропинка карабкается по каменистой круче. Я лезу первым. Найдя точку опоры для ноги, протягиваю руку и помогаю Маргарет. Она делает вид, что сердится («Пусти, я сама! Это нетрудно»), но руки не отнимает. А у меня с каждым шагом вырастают силы. Могу взять ее на руки и бегом донести до самых стен замка. Да что там замок. Вон и на ту серебрящуюся вершину горы донесу я Маргарет, если только она захочет.

— Давай я понесу тебя, Маджи.

— Зачем? Я совсем еще не устала.

Тропинка делает поворот, и огромный валун, напоминающий голову какого-то чудовища, заслоняет и кипящий Терек, и мост, и автобус, и маленьких человечков, расположившихся возле него.

Тех, кто ушел раньше нас, не видно и не слышно. Может, они уже в развалинах замка.

И тут Маргарет поскользнулась. Я поймал ее растерянный взгляд, наклонился, успел ухватить за плечо и что есть силы рванул к себе. Уж не знаю, как это случилось, но только Маргарет уткнулась лицом в мое плечо. Я почувствовал ее нежные пальцы на своем затылке и ее губы на своих губах. У меня так сильно стучало сердце, что я уже не слышал шума реки.

— Но почему там… В пионерском лагере?

Она прижалась ко мне еще теснее и поцеловала так крепко, что я задохнулся.

Потом я спросил:

— Почему ты молчишь, Маджи?

— Я долго думала. Сделала очень плохо…

— Когда плохо? Тогда?

— Сейчас плохо… Мой дорогой… Мой Тмитрий… Митья!

— Ты плачешь? Что с тобой? Скажи…

— Я любила тебя давно. Уже там, в лагере…

Я целовал ее щеки, рот, вздрагивающий подбородок и ладошку, которой она пыталась остановить мой порыв.

— Я очень плохая, Митья… Ты не простишь меня.

— Что ты говоришь! Лучше тебя нет на свете. Ну не плачь, не плачь.

Губы мои стали солеными от ее слез.

— Я скажу… Ты должен знать… Морис…

— Что Морис?

— Он целовал меня, и я его целовала. Давно. Раньше, чем ты повез меня в лагерь. Я думала — двоих любить нельзя. Но целуешь того, кого любишь. Я полюбила тебя. Я целовала Мориса. Мне было очень плохо.

Ф-ф-фу! Теперь Жансон оказался так далеко от нас, словно не Терек, а целый океан лежал между нами.

— При чем тут Морис? Ведь ты же его не любишь?

— Люблю тебя. Но я и его целовала… — упрямо повторяла она.

Я не знал, что сказать, и пробормотал:

— Ты очень хочешь добраться до этого замка?

— Нет, здесь хорошо, — ответила Маргарет, — будем здесь…

И мы всё стояли за огромным серо-зеленым валуном, на крохотной площадке, на такой, что устоять на ней можно было, лишь прижавшись друг к другу. Только когда по тропинке зашуршали камешки, струящиеся сверху, и мы услышали голоса отважных альпинистов, возвращавшихся из чертогов коварной царицы, я взял руку Маджи в свою и мы стали неторопливо спускаться.

— Ты был прав, — сказал я Жансону. — Без альпенштока нам пришлось трудновато. И мы вернулись с середины пути.

Открытый вагончик фуникулера медленно вполз на вершину горы, и вечерний Тифлис засверкал множеством огней у нас под ногами.

Грузинские товарищи подробно рассказали о многострадальной истории великого города, раскинувшегося на зеленых склонах Триалетского хребта и дальше — за темно-коричневой, в лунных бликах и отсветах электрических фонарей лентой Куры, где вздымался мрачный силуэт древнего Метехского замка. Царские генерал-губернаторы, а потом меньшевистское правительство превратили его в тюрьму для особо важных государственных преступников. Там, за толстенными крепостными стенами, в одиночной камере сидел восемнадцатилетний комсомолец-подпольщик Рафаэль Хитаров.

И бывает же так — только я вспомнил об этом, как кто-то голосом Хитарова окликнул меня:

— Митя, постой!

Я оглянулся. Вот так штука! К нам подошли Хитаров и Рихард Шюллер.

— Здравствуй, Рафик! Здравствуй, Рихард! Как вы-то сюда попали? Вот уж не ожидал…

— А почему мне нельзя побывать в своем родном городе? Решил показать другу, — он кивнул в сторону Шюллера, — веселый Тифлис.

— Вену знаешь? — воскликнул Шюллер. — Веселый город. Тифлис — веселее!

Я неуверенно предложил:

— Может, и вы с нами пойдете? Тут нам духанчик один тифлисские товарищи показать обещали.

— А что ж, посидим с ними, Рихард, — тотчас же согласился Рафик.

Несмотря на его отнекивания, тут же выбираем его тамадой.

В комнате с низким потолком и стенами, расписанными каким-то доморощенным художником по мотивам «Витязя в тигровой шкуре», из нескольких маленьких столов сделали один большой, покрыли домотканой скатертью с грузинским орнаментом, и толстый усатый духанщик, этакий тифлисский Кола Брюньон, уважительно выслушал заказ Хитарова, поставил на стол несколько литровых бутылок темного стекла, с пробками, залитыми сургучом.

— Хорошее вино тамада выбрал. Горячее, как кровь грузинская, душистое, как абхазская роза, — приговаривал духанщик, ловко орудуя штопором.

— «Кровь земли». Помнишь? — негромко сказал мне Хитаров. — Нарочно его заказал. За тебя сегодня пить буду.

— За меня? Да что же я такое сделал?

— Пока ничего. Но должен сделать.

— Что я должен? Рафик… Ну, скажи!

— Не гони события, дорогой. Придет время, непременно узнаешь.

И Рафик, лукаво блеснув глазами, отошел от меня и занял место в середине стола, как подобает тамаде.

А меня грызло любопытство. Почему он так сказал? Шутка. Но ведь в ней нет ничего смешного. За меня пить… но почему, почему?

Первый тост был за всемирный комсомол.

Потом Хитаров сказал, что вот пришло время попрощаться с одним из старейших деятелей международного юношеского движения, дорогим нашим товарищем Шюллером, которого V конгресс отпустил на партийную работу.

— Как весна сменяется летом, так и юность уступает место зрелости. Это закон жизни. И мы, представители племени юных революционеров, рады, когда достойнейших из нас призывает партия. А Рихард, бесспорно, достойнейший, и пред ним открывается широкая дорога борьбы. Но пусть никогда не оставит твое сердце, Рихард, жар нашей славной юности!

Все мы обступили Шюллера, чокались с ним, жали ему руки. И тут же солидный, уравновешенный и не очень речистый Франц поднял руку и попросил слово еще для одного тоста.

Снял очки, серьезно оглядел нас своими близорукими глазами, потом высоко поднял бокал с темно-красным вином:

— Я бы хотел пить сегодня до восхода солнца… Но у нас нет и не может быть отдыха. Сурово смотрит на меня Дмитрий. Не беспокойся, я помню, что завтрашний наш день должен начаться очень рано… И пусть это будет наш последний бокал… Я пью за то, чтобы каждый из нас до конца своих дней выполнял самый важный, самый святой долг интернациональной солидарности коммунистов. И клянусь: я выполню его!

Мы встали и окружили Франца:

— Клянусь…

— Я клянусь.

— Клянусь, что выполню…

Вместе с нами слова клятвы произнесли и Шюллер с Хитаровым, и товарищи из грузинского Цекамола, и Алеша и Жозя.

Как нежданно, как торжественно и славно закончился ваш вечер!

Но прежде чем покинуть духан, Хитаров, пользуясь безграничной властью тамады, еще раз призвал нас к вниманию:

— Я хочу еще выпить за исполнение желания Муромцева. Думаю, что оно тесно связано с нашей сегодняшней клятвой.

Он подошел, чокнулся со мной и шепнул:

— Ты все еще не догадался, почему я заказал «Кровь земли»?

— Очень хорошее вино…

— Согласен. Но это только частность.

Я захлопал глазами:

— Ничего не понимаю. Ну просто завяз в загадках.

Рафик улыбнулся и обнял меня за плечи.

Мы вышли из духана возбужденные, ощущая какую-то особую близость друг к другу. Точно все мы — кровные братья.

Спустились в вагончике вниз и решили добраться до «Орианта» — гостиницы, в которой остановились, — пешим ходом.

Маргарет сказала:

— У меня немного вертится голова. Но это ничего. Франц сказал очень хорошо. Его слова остались здесь. — Она дотронулась до своей груди. — И всегда тут будут. И я очень, очень рада, что Хитаров выпивал за тебя.

— Правда, рада?

У меня тоже чуть-чуть кружилась голова, и я поймал руку Маджи и на секунду прижал ее к губам.

— Здесь не хорошо, не надо… — Она отняла руку и повторила: — Мне так приятно, что он выпивал за тебя.

Незнакомый город, особенно ночью, в ярком лунном свете и в густых причудливых тенях, на которые страшно наступать, зазывал, как начало сказки. Хотелось пойти по его узким, устремляющимся в горы переулкам, смотреть, как в плоскокрыших одноэтажных домах одно за другим потухают окна, прислушиваться к ночным шумам и, может быть, почувствовав гул в утомленных ногах, постоять немного под пышной кроной чинары…

Я хотел предложить Маджи незаметно отстать от всей нашей компании и укрыться в сумраке первого переулка, но тут Хитаров взял меня под руку:

— Прости, пожалуйста, товарищ Мак-Грегор. Мне надо поговорить с Муромцевым.

Несколько минут мы шли молча. Потом Рафик сказал:

— Собственно, ты обо всем узнаешь в Москве. Но, понимаешь, дорогой, приятно быть вестником радости… Ты так и не догадался, почему я пил сейчас за тебя?

— А правда, Рафик, почему?

— После пленума на русской делегации стоял вопрос и о тебе. Держать парня в аппарате, пока не закиснет? А тут еще жалобы Геминдера: неусидчив, бегает по ячейкам, налаживает интернациональную связь, а порученное ему важное дело запорол…

— Это с репертуаром для живых газет? И вовсе не запорол. Но только нельзя же с утра до вечера сидеть, уткнувшись в старые журналы… И потом…

— Геминдер считает, что можно и до́лжно, — перебил Хитаров, и мне показалось, что он качнулся в сторону Геминдера. — Вот мы и стали думать: как же всё-таки быть с Муромцевым? Зорин предложил направить тебя для постоянной работы в детское бюро.

«Вот так радостные вести, — подумал я с горечью. — Значит, до седых волос с пионерами возиться».

— Но поступило еще одно предложение, — неторопливо продолжал Хитаров, — послать Муромцева в Германию.

Я так и ахнул.

— Это правда? Честное слово, Рафик?

— Выслушай, пожалуйста. Стали разбирать тебя по косточкам. Верный сын партии. Это плюс. Очень горячий юноша. Это и плюс и минус. Но тут Амо сказал: «Не терплю тепленькой водички. Я сам как кипяток». В теории слабоват. Конечно, это минус. Иосиф Мазут напомнил: «Не все мы Институт красной профессуры кончали». Обошлось! Нет опыта международной работы. Ба-альшой минус. Саша Мильчаков спросил: а где приобрести этот опыт, если не на практической работе в стране? И плюсов оказалось больше, чем минусов.

— А ты? А ты что сказал, Рафик?

— Я вносил предложение направить тебя в Германию. Ты доволен, дорогой?

Он еще спрашивает! Да есть ли во всем мире сейчас человек счастливее меня! Я готов зареветь от радости, задушить Хитарова в объятиях. Но нельзя быть мальчишкой именно тогда, когда старшие товарищи признали тебя взрослым, серьезным человеком. И, подавив в голосе дрожь, я сказал:

— Ты не беспокойся. Поручение ИК КИМа я выполню хорошо. Каким бы трудным оно ни было.

— Ну не таким уж непреодолимо трудным оно будет, — улыбнулся Хитаров. — Но вот на подготовку уйдет довольно много времени. Тебя надо как следует вооружить. Займется этим Вартанян. Вернешься в Москву, и сразу же за дело. Работать будешь уже не в агитпропе, а в западноевропейском отделе. Не возражаешь? Ладно, ладно, я просто пошутил. И еще одно, думаю, что понимаешь, говорить об этом никому не следует. Даже, — тут он легонько сжал мой локоть, — одной славной шотландской девушке.

— Уж будь спокоен!

— Ну то-то, дорогой!

Они с Шюллером проводили нас до самого «Орианта» и пожелали успешного продолжения поездки.

Я держался с ребятами как ни в чем не бывало. Будто я оставался всё тем же Муромцевым, который шестнадцать дней назад вместе с ними выехал из Москвы. А ведь за эти дни исполнилось два самых больших моих желания: Маргарет и настоящее важное дело. Долгожданная поездка в страну. Тогда я не думал, что одно исключает другое. Я ни о чем тогда не думал. Просто был очень счастлив.

Неприятности начались в Вагаршапате.

В этот маленький армянский городок, который был когда-то столицей Армянского царства, мы заехали на один день, чтобы осмотреть тамошние достопримечательности. Ну, прежде всего, первопрестольный собор, Эчмиадзин, построенный в 303 году при патриархе Григории Просветителе, и древние церкви Рипсиме, Гаяне и еще какие-то руины Звартноца.

Я считал, что мы зря тратим время, таская наших зарубежных друзей из храма в храм, где одинаково пахнет ладаном, воском и мышиным пометом, а со стен длиннолицые святые, явно пережившие голод в Поволжье, недоверчиво таращат на нас круглые, как блюдца, глаза. Вряд ли такой обстоятельный осмотр всех этих «святых мест» поможет секциям КИМа в их борьбе с международной буржуазией! Но вот Мамуд, например, был в полнейшем восторге и, замирая перед каждой аркой или дверной нишей, закатывал глаза и восклицал: «Excellent! Formidable!»[14].

Я спросил, что это его так разбирает, и Мамуд пустился в длиннейшие рассуждения о лаконизме и выразительности древнеармянского зодчества, о признаках наслоения разных эпох и национальных культур и т. п.

Но еще лучшую штуку отмочил Жансон.

Мы заканчивали осмотр кафедрального собора. Вокруг нас так и сновали статные попы в длинных черных рясах, с курчавыми холеными бородами. Наперебой рассказывали о благих деяниях Григория Просветителя. Алеша переводил, как умел. Даже вспотел, бедняга. Вышли из собора, и один из попов, махнув рукой в сторону длинных двухэтажных пристроек из серо-розового туфа, торжественно сообщил, что здесь находится резиденция верховного патриарха, католикоса всех армян.

— Ладно, — сказал я. — Католикос так католикос. А нам, пожалуй, пора.

Но пришлось еще задержаться возле бюста поэта и просветителя XIX века Рафаэля Патканяна, воздвигнутого перед зданием бывшей светской школы. Вот тут-то ко мне и подошел Жансон.

— Ты можешь устроить нам встречу с католикосом? — требовательно спросил он.

— Здравствуйте, — сказал я. — Только этого еще не хватало. На кой черт он тебе понадобился? Ты же, надеюсь, атеист?

— В этом всё дело, мой мальчик. Представь, что мой отец преподает теологию в одном из брюссельских колледжей. Иногда, когда у нас обоих выпадает свободная минута, мы ведем с ним дискуссии. Часто отец побивает меня, как щенка; он отлично эрудирован, мой старик! И вот, понимаешь ли, представляется возможность узнать что-то новое о догмах армяно-григорианской церкви. Я очень бы хотел поговорить с католикосом или хотя бы с его ближайшими советниками.

Он просто огорошил меня этой просьбой. И проявил несвойственную ему настойчивость: «Организуй, устрой, мне необходимо». Эк ведь приспичило!

Я решил посоветоваться с Регусом.

Наш комендант изумленно зашевелил грозными лохматыми бровями и высказался в том плане, что организация встречи делегации КИМа с главою армянской церкви вряд ли может быть отнесена к мероприятиям по укреплению интернациональной связи.

— Ничего не получится, Морис, — сказал я Жансону. — Во-первых, всё это никому не нужная чепуха, а во-вторых, мы должны еще осмотреть развалины Звартноца, ну и, конечно, пообедать. А потом в Караклис… Так что придется тебе обойтись без этой встречи.

Он пожал своими круглыми плечами, скорчил недовольную гримасу и молча отошел.

Поехали в Звартноц. Это километров шесть-семь от города. Маленький раздолбанный грузовичок (Седик Арапетянц решительно заявил, что наш автобус нуждается в некотором ремонте) живо доставил нас на место.

Среди равнины, покрытой высокой сочной травой, разбросаны были обломки розового и черного туфа. Вот он — знаменитый Звартноц, что по-русски означает «Храм бдящих сил»…

Словно из-под земли возникший монах-экскурсовод стал распространяться о том, что храм был круглым, трехъярусным, купольным и такой неимоверной красоты, что какой-то император византийский захотел, кровь из носа, построить точно такой же у себя в Константинополе. Но только из этой затеи ничего не вышло, так как строитель храма помер по дороге в Византию.

Потом мы бродили среди развалин, и камни оживали на наших глазах. На одном теплели гроздья винограда — бледно-розовые, налитые соком и солнечным светом, на другом рельефно выступала замысловатая вязь орнамента и вдруг резко обрывалась на темных, как теснины, изломах. Мощные двухметровые капители в виде орлиных крыл, распростертых в полете…

Мамуд и Чарли долго стояли перед этими розовыми, поседевшими от старости могучими крылами, восхищенно цокали и обменивались мнениями:

— Да-а-а… Совершенно самобытно…

— Какое смелое и точное решение! Архитектор пренебрег классическими традициями. Посмотри, даже намека нет на коринф или ионику.

Защелкал «кодак» Чарли. Мамуд обхватил мои плечи.

— Как прекрасно, Митя, — сказал он дрогнувшим голосом.

А я думал: вот если бы соединить все эти глыбы туфа, взметнуть ввысь и увидеть круглое, как снежная шапка Арарата, величественное здание храма, розовеющее под полуденным солнцем.

Стало жарко. Кое-кто из ребят, утомившись от впечатлений, уже валялся на траве. Пора было возвращаться.

И тут я обнаружил, что Жансон куда-то исчез. Приехал вместе со всеми, слушал рассказ экскурсовода-монаха, ходил среди руин, засунув руки в карманы, и вдруг провалился.

Сперва я не очень беспокоился, так как знал, что Морис обычно следует старой восточной мудрости: лучше стоять, чем ходить, лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть… Наверное, разлегся где-нибудь на травушке-муравушке и в ус не дует!

На всякий случай я несколько раз крикнул:

— Морис! Эй, Морис!

Только камни глухо пророкотали мне в ответ: «Э-э-й, Мори-ис!»

— Ты видел Жансона? — спросил я Алешу.

— Да тут он был… Еще к монаху подходил. Оказывается, тот еще как по-французски лопочет.

— Спит где-нибудь, — пожала плечами Симон.

— Но нам пора возвращаться. Давайте-ка, братцы, поищем Мориса.

— Я сейчас, — сказал Жозя.

Длинноногий, он носился среди руин Звартноца как олень.

— Нигде нет, — сообщил он, едва переводя дух. — Мистика какая-то.

Я огляделся. Ровное, как футбольное поле, место. Несколько чахлых, скрюченных деревьев. Охровые всплески холмов на горизонте. Вьется желтая лента дороги. Куда тут денешься? И в самом деле, мистика какая-то!

— Может, у него живот заболел, — высказал предположение Чарли.

Наш комендант затрепыхал лохматыми бровями, — мол, нам теперь не до шуток.

Забрались в грузовичок и мигом домчались до гостиницы, возле которой стоял на приколе наш автобус. Я был почему-то уверен, что вот сейчас нам навстречу из окна автобуса выглянет заспанная физиономия Жансона и на мои упреки он махнет рукой и пробурчит: «Решил соснуть до обеда, мой мальчик. Только и всего».

Но в автобусе Жансона не оказалось. Седик Арапетянц божился и клялся, что он не спал, а все эти часы возился со свечами и Жансона не видел.

И самое главное — не было такого случая, чтобы Морис опоздал к завтраку, обеду или ужину. Флегматичный валлонец всегда отдавал должное хорошей кухне, особенно кавказской. А тут нам пришлось начать и кончить обед без него. И я встревожился не на шутку. Спросил Франца, что он думает по поводу исчезновения Мориса.

— Мы не в джунглях… И Жансон, во всяком случае, слишком толст для иголки. Вряд ли может затеряться, — хладнокровно сказал Франц.

Может быть, Маргарет? По правде сказать, я всячески избегал говорить с ней о Жансоне. Всё-таки она его когда-то целовала. Но раз уж такое дело…

— Что могло случиться с Морисом? Ты как думаешь?

— Понять мне трудно. Он ничего не сказал сегодня…

— А ты с ним всё-таки разговариваешь? — ревниво перебил я.

Она строго посмотрела мне в глаза:

— Разве он перестал быть товарищем твоим и моим?

— Да нет, Маджи… Я не так выразился. Одним словом, по-дурацки у меня вышло… Но куда всё же он исчез?

Регус — мрачнее тучи. Среди бела дня пропал человек. И не помогли ни всевидящие рачьи глаза бдительного коменданта, ни «шпайер», постукивающий его по ляжке.

— Не исключаю акта, — бросил он отрывисто. — Придется связаться с местным ГПУ. — И пошел в кабинет заведующего гостиницей, чтобы свистать всех наверх.

Наши сопровождающие из Цекамола Армении, взвалив на себя всю тяжесть ответственности за случившееся, уже метались по всему Вагаршапату, разыскивая следы Шансона. Они намеревались мобилизовать всех местных комсомольцев и «частым гребнем» прочесать городок.

А ведь чем черт не шутит! Может, и в самом деле происки какой-нибудь подпольной организации. Буржуазные националисты или эти самые дашнаки… Нечего сказать, хорошенькая получится поездка!

И когда весь город перекликался звонками телефонов, которые накручивали и Регус, и я, и ребята из ЦК, когда уже в гостиницу пожаловал румяный, тонкоусый, с осиной талией товарищ из районного отделения ГПУ, потребовавший «подробностей и еще раз подробностей», когда даже землетрясение в Ленинакане, на наш взгляд, меркло перед случившимся в древней резиденции католикоса, когда наше расписание оказалось нарушенным на три с лишним часа и в гостинице началось переселение народов, дабы освободить места для нашей, по-видимому, неизбежной ночевки, — Морис Жансон появился среди нас. И вид у него был не только не смущенный, но, я бы сказал, победительный, и весьма сытый, как у кота, слопавшего полное блюдце сметаны.

— Где ты был?

— Что случилось?

— Перевернули весь город!

— Неужели ты не понимаешь?..

— Но что же с тобой было?

Град недоуменных вопросов, радостные восклицания — он всё-таки жив! — мои гневные упреки, медвежье ворчание Регуса — всё, всё отскакивало от его самодовольной флегмы, точно мелкая дробь от кожи носорога.

— Я не пришел к обеду, потому что пообедал в другом месте. И очень неплохо! Только и всего.

— Но тебя не было больше трех часов. Мы уж бог знает что думали. Так нельзя! Ты же не индивидуалист-путешественник, а член делегации КИМа, — напирал я.

— Не кипятись, мой мальчик. — Глаза Мориса насмешливо сузились. — Ты отказал мне в маленькой просьбе. Отец Трифилий был более любезен и всё устроил.

— Ты был у католикоса?! — завопил я.

— К сожалению, католикос прихворнул и не мог принять меня. Но и беседа с отцом Трифилием весьма поучительна. Царская форель в сметане — это, знаешь ли… — Не найдя нужного слова, он поцеловал кончики пальцев. — Святые отцы понимают толк в еде. Кухня у них ого какая!

— Ты просто свинья, Жансон, — сказал я сердито.

— Отец Трифилий может преподать тебе урок вежливости, — отпарировал Морис.

— А катись ты со своим Трифилием!.. — крикнул я по-русски.

Жансон ухмыльнулся и повернулся ко мне спиной.

А о чем была у него беседа с этим Трифилием, он так и не сказал. Ни мне, ни Францу, ни даже Маргарет. И это показалось мне странным, более того — подозрительным…

Неприятности продолжались и в Москве. Да еще какие!

Арестовали Мамуда. Как агента «Интеллидженс сервис». А я — прохлопал. Целый месяц вместе. В одном купе жили… Философские воззрения Вивекананды… Храмы Эллоры… Каракорум… Чуть не заподозрил Жансона. Попросту ревновал. Стыд-то какой! Экзотика!.. Грустные глаза с длинными загнутыми ресницами… Эх, шляпа я, шляпа! Не видать мне теперь Германии, как своих ушей.

Что же делать? Пойти сейчас в «Люкс» и рассказать все Вартаняну? Пойти и попросить прощения у Жансона?.. Ведь я заподозрил его в грязном и подлом деле… Ну что делать? Что, что, что?

Но я не пошел в «Люкс» и не стал разыскивать Мориса Жансона.

Мы договорились с Маргарет, что встретимся с ней в семь вечера, возле кинотеатра «Арс». Ведь больше-то нам негде встретиться. Она живет в общежитии Ленинской школы, а я мыкаюсь у черта на рогах, где-то за ипподромом, в доме, принадлежащем известным наездникам Костылевым.

Я посмотрел на часы — уже без двадцати семь! — и зашагал в сторону «Арса».

Маджи запаздывала.

Я топтался возле входа в кино. Вот придет Маджи, мы посмотрим картину, а потом… Ну куда податься? Вечер холодный и ветреный, не нагуляешься, а пригласить ее домой просто неловко. Жены наездников, пожалуй, разбухнут от любопытства, станут подглядывать в замочную скважину, подслушивать, хихикать… Нет, надо наконец наладить свой быт, нельзя же мне, кимовцу, жить в этом мещанском болоте. Вот приедет мама, познакомлю ее с Маргарет, а там видно будет. Может, ребята помогут с жильем.

Если всё обойдется, видимо, уехать придется скоро. Нужно подготовить Маджи. Ну сколько я пробуду в Германии? Месяц, от силы два! Да и в общем-то неизвестно еще, когда меня отправят. Вартанян сказал, что подготовка — дело нешуточное: и на язык придется налечь, и кучу книг прочитать, и с немецкими товарищами обстоятельно потолковать.

Уже после того, как проверещал третий звонок и возле кино я остался один-одинешенек (то ли сторож, то ли часовой) и у меня уже порядком озябли ноги, появилась Маргарет. Она шла очень быстро, в каком-то незнакомом мне мохнатом пальто с поднятым воротником. В свете ярких электрических ламп над входом в «Арс» лицо ее показалось мне бледным и осунувшимся, как бывает после болезни. Но ведь я расстался с ней лишь несколько часов назад и Маджи была радостной и оживленной. Что же случилось? Опять Жансон?

— Мы опоздали в кино, — сказал я, сжимая ее маленькую руку. — Ты плохо себя чувствуешь?

Маджи покачала головой:

— Я совсем здорова, Митья. Но теперь не хочу в кино…

Я вглядывался в ее лицо. Тонкие брови оттянуты к вискам чуть больше, чем обычно. Под глазами легкие тени. С губ исчезла улыбка.

Она отвела глаза, большие и сейчас совсем темные, и пошевелила холодными пальцами, лежащими в моей ладони.

— Давай будем немного гулять. Но сначала возьми вот это.

Она достала из кармана пальто что-то плоское, завернутое в бумагу, и подала мне.

— Что это, Маджи?

— Спрячь. Посмотришь потом, когда я уйду.

Конечно, я не удержался и развернул бумагу. Фотография Маргарет. Чуть откинула голову, вот-вот рассмеется… Морщится маленький прямой нос, и, кажется, дрогнули раскрывающиеся губы. А глаза, полные медового света, уже смеются. Замечательная фотография! А внизу, на паспарту, надпись: «Буду ждать долго. М.».

— До чего здо́рово! Вот спасибо… — начал я, но тут же осекся и тревожно спросил: — Почему ты даешь фотографию именно сегодня?

— Помнишь, ты хотел взять ту, маленькую, а я сказала: может, подарю другую. Эта лучше.

Тревога всё сильнее сдавливала мне горло.

— Что произошло, Маджи! Ты что-то скрываешь!

— Пойдем гулять. — Она взяла меня под руку.

— А как же кино? Можем на второй сеанс.

— Не надо кино. Пойдем!

Мы пошли вниз по Тверской, и сильный холодный ветер бросился нам навстречу, обдувая дыханием октября. Пахло прелыми листьями.

Маргарет вздрогнула.

— Тебе холодно?

— Нет, нет… Пойдем.

Мы вышли на Тверской бульвар и нашли пустую скамью под черным, голым деревом, беспрерывно размахивавшим ветвями. Маргарет прижалась ко мне и прошептала что-то по-английски.

— Что ты сказала?

Она вспыхнула и ткнулась лицом в мое плечо.

— Ну милая, ну любимая, ну скажи, что случилось?

Я ждал всего: может, ее кто-нибудь обидел, или получила плохое письмо из дому, или что-нибудь выкинул Жапсон… Не ждал только самого безжалостного и неотвратимого.

— Митья, я завтра уезжаю. Совсем.

«Неправда! — закричал я. — Никуда ты не уедешь! Не можешь ты уехать, потому что любишь меня и я без тебя не могу. Кто только придумал такую глупость!»

Так я кричал и бушевал внутри себя, молча, потому что губы мои затвердели и я долго не мог произнести ни одного слова. Наконец чужим, хриплым голосом пробормотал:

— Не может быть… Ты… ты… нарочно…

— Нет, Митья, нет. It’s a sad verity, my darling![15] Меня вызвал Горкич: приготовься, завтра уезжаешь в Англию.

— А ты? Что ты ему сказала?

— Я сказала: мне не очень хочется теперь. Может, немного потом. Он сказал: нет, товарищ Мак-Грегор, тебя ждут в Глазго, ты очень там нужна. Я сказала: «Уже готова…»

— Но как же ты могла? А я?

— Ты? — Она провела пальцем по моей щеке и опять стала что-то шептать по-английски.

— Ну, нет. Не будет этого. Я тебя не пущу. Никуда ты не уедешь!

— Уеду, — сказала Маргарет. — Завтра.

— Нет, не уедешь. Не можешь уехать. Ты же меня любишь!

Она ухватила своими холодными руками меня за шею и с отчаянием воскликнула:

— Очень! Очень!

Потом стала говорить о том, что она комсомолка и что не может, просто не имеет никакого права думать только о себе. Англия не Советский Союз, а Глазго не Москва. Ведь у нас еще так мало сознательных молодых революционеров, на счету каждый комсомолец. А она член комитета графства. И ее послали в Москву по настоянию Галлахера. Что он скажет, узнав, что Маргарет Мак-Грегор не захотела вернуться в Глазго!

Я слушал прерывистый шепот Маргарет с некоторой досадой. Он мешал мне сосредоточиться. Прямо против меня на оголенной черной ветке клена трепыхался один-единственный уцелевший лист. Я загадал: если ветер не сорвет его, пока мы сидим здесь на скамейке, всё будет хорошо и Маргарет останется. Ветка ходила вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз, а листик держался, дерзко сопротивляясь порывам ветра. Молодец, листик! Держись, листик! Ты понимаешь, как это важно.

— …говорил Бил, и я уже поняла — скоро должна уехать.

Вверх, вниз, вверх, вниз… Он всё еще держался.

— …подумаешь-подумаешь и скажешь: моя Маргарет не могла делать иначе.

Когда ветка шла вниз, свет фонаря на мгновение прикасался к поверхности кленового листа, и он загорался темным пламенем. Вспыхивала надежда. И тотчас же гасла… Вверх, вниз…

А Маргарет приводила всё новые и новые доказательства. Она, видите ли, солдат, а для солдата самое позорное — дезертирство. Я почему-то вспомнил: «Укомол закрыт, все ушли на фронт». Так было во время гражданской войны. Но ведь гражданская война давным-давно кончилась. У нас. А на родине Маргарет?

Еще один свистящий порыв ветра. Ах, черт, черт!.. Кленовый листик сорвался с ветки и острокрылой черной бабочкой спланировал на землю. Теперь я знал, что Маргарет завтра уедет. Уедет… Ну а ты бы не уехал? Вот ты собираешься в Германию. Отказался бы ты от поездки потому, что Маджи не хочет расставаться с тобой?

— Ладно, Маджи, — сказал я. — Прости меня. Я всё понимаю.

Мы долго гуляли по бульвару. До последнего трамвая, на котором она должна была ехать в свое общежитие. Она даже не разрешила проводить ее.

Озябшие и измученные, стояли мы на трамвайной остановке. Последний раз сухие холодные губы Маджи коснулись моих.

— Давай встретимся теперь в Глазго. В красном Глазго, — сказала Маргарет. На секунду задумалась, тряхнула бронзовыми кольцами волос, выбившимися из-под берета, и повторила еще раз: — В красном Глазго.

Я с трудом выкарабкался из навалившейся на меня пустоты и кивнул головой:

— Да, да… В Глазго. Конечно, в Глазго.

— И это будет совсем скоро! — убежденно воскликнула Маргарет.

На мгновенье мне померещился огромный незнакомый город и красное знамя, реющее над ним.

— Я буду ждать. Долго. Всегда. My darling…

Она уже стояла на задней площадке прицепного вагона.

Я поднял руку — чужую, одеревеневшую, но у меня уже не хватило сил помахать ею. Так и стоял с поднятой рукой на остановке трамвая.

А трамвай увозил от меня Маргарет.

«ДАН ПРИКАЗ — ЕМУ НА ЗАПАД…»

— Но всё-таки — з а ч е м  я еду в Германию?

— Тебе всё еще не ясно, дорогой?

Амо никак не мог попасть в рукав теплой куртки, которую надевал на ходу, когда мы уже спускались по лестнице. И лишь когда куртка была застегнута, а кепка насунута на уши (сегодня ударил знатный мороз, и, когда распахивалась входная дверь, в холл врывалось его голубоватое сверкающее дыхание и дежурный притопывал валенками, вправленными в калоши-лодки, и просил плотнее затворять за собой дверь), Вартанян, не дождавшись моего ответа, сказал:

— Проведешь всегерманские курсы пионерлейтеров. Поможешь в организации лагеря. Постараешься убедить берлинских товарищей, что юные спартаковцы — детская организация и нет поэтому необходимости, слепо копировать формы и методы работы партийных ячеек. Большие перед тобой задачи поставлены.

— Это-то мне ясно. Мы с Зориным и Эрнстом давно обо всем договорились.

— А что же тебе неясно, дорогой?

— Интересуюсь, какое главное поручение вы мне дадите.

Амо прочеркнул по мне, с головы до ног, антрацитовым блеском своих глаз и затем изумленно приподнял густые лохматые брови:

— Неужели тебе мало, дорогой? Едешь в Германию как инструктор ИК КИМа. Участок работы, прямо скажу, необъятный — воспитание детей в коммунистическом духе. Только поспевай поворачиваться.

Снег скрипел под ногами.

Вартанян шел очень быстро. Воротник поднят, руки в карманах. Сразу видно, что он не на «ты» с московскими морозами. А мне с досады сразу жарко стало: выходит, обкрутили меня вокруг пальца как миленького и никакого особого поручения, на что я твердо рассчитывал, работая в западноевропейском отделе, давать не собираются.

Я поймал Вартаняна за рукав куртки:

— Постой-ка… Как же так? Хитаров сказал: будешь теперь у Вартаняна работать. Я и думал… Надеялся… Вот, думаю, готовят… Ну, в общем, ты понимаешь!

— Мы тебя и готовили. Полагаю, неплохо готовили. Только пойдем, пожалуйста. Я же южный человек, Митя. Мороз за нос хватает и отпустить не хочет.

Вновь заскрипел забетонированный морозом ослепительный снег. Мы шагали по Тверской. Амо впереди, я чуть сзади.

Опять, значит, пионеры, пионеры и только пионеры. Значит, проверили и решили: ни на что другое Муромцев не способен. Посадили в агитпроп — не оправдал. Перевели в западноевропейский — тоже звезд с неба не хватал. Кого же винить? Лейбрандта? Хитарова? Может, Вартаняна? Нет уж, дорогой товарищ, пеняй на себя. Не вырос за эти месяцы. Не стал в ряд с товарищами, хотя, конечно, изо всех сил старался… Имей мужество и признайся — не получилось у тебя.

Я смотрел на идущего впереди Вартаняна. Широкоплечий крепыш. Амо… На самом-то деле его зовут Амаяк, но имя это как-то не подходит к облику Вартаняна. Весельчак. Заядлый бильярдист. Черненький, стремительный, мускулистый. Ну прямо мячик из литой резины. А вот уже был на подпольной революционной работе и в Германии, и в Чехословакии, и, кажется, даже в одной из стран Латинской Америки. И уж, наверное, не пионерскими делами там занимался! А недавно, вместе с товарищем Шмералем, ездил во внешнюю Монголию и давал там решительный бой правым оппортунистам, пытавшимся захватить руководство в Народно-революционной партии и в Союзе молодежи.

Вот он какой. Амаяк Вартанян!

Теперь, после поездки с делегатами конгресса, я немного знаю родину Амо — маленькую Армению, с ее розоватой и жаркой землей. Был и в Эривани, и в Ленинакане, и в Эчмиадзине, где случилась эта идиотская история с Жансоном, о которой и вспоминать-то тошно. Так вот, в этой самой Эривани Амо, еще в 1918 году, вступил в организацию молодых коммунистов «Спартак». В Армении хозяйничали дашнаки, и молодежная организация находилась в глубоком подполье. Амо выбрали секретарем и казначеем «Спартака». Шестнадцатилетний паренек имел умных, талантливых учителей: большевика-пропагандиста Аршавира Меликьяна, находившегося в эмиграции в Швейцарии одновременно с Лениным, и одного из вождей армянских коммунистов Степана Аллавердяна, расстрелянного дашнаками после восстания рабочих и крестьян в мае 1920 года. С их помощью Амо стал настоящим большевиком-ленинцем и непримиримо боролся с меньшевистскими лазутчиками, проникшими в «Спартак» и пытавшимися перетащить молодежь на сторону дашнаков. Его несколько раз арестовывали, и только юный возраст спасал его от немедленной расправы. А в феврале 1921 года, во время мятежа, поднятого дашнаками, Вартанян, тогда уже секретарь ЦК комсомола Армении, просто чудом избежал страшной казни. Шайка головорезов, так называемые маузеристы, вывезла из Эриванской тюрьмы группу схваченных ими активистов партии и комсомола в Зангезурский район. Там, возле старого монастыря Татев, всех их сбросили со скалы в бездонную пропасть. Амо, тяжко больной и жестоко избитый, в это время валялся на каменном полу тюремной камеры. «Пусть сдыхает, собака, — сказал один из маузеристов, пнув сапогом неподвижное тело юноши. — Стоит ли возиться с падалью!» Но Амо выжил. И через год, вместе с Николаем Чаплиным, возглавил Закавказский краевой комитет комсомола.

Вот он какой, Амаяк Вартанян!

Возле «Люкса», когда я собирался распрощаться с Вартаняном и отправиться к черту на кулички, к своим наездникам, Амо положил мне руку на плечо и сказал:

— Вижу по твоему кислому лицу, Митя, что ты уязвлен в самое сердце. Совершенно напрасно, дорогой. Кто из кимовских товарищей имеет такой опыт по работе с детьми, как ты? Никто не имеет. Ну что я, например, понимаю в пионерской работе? Ничего не понимаю. Могу я курсы пионерлейтеров провести? Никак не могу. Выходит, поступаем правильно, посылая именно тебя.

От этих слов, от дружеской улыбки, от теплоты ладони, лежавшей на моем плече, в груди у меня началась оттепель. А может, я и в самом деле самая подходящая кандидатура! Недаром больше пяти лет с пионерами проработал. Вот и выбрали меня.

И, глядя прямо в черные, сверкающие глаза Вартаняна, я сказал:

— Что ж, раз надо, значит, надо. Постараюсь помочь немецким товарищам.

— Вот и хорошо, дорогой. Пятнадцатый в лузу направо! И без промаха. — И тут же добавил: — Потом, ты же забыл, что мы тебе поручаем ознакомиться с опытом работы производственных ячеек. Это уже по нашему отделу. Чем не особое поручение, дорогой?

На другой день утром, лишь только я пришел на работу, Вартанян подозвал меня к себе:

— Ну, кажется, всё. — И, загибая короткие, поросшие, блестящими черными волосиками пальцы, перечислил: — По-немецки говоришь? Вполне сносно говоришь, дорогой! А помнишь — «ихь, михь, дихь»… — Амо подмигнул мне. — Историю немецкого комсомола изучил? Можешь даже лекцию прочесть. План Берлина знаешь? Ну и ладно. Теперь, дорогой, самое главное…

Он смотрел на меня так странно, что я даже встревожился. Будто одной рукой он уже отталкивал меня от себя, а другой всё еще придерживал, то поправлял узел галстука, то обдергивал полу пиджака. Одним словом, собирал в дальний нелегкий путь.

— Тебя сегодня ждет Осип Аронович. Ровно в два.

— Какой это Осип Аронович? — недоуменно спросил я.

— Товарищ Пятницкий. Неужели ты не знал, как его зовут?

Нет, не знал. Товарищ Пятницкий. «О. Пятницкий». Просто Пятницкий.

Секретарь Исполкома Коминтерна товарищ Пятницкий! Это имя произносилось в нашем ноевом ковчеге каждый день несчетное число раз. Решить какой-нибудь организационный, не терпящий отлагательства вопрос — Пятницкий. Можно ли укрепить латиноамериканский отдел еще одним референтом: приехал очень подходящий паренек из Сан-Пауло — Пятницкий. Нужны деньги для устройства выставки ячейковой стенной печати, которую затеял Геминдер, — нужно идти к Пятницкому. Он сам распределял гостевые и служебные билеты на VI конгресс. Не найдется, пожалуй, ни одного делегата из прибывших на конгресс со всех пяти континентов, с которым бы Пятницкий не нашел возможности поговорить хотя бы несколько минут.

За время моей работы в КИМе я привык к неотделимости имени Пятницкого от представления о Коминтерне, с его огромным сложным хозяйством, с незримыми тропками, которые разбегались от этого дома на Моховой буквально по всему миру и затем затягивали в тугой узел волю и стремления беззаботных парижан и упрямых ирландцев, обстоятельных немцев и пылких мексиканцев, простодушных черных гигантов из племени масаи и флегматичных докеров из Роттердама. Я как-то не представлял себе, что маленькая красная вывеска «ИК КИ» могла бы переместиться на двери какого-нибудь другого, пусть роскошного, пусть многоэтажного, здания в Москве. Только здесь, в чуть покосившемся, скучном и ничем с виду не примечательном доме на Моховой, мог разместиться штаб Всемирной революции. Только в его нешироких и темноватых коридорах, только в его комнатах — бесчисленных клетях и клетушках — могли, как мне казалось, работать борцы за идеалы международного товарищества рабочих, основанного Марксом и Энгельсом.

И вот Пятницкий, в моем представлении, был рачительным хозяином этого дома. Он был одним из самых первых, пришедших налаживать «хозяйство» международного товарищества рабочих, возрожденного Лениным. Кажется, в марте 1921 года, по настоятельной просьбе Коминтерна, председатель Всероссийского объединения профсоюзов железнодорожников О. Пятницкий был направлен Центральным Комитетом на руководящую работу в ИК КИ. Значит, скоро уже десять лет, как допоздна, до самой ночи, горит огонь в окне скромного кабинета во втором этаже, предоставленного секретарю исполкома по организационным вопросам. Пятницкий всегда на месте. Можно даже подумать, что он появляется в исполкоме ранним утром, когда еще уборщицы подметают длинные коридоры и выгоняют в форточки тяжкий дух застоявшегося табачного дыма, а уходит лишь ночью, под бой кремлевских курантов, вызванивающих двенадцать часов.

Некоторые наши сотрудники воображают, что Пятницкий только опытный организатор и отличный хозяйственник. Будто он и сам кому-то говорил, что в Исполком Коминтерна его назначили, в сущности говоря, чтобы наладить всю хозяйственную и техническую работу, и что крупным политиком он себя никогда не считал и не считает. Он действительно очень редко выступает на широких заседаниях, а уж коли возьмет слово, то только для того, чтобы короткой репликой поправить какого-нибудь слишком увлекающегося, потерявшего под ногами реальную почву товарища или внести конкретное исчерпывающее предложение. Говорят, что у него просто феноменальная память. Может назвать сотни имен низовых функционеров зарубежных партий, знает их биографии, способности и недостатки. И хоть разбуди ты его ночью и задай вопрос о положении в любой секции Коммунистического Интернационала, он ответит исчерпывающе и точно.

Конечно, для тех, кто знает о Коминтерне только понаслышке, имя Пятницкого мало что скажет.

Мало кто, кроме друзей и товарищей по работе, видел его в лицо. Больше того! Есть фотография. На ней сняты Владимир Ильич Ленин и товарищ Пятницкий. Вдвоем. Ленин такой, как всегда: чуть приподнята левая бровь, за сосредоточенностью взгляда таится нераскрытая улыбка, вот-вот готовая скользнуть к твердым губам и завершиться веселым открытым смехом, плоский узел темного галстука под чуть помятым воротником белой сорочки, привычный пиджак. А вот Пятницкого трудно узнать. У него широко открытые, светлые, какие-то ястребиные глаза, густые черные усы и странная черно-белая борода на совсем молодом лице. Эта фотография нигде никогда не публиковалась. Пятницкий не хочет «козырять» своей близостью с Лениным. А между тем старые большевики отлично знают, что Владимир Ильич очень ценил Пятницкого и доверял ему, считая его одним из лучших конспираторов большевистского подполья, на которого можно положиться в самых трудных случаях жизни. А то, что он действительно великий мастер конспирации, мне стало ясно, когда я узнал одну удивительную историю.

Англо-французской полицией был арестован в Шанхае один товарищ, посланный для работы среди моряков и портовых рабочих. Его передали в руки гоминдановской полиции, и он оказался в нанкинской военно-каторжной тюрьме. Суд приговорил его к смертной казни, и Чан Кай-ши утвердил смертный приговор. И вот арестованный сидит, закованный в кандалы, в камере, и вместе с ним маузерист, не спускающий с него взгляда. Ждет смерти. И наверное, ни на что не надеется. И вот тут-то Пятницкий находит возможность проникнуть к нему в камеру. Ну, конечно, чудес на свете не бывает, и товарищ Пятницкий не имел шапки-невидимки. Он оставался в Москве, в своем кабинете на Моховой, и поздно ночью, как всегда, в окне кабинета горел свет. Но его посланец смог передать приговоренному к смерти: «„Михаил“ (такой была тогда кличка Пятницкого) рекомендует тебе назвать свое настоящее имя». И коммунист, не сказавший, кто он, даже тогда, когда оглашался смертный приговор, тотчас же выполнил указание «Михаила», вызвал своего следователя и назвал себя. Был назначен пересмотр дела, и казнь заменили пожизненным заключением. Тогда в дело еще раз вмешался «Михаил»: товарищу удалось бежать из тюрьмы.

И вот сейчас я должен идти к этому самому «товарищу Михаилу» для последнего разговора, который решит мою судьбу.

— Подождите немного, — сказали мне в приемной.

Мои часы, как видно, заторопились, — на них было ровно два, а на часах в приемной только без четырех два. Значит, ждать еще целых четыре минуты… О чем всё-таки будет он меня спрашивать? Не могу даже представить себе. Вартанян толком ничего не сказал. Еще две минуты… До сих пор не переведен в члены партии. Может это иметь какое-нибудь значение? Еще минута…

Из кабинета вышел статный, высокого роста человек. Кажется, немец.

— Пожалуйста, заходите, — тотчас же сказала секретарша.

Я постучал и, услышав из-за двери негромкое «войдите» и чувствуя, что все мышцы моего тела напряглись и отвердели, толкнул дверь и вошел в кабинет.

Пятницкий сидел за столом и просматривал бумаги. Голова его была низко опущена, и я видел поблескивающую лысину в густом коричневом загаре, утомленное, отечное лицо.

— Nun was?[16] — быстро спросил он, всё еще не отрывая взгляда от бумаг.

Я почему-то решил, что Пятницкий принял меня за только что вышедшего немца.

— Здравствуйте, товарищ Пятницкий. Это я. Вы вызывали меня на два часа.

— Wie heißen Sie?[17] — последовал столь же быстрый вопрос.

— Муромцев. Дмитрий Муромцев. Вартанян сказал, что я должен быть у вас ровно в два.

— Так говори же, в чем дело, и не теряй даром времени, — всё так же по-немецки и, как мне показалось, с нарастающим раздражением бросил Пятницкий и наконец посмотрел на меня в упор.

Я встретил взгляд его больших блестящих глаз, казавшихся необыкновенно светлыми на смуглом лице, растерянно улыбнулся и переступил с ноги на ногу.

— Nehmen Sie Platz[18].

Я сел на кончик тяжелого дубового стула.

— Nun![19]

— Меня направляют в Берлин. Должен оказать практическую помощь детским коммунистическим группам…

Он стукнул маленькой полной рукой по столу и крикнул:

— Deutsch![20]

В светлых, устремленных на меня глазах промелькнула досада.

Я заговорил по-немецки, делая паузы и помогая себе пальцами, коленями и даже бровями.

Пятницкий внимательно слушал, изредка кивая головой. В конце концов я несколько освоился и перестал мысленно переводить с русского на немецкий. Рассказал о курсах вожатых, которые должен провести.

— Ладно, — перебил он по-русски. — Объясниться ты кое-как сможешь, но вряд ли кто-нибудь примет тебя за немца.

— Но я еду по бельгийскому паспорту.

— Это верно, — усмехнулся Пятницкий. — Так поговори со мной на своем родном языке, товарищ Дегрен.

Дни конгресса, а затем поездка с делегацией по стране, когда я говорил преимущественно по-французски, придали, как мне казалось, моему языку легкость и даже известный блеск. И я разразился целой речью, безбожно грассируя и вставляя лихие словечки арго.

— Почему твой бельгиец старается подражать парижанину? — спросил Пятницкий, останавливая меня, словно коня, на полном скаку. — Бельгийцы не глотают окончания, не полощут горло, произнося «р», и уж, во всяком случае, не заменяют «жё нё се па» сокращенным «ше па». Ты ведь, кажется, был довольно коротко знаком с товарищем Морисом Жансоном. Он валлонец, и его выговор самый подходящий.

Откуда он знает про меня и Мориса? Может, и о Маргарет… Почувствовав, как кровь хлынула к щекам, я быстро достал платок и трубно высморкался.

— Морис говорит так, будто ему трудно вытягивать из себя слова. Морис страшно флегматичен, а его отец — профессор теологии, — ни с того ни с сего выпалил я.

— Что же из этого следует? — спросил Пятницкий и, как мне показалось, особенно пронзительно посмотрел на меня.

Всё знает. Всё, всё! И о том, что я сначала так ревновал Маргарет к Морису и так гадко заподозрил его, а потом не находил себе места, мучился и заискивал перед Жансоном.

Но откуда? Кто ему об этом рассказал?

— Да ничего. Просто мне рассказывал об этом Морис. — Я неловко засунул платок в карман и тут же выронил трубку, великолепную обкуренную трубку, подаренную мне Рэстом. Я поднял ее и стал вертеть в руках.

— Так ты куришь трубку?

— Только пробую. Еще не привык.

— Но вообще-то куришь?

— Папиросы.

— Папиросы курят только у нас и в Польше. В Германии ты их не достанешь. Придется пользоваться сигаретами. Ты когда-нибудь пробовал их курить?

— Угощали товарищи, приехавшие на конгресс.

— Я сам не курю да и тебе не советую, — сказал Пятницкий. — Но уж коли куришь, то научись обращаться с сигаретами. Их как-то иначе держат. Я скажу Кивелевичу, чтобы тебе достали несколько пачек. Для практики.

— Большое спасибо, — сказал я.

Несколько секунд мы оба молчали. Пятницкий просмотрел и подписал какую-то бумагу, затем, тяжело повернувшись в кресле, взялся за телефонную трубку и стал разговаривать с Кивелевичем: «И вот еще что: пришли мне, пожалуйста, каких-нибудь там сигарет. Найдется?.. Да хоть сейчас…»

Я видел его профиль: тонкий нос с горбинкой и с узкими изящными ноздрями, полные, но четко обрисованные губы, высокий чистый лоб. Смуглый, горбоносый, чем-то похожий на грузинского князя.

Положив трубку на вилку, Пятницкий сказал:

— Будут для тебя сигареты, Муромцев.

— Спасибо, — повторил я и уж сам не знаю, как это вышло, но только сказал: — А вы, товарищ Пятницкий, здо́рово смахиваете на какого-то древнего грузинского князя.

Брови Пятницкого округлились и поползли вверх.

— На князя! Вот так разодолжил! — воскликнул он, но тут же коротко рассмеялся. — У тебя, товарищ пионер, верный глаз. За грузина я действительно легко сходил, и было время, когда приходилось изображать Пимена Санадирадзе, дворянчика из Кутаиса. Документ, правда, был неважнецкий, и я в конце концов попался.

— Знаю, знаю. Я же читал вашу книгу.

Он махнул рукой:

— Ладно. Давай лучше поговорим о тебе.

Вот оно, начинается. Сейчас он станет задавать мне всякие каверзные вопросы, так что держись, Дмитрий Муромцев.

— Как у тебя с жильем?

Я сильно удивился, так как меньше всего ждал такого вопроса. Сказал, что из общежития перебрался сначала к Павлову, а когда его семья вернулась с дачи, снял комнатушку возле ипподрома у знаменитых братьев-наездников Костылевых. И они меня, между прочим, уговаривают регулярно ходить на бега и ставить на тех лошадок, которых они будут называть. «Обязательно, — говорят, — вы на этом разбогатеете, Дмитрий Иванович, потому что мы на этой кухне самые что ни на есть главные повара».

— Ну и как… Дмитрий Иванович? Играешь? — поинтересовался Пятницкий.

— Да что вы, товарищ Пятницкий! — засмеялся я. — Один раз только и сходил на ипподром. Посмотрел, как знаменитый Петушок бегает. А у касс нэпманы толпятся, потные, глаза вытаращенные, спорят, червонцами размахивают и за сердце хватаются. Ужасно противно!

— Значит, не захотел на Петушке в рай въехать. А насчет квартиры что-нибудь придумаем… Родители твои живы?

— Живы. Мама сейчас в Ленинграде, а отец в Туле живет. Они разошлись еще до революции. Характеры больно разные. Мама всегда со мной. И в Ленинград поехала, и на Северный Кавказ, а теперь поджидает, когда у меня здесь жилищный вопрос разрешится.

И вот так, от семейных моих дел, от давней обиды на отца, так и не ставшего для меня близким и нужным человеком, от большой, но совсем ненавязчивой материнской любви, неторопливо, без понуканий со стороны Пятницкого, разворачивал я всю катушку своей жизни.

Он умел слушать. Глаза его потеряли острый блеск, потеплели.

Вошла секретарша, молча положила на стол довольно большой пакет, завернутый в оберточную бумагу, и, повинуясь нетерпеливому кивку головы Пятницкого, ни слова не сказав, на цыпочках вышла из кабинета.

— Так сколько же тебе лет, Муромцев?

— Девятнадцать, — ответил я и притаился, приготовившись выслушать привычные и уже изрядно надоевшие сентенции на тему «молодо-зелено» и «на губах молоко не обсохло», сопровождаемые снисходительным причмокиванием и обнадеживающим выводом, что, мол, еще не всё потеряно — подрастешь, может и поумнеешь.

— Уже девятнадцать! — удовлетворенно воскликнул Пятницкий. — Ну это хороший возраст для революционера. Очень подходящий возраст для нашего дела. — И чуть смущенно добавил: — В двадцать лет я бежал из Лукьяновской тюрьмы.

И опять он пресек все мои попытки подробнее поговорить об этом знаменитом побеге и ни слова не добавил, что был одним из его организаторов. Но я-то знал, что массовый побег «искровцев» из Лукьяновской тюрьмы в Киеве, осуществленный летом 1902 года, побег, потребовавший длительной и кропотливой подготовки, побег со всеми аксессуарами «Графа Монте-Кристо» — сонным порошком в вине для надзирателей, лестницей, связанной из простынных жгутов, самодельным якорем, заброшенным на высокую каменную стену, пролетками, запряженными быстроногими рысаками, и тому подобное, — успехом своим в значительной степени был обязан никому не известному мальчику, доставленному из Виленской крепости.

Мальчику тогда исполнилось едва двадцать лет, и заслуженные революционеры, сидевшие в тюрьме, только ахнули, когда товарищ прокурора Киевской судебной палаты заявил: «Этот мальчик будет сидеть больше, чем вы: он обвиняется в принадлежности к организации, именующей себя «Искра». Ему инкриминируется организация транспорта людей и литературы «Искры», организация подпольной типографии и еще многое другое».

Вот так мальчик! Ничего себе мальчик. И кто же мог подумать тогда, что молодой паренек из Литвы скоро вырастет в одного из крупнейших конспираторов партии, станет легендарным товарищем Фрейтагом, уверенно оседлавшим германо-русскую границу и превратившим тайные тропы контрабандистов в каналы, по которым потекли в царскую Россию марксистская мысль и революционное действие.

А теперь вот он, сидит за столом, грузный, преждевременно постаревший человек с усталым одутловатым лицом и невыносимо пронзительными глазами. Товарищ Пятницкий — один из руководителей штаба Всемирной Пролетарской Революции. И я, чуть не впервые в жизни, не пожалел, что мне еще только девятнадцать лет. А он заговорил о самом главном:

— Ты едешь в страну, где партия не только легальна, но и представляет собой один из лучших отрядов пролетарско-революционной армии. Но социал-демократия в Германии сильна, как нигде. Восемьсот тысяч социал-демократов! И многолетние реформистские традиции… Очень опасный враг! Тем более что и внутри компартии есть деятели. — Пятницкий брезгливо поморщился. — Такие, как товарищи Брандлер и Тальгеймер. Да, то-ва-рищи, но только чьи? Впрочем, ты же присутствовал на заседании конгресса и слышал выступление Эверта, их посланца, одного из тех, кто подкапывается под нынешнее ленинское руководство партии. Правые еще довольно сильны и пытаются тащить за собой рабочие массы. Прямо в объятия социал-реформистов. Учти, Муромцев, что брандлеровцы есть и в руководстве союза молодежи. Они стараются притушить пламень юных сердец, настроить молодых пролетариев на терпеливое ожидание манны небесной. Разоблачать правых, бить их везде и всюду оружием Ленина — долг каждого настоящего коммуниста. Ты готов к этому?

— Да, товарищ Пятницкий, готов, — твердо сказал я.

И это была чистая правда, потому что долгие часы провел я в беседах с Вартаняном, изучая и анализируя «программу» и все практические действия, предпринятые правыми, чтобы подорвать авторитет товарищей Тельмана, Пика, Реммеле, Ульбрихта и других, ныне возглавляющих Центральный Комитет КПГ.

— Ладно, — сказал Пятницкий. — Верю, что брандлеровцам ты спуску не дашь. А теперь вот что, Муромцев: какова цель твоей поездки в Германию?

Этот же вопрос я сам задал вчера Вартаняну, так что ответить на него теперь не составляло труда.

— В детском коммунистическом движении, — уверенно начал я, — наблюдается опасность засушивания форм и…

Пятницкий прервал меня досадливым взмахом руки:

— Ты уже говорил мне об этом. И по-немецки и по-французски. Зачем же повторять?

— Но вы же спрашиваете…

— Я ждал от тебя иного ответа. Думал, что ты скажешь: еду в страну, чтобы овладеть профессией революционера. Сидя в аппарате, этому не научишься, хоть десять лет пиши и подшивай бумажки… Впрочем, может, тебя привлекает именно такая… гм… деятельность?

— Ох, нет, что вы! Совсем не привлекает. И я так обрадовался, когда Хитаров сказал, что меня, может, пошлют в Германию. Ведь это же настоящее, живое дело. Лицом к лицу с классовым врагом!

— Но это вовсе не значит, что ты должен забраться на первую попавшуюся бочку и агитировать за мировую революцию. Немецкие коммунисты это сделают лучше тебя. Изучай обстановку. Присматривайся. Почаще встречайся с молодыми рабочими. Функционеры иной раз, сами того не подозревая, выдают желаемое за подлинное, и картина получается розовая, возвышенная, но неверная. А рабочая масса не обманет. Она, и только она, барометр революционной погоды. Видимо, Хитаров и Вартанян говорили тебе примерно то же самое. Не старайся командовать. Чем скромнее станешь себя держать, тем большее уважение заслужишь. И всегда помни, что находишься в капиталистической стране. Нужны осторожность и осмотрительность.

Пятницкий сделал паузу и как-то по-особенному, выжидающе посмотрел на меня. Ясно. Сейчас вспомнит историю с Гималайским барсом. Я почувствовал, как кровь подступает к щекам, к шее. Скверно! Ох, как скверно…

Но он, по-видимому, не обратил внимания на мой внезапный румянец и продолжал, как ни в чем не бывало:

— А если что-нибудь стрясется, сумей сохранить честь и совесть коммуниста. — И вдруг, подавшись всем корпусом вперед, спросил: — Что ты знаешь о Маслове?

Я знал, что Маслов вместе с Рут Фишер, Урбансом, Шолемом и другими ультралевыми, захватив руководство в германской компартии, вел борьбу против Коминтерна, преследовал товарищей, не согласных с его взглядами, а позже, оказавшись в меньшинстве, начал бешеную фракционную борьбу против тельмановского большинства и, вольно или невольно, помогал врагам рабочего класса. В конце концов Центральный Комитет исключил его из рядов КПГ.

Пятницкий кивнул головой:

— Всё это правильно. Но мы обвиняли Маслова не только в его антибольшевистских взглядах. Будучи арестованным после поражения германского пролетариата в двадцать третьем году и представ перед буржуазным судом, он вел себя недостойно. Не как революционер, а как… как… — В голосе Пятницкого глухо заклокотала ярость. — Как ничтожный прохвост, отдавшийся на милость врагу! Как растленный провокатор.

Не было в лексиконе большевиков иного, более страшного, разящего наповал слова, нежели провокатор. И когда я думал о всех этих житомирских, бриндинских, черномазовых и малиновских, они почему-то представлялись мне чудовищами, грызущими друг друга, мертвецами из «Страшной мести».

И вдруг я понял, почему Пятницкий напомнил мне о поведении Маслова на суде. Чтобы я, попав в сходное положение, не повел бы себя, как Маслов… Да как он мог подумать такое!

Я вскочил и нечаянно уронил тяжелый дубовый стул.

— Да кто… Да как вы могли только вообразить, что я… что я… такой… — выкрикивал я бессвязно, захлебываясь жгучей, как крапива, обидой. — Ну и не посылайте! И не надо… Не хочу!

— А зачем же стулья ломать? — спросил Пятницкий и медленно встал из-за стола.

Я бросился поднимать стул, ушиб об острую грань его квадратной ножки колено, зашипел и торопливо поставил стул на место.

— Чего это ты так разошелся? — Суровый взгляд немигающих глаз пригвоздил меня к полу. — Ну да, я тебя еще плохо знаю. Такой ты или не такой… И потому должен предупредить: за честь Муромцева в ответе сам Муромцев. А за честь коммуниста Муромцева отвечает весь Коминтерн. — И он еще раз повторил: — Да, весь Коминтерн.

Я не смел посмотреть ему в глаза. Стоял, опустив голову и закусив губу. Теперь он позвонит Хитарову и скажет, что я просто невыдержанный мальчишка и что такому нечего делать в стране. Ну и правильно! Ишь ты, герой, стульями швыряться вздумал… Вот и провалился… «Иванов Павел, отвечайте… Иванов Павел… Иванов Павел…» Что за чепуха лезет в голову! Тут я глянул в окно, залепленное белесыми кляксами мокрого снега. Голые черные ветви деревьев у Боровицких ворот раскачивались на ветру. В такую проклятую погоду никто никуда не едет. И я тоже не поеду. Вот сейчас попрошу извинения за стул и пойду получать нахлобучку от Хитарова. Ну и попрошу освободить меня от работы…

Пятницкий что-то говорил. Я видел, как его рот под маленькими седеющими усами принимает форму нолика и затем сжимается в прямую черту.

— …быть таким дураком… А поехать ты поедешь, потому что это зависит не от твоего личного желания или нежелания. Тебя нашли нужным послать. Вот и всё.

Вот и всё! Неужели еду? Но он же сказал: «нашли нужным послать»… И не всегда же будет идти этот снег. Стоит солнышку выглянуть, и всё засветится… засверкает…

— Большое вам, товарищ Пятницкий, спасибо, — сказал я хриплым, мужественным басом.

— Иди, иди, — сказал Пятницкий. — Поживешь до отъезда в «Малом Париже». Так что скажи своим братьям-разбойникам, что переезжаешь на другую квартиру.

Я пожал ему руку, вкладывая в пожатие всю свою благодарность, весь восторг, мгновенно сменивший тягостное разочарование.

Пятницкий крякнул.

— Я ведь не боксер, Муромцев, так что ты зря силу демонстрируешь. Не забудь захватить сигареты.

Погладил свою маленькую руку и совсем весело, с простодушной улыбкой портняжного подмастерья из городишка Вилькомир, крикнул:

— Seid bereit, Pionier![21]

Вихрем взлетел я на четвертый этаж и ворвался к Борецкому. Был ужасно разочарован, когда Ваня сказал, что Хитаров ушел с полчаса назад.

— А Вартаняна ты не видел?

— Видел. Он вместе с Рафиком потопал. Да ты вроде бы не в себе, Митька. А? Неприятности какие-нибудь?

— Да что ты! Какие тут могут быть неприятности! Но, понимаешь, мне Рафик очень нужен.

— А ты позвони ему домой.

— Это не телефонный разговор, Ваня.

Мне очень хотелось сказать Борецкому, что я только что от Пятницкого и что он меня «благословил». Кончик языка у меня прямо-таки горел, на нем вскипали и лопались, как радужные мыльные пузыри, слова моей замечательной тайны. Но конспирация в нашем деле прежде всего. И я достал из свертка глянцевую пачку с изображением верблюда, разорвал ее, вынул сигарету и предложил закурить Борецкому.

— «Камел». Богато живешь, — констатировал Иван и чиркнул спичкой.

Мы закурили. В комнатенке Борецкого запахло, наверное, так же, как в порту Сингапура или Гонконга.

— Товарищ Пятницкий подарил, — сказал я и ласково похлопал по свертку ладонью.

— Знатное курево, — сказал Борецкий и с наслаждением затянулся.

«А я еду! Ты только представь себе, Ваня, еду в страну. И это всё так здо́рово, так замечательно, что даже трудно поверить», — кричало всё мое существо, загнанное в тесную клетку тайны и молчания. Но я только сказал:

— Ведь вон что на улице делается. И подумать только, какой еще вчера мороз здоровущий был.

— Что и говорить, пакостная погода, — покорно согласился Борецкий и скосил на меня смеющиеся карие глаза.

— «У меня за поясом четыре смерти, — страшным голосом вскричал Уорлей, поглаживая рукояти двухствольных пистолетов…»

— Стивенсон?

— Как бы не так! Это я сам придумал.

— Красиво придумал… А я, между прочим, вчера у Мазута две партии отыграл. Счет у нас сейчас семь на четыре… в его пользу. Ты, говорят, тоже успехи делаешь. У Косарева выиграл!

— Да мы «американку» сгоняли. Это не в счет.

Мы еще поговорили о разных разностях, а так как о самом главном я всё равно ничего не мог сказать и время было позднее, я ткнул окурок душистой сигареты в пепельницу и протянул Ивану руку:

— Пойду, пожалуй.

— Ну, будь жив, Дмитрий. Я тут еще поколдую над протоколами. Да, вот что еще: ты когда намерен в «Малый Париж» перебраться?

Я остолбенел. Выходит, Борецкому всё известно и он просто меня разыгрывает. Секретарь русской делегации! Вот у него сейф для самых секретных материалов под боком. Конечно, всё знает! Но я-то вовсе не обязан знать, что он всё знает. И, продолжая игру, я небрежно сказал:

— Да не знаю. Соберусь вот…

— Можешь хоть завтра. Комната номер шесть. Комендатура уведомлена.

— Может, и завтра переберусь, — сказал я. Не удержался и, подкинув кулак к плечу, гаркнул что есть мочи: — Рот Фронт!

— Рот Фронт! — чуть потише ответил Иван Борецкий.

БРАТЬЯ-НАЕЗДНИКИ

Свистела, выла и, как разъяренный верблюд, смачно плевалась в лица прохожих нестерпимо мокрая и какая-то тепленькая метель. Снег прилипал к крышам, карнизам и козырькам парадных, затем начинал скользить по металлу и жирно плюхался на тротуар. Под ногами обманчивая девственно снежная поверхность прикрывала глубокие черные лужи.

Я моментально промочил ботинки, и теперь в них сочно чвакала вода. Ну и черт с ними, с ботинками! Ведь я еду… Чвак… Вот оно, настоящее поручение. Хлюп… чвак… Нашли нужным послать. Уже завтра — «Малый Париж», и каждый день геноссе Венцель будет слушать, как я перевожу статьи из «Роте Фане», и терпеливо поправлять: не зынд, а зинд. Зинд, зинд, зинд… Линкс, линкс, линкс… И чвак, чвак, чвак… Мокрота и холод подбираются к коленям. Подумаешь! Я же еду. Линкс, линкс, линкс… Мутно-серое небо, низкое, как подвальные своды, с одной-единственной угольно-черной тучей, нависшей над Пресней. Вот так туча! Линкс… хлюп… линкс… чвак… Да это же не туча, а дым из фабричных труб. Он так и не пробил воздух, плотный от беспрерывно падающего снега. Дым так дым, а я скоро еду.

Из крутящейся мути, беспрерывно звеня, выполз совсем ослепший трамвай. Я штурмом взял переднюю площадку прицепа и плотно прижался грудью и лицом к чьей-то мокрой и кисло пахнущей шерстью, явно недовольной, спине.

Я жил довольно далеко за ипподромом и до конечной остановки провисел на подножке, всё время ощущая каменное сопротивление широкой и мокрой спины. Ужасно мешал портфель, — я боялся его выронить. В конце концов я крепко вцепился в его ручку зубами, для утешения вспомнив одного силача, который, сомкнув свои челюсти на сыромятном ремне, держал на весу многопудовую штангу. Но, наверное, циркачу было всё-таки легче, так как никто не висел на нем сзади и не награждал пинками под колени.

Ну вот и остановка, слава аллаху!

Кое-как я сбросил себя с подножки и снова захлюпал, зачвакал по густой снежной жиже.

Стало совсем темно. Зажглись редкие фонари. Вокруг них сновали и метались снежинки-мотыльки.

Я стал воображать, будто меня послали не в Германию, а в Шотландию, в Глазго, в город Маджи. На длинный узкий переулок с редкими одноэтажными домиками, притаившимися за глухими заборами, я надвинул Аргайл-стрит с его темно-серыми угрюмыми доминами, большими магазинами и двухэтажными автобусами, которые я видел только на фотографии. Нужно было добраться на автобусе поближе к кафедральному собору и уже оттуда дойти до Эвелин-стрит, узкой, как этот переулок, к дому под номером 37, где на третьем этаже живут Колин Мак-Грегор и его дети Лесли и Маргарет. Я слышал уже скрип ступеней крутой деревянной лестницы, по которой никогда не поднимался, и незнакомый мужской голос за дверью, пробормотавший что-то по-английски… Но тут, за забором, мимо которого я пробирался, страшно завыла собака, и метель швырнула мне в лицо такую пригоршню снега, что за ней исчезли и деревянная лестница, и так и не распахнувшаяся передо мною дверь.

Переулок открылся узкой длиннющей щелью, с единственным фонарем далеко впереди, и я зашагал быстрее, нагибая голову и пряча лицо в поднятый воротник пальто. А чтобы идти было веселее, я вполголоса запел нашу славную старую песню: «Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!» И таким манером домаршировал до единственного фонаря. А он стоял прямо против дома, где я снимал комнату, и ронял тусклые блики на прочно сработанную калитку, до блеска выкрашенную изумрудно-масляной краской.

С трудом преодолев тугие пружины калитки, я вошел во двор и был тотчас же облаян волкодавом Принцем, вывалившимся из будки и на пожарной скорости бросившимся к калитке. Железная цепь, достаточно прочная, чтобы удержать якорь средних размеров, загремела и натянулась, и Принц поднялся на дыбки ровно за метр от калитки. Так уж было задумано и точно рассчитано его хозяевами.

Черно-желтое чудище, вывезенное в нежно-щенячьем возрасте из Карачая, приняло естественную для собаки позу, то есть встало на все четыре лапы, завиляло хвостом и попыталось приветливо взвизгнуть.

Я потрепал его по мохнатой башке и пошел по тропинке в глубь двора, навстречу двум ярко освещенным окнам.

Но уже стукнула дверь, на крыльце появилась огромная двухметровая фигура Кузьмы, и он зычно, хотя без тени тревоги, спросил:

— Эй, кто там?

— Это я, Кузьма Галактионович.

— Дмитрий Иванович! Я так и подозревал, а всё же… Куш, Принц! Экая непогода, прости господи!

Он пропустил меня вперед и, взяв под мышку свой знаменитый хлыст из кожи носорога с вшитым в конец свинцовым шариком, тщательно — на засов, крюк и еще какую-то задвижку — запер дубовую дверь.

— Вымокли небось? Такое заверти-закрути деется… А мы ужин собираем, так что пожалуйте.

— Спасибо, Кузьма Галактионович, но я пообедал.

— Так ведь и мы не без этого. А на пустой желудок ложиться — одно наказание. Урчать он начнет, сон прогонит. А коли вы без аппетита, то хоть чайком погреетесь.

«В самом деле, — подумал я, — почему бы и не поужинать с ними. Ведь завтра всё равно перебираться. И промок я прямо до пояса».

— Спасибо. Только, извините, переоденусь сперва.

— А нам совершенно не к спеху. Моя Надежда Ивановна над селедкой колдует. Такой зало́м сегодня раздобыла — все пальчики оближешь.

В прихожей пахло конюшней: навозом, лошадиным по́том и сыромятной кожей. А от Кузьмы нестерпимо несло одеколоном «Лаванда».

И пока я искал, во что переодеться — где-то завалялись сандалии и была пара старых грубошерстных брюк, — думал, и до чего же трудно мне в этом доме и как это здорово получилось, что товарищ Пятницкий протянул мне руку и — р-р-р-аз! — вытащил из вязкого мещанского болота.

В доме четыре комнаты, не считая кухни, сеней, просторной прихожей и разных кладовочек и чуланчиков. Уборная прилеплена к задней стене дома, холодная и тесная, как заброшенное ласточкино гнездо.

В одной комнате жил Кузьма со своей Надеждой Ивановной; в другой — его брат-близнец Василий с пухленькой, похожей на подрумяненную булочку Липочкой; третья — зальце — предназначалась для совместных трапез и парадных приемов, ну а четвертая, после смерти самого Галактиона Костылева, сдавалась жильцам, предпочтительно одиноким мужчинам. Сейчас этой комнатой владел я.

Кровать была удобная, двухспальная, никелированная, с блестящими шишками, наподобие кедровых. Перина и подушки — хотя и пронизаны застарелым запахом конюшни — набиты настоящим пухом. Одеяло, широкое и душное, позволяло спать при открытом окне. Думаю, что под ним отдавал богу душу старик Галактион. Но так как с печального этого часа прошло более восьми лет и уже много жильцов покрывалось этим старым стеганым одеялом из синего выцветшего атласа, я не очень-то беспокоился.

Над кроватью, в лепной золоченой раме, помещалась большая фотография — Галактион Костылев во весь рост. На нем была полосатая жокейская кепочка с широким козырьком, бриджи, высокие лакированные сапоги. Лицо знаменитого жокея с окаменевшими скулами и густыми, геометрически прямыми усами запечатлело равнодушно-презрительное выражение, Вокруг Галактиона, на застекленных фотографиях, теснилось множество крутошеих жеребцов и тонконогих кобыл, на которых Галактион много раз обгонял положенное время. Тут же висел его хлыст — потертый, с до блеска отшлифованной рукояткой. Священная реликвия! Ну и, конечно, лавровые венки. Собственно, не лавровые, а из жести, и не зеленые, а тускло-седые от многолетней пыли.

И еще в моей комнате находилось множество вещей малопонятного назначения. Например, гипсовая статуя — «классический статуй», как выражался Кузьма, — Венеры Милосской в половину человеческого роста. Потом старый граммофон с большущей зеленой гофрированной трубой. Правда, уж не такой большой, как в зальце — там что-то вроде комода красного дерева с бронзой и труба ало-розового цвета, как распахнувшаяся пасть бегемота. Граммофон-голиаф стоял прямо на полу, возле окна, и переливчатый раструб его выглядывал из жирной зелени фикусов и агав, как чудовищный тропический цветок.

Да, весь дом Костылевых распирало от множества вещей и предметов, без которых, прямо сказать, я мог бы прожить хоть целых сто лет. Зачем, например, понадобилась братьям Костылевым отличная двустволка английской фирмы «Голланд-Голланд», — ведь ни Кузьма, ни Василий не были охотниками! Или несколько штук безмолвствующих настольных часов: одни — уместившиеся на животе кривляющегося бронзового черта, другие — фарфоровые, с пастушкой и овечкой, третьи — деревянные, на манер крепостной башни. А шуба черного сукна на меху «лира», в которую невозможно затиснуть даже половину брата-близнеца. Но это еще что! Во всех комнатах стояли могучие широкогрудые шкафы темного дерева с замысловатыми запорами и горбатые сундучины, перехваченные медными скрепами. Только раз я случайно подглядел, как Надежда Ивановна, вдоволь повозившись над замком одного из сундуков, выволокла из его нутра кучу мехов: черно-бурые лисы с пышными хвостами, рыжеватенькие соболя с мордочками плюшевых медведей и даже шкурка горностая, пожелтевшая от времени.

Лицо Надежды Ивановны покрылось малиновыми пятнами, и она закатила глаза, словно от сладкого поцелуя. Встряхивала шкурки, поглаживала их кончиками пальцев, прижимала к своей плоской груди, даже провальсировала по комнате, держа на вытянутых руках самую хвостатую лисицу. Потом торопливо, оглядываясь по сторонам, погребла все шкурки в сундуке. А сама Надежда Ивановна, между прочим, ходит в ничем не примечательном пальтеце с воротником и манжетами из драной крашеной кошки.

А Липочка носит на серебряной цепочке какой-то туго набитый замшевый мешочек и так ловко умещает его в ложбинке между пышными своими грудями, что и вовсе незаметно. Вообще странные, совсем непонятные люди эти Костылевы. Вот хотя бы такая штука: во всем доме нет ни одной книги, кроме растрепанной поваренной Елены Молоховец и нескольких брошюр по коневодству. Из газет тут признают только «Вечёрку» и читают за ужином отдел происшествий: кто кого убил, обокрал или изнасиловал. Гостей не принимают, — во всяком случае, за два месяца, что я у них квартирую, никто, кроме ветеринара, к ним не захаживал. Говорят они, что люди завистливы: плохим глазом посмотрят, и обязательно какое-нибудь несчастье нагрянет — пожар, зараза, а то и грабители. Больше всего боятся грабителей. Потому и Принца довели до необыкновенной ярости, и запоров понаделали — весь дом щелкает, лязгает и звенит, — и хлыст из кожи носорога всегда под рукой, и недовольство выражают, когда я окно в своей комнате открываю. Но живут между собою дружно, едят все вместе. По воскресеньям Кузьма с Василием «монаха» раздавливают, то есть четверть ведра водки на пару выпивают, а Надежда Ивановна и Липочка домашней наливочкой балуются и после садятся в подкидного дурака играть. Зато в будние дни в доме водкой даже не пахнет. Ни-ни! «Мы не какие-нибудь прощелыги-алкоголики, — внушал мне Кузьма. — Но единожды в неделю ее непременно употребляем из медицинских понятий. Для встряски и оживления организма». И, истребив за обедом четверть водки, братья-наездники даже в лице не менялись, словно в бутылке была не сорокаградусная, а обыкновенная кипяченая вода. Черт их знает, этих Кузьму и Василия! Было в них что-то нетронутое, могучее, вызывавшее даже некоторую симпатию. Уж больно хороши они бывали на ипподроме, когда после удара колокола появлялись на беговой дорожке в цветных детских картузиках, с выгнутыми, как лук, спинами и длиннющими ручищами, натягивающими вожжи. Казалось, захоти Кузьма или Василий, и ничего им не стоит дотянуться своей лапищей до блестящей гривы разгневанного, в ветре и огне рысака, вцепиться в нее и отшвырнуть могучего коня, словно котенка. Никому из наездников не удавалось стать совершенно одним организмом с лошадью и легонькой двуколкой и при этом заставить поверить тысячи людей, собравшихся на ипподроме, что и коляска и животное — лишь инструмент, лишь выражение воли к победе и гигантского напряжения физических сил их властелинов. Только братьям Костылевым…

Наконец я разыскал свои сандалии, переодел брюки и отправился в зальце.

Меня ждали. Большой квадратный стол ломился от снеди: миска с печеной картошкой под салфеткой, знаменитый зало́м — жирная рыбина в узоре из колечек лука и свекольных звездочек, студень, домашний пирог с капустой.

На маленьком столике, под правой рукой старшей из Костылевых — Надежды, фырчал и сопел ведерный самовар.

Братья сидели друг против друга, сухопарые, белесые, голубоглазые, с рублеными чертами лица, выложив на скатерть огромные темные кисти рук. Только на лице Василия, под самым левым глазом, охватывая всю щеку, багровел подковообразный шрам — след от зубастого «поцелуя» какого-то орловца.

— Вот и закусим чем бог послал, — сказал Кузьма.

— Садитесь, Дмитрий Иванович. Вот и стульчик вам приготовлен, — пропела Липочка и коротким розовым пальчиком показала на прибор возле себя.

Я поблагодарил, сел и тотчас же почувствовал жар пышного и упругого Липочкиного бедра, каким-то чудом оказавшегося так близко, словно мы шли с ней под ручку.

— Кушайте, Дмитрий Иванович, не стесняйтесь, — уговаривала Надежда Ивановна, подталкивая в мою сторону блюдо с селедкой. — Картошечку печеную берите! Ты что, Липа, своего кавалера в забытьи держишь? Потчевай.

— Позвольте тарелочку. — Рука Липочки, обнаженная до локтя, розовая, пахнущая душистым мылом, промелькнула возле моей щеки и подхватила тарелку.

— Селедочку будете кушать? Маслице в горшочке. Да вы побольше, а то сухая картошка в горле застрянет.

Братья молча и сосредоточенно работали челюстями, не поднимая глаз от стола.

Я съел печеную картошку с куском селедки и вдруг ощутил чудовищный голод. Но прежде чем как следует набить рот, я сказал:

— А ужин-то прощальный. Уезжаю я от вас, граждане.

— Чем не угодили, Дмитрий Иванович? — горлицей простонала Липочка и еще крепче прижалась к моему боку.

Кузьма перестал жевать и посмотрел на меня с недоумением:

— Это как же понять? Недовольство какое или причина?

— Причина, Кузьма Галактионович, именно причина, — сказал я. — Учреждение комнату предоставило. Мать завтра из Ленинграда приезжает.

— Ну, это рассудительно. Казенная комната безусловно дешевле вам обойдется. Да и родной мамаше в приюте отказать немыслимо. Но, позволю поинтересоваться, сто́ящая комната?

— Восемнадцать метров, Кузьма Галактионович, и прямо в двух шагах от работы, — не моргнув глазом, соврал я.

— Отличное приобретение сделали, — одобрил Кузьма а посмотрел на брата.

Василий мотнул головой и гмыкнул. Он не страдал многословием и отлично обходился междометиями.

— А чтобы отметить событие, нужно торкнуться, и не пустыми, — повысил голос Кузьма.

— Так, — подтвердил Василий.

— Да нет же ее у нас, — заволновалась Надежда Ивановна. — Вы же с Васяткой в прошлое воскресенье полную четверть вылакали.

— А ты, Надежда Ивановна, наливкой побалуй из неприкосновенного, так сказать, фонда.

— Угу, — сказал Василий.

И вот уже появился на столе вместительный графин густейшей вишневой наливки и похожие на лампадки стопочки из тяжелого розового стекла.

Налили, чокнулись, выпили.

— А мы к вам, Дмитрий Иванович, с сердечной симпатией… как к родному, — бубнил Кузьма, наливая по второй.

— Да ведь рыба-то всегда ищет где глубже, — встряхнув своими жидкими, обесцвеченными перекисью кудряшками, вставила Надежда Ивановна.

— Верно, — сказал Василий.

А Липочка ничего не сказала, только склонила головку в мою сторону, и я вдруг почувствовал, как круглое и гладкое ее колено припечаталось к моему.

Мы выпили по второй и по третьей. Наливка была вкусная и очень крепкая, и мне захотелось сказать своим хозяевам что-нибудь приятное. Ну, например, что Надежда Ивановна здорово печет пироги, что у меня в комнате очень удобная кровать, а такого пса, как Принц, верно, не сыщешь во всей Москве.

Но Кузьма предупредил мой порыв.

— Постойте-ка, Дмитрий Иванович, — начал он, держа полную лампадку на уровне глаз. — Мы с братом на прощанье совет вам деликатный дать желаем. Вы там в своем ответственном учреждении работаете не за страх, как говорится, а за голую идею, поскольку состоите в комсомоле, да еще в партейных ходите. Но я вам, драгоценный мой, такую мыслишку подкину: коли подпругу без разумения подтягивать, то она очень просто лопнуть может.

— Подпруга лопнет — брюхо вывалится, — подтвердил Василий.

— А куда же ему деться? Всенепременно вывалится, — продолжал Кузьма. И, отставив лампадку, вдруг заговорил вполголоса, перегнувшись через стол в мою сторону: — Вы-то небось, Дмитрий Иванович, так рассуждаете: темные люди Костылевы, газет не читают, на митинги и собрания не хаживают, из своего стойла головы не высовывают. Одно слово — наездники.

— Да нет же, Кузьма Галактионович, мне это и в голову не приходило, — попробовал возразить я, хотя, по правде сказать, именно так и думал.

Но Кузьма поднял свою ручищу — словно семафор закрылся — и снизил голос совсем до шепота:

— Приходило не приходило, не в этом пуп вопроса, как, бывало, папенька наш говаривал. Мы, Дмитрий Иванович, хоть газеты и не читаем, а сведения имеем самые проверенные. Недавно вот с Аркадием Палычем и с Наумом Григорьевичем… Головастые господа! Уж как им советская власть хвосты поприщемила, а начего, опять полной рысью идут. Предоставили они нам сведеньица по части международного вопроса. Расшлепают нас, Дмитрий Иванович, как бог черепаху, и в самом близтекущем времени.

— Кто расшлепает? Кого? — спросил я в полном недоумении.

— Эх ты господи! Неужели сами не сообразили? Когда нэп вводили, Ленин, значит, вожжи отпустил, пусть, мол, конь сам дорогу ищет. И Антанта к этому фокусу-мокусу со снисхождением отнеслась — дурь-то повыветрится, и опять можно будет с Россией дела делать. Ан не тут-то было! Опять вожжи натянули, опять хлыстом по бокам шпарят. А Европе это ни к чему, да и американский дядюшка недоволен. Вот и хотят они нас того… — Кузьма выставил руку ладонью вверх и с грохотом прихлопнул ее другой ладонью. — Уконтрапупить! Завоевать и свой европейский порядок завести.

— Это всё и без вашего Аркадия Павловича известно. Империализм мобилизует все свои силы для последнего боя. Но международный пролетариат начеку. Он не допустит разгрома первого в мире рабоче-крестьянского государства.

— Слышь, Кузя, что Дмитрий Иванович говорит? — Липочка победительно посмотрела на Кузьму. — А вы, Дмитрий Иванович, ну просто оратор!

— Ты, Липа, не суйся. Знаешь поговорку: волос долог, да ум короток. Я с Дмитрием Ивановичем как мужчина с мужчиной…

— Помолчи-ка, Липка! — выдавил из себя Василий и угрожающе рыгнул.

— Я всё это к тому, — продолжал разглагольствовать Кузьма, — что время наше, так сказать, без почвы под ногами. Международный-то пролетариат может и недосмотреть. Пушки вдарят, аэропланы налетят, бомбы на Кремль повалятся. А они, то есть пролетарии ваши, тотчас же митинговать начнут. Ай нам от этого легче станет? Нам-то с братухой что! Лошадки наперегонки по всей земле бегают. Мы — наездники, а вы человек партейный…

«Куда он гнет?» — возмущенно, но и с некоторым интересом думал я. Никогда еще не слышал я от Кузьмы Галактионовича столь откровенных политических суждений. Это его нэпманы, что возле тотализатора вертятся, накачали.

— Вы о моей судьбе не беспокойтесь. Не понимаю, что это вам вздумалось такой разговор вести!

— Вы его не слушайте, — мазнув мне ухо губами, прошептала Липа. — Кушайте лучше. Позвольте-ка я вам наливочки подолью.

И она налила мне стопку доверху, чокнулась и проворковала: «Ваше здоровьице».

Но Кузьму не так-то легко было своротить.

— Молоды вы еще очень, Дмитрий Иванович, и, как замечаю, только вперед смотрите, а по сторонам не оглядываетесь, словно норовистый конь в шорах. А мы с Васяткой к вам присмотрелись и имеем сердечное желание помочь оказать.

— В чем? — спросил я, отхлебывая глоток тягучей, как сироп, наливки.

И тут мне показалось, что за столом сидят по крайней мере восемь братьев-близнецов и каждый из них заговорщицки подмаргивает мне левым глазом.

— В жизни, — отрубил Кузьма. — В понимании, что к чему. Ничто не вечно под луной, говаривал, бывало, папенька. Он ведь у нас и книжонки почитывал! Наступит ежели лихое время, вы прямиком сюда, к Костылевым. И уголок уютный предоставим, и лошадок укажем. Поставите на какую-нибудь темненькую — смотришь, и захрустят в кармане червонцы или там фунты. У нас, Дмитрий Иванович, бухгалтерия особая, дважды два, а получится пять!

— Спасибо за доброе ко мне отношение, Кузьма Галактионович. Но только, — тут я невольно повторил слова Пятницкого, — в рай я на ваших Петушках не поеду… И зря вы всю эту контрреволюционную агитацию разводите. Коли нападут, то уж обязательно морду в кровь разобьют свою… Так что не надейтесь, и этот ваш… ну, Аркадий, что ли, пусть заткнется. Сволочь он!

И тут Кузьма захохотал. Широко разинув рот, сверкая золотой верхней челюстью и откинув голову, несколько раз гулко выкрикнул «хо!».

«Точно Принц залаял», — подумал я.

— Что верно, то верно, сволочуга он, этот Аркашка, — совершенно спокойно сказал Кузьма. — Проницательно вы, Дмитрий Иванович, людей видите.

— Да я его никогда не видел и видеть не хочу.

— А на что вам его видеть? Портрет у него никудышный — на хорька рожей смахивает. А насчет всяких там ллойд-джорджев и макдональдов, так это просто к слову пришлось. Сам веру большую в непобедимую нашу Красную Армию имею. Ведь мы с Васяткой из рук самого Семена Михайловича Буденного призы получали. Да с таким героическим командиром и сам черт не страшен.

«Куда же он всё-таки гнет?» — опять подумал я. Проклятая вишневка неторопливо делала свое дело: ноги у меня отяжелели, мысли дробились и ускользали, смех щекотал горло. И хотя я старался сосредоточиться и изо всех сил стискивал челюсти, чтобы не выпустить ненужного слова, в голове колыхался туман и речь Кузьмы доходила только в отрывках. Я, конечно, понимал, что он хочет быть моим другом, а в понятие дружбы вкладывает принцип: мы — вам, а вы — нам. И что мы — вам, то есть он — мне — это какие-то комбинации на беговой дорожке, в результате которых в моих карманах застрянет «большая деньга», и тогда хоть заказывай шевиотовую тройку у самого Журкевича. А вот чего он ждал от меня и почему смотрел такими умильными глазами, а молчальник Василий, как китайский болванчик, кивал головой, а Надежда Ивановна с пылающими пятнами на щеках беспрерывно улыбалась и трясла кудряшками, я никак не мог взять в толк.

— …а переулочек-то наш безымянный.

— Безобразие! И чего только Моссовет смотрит, — возмутился я.

— …папенька во всей сумме слагаемых до восемнадцати кубков и четырех лавровых венков дошел. Иван Поддубный среди наездников.

— Ну да и вы с Василием Галактионовичем тоже… знаменитые наездники, — возразил я.

— Мы перед папенькой что тростник против дуба.

— Дуба, — эхом откликнулся Василий.

— А с вашей партейностью и большой занимаемой должностью ничего не сто́ит…

Да ведь я никогда им не говорил, что работаю в Коминтерне Молодежи. И уж не такая у меня должность.

— …походатайствуйте перед Моссоветом, и назовут наш переулочек Костылевским. Костылевский переулок! Это же на вечность.

— Какой переулок? — спросил я.

— Да наш, боже ж мой, этот самый. Без имени он.

— Значит, Костылевский переулок? — переспросил я. — И чтобы я ходатайствовал?

— До гробовой доски вашими должниками будем.

Я чувствовал, что еще немного — и я уже не встану. Никогда еще в жизни не пил я такой предательски вкусной «дамской» наливочки.

— Уж такими должниками будем, — сладко зашептала Липочка.

— Молчи, Липка, — снова одернул ее Кузьма.

Мне всё это ужасно надоело.

— Хорошо. Буду хлопотать, — с трудом выдавил я. И сразу же встал, выпрямился и постарался смотреть не на Надежду, сидевшую напротив, а на стену над ней, где висел старинный барометр в футляре из черного дерева. Барометров было два, а может, и три, — не могу сказать наверное.

— Проводи-ка Дмитрия Ивановича, Липа, — громко сказала Надежда Ивановна.

Липа тотчас же встала и взяла меня под руку:

— Пойдемте-ка, Дмитрий Иванович.

— Да, пожалуй, пойду… Но я сам… Я могу…

Барометры — их унте было штук шесть — как бешеные вертелись перед моими глазами, а я напрягал всю свою волю, чтобы оторвать от них взгляд и повернуться.

— Теперь я пойду… до свиданья.

Я прошел через зальце и, глядя себе под ноги, старался ставить их точно на черту, разделяющую две доски крашеного пола. А Липа меня поддерживала, и я шел как журавль.

В моей комнате было темно, за тюлевыми занавесками чернела безлунная, снежная ночь.

Я стал шарить по стене, но всё никак не мог найти выключатель.

— Зачем свет, Митенька, — шепнула Липа и вдруг неожиданно сильным рывком повернула меня к себе, обхватила рукой за шею и влепила поцелуй прямо в губы.

— Пустите… зачем вы… кто-нибудь войдет…

— Ничего, не бойтесь. Он не ревнивый. Его лошадь повредила.

Отпихнув Липу, я всё же нащупал выключатель и повернул его.

— Эх ты, сопливец!

В ярком электрическом свете на лице женщины обозначились скулы, и остренький маленький носик, и тугие, приподнятые к глазам румяные щеки, и голубые стекляшки глаз, поблескивающие неприязненно и отчужденно.

— Спокойной ночи, Липа, — сказал я громко и широко распахнул дверь.

Она молча вышла, а я налил в таз холодной воды и долго мылся, крепко растирая лицо ладонями. Потом разделся и, открыв форточку, в последний раз забрался под атласное синее одеяло, под которым, как я подозревал, отправился на тот свет знаменитый Галактион Костылев.

А утром, вежливенько простившись с хозяевами и вручив Надежде Ивановне квартирные за две недели вперед, я, минуя будку с дремавшим Принцем и ощущая на затылке пристальный взгляд трех пар глаз (на крыльцо из всех Костылевых не вышла только Липочка), толкнул плечом тугую калитку и вышел в безымянный переулок.

Он казался не таким длинным, как вчера вечером, и единственный фонарь, как раз против изумрудной калитки, был весь пушистый и белый от снега. Снег валил всю ночь и теперь розовел и искрился на солнце.

«Не будет вам Костылевского переулка. Пусть уж лучше он навсегда останется безымянным», — подумал я.

Идти было легко. Я почти не чувствовал чемодана, в котором были пара белья, брюки, сандалии и несколько нужных книг. И под легкое поскрипывание снега я вполголоса запел любимую: «Но от тайги до британских морей…» — и вот таким манером прошел весь безымянный переулок и оказался у трамвайной остановки.

ДАНИЭЛЬ ДЕГРЕН В БЕРЛИНЕ

Когда наш экспресс «Рига — Берлин», почти не сбавляя скорости, ворвался под гулкие своды Силезского вокзала и в купе стало темно, потом светло, опять темно и наконец совсем светло, и поезд, чуть вздрогнув всем своим длинным желто-синим телом, остановился, я надел пальто, сдвинул чуть набок шляпу с этикеткой «Льеж. Гильом-пер» и, взяв чемоданчик, вышел в коридор.

Мой попутчик — герр Вайзе, рыхлый суетливый толстячок, имевший какие-то коммерческие интересы в Риге, затягивал ремнем вздувшееся пузо чемодана, ежесекундно вспоминая черта.

— Zum Teufel! — прорычал он, когда я выбирался из синевы просигаренного купе, и, хотя ругань была адресована не мне, а неподатливому чемодану, я посчитал это за добрую примету, — ведь когда отправляешься на экзамены, то всегда просишь, чтобы тебя послали к черту. К черту… К черту!.. Вот я и попал к нему в зубы. То есть еще не попал, и буду, конечно, изо всех сил стараться проскочить между его клыками, но ведь всякое может случиться!

Я не торопясь шел по коридору, пропуская носильщиков, предлагавших свои услуги. Мой чемоданчик — как перышко: белье, две рубахи, мыло да зубная щетка. На рубахах и белье тоже бельгийские этикетки и вышитая синим шелком монограмма «ДД» — Даниэль Дегрен, 1908 года рождения, родом из Льежа. Его папенька Рене Дегрен — владелец небольшого производства кружев «Льежские кружева». Вот кто этот молодой человек в серой фетровой шляпе, которому сейчас помогает сойти на перрон седоусый, закованный в мундир проводник, похожий на фельдмаршала Гинденбурга. Во Франкфурте-на-Одере я дал ему целую марку — знай наших! — и он любезно бормочет: «Данке шён, майн герр», — и желает мне всех и всяческих успехов.

Неторопливо бреду по перрону. До назначенной встречи около трех часов. А пока — в гостиницу. Отель «Бавария». Это на Иоганнесштрассе. Я мысленно еще раз прошелся по плану Берлина. Значит, так: на электричке или на омнибусе до Фридрихштрассе, пройти вперед, через мост, и третья направо. Кажется, всё верно. Недаром же план Берлина, который мне дал Вартанян, весь испещрен черными и красными стрелками. Я много раз мысленно разгуливал по Берлину, как по Москве, и, оказавшись на Люстгартене, бормотал про себя: «Ага… это, значит, ратуша, и как раз напротив остановки автобуса. Так; следовательно, кирка святой Марии останется чуть позади, а королевский дворец… гм… гм… Ну ясно, почти напротив!»

Но план, пусть даже и самый наирасподробный, всего лишь кусок плотной бумаги. А тут гигантский, чужой город вдруг заключил меня в свои грохочущие объятия, и я услышал его незнакомую музыку и почувствовал пронзительный его запах, совсем непохожий на запах Москвы.

Берлин был аспидно-бурый, словно шкура матерого медведя, солидный, как дубовый буфет, неповоротливый, упирающийся частоколом треугольников в низкое, завернутое в облика небо.

Накрапывал дождь, асфальт улиц почернел и угрюмо поблескивал, а над тротуарами вереницей медуз проплывали черные и серые зонтики, и слышно было, как по натянутому шелку тюкают мелкие капельки дождя.

На углу прямой и довольно широкой Коппенштрассе я узрел первого шупо. Он, как заводной, поворачивался из стороны в сторону и взмахивал руками в белых перчатках. Каска из черной лакированной кожи, глубоко надвинутая на глаза, и развевающаяся на ветру мокрая пелерина не придавали ему особой воинственности. Да и рожа у него была не очень зверская, скорее плаксивая, — видно, ему здорово надоело мокнуть, размахивать руками и слушать, как нетерпеливо воют и хрипят клаксоны автомобилей, которым он преграждал путь белой широченной ладонью. И всё же это был настоящий полицейский, один из цепных псов Цергибеля, и, может быть, он уже не один раз разгонял пролетарские демонстрации и вот с такой же плаксивой гримасой на маленьком скуластом лице «работал» тяжелой резиновой дубинкой.

И тут Берлин отступил куда-то на второй план, стал просто декорацией. Мой взгляд скользнул по сверкающему, как каска шупо, черному автомобилю, в котором важно развалился буржуй в котелке, а рядом с шофёром восседал полный достоинства тигровый дог, и по зеркальным витринам магазинов, где гипсовые девки в пене черных и белых кружев бессмысленно таращили стеклянные глаза, и по причудливым шляпкам-колпачкам женщин, раскрашенных так, словно все они были киноактрисами, и по колоссальной, сверкающей пивной кружке, повисшей на высоте третьего этажа…

Я шел и думал о словах Пятницкого, о том, что мне предстоит овладеть профессией революционера. А для этого — узнать страну и ее народ. Вжиться в быт, раствориться среди сотен и тысяч молодых немецких рабочих, стать одним из них. Кажется, совсем нетрудно, а вот попробуй-ка.

Что ж, попробуем! Пример для подражания — Рафик Хитаров. И я стал придумывать, как бы вел себя на моем месте Хитаров. Уж во всяком случае не стал бы глазеть на полицейского и гипсовых Гретхен. Подумаешь, какая невидаль. Наверное, прежде всего он установил бы, что за ним нет «хвоста», то есть слежки.

И я тотчас же сделал вид, что чемодан оттянул мне руку, поставил его на тротуар и, разминая пальцы, оглянулся.

За мной шли, оживленно болтая, две молодые немочки, под одним зонтиком. Выбивая в четыре каблучка мелкую дробь, прошли мимо.

Какой-то старик в картузе и в клеенчатом фартуке, с зеленоватым огрызком сигары под седым распушившимся усом, костлявый и сутулый, медленно брел сзади, шаркая огромными разношенными ботинками. Мимо! Ан нет, надвигается и в упор смотрит холодными бесцветными глазами из-под клочкастых бровей.

Что ему нужно от меня, этому большому, сутулому старику?

— Bitte, mein Herr, Streichhölzer…

Всего только спичку!

Я достаю коробку спичек, — конечно, рижских, — чиркаю, защищаю огонек ладонями, даю прикурить. Старик пыхает вонючим дымом мне в лицо и рассыпается с благодарностях: «Danke schön, mein Herr!» — «Bitte, mein Herr, bitte», — не менее любезно отвечаю я. От старика разит, словно из пивной бочки.

Ясно, не шпик!

Я, конечно, немного играл в конспирацию. Ведь если серьезно подумать, то уж не больно-то важная я птица, чтобы устанавливать слежку за мной. Но мне нравилась такая игра.

Без всяких происшествий доехал на эсбане[22] до Фридрихштрассе, прошел по мосту через мутно-серую Шпрее и свернул в третью улицу направо.

Вот и отель «Бавария». Четырехэтажный острокрыший дом, выкрашенный в красновато-бурую краску.

— Есть ли свободные номера?

— О, конечно, и со всеми удобствами. Угодно ли господину номер с двумя кроватями?

Нет, господину Дегрену номер с двумя кроватями не угоден. Он же один, без фрау и без фрейлейн. И потом у господина Дегрена не очень-то густо с марками. Ему бы что-нибудь подешевле.

Впрочем, об этом я благоразумно умалчиваю и только говорю портье, что меня вполне устроит небольшой номер с одной кроватью.

Увидев мой бельгийский паспорт, портье переходит на французский язык и начинает каркать что-то едва понятное. Оказывается, паспорт надлежит оставить, чтобы зарегистрировать его в полицейпрезидиуме (опять, значит, распроклятый Цергибель!), а номер он мне предоставляет превосходный — семьдесят девятый, на четвертом этаже, но мсье может не беспокоиться: лифт работает до одиннадцати вечера.

Итак, я оставил портье паспорт уроженца Льежа Даниэля Дегрена и получил в обмен ключ, к которому, как ядро к ноге каторжника, была принайтована здоровенная деревянная бомбошка.

«Превосходный» номер со всеми удобствами на поверку оказался полутемной комнатенкой, сохранившей стойкий запах пудры, псины и чего-то еще, отдававшего свиным салом. Плоская, как блин, длинная подушка и перина в потемневшем малиновом шелке уснащали скрипучую деревянную кровать. Окно выходило во двор. Я распахнул его, чтобы нагнать в комнату свежего воздуха; в нос остро ударил запах жареной колбасы, и я подумал, что, может быть, успею еще позавтракать. Но когда, спустившись вниз, в ресторанчик, я заказал кофе и яйца, кусок буквально не лез мне в горло. Приближался час встречи, и сомнения набросились на меня, словно голодные собачонки на брошенную кость. Ну а если он вообще не придет? Это вам не Москва и не Ленинград, где можно договориться о свидании и отправиться на него, нимало не сомневаясь в том, что оно состоится.

А  е г о  могли просто-напросто арестовать. Пришли ночью и забрали. И он, понятно, не успел никого предупредить. А я сейчас пойду на место встречи, и там никого. Подожду час, другой… Нет, не пришел… И никогда не придет.

От этого предположения мне просто холодно стало, и я большими глотками допил остывший горьковатый кофе. Ведь может случиться всё именно так, как я себе представил. Ясно, что может. Что же мне тогда делать? Марки в тощем бумажнике Даниэля Дегрена неизбежно кончатся, платить за «превосходный» номер в «Баварии» нечем, пожрать не на что и вообще — полная труба. Не могу же я заявиться прямо в Дом Карла Либкнехта или, и того чище, в советское полпредство. А что́ можно?.. Ну что? Что? Что?..

Обер топтался возле моего столика и деликатно помахивал полотенцем, стряхивая несуществующие крошки. Я заплатил по счету и дал на чай небольшую медную монетку. Обер сделал вид, что страшно обрадовался, и с удесятеренной энергией замахал полотенцем.

За соседним столиком два молодых человека в клетчатых пиджаках пили пиво и обсуждали стать какой-то Эльзы. Им было хорошо и уютно в этом маленьком ресторанчике, где, по всей вероятности, они и назначили свою встречу. А мне надо было отправляться в Нидершенхаузен и искать там маленькую табачную лавку Густава Болле на углу Бланкенбургерштрассе, как раз наискосок кирки. И один аллах знает, ждет ли  о н  меня там!

Трамвай потащил меня чуть ли не через весь город, и всё же я приехал на сорок минут раньше назначенного срока. Сразу же нашел лавку Болле: окно было заставлено бутылками с яркими этикетками: ром, шнапс, ликеры, вина вперемежку с пирамидами коробок с сигаретами и раскрытыми ящиками с сигарами всех размеров — от скруток не толще мизинца до чудовищ с добрую берлинскую сардельку.

Как и подобает старому конспиратору, я только прошел мимо лавчонки и тотчас же перебрался на другую сторону улицы и зашагал как ни в чем не бывало по направлению к кирке. Пришлось даже напустить на себя «божественное» настроение и тщательно осмотреть мрачное кирпичное сооружение как снаружи, так и изнутри. Времени-то у меня оставалось с избытком. Ну а когда часы показали три, я уже переступал порог табачной лавки.

Сперва мне показалось, что, кроме хозяина, сидевшего за прилавком с «Берлинертагеблад», в полутемной комнате нет ни души. Хозяин — или, может быть, его приказчик — отложил газету, снял очки и любезно осведомился, что́ мне угодно. И тут-то я увидел еще одного покупателя. Он стоял в дальнем углу, спиной ко мне, и рассматривал этикетки бутылок.

— Есть ли у вас французские сигареты «Голуаз-блё»? — спросил я, пожалуй, чересчур громко.

— Ты, я вижу, предпочитаешь черный табак, дружище? — воскликнул покупатель и повернулся в мою сторону. Он сказал именно те слова, которые я должен был услышать и которые я так хотел, ах, как хотел услышать.

— Сервус, Даниэль. Ты точен, как хронометр моего дедушки.

— Значит, дождался друга, — сказал продавец и выбросил на прилавок темно-голубую пачку. — Извольте, но я бы не рекомендовал… Дерет горло, и без тонкого аромата.

— Ладно, папаша Болле, он подумает о твоем совете. Плати, и пойдем. Меня зовут Хорст.

Мы вышли. Нудный дождь перестал, облака поднялись, и кое-где появились голубые просветы.

— Пройдемся или, если ты устал, можем посидеть вон там. — Хорст мотнул головой в сторону кирки.

— Лучше походим. Я там уже был — скамейки совсем мокрые.

— Ладно. — Он взял меня под руку. — Доехал благополучно?

— Хорошо доехал. Только беспокоился: а вдруг ты не придешь?

— То есть как это — не приду?

Хорст даже приостановился. И посмотрел на меня снизу вверх. Он был на полголовы ниже меня, коренастый, с короткой шеей и круглым веселым лицом.

Я пожал плечами:

— Не знаю… Ведь у вас тут всё может случиться.

— Например?

— Тебя могли арестовать.

Хорст присвистнул:

— Вот оно в чем дело! Ну, не такая я шишка, чтобы папаша Цергибель взял меня на мушку.

— Ты мог заболеть.

— Тогда пришел бы кто-нибудь другой. И если бы даже ты сам явился в Дом Карла Либкнехта — никакой катастрофы! Можешь поверить, германская революция от этого бы не пострадала.

Я прикусил губу: Хорст явно надо мной подсмеивался.

— Почему у тебя перебит нос? — спросил я. — Ты боксер?

Хорст расхохотался:

— Нет, дружище, карьера папаши Шмеллинга меня не привлекает.

Хорст, видно, очень любил слово «папаша», применив его даже к чемпиону бокса, в общем-то молодому парню.

— Пришлось как-то поговорить по душам с штальгельмовцами. Четверо против четверых, — добавил он.

— Как мушкетеры! — воскликнул я.

— Вот еще! Мы действовали кулаками ну и… пивными кружками.

— И часто вам приходится участвовать в схватках? — спросил я.

— Руководство не одобряет. Понимаешь, когда бьют нас, шупо не вмешиваются, но когда бьем мы, они пускают в ход дубинки. — Он потер свою расплющенную переносицу. — Это дубинка, а не кулак.

— Куда мы сейчас идем?

— Просто прогуливаемся. Если ты голоден, можем зайти поесть.

— Я завтракал. Мне бы хотелось повидаться с товарищами из ЦК.

— Обязательно, но только не сегодня.

— Это почему же? — недоуменно спросил я.

— Скажи-ка, Даниэль, как у тебя с деньгами? — не ответив на мой вопрос, озабоченно осведомился Хорст.

— Пока есть.

— Сможешь продержаться два-три дня в отеле?

Куда он гнет? И хотелось бы знать, что делать не Дегрену, а Муромцеву в номере семьдесят девятом отеля «.Бавария». Может, что-то случилось, а Хорст таится?!

— Говори прямо, что произошло, — настойчиво потребовал я.

Хорст тряхнул меня за локоть:

— Чудак! Всё в полном порядке. Ребята подыскивают тебе подходящую квартиру. Не можешь же ты, в самом деле, жить, как какой-нибудь буржуйский сынок, в отеле. И кроме того…

— Что же еще?

— Всё же лучше появиться тебе в Доме Либкнехта не сегодня, а, скажем… ну хотя бы в пятницу. Не возражаешь?

Это он, конечно, спросил так, для порядка, и мои возражения никто бы в расчет не принял. В пятницу так в пятницу! Но я жаждал реванша.

— Ага, значит, всё же германской революции может быть нанесен ущерб!

Хорст толкнул меня в бок и широко осклабился:

— Один — ноль в твою пользу… А встретимся опять же у папаши Болле. В пятницу, в десять утра.

— А этот Болле надежен? Не стукнет на нас в полицию?

— Что ты! Папаша Болле левый социал-демократ. Одной ногой он уже в нашей партии.

— Хозяин лавки! Мелкий буржуа!

— Чему ты удивляешься? Опять начался кризис. И какой! Безработных уже два миллиона. Людям надо как-то устраиваться. Есть и коммунисты — владельцы лавочек и пивных. Руководство сознательно пошло на это. Тут, понимании, ли, двойная выгода: товарищ продержится тяжелое время и одновременно принесет пользу партии. Ведь в пивной можно провести собрание, назначить нужную встречу. Как сегодня. Папаша Болле — верный человек, хотя, понятно, в голове у него еще много всякой социал-демократической пути.

Я кивнул головой, будто бы всё отлично понимаю. А сам подумал, что вот и первая брешь в моей подготовке. Почему-то ни Вартанян, ни Беспалов не говорили мне, что коммунистам разрешают содержать пивные и табачные лавки.

— А ты… и ты тоже безработный? — поинтересовался я.

— Был. А теперь — функционер союза, — с гордостью сказал Хорст. — Выполняю особые поручения ЦК. Ну, в общем, работаю курьером. И, сам понимаешь, живу, как Гуго Стиннес.

Я посмотрел на его желтую брезентовую куртку, на засаленную кепку и бумажные штаны с аккуратной заплатой на правом колене. Рядом с ним я, наверное, выглядел самым настоящим франтом: фетровая шляпа, элегантное мохнатое сальто, галстук и всё прочее.

— Ладно, Гуго Стиннес, скажи теперь, чем мне заняться?

— Я бы на твоем месте хорошенько заправился. Зайди в гости к «Францисканеру». Это недорого и совсем близко от твоего отеля.

— Но не могу же я с утра до вечера жрать!

— Зря! Совсем неплохое занятие. — Но тут же погасил улыбку и серьезно сказал: — Познакомься с Берлином. Изучи маршруты эсбана, убана[23], омнибусов, трамваев. Это пригодится. Ну а если тебя интересуют всякие древние черепки, побывай в наших музеях. Тоже в двух шагах от твоей «Баварии». Но у тебя действительно есть деньги?

Я кивнул головой, и мы распрощались на остановке трамвая.

Желтая трехсуставчатая гусеница поволокла меня в центр, а «сотрудник для особо важных поручений», махнув на прощание рукой, бодро зашагал по тротуару.

Не только изучить, но даже составить некоторое представление о таком гигантском городе, как Берлин, за двое суток — задача просто фантастическая. И всё же, ориентируясь на свой протертый до дыр план города, я попробовал освоить его центр и главные транспортные магистрали.

Едва лишь апрельское утро, серенькое и мокроватое, заглядывало в окно моего номера, я сбрасывал душный пуховик, мылся, брился и спускался вниз, чтобы наскоро выпить чашку кофе с молоком и съесть традиционные круглые булочки с маслом и джемом.

Перекинувшись несколькими фразами с портье, который продолжал «отшлифовывать» на мне свой чудовищный французский язык, я выбирался на Фридрихштрассе и квартал за кварталом, улицу за улицей обследовал центр.

На душе у меня было легко и спокойно: паспорт Дегрена портье возвратил уже на следующее утро, и теперь он надежно покоился в моем бумажнике. Но самое главное — связь. После встречи с Хорстом я не чувствовал себя ни щепкой, которой играют морские волны, ни кустарем-одиночкой, могущим рассчитывать лишь на собственную предприимчивость и энергию. Теперь я был членом многочисленного боевого коллектива моих собратьев по идее. И хотя пока что я виделся только с Хорстом, утвердилось ощущение, будто за каждым моим шагом наблюдают десятки пар внимательных добрых глаз. Оступлюсь — поддержат. Потеряю дорогу — выведут куда следует.

Может быть, где-то здесь живет и работает Рихард Гюптнер, невысокий худощавый парень, крепкий и гибкий, как пластинка из стали. Я знал его по работе в ИК КИМе, где Гюптнер был одним из секретарей.

Он никогда не рассказывал о себе. В обращении с нами, сотрудниками исполкома, он был сдержан, лаконичен и, пожалуй, несколько суховат. Я как-то высказался о ном в этом духе при Хитарове. «Не торопись составлять мнение о человеке, которого по-настоящему не знаешь, — сурово перебил меня Рафик. — По-твоему, Рихард — сухарь… А ты знаешь, что этот сухарь вступил в «Спартак», когда ему не исполнилось и шестнадцати лет? Ему было поручено тогда нацелить пролетарскую молодежь Гамбурга против империалистической войны! Рихард — сухарь! Да знаешь ли ты, дорогой мой, что такое антимилитаристская пропаганда, когда в твою грудь направлены штыки всей кайзеровской армии? Это жизнь на острие кинжала. Любой неверный шаг, неточное движение, слишком многозначительный взгляд, и пиши пропало! А Рихард, создавая в Гамбурге группы молодежи с самыми невинными названиями — «Юные туристы» или там «Антиалкогольные рыцари», превращал их в отряды разведчиков и связистов приближающейся революции. Ты представляешь, девственная «Ванда Фогель»[24], в короткой юбчонке, с рюкзаком за плечами, выполняет поручения Либкнехта и Розы Люксембург. А во главе «Ванды» не кто иной, как наш Рихард!» — «Ну и дела! — воскликнул я. — А потом?» — «Потом? Потом «сухарь» был арестован и сидел в одиночной камере военной тюрьмы. Выпустили как несовершеннолетнего: ведь Гюптнеру в ту пору не исполнилось еще семнадцати лет. Участвовал в штурме Кильских казарм шестого ноября восемнадцатого года. И в тот же день организовал группу из молодых пролетариев Гамбурга. Между прочим, именно в Гамбурге молодежная организация присвоила себе название Коммунистического союза. Раньше, чем в других областях страны. В двадцатом году Гюптнер стал председателем ЦК КСМ Германии, а на третьем конгрессе КИМа его избрали в исполком. Я подружился с ним, еще когда работал в Германии. Ну а потом встретились в Москве. Ведь Рихард в двадцать четвертом стал оргсекретарем исполкома! Должен тебе сказать, что он великий мастер организационных дел. Он, как гроссмейстер за шахматной доской, заранее предугадывает ходы противника и неожиданно ставит пешку или коня туда, где их вовсе не ждали. Его очень ценит товарищ Пятницкий, и мы в шутку называем Рихарда «Кимовским Пятницким». — Легонько хлопнув меня по плечу, Рафик закончил: — Ну, теперь, Митя, ты сам можешь судить — такой ли Гюптнер сухарь, как тебе показалось».

Что ж, когда я получил делегатский билет на V конгресс, я очень гордился, что он подписан именно Рихардом Гюптнером.

После конгресса Гюптнера перевели на партийную работу, и я предполагал, что он сейчас находится в Берлине. Во всяком случае, прощаясь со мной, Хитаров как бы между прочим сказал: «Если встретишься с Рихардом, передай ему, пожалуйста, очень большой привет».

«Непременно передам, — решил я. — Но вот только как мне его разыскать?»

А Конрад Бленкле? Ну, этого-то я обязательно увижу в Доме Карла Либкнехта. Теперь Конрад политический секретарь ЦК, и, конечно, он вспомнит меня по дням, прожитым вместе в «Большом Париже».

Еще мне очень хотелось повидать маленького Курта Бейдоката.

Когда весной 1925 года к нам приехала первая делегация зарубежных пионеров из Франции, Англии и Германии, в немецкой группе было трое: товарищ Эрнст, Паула и Курт.

Беловолосый мальчишка с огромными голубыми глазами сразу же стал всеобщим любимцем. Он был веселый и чертовски любопытный. Допекал нас самыми неожиданными вопросами. И требовал самых точных и подробных ответов. Пристал к нашему полиглоту Косте Ольхину, чтобы тот научил его говорить по-русски. «Когда же мы будем заниматься? — поразился Костя. — Ведь ты пробудешь в Ленинграде только четыре дня, и каждая минута уже расписана». — «Ты забыл о четырех совершенно свободных ночах, — решительно возразил Курт. — За тридцать два часа можно выучить много-много слов». Конечно, Костя отклонил это предложение, — ведь Курту тогда было двенадцать лет. И всё же маленький немецкий пионер выучил несколько фраз по-русски, и когда произносил прощальную речь на митинге перед Октябрьским вокзалом, то, под восторженный рев нескольких тысяч пионеров, закончил ее по-русски: «Мы вырастем, станем коммунистами и обязательно встретимся с вами на баррикадах последней классовой битвы!» А оратором Курт был замечательным. Встряхнет своими светлыми, волнистыми волосами, сожмет руку в маленький кулачок и, бледный от волнения, бросает пригоршнями жгучие слова…

Теперь ему, пожалуй, лет шестнадцать-семнадцать… Совсем взрослый парень. Эх, Курт, дорогой мой Курт, ты и не догадываешься, что ленинградский вожатый Митя, тот самый, с которым вы шепотом поклялись друг другу отдать свои жизни за победу Всемирной революции, бродит сейчас по улицам Берлина, может быть, совсем близко от тебя.

А бродил я по Берлину с утра до ночи.

Довольно скоро познакомился с центром: Фридрихштрассе, Унтер ден Линден, Курфюрстердаме, Люстгартен, Александерплац, который здесь интимно называют «Алексом». Погулял по чуть зеленеющим аллеям Тиргартена и перекинулся двумя-тремя словами с бронзовыми обитателями сада, застывшими в воинственно-горделивых позах.

Центр города чем-то напоминал темно-синий, наглухо застегнутый и увешанный орденами мундир прусского офицера. Он был напыщен, официален и неуютен.

Господа в котелках и высоких крахмальных воротничках, подпирающих жирные розовые щеки, передвигались по тротуарам с величием оживших чугунных монументов из Тиргартена. Некоторые угрожающе постукивали тяжелыми тростями или зонтиками. На ремешках и цепочках выводили собак. Собак было великое множество. Иногда один котелок, повстречавшись с другим, утробно выкрикивал: «Морген!» — и еще выше задирал отточенные стрелки усов. Сразу видно, что котелкам, не говоря уже о цилиндрах, вовсе не плохо живется под крылышком толстого «папаши» Мюллера!

Устав от всего чужого — и от чудовищного собора вычурной и угрюмой архитектуры, и от многоэтажных зданий, серых и тяжелых, как слоновьи зады, со строгими зеркальными дощечками на дверях: банк такой-то, банкирская контора такого-то, и от жирного готического шрифта вывесок и реклам, и от пестроты витрин модных магазинов, где каждая мелочь кусалась, точно бешеная, — я отправлялся в музеи и как зачарованный поднимался по белым мраморным ступеням Пергамского алтаря или медленно-медленно шел по Улице Процессий Вавилона к синим, как само небо, зубчатым воротам, и оранжевые львы на стенках беззвучно разевали пасти мне вслед.

Полотна Дюрера, Кранаха, Гольбейна, каменная головка Нефертити, научившейся таинственно улыбаться еще за несколько тысячелетий до Моны Лизы, запеленатые мумии, золотые скарабеи, монеты времен Карла То́лстого и Людовика Дитя.

А может, хорошенького понемножку?

Хорст несколько презрительно назвал всё это «древними черепками». Не разделяя его фрондерства по отношению к древним цивилизациям, на другой день я всё же решил прекратить экскурсии по музеям и отправился в Веддинг.

Веддинг, Нойкёльн и Моабит считались красными форпостами Берлина. В этих районах влияние коммунистов было чрезвычайно сильным, и самым популярным человеком считался там Эрнст Тельман.

И хотя я догадывался, что не увижу в Веддинге баррикад с простреленными в пороховой копоти знаменами и вооруженных красных фронтовиков, отражающих натиск штальгельмовцев и полицейских, сердце мое затрепетало, — а вдруг что-то случится и понадобится моя помощь.

После шумных улиц и площадей центра рабочий район показался мне очень тихим, даже несколько провинциальным. На его узковатых и довольно однообразных улицах было совсем мало прохожих. Рабочий день кончился несколько часов назад, и жители Веддинга, по-видимому, отдыхали. Только хозяйки с большими кошелками в руках заходили в продуктовые лавки в надежде, что в конце дня продавцы окажутся поуступчивее и тогда можно будет купить картофель и шматок свинины на завтра.

В тишине наступающих сумерек громко звучали какие-то сухие хлопки. Они не были похожи на выстрелы, тем более что почти каждый хлопок сопровождался могучим хохотом. В приземистом длинном здании с широко распахнутыми дверями собралось порядочно народа. Большие деревянные шары, пущенные сильной рукой по желобу, врывались в расположение кеглей и производили там страшное опустошение.

Противником сухонького подвижного человека в жилетке и с засученными по локоть рукавами оказался, к моему величайшему удивлению, здоровила-полицейский с обширнейшим задом, туго обтянутым синей диагональю бриджей. Собственно, я видел только один его зад. Согнувшись в три погибели и широко расставив ноги, он нацеливался деревянной бомбой в стройную шеренгу кеглей и самозабвенно сипел:

— Вот я их сейчас… прямо в брюхо…

Шар пронесся по лотку, и — бах… бах… бах… — кегли рухнули как подрубленные.

«Браво, Ганс, браво!», «Ты колоссальный истребитель кеглей!», «А ну, Вернер, ставь Гансу очередную кружку!» — загалдели кругом.

Человек в жилетке сокрушенно шлепнул себя по ляжкам:

— Сегодня ему везет, как идиоту… Еще одну, хозяин!

Полицейский наконец выпрямился и победоносно огляделся:

— Ваш хваленый Вернер — чемпион мазил!

Ему подали кружку пива, и он опрокинул ее в красную усатую пасть.

— Еще одну, — предложил Вернер. — Теперь-то я отыграюсь!

— Давай, я только начал входить во вкус.

— Сколько пива поместится в твоем брюхе, Ганс? — спросил кто-то.

Шупо ткнул кулаком в свой безграничный живот:

— Это бездонная бочка… Ведь стоит только открыть кран…

Кругом заржали:

— Ты пропал, Вернер… Он пропустит через себя все запасы пива.

Вернер подбросил на ладони тяжелый шар.

— По две кружки партия, — предложил он отчаянным голосом.

На табурете аккуратно сложены мундир, пистолет в кобуре и резиновая дубинка.

— По две, так по две, — согласился он, и Вернер пошел ставить кегли.

Я вышел из кегельбана со смутным ощущением какой-то неправды. Рабочий и полицейский, играющие в кегли, чем-то напоминали мне кошку и сосущих ее белых крысят, которых я видел в Московском зоопарке.

Полицейские разгоняли демонстрации, арестовывали рабочих, нещадно избивали их… А тут вдруг катают вместе шары и пробавляются пивом. И зрители, тоже рабочие, в полнейшем упоении, хотя их товарищ проигрывает полицейскому. И это не где-нибудь, а в Веддинге — красной крепости Берлина!

За день я порядком оттоптал ноги, да и хотелось уже ость. Поэтому я зашел в первую попавшуюся пивную и попросил сардельку с капустой и кружку пильзенского.

Темноватый зал с низким потолком, стойка, за которой ловко орудовал тяжелыми пивными кружками грузный, потный старик, развесистые оленьи рога на стене, используемые вместо вешалки, крепкий пивной дух, тяжелая завеса табачного дыма…

За большими узкими столами, вплотную друг к другу, сидели люди в синих мятых картузах и кепках, в рабочей одежде, пахнущей железом и машинным маслом.

В мутном свете двух лампочек, окруженных сиреневым нимбом табачного дыма, лица сидящих казались нездорово-серыми, расплывчатыми, до крайности утомленными.

За одним из столов четверо играли в карты.

Из глубины зальца доносился треск домино и возбужденные выкрики игроков.

Человек, сидевший напротив, читал «Роте Фане»[25]. Я не видел его лица, — оно было закрыто развернутой газетой, видел только кисти рук, темные, тяжелые, с плоскими деформированными пальцами. Время от времени, ни к кому, собственно, не обращаясь, он комментировал прочитанное: «А ведь прямо в глаз Мюллеру!..»; «Ловко чешет проклятых соглашателей!..»; «Мы дохнем с голоду, а они строят броненосец…»

Никто из сидящих рядом не обращал внимания на чтеца. Каждый говорил о чем-то своем: об умирающей от чахотки жене; о каком-то пройдохе Ленцере («взял десять марок, обещал устроить подносчиком и теперь не показывается»); о квартирной плате, которая растет, словно поганые грибы под дождем; о конфликте с мастером («разорался вчера: недоволен, так убирайся к дьяволу, не очень-то ты нужен заводу»); о предстоящей лотерее («купил десять билетов в одной серии, может, повезет, выиграю ковер или пианино!»)…

Слова падали тяжело и глухо, как камни на разрыхленную землю. И их никто не подбирал. Каждый тащил собственный груз.

Я быстро управился с сардельками, закурил и попросил еще одну кружку пива. Вечер представлялся бесконечным, я решил скоротать его здесь, и когда мой визави смачно выругал Зеверинга, я спросил, какая статья в «Роте Фане» произвела на него столь сильное впечатление.

Газета медленно легла на стол, прикрыв собой несколько пивных кружек. С костлявого, давно не бритого лица на меня подозрительно глянули глаза, запавшие в коричневые впадины. И вдруг взгляд налился желтой, беспощадной ненавистью.

— Чего ты суешь свой паршивый нос в чужую газету?

— Простите, я просто так спросил…

— Просто так?! — Человек, не спуская с меня глаз, откинулся на спинку стула. У него были очень широкие плечи и впалая, будто расплющенная грудь. — А что ты делаешь здесь? Просто так?

Я пожал плечами. Может, он здо́рово выпил и теперь рад, что есть повод покуражиться.

— То же, что и вы: сижу, пью пиво, — изобразив что-то вроде улыбки, сказал я.

— Нечего скалить зубы! Знаем мы таких вот молодчиков в шляпах.

Ох, черт!.. Фетровая шляпа, шелковый шарф, хорошее пальто. Конечно, я казался здесь белой вороной!

— Герр обер… — как можно спокойнее позвал я. — Цаален.

— Торопишься смыться?.. Нет, приятель, без моей метки ты отсюда не выйдешь!

Он встал.

Мне показалось, что голова его в старой суконной фуражке достает до самого потолка. Потертый пиджак висел на его костях, как на огородном чучеле. Темная короткопалая рука пошарила по столу, и пальцы судорожно обхватили пустую пивную кружку.

— Соглядатай! А ну встань-ка во весь рост и покажи, на что способен.

За моим столом наступила выжидательная тишина. Несколько пар глаз разглядывали меня с холодным любопытством, как какую-нибудь ядовитую козявку.

— Посмотри-ка, Герберт, что там у него под шляпой! — бросил мой сосед справа.

Оборвался стук костяшек. Тишина прокатилась по всему залу и погребла звон кружек, шипенье пивной струи, шелест карт и отрывистые восклицания. Хозяин пивной положил голые по локоть, руки на стойку и с явным интересом наблюдал за нашим столом.

— Вы принимаете меня за кого-то другого, — сказал я, хотя уже понимал, что эти слова ни к чему, и мне никто здесь не поверит, и придется драться беспощадно, изо всех сил, до конца.

— За того, кто ты есть, — дерьмо! — откуда-то из-под потолка рявкнул мой противник и, перегнувшись через стол, взмахнул кружкой.

Я отклонил голову, вскочил. Последнее, о чем я подумал, было: там шупо играет с рабочими в кегли, а здесь рабочий, вероятно коммунист, собирается излупить другого коммуниста.

Герберт отшвырнул стул и, потрясая кружкой, шагнул мне навстречу. И тотчас же наперерез ему рванулась какая-то плотная фигура в юнгштурмовской форме, крепко перехватила руку с занесенной кружкой, молодое напряженное лицо на мгновение повернулось в мою сторону.

— Уходи отсюда. Быстро. Я их успокою.

— Пусти, щенок… Я проучу этого типа! — ревел Герберт.

Мой неожиданный защитник вырвал у него из рук кружку. Нет, как это ни нелепо, а драться придется. Не могу же я допустить, чтобы они измолотили этого парня. И я бросился к нему на помощь. Но кто-то сзади сильно рванул меня за плечи. Ах так!.. Пеняйте на себя… Резко повернувшись, я ударил «крюком» справа, человек ахнул, отшатнулся, на вновь бросился ко мне:

— Не будь идиотом! Выметайся. Мы всё уладим.

Еще один юнгштурмовец! А вот и еще. Случайно они здесь оказались или же?.. Горячая волна благодарности плеснулась в грудь, Я сжал руку в кулак:

— Рот Фронт, друзья!

Из пивной я выскочил под замысловатую ругань Герберта, но шума разгорающейся свалки уже не услышал. Молодцы юнгштурмовцы, честное слово молодцы!

В десять утра, минута в минуту, я вошел в табачную лавочку Болле.

— Есть одна пачка «Голуаз-блё», если ты еще не отучился курить черный табак, — вместо приветствия сказал папаша.

Хорст уже ждал меня.

— Сервус, Даниэль! — Прищурившись, он осмотрел меня с ног до головы. — Вижу, что всё обошлось без синяков.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня.

Глядя на мою изумленную физиономию, Хорст расхохотался.

— Плохим бы я был функционером по особым поручениям, если бы не знал, что происходило вчера в «Уютном уголке». У Франца здоровенная блямба на скуле. Он подозревает, что ты хватил его кастетом.

— Вот еще! С меня довольно моих кулаков. Вообще всё так по-дурацки вышло. Чем-то я им не понравился, и они решили хорошенько меня отделать.

— Понимаешь, какая штука, — уже серьезно начал Хорст, — там собрались безработные. Настроение у них, можешь не сомневаться, было не слишком радужным. И вдруг появляется в пух и прах разодетый парень, заказывает добрую порцию сарделек, ест, пьет, прислушивается и даже вмешивается в разговор. А у Герберта — пять человек семья, он уже продал последние крепкие штаны. Вот он и сорвался. Мне уже влетело за тебя от руководства. Но разве я мог предположить, что ты заберешься на окраину!

— Мне очень жаль, что так получилось. Но вот эти ребята, юнгштурмовцы… Откуда они появились?

— Неужели ты вообразил, что мы могли позволить, тебе разгуливать по Берлину без присмотра? — просто сказал Хорст.

— Я бы хотел извиниться перед Францем.

— Ладно, когда-нибудь он вызовет тебя на товарищеский матч и постарается заплатить по счету. А теперь поедем. Тебя ждут.

— Бленкле?

— Конрад сейчас в Руре. Тебя проинформирует другой товарищ.

И вот мы уже перед Домом Карла Либкнехта. Темно-серое пятиэтажное угловое здание со множеством широких трехстворчатых окон.

В холле нас останавливают два крепких парня со значками «Рот Фронта» на лацканах пиджаков.

— Кого ты привел, Хорст?

— Всё в порядке, Лоренц. У него встреча с Вильде.

Поднимаемся на четвертый этаж. Там размещены ЦК КСМГ и Окружной комитет Берлин-Бранденбургской организации комсомола.

— Внизу у нас всегда дежурят красные фронтовики. Мало ли что может случиться, ну а этим парням палец в рот не положишь, — рассказывает мне Хорст.

— Разве и до рукопашной доходит?

— А как ты думаешь? Не раз совали свой нос штальгельмовцы, да и коричневые пробовали свои силы. Им, видишь ли, хотелось захватить самого Тедди.

— Товарища Тельмана? Ну и как же?..

— Дали им по зубам. Коричневые едва унесли ноги. После мы подобрали два пистолета и девять кастетов… Вот в эту дверь, Даниэль.

Мы вошли в небольшую комнату, и на меня, словно буря, налетела какая-то девчонка:

— Сервус, сервус! Мы рады твоему приезду. Как устроился? Что это у тебя вышло в «Уютном уголке»? Видел ли ты в Москве Беккера? Хорст, нечего таращить глаза. Марш по своим делам!

Хорст ухмыльнулся, подмигнул мне, — мол, теперь держись, — и вышел.

— Ты ел что-нибудь сегодня?

— Постой минутку… Я всё-таки хотел бы знать, с кем разговариваю.

— О, церемония представления! Я — Вильде, политический секретарь Берлин-Бранденбургской организации. Имя — Грета. Довольно с тебя? — Она протянула маленькую загорелую руку, и я ощутил крепкое, почти мужское пожатие.

— Садись сюда. Рассказывай. — Она подтолкнула меня к стулу, а сама легко взлетела на край стола и азартно заболтала ногами. Не девчонка, а какой-то черный вихрь!

В Москве мне много рассказывали о Грете Вильде. С уважением, гордостью и чуть насмешливо.

В германском комсомоле она пользовалась не меньшей популярностью, нежели Ольга Бенарио[26]. Страстная, упорная, отказавшаяся от девичьих радостей и удовольствий, она была родной сестрой наших комсомолок эпохи гражданской войны.

Собираясь отвечать на град вопросов, обрушенных на меня Гретой, я исподволь ее разглядывал.

Миниатюрная, с коротко стриженными густыми иссиня-черными волосами и черными, как угли, глазами, сверкающими за толстыми стеклами круглых очков, она скорее напоминала подростка. У Греты были резкие, угловатые жесты и низкий, с хрипотцой, этакий «цыганский» голос. Выцветшая русская косоворотка с расстегнутым воротом заправлена в синюю юбчонку, и совершенно открытые сандалии на голых ногах… Ничего не скажешь, забавная дивчина!

— Ты что меня так рассматриваешь? Не нравлюсь? — без тени кокетства спросила Грета и лихо тряхнула головой.

Мне показалось, что черные ее кудряшки зазвенели, как бубенцы.

— Я о тебе много слышал.

— Представляю, — Грета насмешливо фыркнула. — Авангардистка, загибщица, нетерпимый характер, упрямая как осел… Что еще?

— Мне говорили, что ты хорошо поёшь и аккомпанируешь себе на гитаре.

И вдруг Грета Вильде покраснела, и, если бы не профессорские очки, ей же ей, передо мной сидела прехорошенькая девчонка.

— Глупости! — сказала она и схватила со стола пачку с сигаретами. — Ты куришь?

— Ага. Вот французские. Хочешь попробовать?

— Нет. Я курю только эти. — Она жадно, всей грудью затянулась и выпустила из ноздрей струйки дыма. — Теперь давай рассказывай.

Я коротко рассказал Грете о цели моего приезда.

— Важный товарищ инструктор на поверку оказался юным пионером. Не хмурься, пожалуйста. Убеждена, что тебе очень пойдет красный галстук. Курсы руководителей детских групп мы проведем в Тюрингии. Есть там одно очаровательное местечко в долине реки Веттеры… Впрочем, в курс всех детских дел тебя введет Бруно Кюн. Он жаждет с тобой встретиться.

— Но у меня есть и другое поручение: попытаться выяснить, почему вы так медлите с организационной перестройкой ячеек.

Она задумчиво кивнула головой:

— Да, да… С этой перестройкой у нас далеко не так гладко, как бы хотелось. В теории всё правильно: где же и защищать интересы рабочей молодежи, как не на производстве? Но вот на практике… Ты с Аккерманом не разговаривал?

— А кто такой Аккерман?

— Наш парень. Был политическим секретарем райкома в Тальгейме. Такой небольшой город в округе Эрцгебирге — Фохтлянд. Ну, знаешь, в Саксонии. Сейчас Аккерман тоже в Москве. Учится. — Она закурила новую сигарету и продолжала, торопливо и небрежно расставляя слова: — Так вот — Антон, ну этот самый Аккерман, жаловался. В Тальгейме двадцать четыре чулочные фабрики. Это тебе не «Фарбениндустри»! Словом, карликовые предприятия. А комсомольская организация крепкая. С боевыми традициями. Когда в двадцать третьем году подготовлялось восстание, то у Аккермана, в отделе «фау-фау», было двести пятьдесят юношей и девушек боевиков. Это против одного жандарма и четырех полицейских. Представляешь, сильнейшая территориальная организация. Ну, это между прочим. Так вот, стали проводить перестройку. На одной чулочной фабрике — два комсомольца, на другой — пять. Вот и попробуй создать ячейки по производственному принципу. А вы там, в исполкоме, совершенно не считаетесь с местными условиями. Давай перестройку, и никаких гвоздей. — И после короткой, выжидательной паузы спросила в упор: — Ну, что ты на это скажешь, товарищ инструктор?

— То, что, не изучив как следует вопрос, нельзя правильно на него ответить. Я всего четвертый день в Берлине и еще ничего не знаю.

Подвижное лицо девушки приняло лукаво-заговорщическое выражение.

— Положим, кое-что ты уже знаешь… То, что в пивной, где собираются рабочие, не очень-то любят франтоватых молодых людей, проявляющих подозрительное любопытство.

— И охотно играют в кегли с полицейскими, — в тон Грете ответил я.

Она расхохоталась, соскочила со стола, подошла ко мне совсем близко. Ну такая маленькая! Я сидел, а она стояла рядом, и голова ее была почти на одном уровне с моей.

— Ладно, товарищ инструктор умеет парировать удары! И мне нравится, что ты не строишь из себя политического всезнайку… Ну, давай займемся твоим бытом. Завтра у тебя будет новое место жительства. Мы устроим тебя у «Киндербюро».

— Вот тебе и раз! Значит, я буду жить здесь, в ЦК. А удобно ли это?

Грета смотрела на меня расширившимися от изумления глазами:

— Ничего не понимаю… Почему в ЦК? У нас нет общежития и, кроме того…

— Да, но ведь Киндербюро, вероятно, помещается здесь?

— Ах, вот что… Киндербюро… И ты решил… — Она вновь расхохоталась. — «Киндербюро» — это прозвище одного хорошего товарища. Руди Шталя. Он так влюблен в своих пионеров, что, наверное, не расстанется с красным галстуком до самой смерти. А ты ведь тоже старый пионерлейтер, товарищ Даниэль!

Грета сказала это утвердительно, и я понял, что она знает не только Даниэля Дегрена, но и Дмитрия Муромцева.

— Мой пионерский отряд был одним из первых, — не без гордости сообщил я, но тут же поправился: — Но я довольно давно ушел с пионерской работы.

— И остался членом Международного детского бюро. Не хитри, товарищ инструктор. Мы просили прислать к нам человека, имеющего большой опыт пионерской работы. Так что держись! Ну, а жить ты будешь у Руди.

— У Руди так у Руди, — сказал я, — Когда же переезжать? Сегодня?

— Завтра вечером ты его увидишь и обо всем договоришься. Пожил несколько дней как буржуй, ну и довольно.

— Да, «Бавария» мне, пожалуй, не по карману, — улыбнулся я.

Вильде отошла от меня и на этот раз села уже за стол, так что черненькая растрепанная ее головка возвышалась над кипами бумаг, газет и журналов.

— А в общем-то у вас в Берлине тишь да гладь, — неосторожно сказал я.

Она тотчас же взорвалась, как ручная граната:

— Тебе так кажется, товарищ инструктор? Ах, какой ты наблюдательный! Потолкался по центру, посидел в пивной, затеял драку с безработными, и, пожалуйста, картина готова… А тебе известно, что в прошлогодней забастовке рурских металлистов участвовало сорок тысяч молодежи?

— Но это же было в ноябре прошлого года!

Грета из всех сил трахнула своим смуглым кулачком по столу:

— Тогда ты ничего не понимаешь!.. Знаешь, что сказал Тедди на шестом конгрессе? Я выучила наизусть. Вот… — И она проскандировала, сердито поблескивая в мою сторону толстыми стеклами очков: — «Благодаря своей энергии, своему воодушевлению, самопожертвованию и инициативе молодежь является одним из важнейших революционных факторов, при помощи которых коммунистическая партия должна проводить работу против империалистической войны и за превращение империалистической войны в гражданскую». Что ты на это скажешь?

— Я был на конгрессе и слышал выступление товарища Тельмана.

— Услышать — еще не значит понять!

— Да что ты на меня набрасываешься? Я же знаю, что вы тут здо́рово работаете.

— Хуже, чем должны бы, — тотчас же возразила она. — Нас очень мало, Даниэль; каждому приходится работать за десятерых, и всё равно остается уйма несделанного.

Теперь я видел перед собой не мальчишку-заводилу, а утомленную, забывшую, что такое отдых, женщину. Тонкие морщинки бежали от уголков ее бледного рта к круглому упрямому подбородку. Она зажгла очередную сигарету и стала сжато и очень толково рассказывать о положении в германском комсомоле.

— Что́ такое двадцать тысяч комсомольцев, если право голосовать получило почти три миллиона немецкой молодежи? Что́ такое двадцать тысяч, если буржуазные юношеские организации объединяют в своих рядах миллионы? И всё же, если эти двадцать тысяч сомкнуты в единый крепкий кулак, — и опять смуглый маленький кулачок девушки мелькнул над столом, — это много, Даниэль, очень много. Но, к великому нашему сожалению, мы никак не можем справиться с текучкой. В Берлин-Бранденбургской организации ребят, состоящих в союзе три года, меньше четырех процентов! Приходят и уходят, будто союз — танцевальная площадка. А «старики», за самым редким исключением, вступив в партию, забывают о своем комсомольском долге.

— А чем ты сама объясняешь такую текучесть?

Вильде обеими руками вцепилась в свои непокорные черные кудри.

— Ах, если бы я это знала! — с отчаянием воскликнула она. — Мы неустанно мобилизуем членов союза на решение самых острых политических задач дня. Мы говорим им, что пролетарская революция уже не за горами, еще одно усилие, еще один могучий порыв… Мы взываем к их революционной сознательности, а они, знаешь ли, хотят танцевать танго, целоваться и вообще заниматься всякими глупостями. Как будто бы на это есть время!

Я чуть не спросил Грету, неужели она никогда в жизни не танцевала и не целовалась с парнями, но решил, что это слишком легкомысленная тема для разговора инструктора ИК КИМа с политическим секретарем крупнейшей окружной организации.

— А как вы работаете среди противников?

— Разоблачаем социал-предателей. Есть уже ощутимые успехи. Их союз молодежи трещит по швам. СИМ переживает сейчас глубочайший кризис.

Это я знал. И на конгрессе, и на пленумах, и на всех комиссиях наши руководители твердили, что Социалистический Интернационал Молодежи не по дням, а по часам теряет влияние, что из его организации юноши и девушки бегут, как крысы с тонущего корабля. Но вот куда они бегут? К кому? К нам или…

И, вспомнив, что говорил Хитаров о наци, я спросил:

— Ну, а «Гитлер-югенд»?[27]

Вильде на секунду задумалась.

— Коричневые? Видишь ли, они очень активны в Баварии. К нам поступают тревожные сигналы из Мюнхена. Но здесь они притаились и не высовывают носа из своего логова. Ты же знаешь — на прошлогодних выборах они собрали только два с половиной процента голосов. Потеряли влияние. Но вот в Баварии…

Она нахмурилась и покачала головой, будто не согласилась с собственными своими мыслями.

— А «Штальгельм»? — спросил я.

— Ну, это посерьезнее. Крепко сколоченная военизированная организация с прочными традициями трех К.

— Kirche, Küche, Kinder?[28] — улыбнулся я.

— Kaiser, Krieg, Kanonen[29], — отпарировала Грета. — Но кому сейчас нужен Гогенцоллерн? Разве что прусскому юнкерству… А с войной и пушками социал-демократические бонзы управляются не хуже штальгельмовцев. Так что, товарищ Даниэль, залп по мишени номер один. Понимаешь?

И тут Грета спохватилась:

— Вот так хозяйка! Битых два часа угощаю тебя политикой. Ты, должно быть, ужасно проголодался? Хочешь кофе?

Я отказался.

Она схватила телефонную трубку и вызвала Хорста. Когда он пришел, предложила:

— Завтра ты отведешь товарища Даниэля к Руди. Где и когда вы встретитесь?

— Ну, скажем, в шесть вечера, у главного входа в Силезский вокзал, — предложил Хорст. — Найдешь?

— Нет ничего проще.

— Значит, договорились!

— Сверьте ваши часы, — деловито предложила Грета. — И не вздумай пускаться в разные авантюры, а то доставишь кучу хлопот нашим ребятам.

— А если без охраны? — сказал я.

— Это уж не твоя забота, товарищ инструктор! Проводи его, Хорст.

Я пожал ее маленькую крепкую руку.

— До встречи, Даниэль, и Рот Фронт!

— Рот Фронт, Грета.

РУДИ «КИНДЕРБЮРО»

Я ужинал у «Францисканера». Мне там нравилось. Уютно, недорого и сытно. И хотя в тот вечер ресторан был переполнен, за моим столиком, поставленным как раз возле окна, второе место было свободно.

Дожидаясь заказанного блюда, я потягивал холодное пиво и старался расставить по полочкам памяти впечатления от встречи с Гретой Вильде. В том, что она, как говорится, огонь-девка и в случае нужды первой пойдет с винтовкой в руках на баррикаду, я нимало не сомневался. И все же разговор с ней меня как-то не удовлетворил. Всё шуточки да шуточки, а мне хотелось понять, какую ощутимую пользу революции могу принести я, находясь в Германии, и как берлинские товарищи представляют мое «вживание» в местные условия. Поступить куда-нибудь на работу? Но у меня же нет никакой другой профессии, кроме «комсомольской»… Скоро ли появится Конрад? Когда я познакомился с ним в Москве, Бленкле произвел на меня большое впечатление. Серьезный, умный, очень подкованный; недаром же в прошлом году его избрали депутатом рейхстага! Что-то он мне скажет?

В окно смотрела огромная луна, желтая, как этикетка на пивной бутылке. Смотрела этак снисходительно-равнодушно с высоты восьмиэтажного дома, над крышей которого она изволила задержаться. «Луна, как тебе не стыдно подмигивать так хитро», — мысленно продекламировал я невесть откуда пришедшую на память строку наивной песенки. Чертова луна, очевидно, догадывалась, что я думал сейчас о Маргарет и даже слышал ее голос: «Митья… Это место свободно?»

— Место рядом с вами свободно? — спросил высокий мужской голос.

Я невольно вздрогнул.

Передо мной стоял высокий молодой человек в черном костюме, с легким светлым пальто, перекинутым через руку.

— Прошу вас.

Он вежливо поблагодарил, повесил пальто на вешалку и, сев напротив, протянул руку к меню. Рука была узкая, выхоленная, с длинными пальцами.

Танцующей походкой, точно балансируя на проволоке, подошел обер-кельнер и, перегнувшись почти пополам, застыл в ожидании заказа.

— Есть «Мартель»?

— О, конечно!

— Тогда двойной «Мартель» и бутылку «Мозельвейна». Пусть только ее хорошенько заморозят. Полдюжины устриц и не чересчур прожаренное филе с шампиньонами.

Плешь кельнера подобострастно склонилась. Ведь это вам не бутылка пива со шницелем по-венски!

Ничего не скажешь, мой сосед — красивый парень! Удлиненное лицо, высокий чистый лоб, очень светлые, до прозрачности, серые глаза, опушённые длинными золотистыми ресницами, голубая жилка на левом виске. Видно, какой-то «фон»… И всё-таки в этом породистом лицо с прямым носом было что-то странное. Что же именно? Ага, крошечный, словно обрубленный, подбородок, и чуть кривившийся тонкогубый рот. Да, красивое, но неприятное лицо!

— Изрядная берлога, а кухня отличная, — сказал он, тщательно засовывая копчик салфетки за жесткий воротник рубашки.

И тут я увидел на лацкане его пиджака свастику. Черный зловещий паук мелькнул и скрылся за белой салфеткой. Ошибиться я не мог, и, следовательно, за столиком против меня сидел настоящий наци, первый наци, которого я видел в своей жизни. Мысли одна другой нелепее затолкались в мозгу. Встать и уйти? Или резануть «правду-матку» в эти холодные прозрачные глаза, высказать всё, что я думаю о фашизме и фашистах?.. Выдать себя?.. Фу ты черт, какая ерунда! Я же Даниэль Дегрен из Льежа, и мне наплевать на «грязную политику». Ну что ж, вести себя с ним, как Даниэль Дегрен?..

На всякий случай я оглянулся, ведь, может, за одним из столиков сидят мои незаметные «ангелы-хранители», те самые парни в юнгштурмовках, которые предотвратили дурацкое побоище в «Уютном уголке». Нет, не видно! Один на один… Над пропастью, как Шерлок Холмс и профессор Мориарти…

Тем временем нацисту принесли коньяк, вино в серебряном ведерке и устрицы, а мне — шницель по-венски.

Отхлебнув глоточек коньяка из плоскодонной рюмки и пробормотав «неплохо», он прямо обратился ко мне:

— Ваше пиво, как и всякое подчеркнутое выражение добродетели, наводит на меня уныние. Не перейти ли вам, камрад, на коньяк?

— Вы принципиальный противник пива или только добродетели? — спросил я.

— Добродетель — старая шлюха, укравшая фату невесты. Что касается пива, то оно хорошо только в жаркую погоду. Вы не согласны?

— Нет, я люблю пиво, — возразил я.

— Ага, последователь традиционной немецкой кухни: свиная отбивная с пивом. Хотя, мне сдается, что вы иностранец?

— Да, бельгиец.

— О! И вы впервые в Берлине? Тогда разрешите осведомиться, как вам нравится столица хаоса и бессилия? Впрочем, может быть, вы предпочитаете говорить на родном языке? Я прилично знаю французский.

И он заговорил по-французски. Почти так же плохо, как портье моего отеля.

— Сегодня меня грызет тоска. Angoisse, кажется, я еще не забыл. Я ничего не сделал полезного. Понимаете — отсутствие направленного… Как это? Action… Простите, но у меня уже полон рот вашего «эр»…

— А вы говорите по-немецки. Мне необходима практика.

— Благодарю. — Он тронул мизинцем кончик младенчески розового языка, будто проверяя его целость. — Конечно, ваш немецкий нуждается в отшлифовке. Но позвольте предложить вам бокал этого винца…

Фашист угощает меня вином. Вот так ситуация!

— Прозит, камрад! — улыбается он, наливая бокалы. — Я еще не был в вашей стране, хотя отец много рассказывал об архитектурном великолепии Реймского собора.

— Который разрушила ваша артиллерия. Ваш отец участвовал в войне?

— Да, он черный гусар. Война есть война, камрад, и снаряды не меняют траектории, когда на их пути вырастают памятники зодчества. Вы, конечно, последователь доктрин господина Вандервельде?

— Отец говорил мне: сперва встань на ноги и только тогда выбирай привязанности. Меня не интересует политика, мсье.

— Я старше вас и почти уже не прислушиваюсь к советам моего старика. Он консервативен, как и все, родившиеся в прошлом, буколическом веке. Но как вы находите вино?

Вино было чуть горьковатое и страшно холодное.

— Отличное вино!

— Я рад, что оно вам понравилось. Прозит, камрад!

Мы подняли бокалы.

— Меня зовут Герхард.

— А меня Даниэль…

— Вас, Даниэль, никогда не мучит сознание, что вы родились слишком рано или слишком поздно?

— Я как-то не думал об этом.

Герхард ловко вскрыл устрицу и, брызнув на нее лимоном, жадно проглотил.

— Вы студент, Даниэль?

— Кончаю коммерческий факультет. Таково желание отца.

— Ваш отец?..

— У него небольшая фабрика кружев.

— И он, естественно, хочет передать бразды правления своему сыну?

Я молча пожал плечами. Что он прицепился ко мне, как репейник к собачьему хвосту?

— Вас раздражает моя болтливость? Я много выпил сегодня. И знаете, хочется поговорить по душам. Ведь сосед по купе — самый приемлемый объект для исповеди. А вы — мой случайный сосед по столику. Это одно и то же.

Он проглотил еще одну устрицу и, как бы набравшись сил, продолжал:

— Вот вам всё, по-видимому, ясно. Вы получите коммерческое образование, папа передаст вам предприятие, и вы всю жизнь будете распутывать ваши льежские кружева. И денег у вас будет предостаточно для маленьких прихотей и скромных удовольствий. А я… Родители наградили меня слабой грудью, Даниэль, и военная карьера мне улыбнулась. Я кончил Кёнигсбергский университет по математическому факультету со степенью магистра. Зачем? Почему? Уж не прикажете ли облачиться в голубой сюртук профессора гимназии и обучать великовозрастных балбесов интегрированию! От нечего делать я стал заниматься философией и обнаружил родство душ моей и Эдуарда Гартмана. Вы знакомы с его учением? Впрочем, вам, будущему фабриканту, больше к лицу модный ныне прагматизм. А Гартман — субъект мрачный, и юным здоровякам вряд ли придется по вкусу его категорическое требование отказаться от всякого счастья — земного и небесного!.. Вам не наскучила моя болтовня? Давайте разопьем еще бутылочку «Мозельвейна»… — И, не дожидаясь моего согласия, властным жестом подозвал официанта: — Еще одну. Но только не превращайте ее в лед… Лед! — Он неожиданно залился высоким смехом. — Лед! Он пришел мне на помощь. Вижу, вы недоумеваете, Даниэль… Или вам кажется, что я пьян? Уверяю вас, я достаточно крепко держусь в седле. Так о чем же это я?.. Да, весьма вероятно, что под влиянием Гартмана я в один прекрасный день взял бы старый отцовский парабеллум и пустил себе пулю в висок. Но тут, — он на мгновение задержал дыхание и сказал тихо, почти шепотом: — тут мне удалось познать великую взаимосвязь льда и огня, льда и огня!

«Всё же ты здо́рово накачался, голубчик, хоть и уверяешь, что крепко сидишь в седле, — подумал я. — Ладно, послушаем еще немного».

— Друзья познакомили меня с работами величайшего ученого нашего времени. Я с восторженным трепетом произношу его имя. Ганс Гербигер — гениальный познаватель Вселенной. Вы коммерсант, Даниэль, — на этот раз он уже не заглушал презрительной интонации, когда упоминал о якобы моем жизненном призвании, — и вряд ли разбираетесь в астрономии… если она не на уровне романов Фламмариона!

— Нет, почему же… Мы проходили курс, — пробормотал я.

Герхард еще более искривил свои змеевидные губы:

— Я его тоже проходил, и это ни черта не сто́ит! Вы не обижайтесь, Даниэль, я вынужден говорить о гипотезе Гербигера максимально популярно, иначе вы просто ничего не поймете. Но прежде всего я хочу сказать, что все наши прославленные ученые мужи — Планк с его квантам действия, этот пархатый Эйнштейн, мессия международного еврейства, — не сто́ят и выеденного яйца по сравнению с Гербигером: они ткут Вселенную из множества элементарных частиц, которые всего лишь игра больного воображения. Мир, Даниэль, гармоничен и прост, и это доказал Ганс Гербигер, нашедший две составные: лед и огонь.

Трио музыкантов — пианист, скрипач и виолончелист, выпив по рюмочке шнапса, поднесенного ресторанными меломанами, заиграли тягучее танго. Тотчас же погасли люстры, настольные лампы, и зал окутал таинственный полумрак — зажглись бра под голубыми колпаками.

На наш столик падал лимонный свет луны, почти лежавшей на черной крыше здания напротив.

— Вы видите луну, Даниэль?

— Ее трудно не заметить.

— Э-э… Я неудачно выразился. Наступит время, и она рухнет на землю так же, как и три ее предшественницы. Колоссальный ком льда! И навстречу, из разверзнутых недр Земли, рванется океан огня. Чудовищный катаклизм! Гибель и обновление мира…

«Да он не только фашист, но и самый явный псих», — тревожно подумал я. В синей полутьме, в близком соседстве с ненормальным магистром я чувствовал себя не в своей тарелке. И, как вчера с разъяренным безработным, я постарался быть уступчивым и мягким:

— Ну и упадет… Падают же на землю всякие там болиды и метеоры. И если катастрофа произойдет через миллион лет…

— А почему не через десятилетие, не через год, не завтра? Только один человек на свете знает точно, когда это произойдет, — Ганс Гербигер! Но он не посвятил в тайну даже самого фюрера.

— Кого, кого? — переспросил я.

Герхард порывисто вскочил, вытянулся в струнку и по-фельдфебельски гаркнул:

— Адольф Гитлер! Наш фюрер. Хайль Гитлер! — И выбросил правую руку с раскрытой ладонью.

Ну, начинается цирк! А Грета утверждала, что они здесь и носа не высовывают. Я был готов к чему угодно, но… ничего не произошло. Всё так же рыдала скрипка, и в тон ей гудела виолончель, вспыхивали на мгновение и тухли бра на стенах, шелестели подошвы кельнеров и танцующих. Только какой-то господин с гофрированным затылком бросил, скорее печально, нежели возмущенно: «Молодежь совершенно разучилась пить», — и пригубил бокал с пивом.

Герхард сел и доверительно сообщил мне, что знаменитый астроном Гербигер — по происхождению австриец, так же как и сам фюрер. И фюрер его чрезвычайно почитает и безусловно верит в гипотезу льда и огня, ибо чистокровные арийцы, ну не все, конечно, а только избранные, — потомки Гигантов.

— Каких еще гигантов, Герхард? Что вы говорите?

— Сверхлюдей, мой птенчик, полубогов, о которых Ницше мот только мечтать.

И он поведал мне поистине удивительные вещи.

Лу́ны, — а их, оказывается, было несколько штук, — имели свойство валиться на Землю. И всякий раз, когда, преодолев всемирное тяготение, очередная Луна оказывалась в опасной близости от нашей планеты, в результате воздействия каких-то там токов и лучей начинался процесс мутации и погибающее человечество высиживало страусовое яйцо — малочисленное племя Гигантов, становившихся на время владыками мира. И, видно, Луна подчинялась их воле, ибо, трахнувшись на Землю, сохраняла Гигантов на развод. Где они скрывались и как себя чувствовали, когда лед входил в соприкосновение с огнем, Герхард не знал. Но вот фюреру — по-видимому, единственному из всех человеков — удалось как-то вступить в контакт с Гигантами, и он, так сказать, поднялся почти на один уровень с ними. Именно Гиганты подсказывают фюреру правильное решение всех мировых вопросов. И так как человечество уже дошло до самого пика деградации и вырождения, ждать наступления очередного лунопадения, очевидно, уже недолго. А раз так, то следует хорошенько подготовиться к встрече с Гигантами, которые возродятся, как феникс из пепла, и эта подготовка — очистка планеты от человеческого дерьма, от всяких там евреев, цыган, негров и славян — грандиознейшая задача, которую должны осуществить национал-социалисты, и он — Герхард фон Люцце — в их числе.

— Понимаешь теперь, дружище, каковы масштабы нашей исторической миссии? — переходя на «ты», воскликнул Герхард. — Ты мне понравился, Даниэль, и я сочту за… постой… как же это на вашей тарабарщине… — Он хмурился и мотал головой, как заупрямившийся мул. — А-а! L’honneur… Постой! Cela vous fait honneur… То есть сочту за честь рекомендовать тебя в нашу партию. Ты славный парень, хотя и запутался в своих кружевах… Логге — бог огня, и ты, может быть… Я дам тебе свою визитную карточку и заставлю прочесть труды доктора Гербигера… Обер, обер! Вы оглохли от этого дурацкого пиликанья?.. Счет!!!

Три двойных «Мартеля» сделали свое дело. Он был тяжело, безнадежно пьян. С трудом расплатился, не забыл бросить мне визитную карточку и, весь какой-то стеклянный и неестественно прямой, зашагал, не сгибая колен.

Обер снял с вешалки его пальто, догнал и нежно взял под локоть.

Уф! Пронесло… Итак, Герхард фон Люцце, очарованный моим черепом, готов рекомендовать меня в партию национал-социалистов. Вот так история! Я ни капельки не опьянел, выпив несколько бокалов легкого белого вина, но голова ужасно болела. Череп просто распирало от бредовой белиберды, которой меня весь вечер пичкал нацистский молодчик.

Я расплатился и вышел на улицу. Вечер был теплым и ясным, и я рассчитывал, что успею добраться до своей постели и заснуть прежде, нежели луна обрушится на голову человечества.

Утром я проснулся с ощущением, что вчерашний день не прошел для меня даром. Я имел возможность в упор рассмотреть настоящего врага. Не какое-нибудь абстрактное понятие — строчки из резолюции: «неослабное внимание надо обратить на подозрительную возню так называемых левых социал-демократов» или что-нибудь в этом роде, — нет, я видел вчера врага во плоти и крови, с прозрачно-серыми глазами и тонкими, презрительно кривящимися губами. Он одержим идеей, пусть нелепой, даже просто бредовой, но за нее он мог, вероятно, даже убить. Не знаю уж почему, но, понимая умом, что главную опасность в Германии несет в себе партия Каутского, Гильфердинга и Мюллера, я неотступно думал о коричневых. И вот — Герхард фон Люцце, вставший передо мной во весь рост. Конечно, он налакался как свинья, но не потерял способности четко излагать свои взгляды. Его одержимость, его вера в своего фюрера и в историческую миссию избранных тревожила и настораживала. Что я о них, собственно, знал? Взбесившиеся мелкие буржуа, получившие лакомую приманку независимости от монополистического капитала. Люмпены и бродяги, которым обещана сытая и пьяная жизнь. Мясники и унтер-офицеры в отставке, жаждущие расправиться с «внутренним врагом» — евреями и коммунистами… А тут, изволите ли видеть, целая декларация: астрономические прогнозы доктора Гербигера, лед и пламя, предполагаемая встреча с Гигантами, очистка планеты от человеческого мусора и всё такое прочее. Обязательно расскажу об этой встрече Конраду Бленкле. Может быть, этот фон Люцце — какая-то важная шишка.

Портье я сказал, что подыскал себе хорошенькую квартиру и что сегодня придет посыльный и заберет мой багаж. Расплатился за номер, портье тщательно пересчитал рейхсмарки и пфенниги и прокаркал по-французски пожелание весело и с пользой провести время в Берлине. Так что расстались мы с ним совсем по-приятельски.

Внутренне гордясь своими «отличными» знаниями города, я самостоятельно, без расспросов, добрался до Силезского вокзала и с облегчением обнаружил, что Хорст уже на месте.

— Держим путь к папаше Брауну, — весело сказал он.

— Какой еще Браун? Ты же должен отвести меня к Руди.

— Руди сейчас у папаши Брауна, а Браун — шеф нашего клуба на Фридрихсгайне. В общем, сам всё увидишь. Тут ходу несколько минут.

Мы вышли на Лангештрассе, прошли два квартала и остановились перед пивной с кокетливым названием «Цветущая фиалка».

— Вот и клуб, — подмигнул мне Хорст. — Но подожди минуту. — Он достал из внутреннего кармана своей брезентовой куртки небольшой конверт и протянул мне, — Получай. Ты будешь жить у Шталя, как договорились. Но Руди не слишком богат. Вот твоя зарплата за апрель. Теперь идем.

Пивная как пивная. Под низким сводчатым потолком дымно, накурено. Много народа. Глухо постукивают тяжелые кружки. Шипит желтая пенистая струя. Над стойкой на почерневших от времени полках старинные глиняные и фарфоровые кружки с крышками и без оных. Со стены ветвятся непременные оленьи рога. Папаша Браун, — наверное это он, с нежданно смоляной, будто приклеенной, бородкой, — ловко наполняет кружки, гремит медяками, перебрасывается шутками с посетителями. На нас — ноль внимания. Нечего сказать, хорошенький клубик!

— А где же Руди?

— Идем, идем…

Мы проходим через всю комнату, попадаем в другую, полутемную, где громоздятся здоровущие бочки и в нос еще сильнее бьет хмелем и кислотой, Хорст толкает узкую дверь, и… я попадаю на сбор пионерского отряда. Вот уж чего не ожидал! Всё как полагается. Человек пятнадцать ребят в красных галстуках окружили невысокого стройного юношу, тоже в небрежно повязанном красном платке. Но лишь только скрипнула дверь, карие, голубые, серые и черные глаза с любопытством и ожиданием впиваются в меня и Хорста. И тут я не выдерживаю. Рука сама взлетает над головой, и я бодро гаркаю:

— Seid bereit![30]

— Allzeit bereit![31] — вскакивая со скамеек, довольно дружно кричат в ответ пионеры.

Ну что за дубина… Увидел своих любимых пионерчиков в забыл о конспирации.

Хорст прямо давится от хохота:

— Грета знала, с кем тебя свести!

Подходит вожатый. Тонкое подвижное лицо. Добрая улыбка. Зеленовато-карие глаза весело поблескивают.

— Здравствуй, Даниэль. Я Руди «Киндербюро».

Мы стискиваем друг другу руки. Ого! У Руди железное пожатие.

— Ты тут посиди немного. Я проведу сбор группы и буду в полном твоем распоряжении.

— Ну а я вам больше не нужен, — вмешивается Хорст. — Вы отлично договоритесь.

— А как ты думаешь! Так устраивайся, Даниэль, и не скучай… Или, может, хочешь пойти туда и пропустить кружечку пива?

— Нет, я лучше посижу здесь.

И всё же это — клуб. Квадратная светлая комната. На стенах вместо полок с расписными пузатыми кружками три портрета: Ленина, Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Рамки портретов старательно украшены красным шелком. Столы сдвинуты к стенам, так что в центре комнаты свободная площадка.

— Так что же всё-таки у вас произошло? — спрашивает Руди. — Говори ты, Эрвин.

— Это становится просто невыносимым, Руди, — говорит аккуратный черноволосый мальчуган. — Бегемот вчера так обработал руки Михелю-коротышке, что они распухли и он даже пальцами не может шевелить. Бегемоту, понимаешь, взбрело в голову, будто Михель плевал на сапог Руперту.

— А, быть может, он действительно плевал? — задумчиво осведомляется Руди.

— Чепуха какая! Просто у коротышки болел зуб, и ты же знаешь нашего Бегемота. Он орудует железной линейкой.

— Эрвину тоже досталось. По голове! — вмешивается остроносый мальчишка в таких же, как у Греты Вильде, очках.

— А тебе за что?

Эрвин пренебрежительно махнул рукой:

— Совсем не больно! Он хотел стукнуть меня по макушке, но линейка скользнула, и удар пришелся по плечу. Только и всего.

— Господин Ридель тоже дерется. Он выкручивает уши, а потом еще ябедничает Бегемоту. Так что получается двойная трепка.

— Ну и что вы предлагаете?

— Мы ничего не можем предложить, Руди, — разводит руками Эрвин. — Но только, понимаешь, только мы не хотим больше терпеть.

— Но вы же спартаковцы! Ищите выход.

Девочка постарше, с явным ужасом слушавшая рассказ Эрвина (в их гимназии учителя, наверное, только шипят и ставят черную отметку за поведение), вносит предложение:

— Если бы ты, Руди, пошел в их школу и сам поговорил с учителем!

— Ох какая ты смешная! — восклицает Эрвин. — Та́к они и послушаются Руди. Держи карман!

— Выкрасть и куда-нибудь забросить линейку Бегемота! — вдохновенно предлагает кто-то из ребят.

— Он возьмет другую, потяжелее… Что мы выиграем?

— Тогда надо обратиться в совет родителей. Пусть Руди выступит и расскажет им всё как есть.

Эрвин чешет затылок:

— Мой папа поклялся сделать из меня человека! И ремень у него — ого какой! Как бы не было хуже!

— И это всё, что вы можете придумать? — недовольно спрашивает Руди.

— Ну скажи сам! Ведь ты уже что-то придумал!

— Постойте. Ка́к поступают рабочие, если на их предприятии хозяин и его администраторы начинают наступать на ноги?

— Забастовка! Забастовка! — завопили ребята.

— Правильно, Руди!

— Мы тоже объявим забастовку.

— Сговоримся и не пойдем в школу…

— Внимание! — строго прикрикнул Руди. — Давайте говорить серьезно: вы не пойдете в школу, ну день, два… А дальше? Чего вы этим добьетесь?

И опять унылое молчание. Ребята переглядывались, пожимали плечами.

— Забастовка — всегда крайняя мера. К ней надо хорошенько подготовиться.

Все смотрят на Руди, как на волшебника.

— Но ведь есть… «Роте Фане», в которую рабочие могут написать о безобразиях, творящихся у них на заводе, — продолжает он.

— Ага! Мы напишем про Бегемота в «Троммель»[32] и карикатуру на него нарисуем… Я первый это придумал, я, я, я! — закричал остроносенький пионер, вскочил со скамейки и завертелся волчком.

— Решено. Это сделаешь ты, Пауль.

— Но я не умею писать статьи… Уж лучше Эрвин, — испуганно пискнул Пауль.

— Работы хватит всем! Кроме корреспонденции в «Троммель» я предлагаю выпускать собственную школьную газету.

— Такую же, как ту, что мы делаем для дяди Брауна?

— Думаю, что стенная газета не подойдет, — возразил Руди. — Ее просто сорвет тот же Бегемот. Маленький листочек из тонкой бумаги в сотне экземпляров. Что вы на это скажете, ребята?

Тут же была выбрана редколлегия и распределены обязанности. Газету решили назвать совсем просто: «Андреасшуле» — по названию школы. Против этого названия возражал один Пауль. Он полагал, что газета должна носить таинственное и устрашающее название «Красная рука».

После этого сбор группы пошел по привычному руслу. Пионеры выстроились в центре комнаты и проделали комплекс гимнастических упражнений по доктору Мюллеру. Руди, как видно, был отличным спортсменом. Его движениям, отточенным и изящным, мог бы позавидовать первоклассный гимнаст.

Я сидел как на иголках. Хотелось нырнуть в гущу этих великолепных ребят и пустить с ними хорошую, пионерскую ракету: «Бум, пионер! Бум, пионер! Бум, пионер!» Хотелось рассказать им, что в Советской стране нет и не может быть учителей-палочников, что стенные газеты, выпускаемые пионерскими форпостами, являются гордостью и украшением школы.

Да и ребятам, видно, не терпелось узнать, что за дядя в буржуйской фетровой шляпе явился к ним на сбор. Но они только исподволь метали в мою сторону острые, как стрелы, любопытные взгляды. Наверное, привыкли не спрашивать ничего лишнего и не совать носа куда не следует. Как-никак — капиталистическая страна.

Руди сделал короткую информацию о текущем моменте. Приближался праздник Первого мая, и, значит, хлопот у пионеров полон рот. Он явно торопился и всё чаще посматривал на часы.

— Теперь споем, — скомандовал он наконец. — Пионерский гимн.

Werft Pioniere, Brand in die Nächte!

Wir sind die Erben der Arbeiterrechte…[33]

У меня холодок побежал по спине, и я чуть не заревел, честное слово! И не было больше за окнами чужого огромного города, — костер пылал на берегу Оки, трещали сухие сосновые ветки, а черные прямые сосны, стоявшие вокруг, там и здесь вспыхивали румянцем. В темной, как небо, водной глади пламенел второй костер и гасил разбросанные кругом зеленые пятнышки звезд.

Отсалютовав Руди и мне, ребята ушли. Никто из них не снял с себя и не засунул в карман красный галстук.

— Прости, пожалуйста, но я должен был провести сбор, — сказал Руди. — У нас очень плохо с помещением. Тут проводятся и партийные собрания и комсомольские… Ну и красные фронтовики тоже здесь собираются. Так что расписан каждый час.

— Замечательные у тебя ребята!

Он вспыхнул от удовольствия, точно я похвалил его невесту.

— Однако пойдем. Я ведь живу почти за городом.

На эсбане минут за двадцать мы добираемся до Карлхорста.

Не слишком широкие прямые улицы. Газовые фонари. Дома, похожие друг на друга, увиты нежным плющом и диким виноградом. На улицах почти нет народа, хотя время не позднее — девятый час.

Останавливаемся перед узким фасадом четырехэтажного дома.

— Здесь.

— Ты живешь один?

— Нет, с родителями. И еще со старшей сестрой. Но у меня своя комната.

— Слушай-ка, а это удобно? Как-никак посторонний человек, и так внезапно…

— Не беспокойся, Даниэль. Все подготовлены.

Он открыл французским ключом входную дверь, и мы поднялись по лестнице.

— О, да ты роскошно устроился! — воскликнул я, когда мои полуботинки утонули в упругом ворсе большущего ковра, покрывавшего весь пол площадки.

Руди ухмыльнулся.

— Сейчас увидишь, — загадочно пообещал он и, минуя высокие белые двери с медными ручками и медными же дощечками с фамилиями владельцев квартир, потащил меня в самую глубь, где тоже была дверь, только поменьше и без модной дощечки. Впрочем, на кусочке картона каллиграфическим почерком было выведено: «Господин Фриц Шталь, портной».

— Моя работа, — признался Руди. — Я же по специальности график.

Прежде чем он успел достать ключ, дверь распахнулась и нам навстречу выглянуло улыбающееся девичье лицо.

— Наконец-то! Здравствуй, дорогой кузен.

— Моя сестра — Ани. Это — Даниэль.

— Идите же скорей. Мы ждем вас к ужину.

В передней нас встретили родители Руди. Худенькая пожилая женщина с такими же, как у него, острыми зеленоватыми глазами и невысокий усач в свободной домашней куртке.

— Мы вам очень рады, Даниэль, — сказала фрау Шталь. — Чувствуйте себя как в родном доме.

— А твой чемодан уже принесли, — сказала Ани. — Он в вашей комнате.

Пока мы мылись, Руди сообщил, что его отец — социал-демократ с 1910 года и что Ани — активистка Социалистического союза молодежи.

— Никак не перетащу их к нам, — несколько виновато признался Руди, растирая шею и грудь мохнатым полотенцем. — И тут, по-моему, дело не в убеждениях, а в консервативности мышления. Это вообще характерно для немцев. Если уж мы десять лет носим котелок, то перейти на мягкую шляпу — целое событие!

Нас ждал сытный ужин. Острая тюрингская колбаса, мягкий гарцевский сыр, смалец, творог, тяжелые фаянсовые чашки с кофе.

Отец Руди закурил трубку и стал жаловаться, что после войны портняжное мастерство переживает упадок. Вот он — высококвалифицированный мастер, а должен восемь часов в день ворочать десятикилограммовым утюгом. А силы уже не те, да и война оставила по себе память. Окопы — это ревматизм. Он протянул свои руки с искривленными, распухшими в суставах пальцами. Но он не теряет надежды, что всё в конце концов наладится. Вот если бы коммунисты не проявляли такой непримиримости, можно было бы добиться полного единства действий двух рабочих партий Германии и заставить капиталистов пойти на значительные уступки.

— Ты повторяешь передовые «Форвертса»[34], папа, — горячо возразил Руди. — Мюллер и Гильфердинг скорее найдут общий язык с Людендорфом, нежели с Тельманом.

Шталь-старший невесело вздохнул и стал сосредоточенно ковырять проволокой в большой фарфоровой трубке, которая сипела, хлюпала и никак не хотела разгореться.

— И в вашей партии, само собой разумеется, есть неглупые люди… Тот же Тальгеймер. Он-то прекрасно понимает, что социал-демократы не враги рабочих… Но вы не хотите его слушать. Вам подавай всё сразу. Вам запутал голову этот Тельман.

— Ах, папа, тебе пора понять, что бебелевская идиллия в вашей партии давно окончилась. И никакой Тальгеймер не заставит нас теперь видеть в социал-реформистах революционеров. Что же касается Бебеля…

— Не смей произносить это великое имя! — Отец Руди стукнул по столу трубкой.

— Фриц, ради бога, успокойся. Руди, неужели ты не можешь оставить отца в покое?

— Ты впервые в Берлине, кузен? Понравился ли он тебе? — быстро спросила Ани.

— Он представляется мне несколько мрачноватым. Но ведь за пять дней мало что можно узнать.

— Там есть бутылка пива, мать. Предложи гостю. А я, пожалуй, пойду прилечь. Спокойной ночи, Даниэль.

И старший Шталь, так и не раскурив свою большую фарфоровую трубку, вышел, приветливо кивнув мне головой. Фрау Шталь вышла вслед за мужем.

Мы остались втроем, и Ани тотчас же набросилась на брата:

— Вот она, ваша сектантская нетерпимость! Неужели ты не можешь говорить с отцом в другом тоне!

— Ах, да при чем здесь тон! Мы просто расходимся во взглядах и с отцом и с тобой… Ты хочешь пива, Даниэль?

— Слушайте, дорогие мои кузен и кузина, — сказал я, — давайте поговорим о чем-нибудь другом. А то мне надо или провалиться сквозь землю, или отправляться обратно в «Баварию».

— Вот еще глупости! — возмутилась Ани. — Мы ругаемся каждый вечер, когда собираемся вместе. Так что привыкай, дорогой кузен! Хочешь пива?

— Я не хочу пива… но, ради аллаха, как это получилось, что Даниэль Дегрен из Льежа стал кузеном брата и сестры Шталь?

— Да очень просто, — рассмеялся Руди. — Всё это придумала мама, когда я сказал, что ты будешь жить у нас. У нее, видишь ли, и в самом деле была какая-то дальняя родственница в Бельгии. По материнской линии. Так почему бы ей не жить в Льеже и не иметь сына по имени Даниэль!

— Эх вы, желторотые конспираторы! — сказала Ани. Она на три года старше Руди и чуть-чуть важничает.

— Ну если ты не хочешь пива, то пойдем спать, — предложил Руди.

Я с энтузиазмом принял его предложение и пожелал спокойной ночи своей новоявленной хорошенькой кузине.

У Руди была маленькая, но уютная комнатка. Полка с книгами, небольшой стол, кровать. Под кроватью лежали гантели. Для меня была поставлена раскладушка, застланная белоснежными простынями. На стене портрет Карла Либкнехта, баскетбольный мяч в сетке и еще какая-то фотография в рамке, затейливо выпиленной из фанеры.

— Устраивайся. Вот твой чемодан. Если хочешь почитать, поставь эту лампу на полочку.

Руди разделся, остался в трусах и майке. Под кожей, покрытой первым легким загаром, скользили эластичные мышцы.

— Ты спортсмен?

— Играю в баскетбол и немного занимаюсь гимнастикой. А ты?

— Был боксером.

— Ого! Но почему был, а не есть?

— Не всем нравилось, что этот вид спорта оставляет метины на физиономии. Пришлось прекратить.

Руди сел на кровать и ткнул подбородок в колени:

— Ты присутствовал при очередном семейном конфликте, и мне бы хотелось… В общем, отца после войны будто подменили. Он был активным социал-демократом и молился на Августа Бебеля. А вернулся с войны смертельно перепуганным человеком. Точно смерть, с которой он там встречался, пригнула его к земле. Правда, он еще пробовал вмешиваться в наше воспитание. Запретил матери посылать меня и сестру на детские богослужения и говорил, что бог — плохой спутник в жизни пролетария. Да… Но что-то в нем оборвалось. И хотя формально он в партии остался, политика перестала его интересовать. Подняться хотя бы на одну ступеньку вверх — вот что занимало его воображение. У нас, знаешь ли, называют мелких интеллигентов «пролетариями со стоячими воротничками». Зарабатывают они куда хуже квалифицированных рабочих, а фанаберии хоть отбавляй. Пустое брюхо прикрывают крахмальным пластроном! Вот и отца потянуло к этой категории людей, и он настоял на переезде сюда, в Карлхорст, чтобы не общаться с бедняками. А сам? Квалифицированный портной, а устроиться так и не смог. Стал гладильщиком. Соседи, те, что живут за высокими белыми дверями, едва кивают головой, когда встречаются с… господином Шталем. Зато дядюшка Янке, скорняк, — не компания для отца…

Он грустно замолчал.

Я закурил сигарету и подошел к окну. В открытую форточку легкий ветерок гнал пахучий ночной воздух. В Карлхорсте дышалось легко и свободно, не то что в центре города.

— А тут еще я не оправдал отцовских надежд. Где-то в глубине души он понимает, что стоячий воротничок уже не для него. Но меня мечтает увидеть в крахмале и котелке… Между прочим, сигареты не самое лучшее для тренировки боксера!

— Так я уже не боксер, а только бывший.

— Да это так, к слову… Когда я кончил школу и устроился учеником на предприятие Эмиля Фридемана — это такая полиграфическая фабрика в Кройцберге, — отец был страшно доволен: «Станешь графиком или ретушером! Всегда хватит на бутерброд с колбасой». Ну, ладно! Я каждый день вскакивал чуть свет и целый час добирался на дампфбане[35] до центра. А там от Алекса еще добрых двадцать минут на своих двоих. И работа, скажу тебе, не из приятных. Таскал на себе огромные бутылки с кислотой. Бегал за молоком для хозяйки, убирал помещение, топил печи, выполнял обязанности курьера. И всё же находил время учиться ретушерству. В общем, десятичасовой рабочий день, да прикинь три часа на поездки. Не так-то это легко! А если добавить и общественную работу, то на сон оставалось не более пяти часов. Ани потащила меня за собой в Социалистический союз, но, скажу тебе по правде, мне было не до хоровых песен и танцев, которыми они увлекались. В четырнадцать лет я уже на собственной шкуре знал, что такое эксплуатация. Вступил в профсоюз, а это, Даниэль, путь борьбы, совершенно конкретной и беспощадной. Кто кого! Скрутит ли нас в бараний рог господин Фридеман, или же мы хорошенько хватим его по жирному брюху. В общем, ушел я из Социалистического союза, и Ани до сих пор не может мне этого простить. Но самое-то главное впереди! Я стал квалифицированным ретушером, и Фридеман вынужден был платить мне сорок две марки в неделю. Немалые деньги, Даниэль, и отец просто помолодел от гордости за своего сына. Ведь мой заработок был выше, чем у него! Он сам сшил мне из дорогого английского материала парадный черный костюм: «Ты теперь крепко встал на ноги, сынок!» Как бы не так!

Руди опять замолчал, взбил длинную плоскую подушку и, неслышно ступая босыми ногами, подошел ко мне:

— Не деликатничай, Даниэль. Если хочешь спать, скажи прямо. Я совсем заговорил тебя.

— Должен же я знать жизнь своего кузена! А спать мне совсем не хочется.

— Тогда подожди, мы всё же хлебнем с тобой пива.

На цыпочках он вышел из комнаты и притащил бутылку пива и высокие стаканы.

Мы сели плечо к плечу на его кровать, и Руди разлил темный, как нефть, напиток по стаканам:

— Черное баварское… Отец его любит. Прозит, Даниэль!

«Прозит, Даниэль!» В моих ушах всё еще звучал высокий, чуть в нос, голос Герхарда фон Люцце. Он ведь тоже избрал меня в качестве исповедника.

— Отец был уверен, что в свободные часы я торчу у «друзей природы». А я к тому времени уже руководил территориальной комсомольской организацией Карлхорста. Да и Бруно Кюн захватил меня в свои лапы. Мне поручили руководство юными спартаковцами всего большого Лихтенберга. «Я не умею работать с детьми», — плакался я. Но Бруно… Ты еще его не знаешь! Он сказал: «А ты думаешь, что я уже с пеленок был пионерлейтером? Коммунист должен уметь всё». В общем, он меня «обработал», и я из Руди просто превратился в Руди «Киндербюро».

Он усмехнулся, но горечи в его усмешке я что-то не заметил. Скорее всего, ему было приятно носить такую своеобразную кличку.

— Так вот, я жил двумя жизнями. Осенью двадцать седьмого, как я уже тебе говорил, я стал полноправным ретушером на предприятии Фридемана и почти одновременно, в сентябре, во время празднования МЮДа[36], я получил партийный билет из рук самого Вильгельма Пика. На Экзерцирплац, где когда-то муштровали кайзеровских солдат, пришли комсомольцы и юные спартаковцы. Пик поздравил меня и крепко пожал руку. Мои ребятишки прыгали, как сумасшедшие, и орали: «Руди, хох! Руди, хох!» Даже порывались качать по русскому обычаю. А я… я чувствовал себя, как альпинист, поднявшийся на самую высокую гору… Ну и, конечно, очень быстро благополучию нашего дома пришел конец. Я ушел от Фридемана и скоро должен был продать черный парадный костюм.

До́ма… до́ма все молчали: отец, мать, Ани… Какой-то молчаливый ад! Я приходил только ночевать, да и то не каждый день. Ну а ел что придется.

— Постой-ка, Руди, — сказал я. — Вот, передай это твоей матери.

Я вытащил из пиджака конверт с деньгами, который получил от Хорста, и протянул его Руди.

Комнату освещало лишь слабое сияние заходящей луны, но я знал, что в этот момент лицо Руди вспыхнуло как пламя.

— Деньги! Зачем это? — спросил он, резко отстранив мою руку с конвертом.

— Что же ты думаешь, я сяду на шею твоим родителям?

— Ты плохо меня понял. Отец никогда не попрекал меня куском хлеба.

— Ты — это ты, а я всего лишь твой фальшивый кузен, — попытался пошутить я.

— Смотри! — воскликнул Руди.

Он перебежал комнату, на ходу повернул выключатель и, сорвав со стены фотографию в выпиленной из фанеры рамке, протянул мне.

Из одного овала на меня смотрел Руди Шталь, из другого какой-то незнакомый парень в гимнастерке и тоже в пионерском платке.

— Кто это?

— Читай.

Под фотографией тушью очень старательно было выведено по-немецки:

«Руди Шталю от Ильи Деглина. 9/IX 1928 г., Москва».

— Это Ильюшка… Пионервожатый Бауманского района… Я жил у него дома. Понимаешь, ел его хлеб и этот самый борщ, который варила его мать. И поверь, их бюджет был весьма скромен.

— Так ты был в Москве! — воскликнул я.

— А как же. И в Москве, и в Артеке.

— Как же так получилось, что я тебя не видел?..

— А я тебя видел… Ты был тогда с Зориным и Визнером.

— С Эрнстом! — поправил я.

— Эрнст — это и есть Визнер. А ты — Дмитрий Муромцев. Митя из Международного киндербюро.

— Фу ты черт! И ты даже не намекнул…

— Конспирация! — весело сказал Руди и, не вытерпев, громко расхохотался.

Я бросился на него. Мы схватились, и, хотя он был гибкий как угорь, я поймал его на «тур де бра» и швырнул на кровать.

— Ну и здоров же ты, кузен Дегрен! — приговаривал он, пытаясь вывернуться из моих объятий.

— Шалишь, шалишь, брат! Не выйдет! — пыхтел я, норовя взять его «полунельсоном».

В эту первую ночь мы с Руди угомонились лишь на рассвете. По меньшей мере раз пять мы принимали твердое решение спать. Ложились, натягивали толстенные перины до подбородка, я зажмуривал глаза, зажмуривал изо всех сил и даже пробовал мысленно считать до тысячи, — это, как известно, лучшее средство заснуть.

— Ты уже спишь, Митя? — негромко спрашивал Руди.

— Что-то не засыпается!

— А я тут раздумываю над одной штукой. Если бы каждого немецкого мальчишку и девчонку пропустить через ваш Артек… Это было бы колоссально! Все они захотели бы жить только при советском строе. А?

— Гм… Чтобы осуществить твой проект, надо передать пионерам по крайней мере весь Крым.

— Конечно, это утопия. Но Артек… Детский мир будущего. Это так прекрасно, Митя…

— Руди, ты еще не заснул?

— Ни в одном глазу.

— Я хотел только сказать, что мне уже надоело сидеть сложа руки. Чертовски хочется работать!

— Договоришься с Бленкле, и всё будет в порядке.

— Ладно, давай спать… И опять:

— Слушай-ка, Митя…

— Ты еще не спишь, Руди?..

И уже когда сон стал совсем одолевать меня, когда темно-синий с желтыми просветами квадрат окна стал светло-серым, когда до меня донеслось легкое посапывание Руди, я снова подумал, что вот в один и тот же день я встретился с двумя немцами: врагом и другом. Фашист Герхард фон Люцце ждал встречи с «Гигантами», человекобогами, а комсомолец Руди «Киндербюро» мечтал об Артеке для всех немецких ребят…

Утром я отдал деньги фрау Шталь и поехал в Дом Карла Либкнехта.

На этот раз Конрад Бленкле оказался на месте.

— Ну как, осмотрелся? — заботливо спросил он. — Хорошо тебя устроили?

— Отлично, — сказал я. — Вчера перебрался к Руди Шталю. Знаешь, его еще прозвали «Киндербюро»…

Бленкле усмехнулся:

— Тогда ты в верных руках.

— Еще бы! Мы с ним уже подружились. Ну вот, бездельничаю. Гуляю по Берлину, словно турист какой-нибудь. Ждал тебя, чтобы решить вопрос о моей работе.

— А мы уже решили. Тебе и Бруно Кюну поручили провести курсы руководителей групп юных спартаковцев. О работе не беспокойся. Наступает горячая пора. На носу праздник Мая. Партия готовит грандиозную демонстрацию. Правительство Мюллера держится на ниточке. Надо эту ниточку оборвать. Юные спартаковцы тоже примут участие в демонстрации… Потом — Ворошиловский лагерь. Надо хорошенько подготовить его открытие. Тут мы рассчитываем на твой опыт. Сейчас позовем сюда Герберта Бурхарта, вы познакомитесь и обо всем договоритесь.

От Руди я уже знал, что Бурхарт, более известный под странной кличкой «Антенна», является председателем Центрального бюро по работе с детьми. И Руди предупредил меня, что этот самый Антенна, известный своим упрямством, и слышать не желает о пионеризации детских групп. «Нет бога, кроме Эдвина Гернле[37], а он, Герберт Бурхарт, пророк его». Вот какая штука! Ну что ж, познакомимся, поспорим, схватимся, если того потребует дело.

Но до встречи с Бурхартом мне хотелось рассказать Бленкле о вчерашнем разговоре с фашистом.

— Знаешь, Конрад, а ведь вчера меня вербовали коричневые, — начал я интригующе.

— То есть как это — вербовали? Где ты с ними встретился? — тревожно спросил Бленкле.

— В ресторане. За бутылкой вина.

Я коротко пересказал свой разговор с фон Люцце.

Конрад слушал очень внимательно, не перебивая. Даже что-то записывал в блокнот.

— Поистине тебе повезло. Приехал в Берлин и сразу же выслушал исповедь матерого фашиста. Гм… значит, предлагал вступить в национал-социалистскую партию и сулил власть над всем миром? Забавно! Ну, ты, Дмитрий, конечно понимаешь, что весь этот мистический бред, состряпанный господином Гербигером, и яйца выеденного не стоит. Тоже мне, Зигфриды! Не на эту приманку ловят нацисты наших достопочтенных бюргеров.

— Но всё-таки ловят? — настороженно спросил я.

— Вот что я тебе скажу, Дмитрий. Недавно был у нас Альберт Бухман. Серьезный человек и уж никак не паникер. Он член ЦК КПГ и депутат рейхстага от Южной Баварии. Так вот, он сделал доклад для работников ЦК о положении в Баварии. У них там специфическая обстановка. Штурмовики бесчинствуют, никак не могут позабыть о «пивном путче». Бухман предупреждал: Бавария не за океаном, коричневые готовятся к прыжку.

— Вильде говорила мне примерно то же самое.

— Вот, вот… У нас — иная обстановка и наци пока что помалкивают. Но мы, понятно, пристально за ними наблюдаем. Что же касается этого фон Люцце, то он, по-моему, настоящий кретин.

Тут вошел Бурхарт, и мой разговор с Бленкле оборвался.

Председатель детского бюро оказался верзилой. Меткое ему дали прозвище «Антенна»! Меня встретил дружески, но уже с первых слов заявил, что «механическое перенесение советского опыта может нанести только вред делу».

— Давай отложим наш разговор на несколько дней, — предложил я. — Проведем курсы, и тогда… Согласен?

Антенна кивнул головой:

— Да я не спешу. Только учти: попробуешь перевоспитывать наших ребят — крепко будем ругаться.

— Я и тебя перевоспитаю, вот увидишь, — пообещал я и, попрощавшись с Бленкле, пошел в детское бюро.

А через два дня, рано утром, на маленьком «опеле» мы с Кюном отправились в Тюрингию.

Апрель в Германии был очень теплым.

Всё вокруг нежно зеленело, и в окне автомобиля, как в рамке картины, возникали, сменяя друг друга, аккуратненькие, словно бы причесанные щеткой, пейзажи. Черепица островерхих крыш, шпиль деревенской кирки, чуть возвышающийся над подстриженными кронами деревьев, изумрудные полоски посевов и округлые, точно нарисованные на голубом полотне, облака.

И хотя шоссе гладкое-прегладкое, тянется бесконечной светло-серой лентой и блестит над лучами солнца, как ледовая дорожка, — ехали мы долго, с остановкой на завтрак у придорожного ресторанчика. Так что для знакомства с Бруно Кюном времени у меня оказалось предостаточно.

Невысокий, с фигурой спортсмена, широколобый Бруно, так же как и Руди «Киндербюро», показался мне идеальным пионерским работником. Именно такими заядлыми, изобретательными, живущими интересами своих маленьких подопечных, были и мои друзья: Витя Сухотин, Борис Бахтин, Сережа Марго и другие пионерские «старики».

Мы с Бруно понимали друг друга с полуслова.

Он согласен, что необходимо оживить работу юных спартаковцев.

— Если и нам принять звеньевую систему? Подробнее расскажи об этом нашим курсантам. Убежден, что получишь полную поддержку. Революционная романтика… — размышлял Бруно вслух. — Конечно, это основа воспитания ребят, но нужны новые, увлекательные формы…

Я понял, что Бруно будет верным моим сторонником в предстоящих дискуссиях с Антенной.

…А между тем Иена осталась где-то в стороне, с обеих сторон на шоссе надвинулись невысокие зеленые холмы, мы круто свернули, и «опель» заплясал по узкой и ухабистой проселочной дороге.

Весеннее половодье превратило Веттеру из незаметной речушки в шумливый и широкий поток.

Мы вылезли из автомобиля и по каким-то подозрительно прогибающимся жердочкам перебрались через реку.

К просторному, расширяющему грудь аромату хвои примешивался горьковатый запах дыма. В центре полукружия палаток полыхал костер.

Нас окружили парни и девчата в серых юнгштурмовках:

— Наконец-то!

— Мы умираем с голоду.

— Картошка со смальцем и чай с повидлом… Царское угощение.

— Еще бы! Марта расстаралась для высокого начальства.

Пожатия рук. Похлопывания по плечу. Открытые, радостные взгляды.

Здесь, в Веттера-таль, собрались вожаки юных спартаковцев со всей Германии.

О некоторых я уже знал от Бруно. Вот, например, Адольф Оскрархани и Эрих Глобиг. Старейшие деятели детского коммунистического движения.

Быстро расправились с картошкой и удобно разместились вокруг костра.

Солнце нырнуло за холм, ощетинившийся высокими темными елями, пал густой туман, и стало прохладно.

— Вот что, друзья, — сказал Бруно Кюн. — Завтра, ровно в восемь, мы начнем занятия, а сейчас… — Он хитро покосился в мою сторону. — Даниэль недавно побывал в Советском Союзе и, я убежден, может рассказать вам кое-что интересное.

Тут поднялся такой восторженный шум и гам, что заглушил даже голос буйной весенней Веттеры.

Сидя на пеньке и вглядываясь в возбужденные лица незнакомых мне, но уже таких близких, таких родных людей, я стал рассказывать о нашей первой пятилетке…

Три дня мы ели картошку с салом и сухой хлеб.

Три дня мы работали по шестнадцать часов и совершенно отсырели от дождей и туманов.

Три дня, вечерами, маленькую долину освещал трепетный свет костра и к небу, вместе с искрами, рвались задорные, боевые комсомольские песни.

А когда курсы окончились и мы с Кюном вернулись в Берлин, некий Даниэль Дегрен уже не чувствовал себя ни гостем, ни туристом.

Каждый день приходил я в Дом Карла Либкнехта и уходил лишь тогда, когда на улице вспыхивали фонари.

Мы начали подготовку к Первому мая. Центральный Комитет партии одобрил наше предложение, чтобы сводные отряды юных спартаковцев шли во главе праздничных колонн трудящихся. Нужно было позаботиться о лозунгах и плакатах, назначить руководителей сводных отрядов и обеспечить надежную охрану детей.

Кроме Антенны и Бруно Кюна, познакомился я и с другими платными функционерами ЦК и Берлинского комитета. И прежде всего, конечно, с Эмко. Собственно, звали его Эмилем Кортманом, и он ведал финансовыми делами ЦК. Но когда кто-нибудь звал его: «Слушай, Кортман!» — он даже не всегда отзывался. «Зови его Эмко, — сказал мне Бруно. — Он так привык».

Эмко был ворчлив и щепетилен до крайности. Все цекисты, начиная с Конрада Бленкле, находились у него «на откупе». Жалованье-то выплачивалось нерегулярно, а есть всем нам хотелось зверски. Вот и унижались перед Эмко: «Ты же несомненный финансовый гений, Эмко! Что тебе стоит пораскинуть мозгами и… дать мне марок пять до получки?» Эмко отмахивался, кряхтел, но в конце концов открывал свой маленький сейф и запускал в его нутро руку: «Пять марок? Гм… ну ладно, пиши расписку». Получивший аванс вел всю честную компанию в маленький бирхалле напротив и кормил берлинскими колбасками с пивом.

Иногда я встречался с Гретой Вильде.

— Попался, товарищ инструктор! — издевалась она. — Я же говорила, что наши ребята набросят на тебя пионерский галстук, как лассо! У Бруно хватка настоящего ковбоя!

— А когда ты споешь для меня, Грета?

— Я забыла песни юных пионеров, Даниэль… Не делай такое каменное лицо. Это тебе не идет. Спою… когда заслужишь.

И, приветственно сжав крепкий смуглый кулачок, она пробегала мимо, стремительная, деловая, забавная такая девчонка.

В МАЙСКИЕ ДНИ

Пролетарский Берлин готовится отпраздновать день Первого мая.

Ясная, теплая погода, — Карлхорст уже купался в яркой кудрявой зелени, и по воскресеньям Тирпарк с утра и до вечера заполняли тысячи берлинцев, пришедших на свидание с весной, — казалось, она установилась на долгое, долгое время.

Я ходил без пальто, солнце грело плечи и шею, хотелось забросить надоевший галстук и распахнуть воротник рубашки.

Но если говорить о политической погоде, то она отнюдь не соответствовала весне.

Моря и океаны бороздили линкоры и крейсера Великобритании, Японии и Франции. Длинные стволы крупнокалиберных орудий были еще защищены чехлами, но что стоило сорвать эти брезентовые маскарадные костюмы и взглянуть друг на друга черными бездонными дырами, а рассвирепев, засверкать и загрохотать!

Но империалисты согласны, конечно, забыть на время о раздирающих их противоречиях, чтобы разделаться с ненавистным им рабоче-крестьянским государством. На карты главных штабов нанесены черные стрелы, устремленные на восток, к границам Советского Союза. Сто́ит лишь какой-нибудь гадюке, выползшей из-под старых камней Варшавы или Риги, вцепиться в красноармейский сапог, как черные стрелы на картах примут обличье эскадрилий бомбардировщиков, танковых колонн и бесчисленных дивизий, вышколенных, обученных массовому убийству солдат…

И вот пролетарский Берлин готовится продемонстрировать свою солидарность, свою волю защитить Советский Союз, прикрыть его миллионами натруженных ладоней и сказать грозное «нет» всем поджигателям и организаторам новой мировой войны.

Отец Руди заметно повеселел, стал разговорчивее и с добродушной усмешкой выслушивал полемические выпады своего сына.

Как-то за утренним кофе он закурил свою фарфоровую трубку и на несколько секунд скрылся за клубами густого синего дыма. Затем, призывая к вниманию, осторожно постучал трубкой по столу и чуть заметно подмигнул мне и Руди:

— Ну-с, непримиримые молодые люди, что же вы скажете теперь, когда под красными первомайскими знаменами выступит этак миллионов двенадцать людей труда?! Ведь для того, чтобы маршировать в одной шеренге, не понадобится предъявлять партийного билета. И старому социал-демократу Фрицу Шталю никто не запретит встретить Первое мая, обняв за плечи своего сына-коммуниста. Не так ли, Даниэль?

Не дав мне ответить, Руди хмуро сказал:

— Всё это хорошо, даже слишком хорошо, папа, но где гарантия, что в старого социал-демократа не начнут палить из пистолетов шупо?..

— И Зеверинг и Цергибель — социал-демократы. Не забывай этого, Руди!

— Вот именно! Носке, как ты помнишь, тоже принадлежал к вашей партии.

— Кофе совсем остыл. Неужели нельзя даже позавтракать спокойно, — сказала фрау Шталь.

— Острая подливка! Она возбуждает аппетит. Передай мне, пожалуйста, тарелку с колбасой… Благодарю, дорогая. Но времена Носке, мой сын, прошли безвозвратно. Карл Зеверинг наденет красную повязку и встанет в первую шеренгу демонстрантов.

Пока отец и сын Штали сводили свои старые счеты, я смотрел в окно. В доме напротив, на балкончиках, увитых зеленеющим плющом, хлопотали хозяйки. В клеенчатых передниках, засучив рукава кофточек и капотов, они колдовали над длинными ящичками с землей.

Пройдет немного времени, и каждый балкончик вспыхнет пестрым созвездием цветов: брызнет апельсиновый сок настурций, заголубеют озера незабудок, поползет по нитяным струнам воздушный акробат — вьюнок… Вот и певчие дрозды громко, на всю улицу, обсуждают проект строительства уютной квартирки…

— А когда прилетают аисты? — спросил я.

Ани подошла к окну, распахнула его во всю ширь и стояла, закинув руки за голову и подставляя лицо под теплые солнечные лучи. Она была насквозь розовая: обнаженные до плеч руки, шея, тонкая кофточка, облегавшая маленькие крепкие груди. Ее ласкало солнце, и она вся отдалась его теплым золотым прикосновениям.

— Пойдем в парк, Даниэль. Там так хорошо! — сказала она низким незнакомым голосом.

И хотя я отлично понимал, что обращается она не ко мне, а через меня к какому-то неведомому мне парню, я насилу удержался, чтобы не вскочить из-за стола и не крикнуть: «А что в самом деле! Пойдем!»

— Я охотно… Но, ты сама понимаешь, сейчас я должен бежать в Киндербюро.

— После первомайской демонстрации мы устроим маленький пикник, — пообещал Шталь-старший. — Иоганна испечет наше любимое печенье с кардамоном, и мы прихватим нисколько бутылочек черного пива.

Глаза Ани потухли, стали обыкновенными, привычными.

— Конечно, каждый пойдет по своим делам… Ведь и у меня нет времени разгуливать по парку.

Руди подтянул кольцо, перехватывающее концы красного платка, поближе к горлу и нетерпеливо бросил:

— Собирайся, Даниэль. Бруно, наверное, давно уже ждет нас.

В Доме Карла Либкнехта я что-то не обнаружил такого же благодушия, как в семействе Шталей. Напротив, и Бленкле и Грета были сильно встревожены слухами о какой-то каверзе, подготовляемой правительством Мюллера.

Коммунисты — депутаты рейхстага и Прусского ландтага — утверждали, что их коллеги — социал-демократы — что-то знают и это «что-то» имеет прямое отношение к предстоящей демонстрации. И уж во всяком случае нельзя было бы не обратить внимания на информацию нашего парня, работающего в Берлинском полицейпрезидиуме. По его словам, высшие полицейские чины обсуждали какой-то совершенно секретный приказ Цергибеля, после чего вся берлинская полиция приведена в состояние готовности номер один.

Мы сидели в кабинете Бленкле и пытались разгадать поступившую информацию. Что задумал Цергибель? Защитить демонстрирующих членов его партии от провокационных выступлений «Штальгельма»? Но господин Цергибель очень мало походит на наседку, собственным телом прикрывшую цыпляток от коршуна. Тут что-то другое. Не допустить демонстрантов на центральные магистрали города — на Унтер ден Линден, на Люстгартен и Алекс?! Чтобы у буржуев не испортилось пищеварение от вида марширующих отрядов красных фронтовиков[38], от алого плеска знамен и транспарантов?.. Что ж, такая версия куда более правдоподобна! Но мы прорвемся, мы проложим путь через любые преграды, и центр Берлина, пусть пока только на несколько часов, но всё же будет наш.

В эти дни Дом Карла Либкнехта был набит рабочими в серой полувоенной форме. Но ведь у них нет оружия! Что можно сделать голыми кулаками против ножей и кастетов штальгельмовцев? Чем станут они защищать детей от тяжелых дубинок полицейских?

Я высказал свои сомнения Бленкле. Он вытаращил на меня глаза:

— Откуда у тебя такая кровожадность, Даниэль? Это очень опасно — снабжать холодным оружием красных фронтовиков и юнгштурмовцев. Горячие головы могут пустить в ход ножи и в любом случае виноватыми будем мы — коммунисты. Пусть уж «Штальгельм» и «Вервольф» бряцают своими кортиками! Не такое оружие решит вопрос «кто кого» на последних баррикадах. — И вдруг рассмеялся: — Прости, но я представил себе, как ты ожесточенно дуэлируешь на кинжалах с каким-нибудь штальгельмовцем.

— А ну тебя к черту, — притворно обиделся я.

Каких-нибудь двадцать минут назад, повстречавшись с Гретой Вильде, я неосмотрительно пообещал быть рядом с ней на демонстрации.

— Мы поручим двум, нет, четырем юнгштурмовцам охранять твою драгоценную особу, — насмешливо сказала она, но тут же тряхнула колокольцами черных волос и совсем серьезно добавила: — Ладно, пойдем вместе, если ты этого хочешь. И я присмотрю за тобой.

Мне пришлось проглотить эту пилюлю.

Бомба разорвалась на другой день. Имперский министр внутренних дел, старый член социал-демократической партии Карл Зеверинг подписал декрет о запрещении первомайской демонстрации трудящихся в Берлине. А выполнение декрета было возложено на полицей-президента Цергибеля.

— Быть этого не может! — выкрикнул Фриц Шталь и дрожащими от возмущения пальцами скомкал и швырнул на пол листы «Форвертса». — Какое-то чудовищное недоразумение! Ни один честный социал-демократ не позволит, чтобы у него отняли право, завоеванное в многолетней революционной борьбе. Я выйду на демонстрацию!

Ани сидела бледная, напряженная, решительная.

— Я пойду с тобой, папа, — сказала она.

Руди покачал головой:

— Теперь не может быть и речи, чтобы юные спартаковцы приняли участие в первомайском шествии. Начнется стрельба. Будут убитые, раненые. Это не для детей!

А я вспомнил синий тугой зад шупо, играющего в кегли. Завтра, быть может, он выстрелит в грудь того самого Вернера, которого победил в единоборстве больших деревянных шаров. Да, вот и надвигаются часы, когда рабочим придется отстаивать свои права с оружием в руках. И тут ножами и кастетами, конечно, не обойтись.

Центральный Комитет вынес решение: демонстрации состоятся. Зеверинг говорит «нет», а мы — «да, да, да!» Уступить сейчас коалиционному правительству Мюллера — значит потерпеть сокрушительное поражение. Мы сметем полицейские заслоны и прорвемся в центр. На наших транспарантах призывы, выношенные в наших сердцах. Мы не хотим новой войны! Мы не желаем, чтобы правительство тратило деньги на броненосцы, в то время как уже два миллиона пролетариев потеряли работу и обречены на голод и нищету. Мы не позволим империалистам обрушиться на Советский Союз — родину рабочих людей всего мира! Да здравствует Первое мая — международный день пролетарской солидарности! Рот Фронт! Рот Фронт! Рот Фронт!

В Веддинге, Нойкёльне, Моабите и других рабочих районах шла незаметная постороннему взгляду, но бешено напряженная подготовка к завтрашнему выступлению.

Пивные были переполнены, однако кружки на стойках оставались девственно чистыми. Посетители разговаривали между собой вполголоса и сразу же замолкали, когда слово брал представитель партийного комитета.

Дом Карла Либкнехта, редакция «Роте Фане» и другие здания, где размещались различные учреждения партии, охранялись красными фронтовиками.

На центральных улицах и площадях появились усиленные полицейские пикеты.

Штальгельмовцы шатались по тротуарам целыми стаями, горделиво принимая заискивающе благодарные улыбки цилиндров, котелков и меховых боа.

С душераздирающим воем проносились «полицейфлитеры» — скоростные пикапы с вооруженными короткими карабинами шупо.

— Нет, стрелять в демонстрантов они, пожалуй, не посмеют, — говорил Бленкле, скорее обращаясь к себе самому, нежели к нам, собравшимся в его кабинете. — И всё же надо быть готовыми ко всему. Все отряды юнгштурмовцев передаются в распоряжение руководства Союза красных фронтовиков. Надо сконцентрировать наши силы. В ЦК — круглосуточное дежурство. Карел Фридеман, Эмиль Кортман и… и ты, Даниэль.

Я посмотрел ему в глаза:

— Это ты так решил, Конрад?

— Решил ЦК. Тебе запрещается участвовать в демонстрации, — сказал он сурово и непреклонно.

А когда мы расходились, Конрад попросил меня на минутку остаться.

— Ты живешь в Карлхорсте. Это порядочный конец, и я думаю, что тебе нет никакого смысла катать туда и обратно. Оставайся-ка, брат, здесь. Диван, — он кивнул головой в сторону древнего сооружения, обшитого черной клеенкой, — в полном твоем распоряжении. Спокойной ночи, Даниэль. Выше голову!

И он ушел. А я остался. Всё это немного напоминало домашний арест.

Я подошел к большому столу Конрада, положил ладонь на телефонную трубку: ну, пожалуйста, скажи что-нибудь. Трубка лежала на металлических вилках, немая и утомленная. Отдыхала от дневной суеты, от объятий жарких потных ладоней.

А кто бы мог позвонить сюда сейчас? У Руди телефона нет. Да кроме того, его предупредили, что я не буду ночевать у него. Эмко и Фридеман, наверное, уже дома. Явятся завтра чуть свет. Небось их-то заарестовать Бленкле не нашел нужным. Знает, что не нарушат дисциплину. А мне не поверил? Эх, Конрад, Конрад…

Я ходил по комнате — от стола до двери, от двери до стола. Восемь шагов туда, восемь обратно. Так, должно быть, мечутся в камере заключенные. Но у них окованная дверь с глазком, а за дверью ходит вооруженный страж. Здесь же дверь открыта. Вот, подошел, легонько надавил на ручку, и дверь распахнулась. Чего ж ты сдрейфил, Митька? Выходи, коли хочешь…

И вдруг зазвонил телефон.

— Алло!

Низкий, с хрипотцой голос насмешливо сказал:

— Спишь, товарищ инструктор? Разбудила?

— Гретхен! — завопил я что есть мочи. — Я не спал… Я слушаю… Ну, говори, пожалуйста, говори.

— Фу, оглушил, — сказала трубка голосом Греты Вильде. Тихонько вздохнула и спросила: — Очень скверно тебе сейчас, Даниэль?

— Очень скверно, Грета, — признался я.

Еще один вроде бы сочувствующий вздох.

— Слушай, Даниэль, я спою тебе. Покрепче прижми трубку к уху.

И где-то далеко и в то же время возле самого уха зазвенела гитара:

Von all unsern Kameraden

War keiner so lieb und so gut.

Als unser kleiner Trompeter,

Ein lustig Rotgardistenblut[39].

Голос грудной, не сильный, но очень приятный…

— Еще! Пой еще, Грета!

— Хватит на сегодня. И пусть маленький барабанщик сопровождает тебя в сновидениях…

Легкий смешок, и трубка замолчала.

Ты сама — маленький отважный барабанщик, Грета!

Странная девушка, делающая всё возможное и невозможное, чтобы ничто девичье не было в ней заметно. Маленькая Грета, рубаха-парень с красной звездочкой на застиранной косоворотке…

Старый диван, обитый черной клеенкой, ждал меня. Я положил вместо подушки кипу газет, сбросил туфли и растянулся под добродушное урчание пружин. Потом я зажмурил глаза и в оранжево-коричневой мгле различил колонны демонстрантов, марширующих по улицам всех городов мира. Вот и в Глазго по Аргайл-стрит шагает под красным флагом небольшая группа молодежи. И Маргарет в первом ряду. Ну вот же она, в белой кофточке, с высоко поднятой головой. Маджи, Маджи, подожди! Я с тобой… Она только улыбнулась… Да, еще не пришло время быть нам вместе. «Встретимся в красном Глазго»… Но когда же, когда? Вдруг это произойдет только через десять лет! Ну, конечно, не через десять… Раньше. Может, лет через пять, но всё равно очень долго. Мне ведь будет тогда почти двадцать пять. Уже старик!

Я все крепче жмурил глаза, — лень было встать и потушить свет. Теперь Маргарет шла впереди колонны и била, била в маленький барабан. С непостижимой быстротой мелькали барабанные палочки, а она, насмешливо улыбаясь, смотрела на меня сквозь толстые стекла очков. И глаза у нее потеряли медовый отлив и стали совсем черными, и я тут только сообразил, что это вовсе не Маргарет, а Грета Вильде и, значит, демонстрация уже давно началась, а я проспал всё на свете. Мгновенно вскочив с дивана, бросился я к двери, нажал на ручку — она не открывалась, обрушился на дверь всею тяжестью тела — она не поддалась. Значит, заперт, и единственный путь — через окно. Но, забранное толстой железной решеткой, оно переместилось под самый потолок, и, даже встав на стул, я не смог дотянуться до окна кончиками пальцев. Стены поднимались всё выше и приобретали зеркальную гладкость. И тут что-то тяжелое и душное упало мне на лицо и оборвало дыхание…

— Что с тобой, Даниэль?

Кто-то сильно тряс меня за плечо и настойчиво повторял всё тот же вопрос: «Ну что с тобой, Даниэль?» Даниэль? Ах да, конечно же Даниэль. И я открыл глаза.

Надо мной стоял Фридеман, держа в руках мой пиджак.

— Ты обмотал себе голову пиджаком и храпел и брыкался, как норовистая лошадь, — сказал он добродушно. — Вставай, уже десятый час.

Я вскочил и бросился к широко распахнутому окну. Улица казалась спокойной, будто и не ждала она тревог наступающего дня. Неторопливо проследовало целое семейство — отец, мать и две девочки — в кафе, славившееся своими трубочками со сбитыми сливками. Домохозяйки деловито сновали по продуктовым магазинам. У остановки автобуса уже установилась очередь, а старуха киоскерша бойко торговала газетами и открытками.

— Значит, так и не состоялась! — воскликнул я горько.

— Ну это еще как сказать, — возразил Фридеман и аккуратно повесил мой пиджак на спинку стула. — Я захватил для тебя завтрак. Помойся и принимайся за дело.

И тут только я сообразил, что для президента Гинденбурга Первое мая уж никак не является праздником и, следовательно, должны еще пройти томительные часы рабочего дня, прежде чем начнется демонстрация. Тогда за каким чертом, спрашивается, заставил меня Конрад коротать ночь на этом распроклятом диване!

— А почему же никто не пришел в ЦК? — подозрительно осведомился я у Фридемана.

— Как никто? Ты, Эмко и я. Достаточно! Остальные — в районах, на предприятиях. Там, где, понимаешь ли, скоро запахнет жареным.

— А мы — три телефонные барышни. Что и говорить — отличная работенка… Или ты другого мнения, Карел?

— Видишь ли, — обстоятельно начал Фридеман, — я, как и ты, и как Эмко, конечно, предпочел бы принять непосредственное участие в событиях. Но ведь и дежурство в ЦК — крайне необходимо. Кто-то должен это делать. Выбор руководства пал на нас. Только и всего.

— Ладно, — сказал я. — У какого же телефона предпочитает дежурить фрейлейн Фридеман?

— Не злись. Пойди и протри лицо холодной водой. Очень успокаивает нервы.

Я пошел в туалет и подставил лицо и голову под сильную струю холодной воды. Затем всё же спустился вниз.

Лоренц поднял кулак:

— Рот Фронт! И с праздником Первого мая, товарищ!

— И тебя тоже поздравляю, Лоренц. Рот Фронт!

Красных фронтовиков в холле сегодня не двое, как обычно, а шестеро. И у всех красные повязки на левом рукаве. И еще один признак наступившего праздника нашел я, выйдя на улицу: над Домом Карла Либкнехта развевалось огромное алое полотнище.

Я полюбовался на флаг, купил у киоскерши сегодняшние номера «Роте Фане», «Юнге Гарде» и «Троммеля» и поднялся на свою голубятню.

Наступили минуты, когда заговорили телефоны — отрывисто, гневно, с горечью и с торжеством.

В ЦК сообщали: вот уже двинулись первые колонны демонстрантов; пока всё идет нормально, к нашим колоннам подстраивается всё больше неорганизованных; подняты флаги и транспаранты, мы идем к центру и поем «Роте Фане»; появилась полиция, пытается остановить наш марш, но мы прорываем тоненькую синюю цепочку; всё больше полиции, предлагают разойтись по домам; первые залпы в воздух; мы маршируем, нас всё больше, целые улицы поют вместе с нами «Варшавянку»…

Потом… потом телефоны захлебывались, точно им прострелили легкие. Полиция стреляет уже не в воздух, а в людей… в безоружных, празднично одетых, поющих людей. Среди них много женщин… Некоторые с детьми. Красные фронтовики и юнгштурмовцы пытаются организовать оборону…

Лица Эмко и Карела бледны, искажены страданием и гневом. Что можно сказать в такие минуты? Я кусаю губы и сжимаю кулаки. Сволочи, фашисты проклятые! Кажется, что из телефонной трубки, того и гляди, брызнет кровь.

И опять звонок.

Мы одновременно хватаемся за трубку.

Фридеман несколько секунд слушает молча, потом кивает головой и односложно повторяет: «Понятно, понятно!»

— Это третий этаж. Предупреждают, что надо быть готовыми. Не исключено нападение на Дом Карла Либкнехта, — негромко сообщил нам Карел Фридеман.

Третий этаж — Центральный Комитет партии. Там не бросают слов на ветер. Но что мы можем сделать втроем?

Как бы предугадав мой вопрос, Эмко берется за телефон:

— Здесь Эмко, Макс. Пришли десяток крепких парней, и побыстрее… Что? Да нет, пока только на всякий случай… Хорошо, хорошо… Я предупрежу Лоренца. — И, обращаясь ко мне: — Ну что скажешь? Резерв главного командования. Можешь засечь время; через пять минут они будут здесь. А я спущусь вниз и сам встречу.

— Что еще за резерв? — спрашиваю Фридемана.

— Группа юнгштурмовцев, и, должен сказать, всё очень боевой народ.

Возвращается торжествующий Эмко:

— Уже пришли. Лоренц говорит, что с такими силами отобьется и от самого черта. Впрочем, и красных фронтовиков у него там немало.

Но вот опять звенит телефон. Это Веддинг… Веддинг. Отряды красных фронтовиков организуют оборону. Рабочие сооружают баррикады. Начались уличные бои. На удар мы отвечаем ударом?

Схватки демонстрантов с полицией происходят по всему городу. Но подлинный пролетарский отпор синие псы Цергибеля получают в Веддинге.

Links, links, links, links!

Die Trommeln werden gerührt!

Links, links, links, links!

Der Rote Wedding marschiert![40]

А мы в кабинете Бленкле, как прикованные, и, не спуская глаз, смотрим на умолкнувший телефон. Мы — это Фридеман и Эмко — функционеры ЦК — и еще советский комсомолец Митька Муромцев, который сейчас начисто забыл, что здесь он товарищ Дегрен.

…К вечеру стали сходиться товарищи. Кто был в Моабите, кто в Нойкёльне, кто в Панкове. Возбужденные, усталые, некоторые в синяках и кровоподтеках. И дьявольски злые:

— Они стреляли во всех подряд. Среди пострадавших много и социал-демократов…

— Сперва нас пропустили… Ну идем, поём… А на углу Бланкенбургенштрассе стоят уже плотно. И с карабинами. Нам ни туда, ни сюда…

— Антенна здорово его трахнул… Даже каска на землю полетела.

— Антенна? А он-то сам как?

— Что с ним сделается! Попробуй-ка дотянись до такого.

— А где Грета? — спросил я, хотя заранее знал, что мне ответят.

— Она в Веддинге. Где же еще может быть наша Гретхен!

В Веддинге продолжались баррикадные бои.

Расстрел первомайской демонстрации в Берлине был лишь первым ударом, подготовленным Зеверингом. Убедившись, что Союз красных фронтовиков представляет собой грозную ударную силу рабочего класса, министр социал-демократ подписал приказ о запрещении Союза красных фронтовиков и юнгштурма.

В ответ на это Центральный Комитет комсомола решил провести демонстрации протеста.

Наш план, довольно хитро разработанный, выглядел так: комсомольцы небольшими группами рассеиваются по всему Берлину и ровно в пять часов вечера сразу в десятках самых многолюдных мест проводят блиц-демонстрацию. Полиции, естественно, придется туговато. Она окажется в положении пожарной команды, узнавшей, что город подожжен одновременно со всех концов.

Организация одной из таких демонстраций поручена была Руди Шталю, и я решил насесть на моего друга и вырвать у него согласие на мае участие в ней.

Надо сказать, что Первого мая в рукопашной схватке в районе Тирпарка порядком помяли его отца. И Фриц Шталь, бывший кайзеровский солдат и ревностный почитатель Августа Бебеля, ходил в эти дни мрачнее тучи. Рушилась, распадалась на бесформенные обломки его наивная вера в то, что классовая борьба может скользить по рельсам, смазанным историческими традициями германской социал-демократии. Карл Зеверинг цинично надсмеялся над принципами своего товарища по партии Фрица Шталя. И если бы не Ани, вытащившая своего отца из жестокой свалки с полицейскими, кто знает, не умножил ли бы он собой число жертв Цергибеля.

Во всяком случае, за все эти дни старый Шталь ни разу не поднял голоса в защиту своей партии, хотя Руди и я говорили о великом предательстве социал-демократов.

Когда наступила решающая ночь и мы с Руди, поужинав, ушли в свою комнату, я начал подготовку к «штурму»:

— Ты хочешь спать?

— Совсем не хочу.

— Я вот всё думаю, как у вас завтра получится.

— Будь спокоен, Митя, тактика «полицейфлитеров».

— То есть как это?

Руди хмыкнул:

— Очень просто. «Полицейфлитеры» рассчитаны на быстроту и неожиданность. Вот и мы будем так действовать.

— И ты ни капли не волнуешься?

— Мне бы хотелось, но только я не могу. Знаешь, отвечать только за свою жизнь — просто, а вот за жизни других… Ведь должно собраться не менее восьмидесяти ребят.

— Руди…

— ?

— Руди!

— Нет. Я готов сделать для тебя всё. Но только не это.

Я сорвался со своей раскладушки, перебежал комнату и сел на кровать Руди. Положил ладонь на его гладкое горячее плечо:

— Забудь, что я Дегрен, Руди. Для тебя я только Митька Муромцев.

— Оставь! Именно потому, что ты не настоящий Дегрен, я и говорю — нет.

— Да, а не нет! Да, Руди, да! — Я теребил его за плечо. — Если ты мой настоящий друг.

Он ногами отшвырнул перину, сел и приблизил свое лицо к моему:

— Ты сомневаешься?

В зябком свете звезд и ночных фонарей, проникавшем сквозь окно, лицо Руди исказила растерянно-горькая усмешка.

— А ты не заставляй сомневаться. Нет, постой! Я знаю все твои возражения. Вы бережете меня, точно какую-нибудь розу. Это черт знает что! Поставь только себя на мое место. Интересно, как бы ты сам тогда запел!

— Я отвечаю за тебя головой!

— Ты же сам сказал: отвечать за одного — очень просто.

— За себя, а не за другого! И я отвечаю за тебя своим партийным билетом.

— Ничего не случится. Я только пойду с вами и посмотрю. И я бы никогда не отказал тебе в такой просьбе… Ну что молчишь? Загляни-ка в свое сердце и спроси у него совета.

— Оно говорит «да». Но вот тут… — Руди постукал пальцем по виску, — тут крепко сидит указание ЦК.

— Но Бленкле не узнает! И потом вот что: я же могу сделать всё сам. Присоединиться к какой-нибудь группе, и ищи ветра в поле.

— При чем тут ветер?

— Есть такая русская пословица… Но не в этом дело… Пойми, что мне неохота поступить как анархисту. Лучше давай договоримся.

Он передернул плечами и долго не отвечал.

— Ну?

— Дай мне слово, что не полезешь в драку.

— Железное комсомольское! — радостно загремел я.

— Не кричи так. Родители подумают, что мы перессорились, и прибегут мирить.

— Мы с тобой никогда не поссоримся. — Я обнял Руди за шею и на мгновение прижался щекой к его щеке. — Значит, договорились!

— Да, договорились. — Руди говорил медленно, что-то обдумывая и взвешивая. — Договорились, что ты пойдешь вместе с девушками. У них — особое задание: вести разведку и наблюдать. И ты уже дал мне честное слово…

Удар в левую реберную дугу — аж дыхание перехватило. С девчонками! Попробовал возражать, настаивать, но Руди превратился в гранитную скалу:

— Пожалуйста, оставь меня в покое. Ты же сам сказал, что хочешь посмотреть. Вот и посмотришь. И пора, наконец, спать. Мы проболтали полночи.

На другой день к пяти часам вся наша группа собралась на углу Франкфуртер Аллеи и Вайденвегштрассе.

Это очень оживленное место. Со всех сторон высятся угрюмые многоквартирные дома с проходными дворами, тесно застроенными флигелями. Попробуй-ка отыщи беглеца в одном из этих дворов, с его закоулками и неожиданно открывающимися переходами, в которых, как в трубе, свистит и хлещет то в лицо, то в затылок сконцентрированный ветер.

Я прогуливался по тротуару с Катей Нидеркирхнер — дочерью старого партийного бойца. Чуть позади шли еще несколько наших девчат. Они щебетали, громко смеялись — может быть, чуть громче обычного, зорко оглядывались по сторонам.

— Руди еще не пришел. Это странно, — сказал я беспокойно.

— Ты ошибаешься, «Киндербюро» давным-давно здесь, — возразила Катя.

— Но я его не вижу.

— Ну, плохим бы он был пионерлейтером, если бы не сумел хорошенько спрятаться. Все наши ребята на месте, и сейчас…

Раздался пронзительный лихой свист.

С тротуаров на мостовую сбегали парни. Один, другой, третий, десятый. Мгновенно построились по трое в ряд.

И тут я увидел Руди, как всегда в рубашке «а ля Шиллер», но без пионерского платка. «Быстрее, товарищи, быстрее!» — торопил он. Потом поднял руку. И, словно повинуясь жесту фокусника, точно сотворенное из воздуха, над первой тройкой взлетело небольшое красное знамя. Руди поднял руку, и над колонной возникли транспаранты: «Долой запрещение Рот Фронта!», «Позор полицей-предателю Цергибелю!», «Свободную улицу рабочему классу!».

— Вперед! — скомандовал Руди.

Колонна двинулась.

— Пойдем, пойдем! — торопила меня Катя.

Люди на тротуарах останавливались. Их становилось все больше и больше. Будто дома вытрясли людей из своего чрева.

Я не различал выкриков и восклицаний. Всё мое внимание было сосредоточено на марширующей группе комсомольцев, на небольшом красном знамени там, впереди. Я слышал только неясный многоголосый гул. И он становился всё громче. Точно вся Франкфуртер Аллея скандировала: «Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!» Некоторые сходили с тротуаров и шагали вслед за нашими ребятами. Тут Руди еще раз взмахнул рукой, запел «Маленького барабанщика», и я невольно вспомнил Грету.

— Как все здо́рово получилось!

Сияющая Катя кивает головой:

— «Киндербюро» — отличный организатор.

А полиции пока не видно. Нелегко тушить пожар, когда пламя вспыхивает одновременно в десятках мест. Эх, черт, вот и сглазил.

— Внимание! Полиция! — звонко, на всю улицу, кричит Катя.

Синий юркий «полицейфлитер» под угрожающий вой сирены обгоняет комсомольскую колонну справа, разворачивается и, взвизгнув тормозами, загораживает своим лакированным боком путь демонстрантам.

Пять шупо, выскочив из машины, бросились на ребят:

— Назад!

— Расходитесь!

— Немедленно!

Они орут надсадными грубыми голосами. Получается: «гав-гав-гав». Колонна остановилась. Начинает таять с хвоста: это присоединившиеся, из тех, кто стоял на тротуарах, вновь занимают позиции наблюдателей.

— Гав!

— Гав!

— Гав!

Ломаются тройки. Еще немного, и под напором полицейских колонна превратится в толпу. Да что же это! Ведь полицейских пятеро, а наших ребят — восемьдесят! Неужели струсили!

И опять Катя Нидеркирхнер, встав на цыпочки, напрягшись, как струна, кричит:

— Мальчики! Стыдно! Их только пять!

И девчата, что шли позади нас и так неестественно громко смеялись, швыряют в демонстрантов целую горсть насмешек:

— Беги к маме, Фриц!

— Я думала, что ты мужчина, Густав!

— Девочки, они надут нашей помощи! И опять Катя:

— Будьте бойцами, друзья!

Я вырываю руку из цепких пальцев Кати Нидеркирхнер.

— Постой! И без тебя справятся! — кричит она.

Пока я пробегаю, расталкивая зрителей, пять-шесть шагов, отделяющих меня от Руди, ребята уже знатно расправляются с полицейскими. Их окружают, стискивают и тут же выбрасывают на тротуар. Но в каком виде! Без касок, без поясных ремней, без пистолетов, без таких удобных для битья по незащищенным головам резиновых дубинок. Под хохот и улюлюканье толпы шупо отступают к своему автомобилю.

А я наконец добираюсь до Руди.

Он смотрит на меня немного ошалело:

— Видал, как мы их!

Замечаю, что пистолеты и дубинки полицейских уже в рукавах пиджаков новых их владельцев. Наступаю на полицейскую каску, она трещит, как спелый арбуз.

А ребята опять построились по трое и скандируют:

— До-лой Цер-ги-бе-ля! Рот Фронт! Рот Фронт! Рот Фронт!

И я тоже кричу: «Рот Фронт!», потому что стою во второй тройке и никто уже не вырвет меня оттуда.

«Полицейфлитер», круто развернувшись, медленно отползает вперед, как смертельно раненный носорог. Мы не обращаем на него внимания. Мы упоены победой, выкрикиваем лозунги, обмениваемся шутками.

Но уже кто-то из доброхотов, а может быть штатный шпик, запрятанный в стандартный пиджак, сообщил в полицейпрезидиум о происшедшем.

Опять предупреждающий крик Кати Нидеркирхнер.

Опять вой сирены и шарканье тормозов. Полиция!

Но только не юркий «полицейфлитер», а целый грузовик. Отвалилась боковая стенка, и шупо посыпались на мостовую. Человек двадцать — двадцать пять.

Наступают неторопливо, двумя тесными рядами. Вот теперь разгорится настоящее сражение. Теперь держись, ребята!

Свист, как пуля, пронзает воздух. И уже нет никакой колонны. Вокруг меня — пустота. Впереди только полицейские. Нет, еще и наш знаменосец. Невысокий паренек в белой рубашке. Он пытается сорвать полотнище с палки. Не успел! Здоровенный детина в синем мундире хватает его за грудь и бьет по голове дубинкой. Знаменосец даже не пытается закрыться руками, — ведь у него в руках знамя! Вот так могли бы избивать и Грету Вильде. Я забываю о своем железном слове. Делаю шаг вперед, еще один и бью в крутой, поддернутый вверх лакированным ремешком полицейский подбородок.

Падает как подрубленный. С двумя, конечно, труднее… Сильный тупой удар по плечу. Тяжелеет правая рука. Я бью левой — раз, раз — в лицо, и ухожу нырком от бешеного удара дубинки. Краем глаза вижу, что знаменосец уже исчез. Отступаю. Меня хватают за локоть. Обдает жаркое и мерзкое дыхание. Гнилые зубы! Вырываюсь, бью в эти гнилые зубы. Удар по голове. Звон в ушах. Прыгают зеленые и алые звездочки. Должно быть, мне крышка.

«Даниэль… Даниэль… Даниэль!» Это где-то наверху. А у меня под щекой холодный и мокрый камень. Кто-то встряхивает меня, как мешок. А я даже глаз не могу открыть…

И еще какие-то восклицания, топот ног, шмякающие звуки ударов. Теперь меня хватают под руки, подпихивают в спину, тащат, почти несут… Я вяло отбиваюсь. Кажется, что голова вздувается и, того гляди, лопнет. «Даниэль… Даниэль…» Полицейские не могут знать моего имени. Кто же тогда меня тащит?

Струя сильного свежего ветра. Резко запахло плесенью и асфальтом. Неимоверным усилием раздираю веки. Над головой темный свод тоннеля.

— Пустите! Что вам надо?

— Идем, идем… Всё в порядке.

Знакомый голос. Неужели?.. С трудом поворачиваю голову. Так и есть — Руди. Лицо его двоится, троится, но рука, обнимающая меня за плечи, твердая и такая ласковая…

— Как там все… ребята? Знамя?

— Всё хорошо. Идем. Можешь чуть быстрее?

— Кажется, могу.

И вот мы уже на какой-то узкой пустынной улице. Кроме Гуди с нами еще два парня.

— Уф, вытащили! — облегченно вздыхает Руди.

— Что у меня с головой?

— Здоровенная шишка. Можешь пощупать.

Щупаю. Справа, чуть повыше лба, выросла груша дюшес. А ладонь и пальцы левой руки в крови.

— Откуда кровь?

— Спроси шупо, которому ты расквасил морду. Ну и здоров же ты драться! — с явным восхищением восклицает Руди.

Оба незнакомых парня смотрят на меня влюбленными глазами. «Вот и пригодился бокс, а вы смеялись», — обращаюсь я мысленно к Хитарову и Вартаняну. Нет, бокс неплохая штука!

— В общем, уложил двоих, а третьему дал здоровенную зуботычину, — продолжает Руди. — И, молодец, — знамя отбил.

— Значит, всё-таки отбили?..

— Ясно! Доберемся до дома, отмоешься, сделаем тебе примочку. На ногах-то стоишь?

— Вполне. Только в голове гудит. А ребята все целы?

— Они забрали Курта, Эриха и Вольфа-младшего… когда мы отбивали тебя…

Всё понятно. А я-то, словно индюк, раздулся от гордости. Теперь стыдно Руди в глаза глядеть.

— И что с ними будет?

— Подержат в полиции… Могут намять бока. Неприятно, конечно, но это стойкие парни… Стоп! Тебе опять плохо, Даниэль?

— Нет, нет, но, понимаешь, из-за меня… черт! До чего же паршиво…

— Во-первых, не только из-за тебя. Отбивали знамя, — деликатно поправляет мое настроение Руди. — Во-вторых, сам подумай, арест Даниэля Дегрена — куда более скверная штука. Этого нельзя было допустить.

А я «допустил». Вот уж действительно глупость и мальчишество.

— Ладно. Но что ж теперь… Знаешь, только когда пойдешь в ЦК, не говори, что я… ну, словом, сцепился с полицейскими. Скажи, что у меня жар, простудился, что ли.

— Хорошо.

— Даешь слово?

— Железное комсомольское, — говорит Руди и хитро мне подмигивает.

Он настоящий друг, этот Руди «Киндербюро».

Сутки я с помощью Ани и фрау Шталь обхаживал чертову шишку, но она только разрасталась. Тогда я плюнул. Скажу, что приложился головой к дверному косяку. Вот и вся история.

Ну и отправился в Дом Карла Либкнехта. Товарищи заботливо осведомлялись, как я себя чувствую, не рано ли встал с постели и тому подобное, а на шишку никто и внимания не обратил. Молодец, Руди! Впрочем, никто — не совсем верно. Встретившись с Гретой, я заметил, что она уж больно внимательно меня разглядывает.

— Ты что так на меня смотришь? — поинтересовался я.

— Оцениваю твое украшение. К лицу оно или не к лицу… И, можешь представить, пришла к выводу, что к лицу!

Я довольно кисло ухмыльнулся:

— Украшение что надо! Рог как у оленя!

— Но за одного битого двух небитых дают, — возразила Вильде, — У нас тоже так говорят. Так что не вешай нос, товарищ инструктор!

Вешать нос попросту не было времени.

Перед детским бюро стояли большие задачи.

И первая: найти средства для содержания ребят в Ворошиловском лагере.

Созданный год назад в живописном местечке вблизи Темплина, он был гордостью германского комсомола. И то сказать, организованный без всяких государственных дотаций, на средства, собранные самими пионерами, он принес месяц счастья мальчишкам и девчонкам, собравшимся из разных городов и деревень Германии. Конечно, палаточный лагерь в деревне Хаммельшпринг значительно уступал нашему Артеку — волшебной пионерской стране, о которой мечтали все пролетарские ребята земного шара. Но всё же это был настоящий пионерский лагерь, с дальними походами, спортивными играми и беседами у пылающего в ночи костра. И, что было особенно здорово, он назывался Ворошиловским, и каждый попадавший туда пионер получал буденовский шлем с красной звездой.

В феврале прошлого года в Москву на торжественное заседание, посвященное годовщине Красной Армии, прибыла делегация немецких пионеров и преподнесла Клименту Ефремовичу пионерский галстук и значок. Прославленный полководец охотно согласился взять шефство над лагерем и стал с того дня почетным пионером Берлин-Бранденбургского округа. И теперь каждый пионер, побывавший в лагере, этак небрежно, но с неистовым сверканием глаз говорит: «Я не только пионер, но и ворошиловец!» Знай, мол, наших!

Вот нам и предстояло сделать всё, чтобы и в этом году в долине Хаммельшпринг на заре трубили пионерские горны. Но где достать денег? Руди, назначенный руководителем Ворошиловского лагеря, запускал пальцы в свои пышные волосы — ну совсем как Геминдер! — и задавал себе и окружающим гамлетовский вопрос: «Быть или не быть?»

Потом, с охраной ребят. В прошлом году ее приняло на себя отделение Союза красных фронтовиков Темплина. Дело в том, что штальгельмовцы очень уж хотели насолить «красным чертенятам» и попытались «осадить» лагерь. Но на каждого штальгельмовца пришлось по три красных фронтовика, так что храбрые вояки показали спину.

Мы с Руди ездили в Темплин и сговорились кое с кем из бывших ротфронтовцев, которые, наперекор желанию Зеверинга и Цергибеля, совсем не считают себя бывшими.

Отбирали и готовили вожатых — будущих помощников Руди. Нужны умные, самоотверженные и попросту физически сильные ребята. Мало ли что может случиться с детьми рабочих и крестьян, отважно надевших на себя шлемы с красной звездой!

Ну, а вторая задача связана с первым Всемирным пионерским слетом, который состоится в августе в моей Москве. Подумать только — Всемирный слет пионеров! Все-мир-ный!

Когда пять лет назад в Советский Союз приехали первые зарубежные пионеры Курт Бейдокат и Паула из Германии и Фернан Бертло из парижского предместья Сен-Дени, не было границ нашей радости. Ведь они были первыми пионерами, вступившими на советскую землю «оттуда», где царит капитал. Вот уж подлинные пионеры!

А в этом году на Всемирный слет из одной Германии поедет тринадцать делегатов! Нелегкое это дело — выбрать из нескольких тысяч отличных смелых ребят тринадцать самых лучших.

Это чрезвычайно важно — уже в детском возрасте заложить основы коммунистического мировоззрения. Научить ненавидеть всякую несправедливость, научить жить по человеческим, а не по волчьим законам, полюбить не только свою жизнь, но и жизнь других, и тех, кто рядом с тобой, и тех, кто очень далеко… Да мало ли чему благородному и хорошему можно обучить этих доверчивых, восприимчивых и вдохновенных человечков!..

Почти каждую ночь Руди и я шепчемся, как заговорщики. То он сидит на моей раскладушке, то я перебираюсь из его более широкое ложе.

— Вот если бы достать полевую кухню! Но у нас еще нет Красной Армии.

— Ну, теперь этого недолго ждать… Скоро вся Германия станет как Веддинг…

— Слушай, Митя, ты думал о том, что будешь делать, когда вся Европа станет советской?

— Не знаю, Руди. Дела для всех хватит!

— А я знаю. На юге Тюрингии мы организуем гигантский интернациональный лагерь для пионеров. Побольше вашего Артека. Ты ведь был в Тюрингии. Там очень хорошо. Лесистые холмы, быстрые речки, голубые озера… Вот я бы хотел стать руководителем такого лагеря.

— Пожалуй, ты и в пятьдесят лет не снимешь с себя пионерский галстук. Вот уж действительно «Киндербюро»!

— Не смейся! Я горжусь, что меня так прозвали. Назови-ка, что-нибудь более важное и увлекательное, чем работа с детьми. Ага, молчишь!

Я молчал вовсе не потому, что был согласен с Руди. Молчал потому, что думал о себе. И не очень весело думал. Вот он говорит — самое важное. И я это делать могу, умею. Но для меня пионерская работа, увы, не самое важное. Уж так получилось! И добивался я поездки в страну совсем не для того, чтобы подготавливать открытие Ворошиловского лагеря. Прекрасно, что он откроется, и я рад, если чем-нибудь смог помочь. Но это не самое-самое главное, что я должен делать! А чего ты хотел, дорогой товарищ? Бить морды берлинским полицейским? Или погибнуть на баррикадах в Веддинге? Ты же не можешь совершить чудо и один, сам по себе, ускорить приход мировой революции. Не могу, но, знаешь, чего я хочу? Хочу быть бойцом революции… Хочешь! Так кто же тебе мешает? Не знаю, может, сам себе мешаю, потому что не открыл еще для себя того главного, где смогу принести больше всего пользы. Вот и маюсь.

Странно всё же проходит жизнь в Берлине. Будто и не гремели выстрелы в Веддинге несколько дней назад. Будто и не слышал город яростного вопля сотен тысяч глоток, назвавших министров коалиционного правительства их подлинными именами — предателями. Рабочие пьют пиво и перекидываются нехитрыми шутками в пивных, играют в кегли. Мы на комсомольских собраниях до хрипоты, до посинения спорим — можно ли ребятам танцевать чарльстон, не есть ли это зловреднейшее мещанство? А в больницах стонут и скрипят зубами тяжко раненные красные фронтовики и юнгштурмовцы. Словно у города — двойное дно! Вот так было и у нас в Питере накануне Октября. Очень это верно подметил Джон Рид:

«Как и всегда бывает в таких случаях, повседневная мелочная жизнь города шла своим чередом, стараясь по возможности не замечать революции!»

Вот именно, «стараясь по возможности не замечать».

Важный чопорный Берлин Унтер ден Линдена, отеля «Адлон», черных лакированных «мерседесов», банковских контор и баснословно дорогих ресторанов делал вид, что он вовсе не замечает подземных толчков.

Другой Берлин, город задымленных заводских окраин и угрюмых многоквартирных домов, о которых знаменитый художник Циле как-то сказал, что «жилье может убивать», — будучи причастным к подземным толчкам, вернее сказать — производя их, не имел времени для наблюдений. Он просто жил трудной, хлопотливой жизнью, которая сама по себе и была силой, может быть равной извержению вулкана или землетрясению.

ТУЧИ НАД ЛЮСТГАРТЕНОМ

Девятого июня в Веддинге открылся XII съезд КПГ. На съезде предстояло дать правильную оценку последним событиям — как внешним, так и происшедшим внутри страны.

Фашизм захватывал новые позиции в Европе.

Муссолини обеспечил поддержку режима чернорубашечников со стороны папы римского, заключив с Ватиканом так называемые Латеранские соглашения.

В Югославии король Александр установил монархо-фашистскую диктатуру, распустил парламент, объявил вне закона все политические партии; в Венгрии свирепствовал регент Хорти, а в Польше — маршал Пилсудский…

И, видно, старания Альберта Бухмана и других товарищей из Баварии, неустанно бивших в набат, не остались втуне. Партийный съезд призвал пролетариат и крестьянство Германии к неустанной борьбе с фашизмом. «Фашизм — это и есть империалистическая война», — заявил Тельман на съезде.

Я вспоминал фон Люцце — единственного наци, которого знал лично. «Лед и пламень!» В сущности, чепуха! Но, основываясь на ней, коричневые собираются учинить Варфоломеевскую ночь во всепланетном масштабе. Кто знает, не встретимся ли мы с ним еще раз, но уже не за ресторанным столиком, а на улицах Берлина, разделенных баррикадами…

Я всё еще жил в семье Шталей, хотя Руди перекочевал в Ворошиловский лагерь и появлялся дома на час-два в неделю, загорелый, энергичный, набитый всякого рода идеями и проектами.

Несколько раз я отправлялся вместе с ним в Хаммельшпринг. Мальчишки и девчонки в буденовских шлемах, перебивая друг друга, рассказывали, как им замечательно живется, как все они приняли окончательное решение стать красными кавалеристами — разумеется, когда вырастут.

Я спал в палатке, на ворохе пружинистых еловых веток, Покрытых байковым одеялом, и, просыпаясь на заре под звуки горна, на мгновение забывал, что надо мною небо буржуазной Германии, и что я, вот уже третий месяц, ношу на себе личину Дегрена.

Сказать по правде, выпадали дни, наполненные неистовой тоской по всему родному… К черту Даниэля Дегрена! Я хочу стать самим собой — повидать маму, о которой знал только, что жива и здорова, пройтись вверх по Тверской, увидеть обыкновенного, своего в доску, милиционера на углу Тверской и Охотного ряда, вслушиваться в голоса московских улиц, поспорить всласть с Самом Черней, отправиться на третий сеанс в кино, ну и вообще делать всё то, что привычно для Митьки Муромцева… Три месяца! Может, хватит? Пойти к Бленкле, попросить его снестись с Хитаровым и… и удрать с поля боя? И тоска перекипала в злость на самого себя.

Особенно же погано на душе стало у меня после одной нежданной-негаданной встречи.

На втором этаже я нос к носу столкнулся с… Бранко.

Он шел по коридору, высокий, костистый, со зловещей черной повязкой, прикрывавшей правый глаз. Только прямые усы пшеничного цвета да хороший костюм отличали его от того Бранко, с которым я совершал поездку по Северному Кавказу и Закавказью.

Но как он мог очутиться здесь, в Берлине, на втором этаже Дома Карла Либкнехта? Кто он теперь, друг Бранко, комсомолец из Загреба? Я видел, что и он узнал меня и тоже удивился, хотя и не так сильно, как я. Его мрачный пылающий глаз впился в мое лицо, а губы раздвинула едва заметная улыбка.

— О, — сказал я, — вот где мы встретились, товарищ…

— Славко, — быстро перебил он меня. — Славко Петков мое имя. Я рад тебя видеть, товарищ… — Вопрошающая пауза.

— Даниэль, — подсказал я.

Он сильно тряхнул мою руку.

— Помнишь, «Будем пить до восхода солнца»! — прошептал я.

— Тифлис. Фуникулер, — как эхо, негромко отозвался Славко.

Я затащил его на наш комсомольский чердак.

В зале со скошенным потолком никого не было. Мы сели на деревянную скамью, закурили и вдруг заговорили по-русски. Собственно, по-русски говорил я, а он отвечал на странном жаргоне, составленном из сербских, древнеславянских и французских слов. Но мы отлично понимали друг друга и ни разу не перешли на немецкий язык, который Славко знал не хуже меня.

— А помнишь нашего коменданта?

— А помнишь факельное шествие в Краснодаре?

— Фриц назвал тот коньяк «Пламя и бархат».

— Батумские пальмы, как в Дубровнике, сказал ты.

— Гималайский барс! Он вскружил тебе голову своими легендами.

— Но ведь и ты не подозревал, что он…

— Если бы подозревал, задушил бы своими руками.

— А помнишь нашу клятву?

— Я живу ею, — сказал Славко и на мгновение положил свою изуродованную руку на мое колено.

Я ни о чем его не расспрашивал. Среди участников поездки он был самым молчаливым и самым старшим. Старшим не по прожитым годам, а по годам, отданным революционной борьбе. И тяжелые морщины на его крупном, заостренном к подбородку лице легко было спутать с глубокими старыми шрамами, пробороздившими висок и левую щеку. Я знал только, что Бранко — так он тогда именовался — совсем недавно вырвался из той каторжной тюрьмы, где всё еще томились Моше Пьяде, Радолюб Чолакович и другие мужественные югославские коммунисты.

А вот тут, в Берлине, под самой крышей Дома Карла Либкнехта, где в стекла низких длинных окон бьются сизые и белые голуби, он вдруг заговорил.

— Ты знал Пайю Маргановича? — спросил он меня.

— Маргановича? Постой. — Я мысленно перебрал имена всех знакомых югославских комсомольцев, начиная с Вуйо Вуйовича. Нет, Маргановича не знал.

— Ну, конечно, и не мог знать. Но зато ты должен был знать… — И Славко назвал имя одного замечательного парня.

— Еще бы! Меня познакомил с ним Горкич. Но почему ты его вспомнил?

— Его больше нет. Он убит, — тяжело проговорил Славко.

— Как убит? Я же видел его в Москве. Совсем недавно. В прошлом году.

— Его распяли, как Христа. На каменной стене одиночной камеры.

— Что ты говоришь! — воскликнул я. — Это же фашисты! Так только фашисты могут!

— Палачи Александра. Чему ты удивляешься? Ведь Пайя Марганович был секретарем Центрального Комитета СКОЮ. — И Славко глухим прерывающимся голосом рассказал мне, что происходило в Югославии.

По работе в ИК КИМе я, понятно, знал, что коммунисты Югославии находятся в глубоком подполье. СКОЮ — отряд немногочисленный, но очень боевой — тоже давно уже находился на нелегальном положении.

На конгрессе Коминтерна товарищ Коларов заявил, что Югославия переживает самый глубокий среди балканских государств политический и государственный кризис и ближе всех стоит к катастрофе.

И вот катастрофа разразилась скорее, чем можно было ожидать. Король Александр назначил главою правительства генерала Петро Живковича — руководителя тайной террористической организации сербского офицерства «Белая рука». И главной целью этого бандитского правительства стало физическое уничтожение всех югославских коммунистов и комсомольцев. Тысячи жандармов, шпиков, тайных агентов и провокаторов бросились по следу лучших сынов и дочерей народа, объявленных вне закона.

Славко рассказывал: после того как был арестован и убит секретарь ЦК партии Джуро Джакович (его, вместе с Николой Хечимовичем, полицейские вывезли из Загреба и вблизи Марибора, что возле самой австрийской границы, изрешетили пулями, а потом объявили, что Джакович застрелен при попытке к бегству), руководство партии нашло нужным перебраться в Вену.

А вот ЦК СКОЮ рассудил иначе — в неимоверно трудных условиях оставаться на родине и попытаться организовать молодежь на борьбу с диктатурой. Центром подпольной деятельности комсомола стал Загреб. Молодые революционеры проявляют редкое бесстрашие, — ни один не попадает в руки полиции живым!

— Итак, Даниэль, ты помнишь нашего Пайю. Простой рабочий парень из Воеводины, пекарь, он смертью своею поднялся выше богатырей народного эпоса. Его захватили врасплох, обманом, и подвергли таким изощренным и страшным пыткам, что их хватило бы, чтобы довести до безумия и десятерых крепких людей. Пайя выдержал, не сказал ничего. Вот тогда-то его распяли и умирающего выбросили из окна Загребской тюрьмы. Из тюрьмы до нас дошло прощальное письмо Пайи, написанное на крошечном клочке папиросной бумаги его кровью. Оно было коротко и просто, как и вся его жизнь: «Полиция от меня ничего не узнала и не узнает. Я счастлив, что выдержал пытки. Продолжайте борьбу против диктатуры. Примите коммунистический привет. Ваш Пайя». Эту записку прочел мне Орешки, которого мы выбрали секретарем нашего ЦК. Она стала для нас политическим завещанием и знаменем в борьбе. Жить, как жил Пайя Марганович, и, если понадобится, умереть, как он, — вот слова клятвы, данной каждым югославским комсомольцем! Мио Орешки выполнил эту клятву! Он был настоящим борцом.

— Почему был? — спросил я тревожно. — И кто он, этот Мио Орешки? Я никогда не слышал такого имени.

— До смерти он носил другое. Может, ты и видел его в Москве. Но мертвых можно и нужно называть их настоящими именами! Орешки — хорват. Он был рабочим-строителем. Никогда не стремился играть важную роль. Активист, каких у нас сотни. Но когда его избрали секретарем ЦК, он вдруг проявил удивительные качества характера. Выдержанный, хладнокровный, с исключительным революционным чутьем. Его любили наши ребята и безоговорочно шли за ним, как за старшим братом. А погубил его жалкий провокатор.

Смуглые пальцы Славко скрутили в комок давно потухшую сигарету. Голос его звучал глухо.

— Полиция открыла нелегальную квартиру ЦК. Есть у нас такой городок Самбор. Близко от Загреба. Там, в маленьком доме на самой окраине, наша нелегальная квартира. Ночью этот дом окружили жандармы и полицейские агенты. Сколько их было? Наверное, не меньше полусотни. А в доме было четверо: сам Орешки, его младший брат Славко — связной ЦК, Янко Мишич — оргсекретарь Центрального Комитета и жена Мио, Агата. Она была беременная… Славко заметил жандармов, поднял тревогу. Ребята схватили пистолеты, бросились к окнам и стали стрелять. А в ответ — залпы карабинов и треск ручного пулемета. Полиция трижды предлагала Оршки еи его друзьям сдаться. В ответ — только выстрелы. И так всю ночь. Только на рассвете полиция ворвалась в дом. Все защитники дома были уже мертвы. Все, кроме Агаты. Она, тяжко раненная, пыталась направить дуло пистолета себе в сердце. Но рука так ослабела, что Агата не смогла нажать спуск и стала единственной добычей полицейских.

— Что же будет теперь? Как же вы дальше?..

— Нас около трех тысяч, и каждый готов занять место Маргановича и Орешки, — сказал Славко. — Ну, попрощаемся, Даниэль, мне пора.

Он встал и протянул мне большую загорелую руку с изуродованным указательным пальцем.

— Постой, — сказал я, — Постой, Славко… Давай встретимся еще раз. Ну где? Да хоть здесь же, ладно?

— Не успеем. Я уеду сегодня.

— Туда?

Он молча, сильно пожал мне руку.

Мне хотелось обнять и поцеловать Славко. И он понял. Мы обнялись.

— Скажи, как тебя зовут? Я так не могу, понимаешь, я должен знать, — умоляюще шепнул я.

— Узнаешь. Когда-нибудь. Ведь мертвых можно называть их настоящими именами. Да ты не огорчайся, друг. Я еду не умирать, а драться. И, может, мы еще встретимся в Москве или, чем черт не шутит, в Белграде. Но прошу тебя, не провожай.

И он пошел между скамьями, так и не обернувшись в мою сторону. И хотя я мог еще окликнуть и даже догнать его, непреодолимое расстояние уже легло между нами, ибо он уже переступил ту черту, которая отделяет нас от неведомого.

Я долго еще сидел на скамейке, один в огромном, во весь чердак, зале. Сидел, курил и думал. Можно ли привыкнуть не бояться смерти? Мог бы я спокойно ходить по улицам Загреба, есть, пить, смеяться, разговаривать, зная, что за мной охотятся сотни, тысячи вооруженных людей, получивших непреклонный приказ — убить, физически уничтожить? Как это? Ну, пуля в затылок или в сердце. Толчок, ожог — и темная пустота. Навсегда. Трудно это себе представить, когда за окном такая яркая голубизна неба и курлычут голуби, а сердце стучит ровно и сильно и невозможно представить, что будет совсем темно, навсегда темно.

Я даже крепко-крепко зажмурился и заткнул пальцами уши. Но тьма получилась пестрой, в разводах, в расползающихся зеленых и багровых кругах. А моя тишина глухо гудела, будто бы через мозг, от уха до уха, протянулась басовая струна. И я всё-таки решил, что мог бы поступить, как Мио Орешки, как этот Бранко-Славко или любой другой из югославских комсомольцев.

Ну, в общем, не струсил бы и не сдался живым. И когда всё это выяснил наедине с самим собой, да еще мысленно обращаясь к своим старшим друзьям, Саше Мильчакову и Рафаэлю Хитарову, и они одобряюще кивнули головой, на душе стало спокойнее и я твердо сказал самому себе: останешься в Германии и будешь работать так, как еще никогда не работал.

В теплый и тихий августовский вечер, когда трудовой Берлин отдыхал и развлекался, я еще раз встретился с Герхардом фон Люцце. И не за ресторанным столиком…

На фешенебельной Вильгельмштрассе, куда я забрел в поисках одной нужной мне книги, в этот час было немноголюдно.

Берлинцы, как я заметил, вообще не очень склонны фланировать по улицам, разве что прогуливают от получаса до часа своих холеных псов. И делают они это так старательно, с чувством столь серьезной ответственности, что на прогулку совсем не похоже. Гуляют, забавляются и веселятся собаки, а их хозяева при сем присутствуют и лишь следят, чтобы их подопечные подняли ножку возле непритязательной тумбы, а, упаси боже, не на какой-нибудь чугунный монумент, увековечивающий величие и славу Германии.

Так вот, псы прогуливались по Вильгельмштрассе, а прохожие неторопливо следовали в излюбленные рестораны и кафе, чтобы скоротать вечер за чашкой кофе или бутылкой рейнского.

И вдруг Вильгельмштрассе содрогнулась. Легкий ветер, казалось бы такой безобидный, донес мотив песенки о юном трубаче.

Если бы этот мотив прозвучал на улицах Моабита или Нойкёльна, никто бы не придал ему значения. Это ведь старая солдатская песня, только с новыми словами. О юном трубаче, расстрелянном капповцами. Но кто осмелился распевать ее на Вильгельмштрассе, где Капп мог завербовать для своего путча сотни добровольцев? Пели ее хором. Множество мужских голосов. Мне даже показалось, что доги, мопсы, спаниели и болонки, совершавшие свой вечерний променад, как по команде поджали хвосты. А об их хозяевах и говорить не приходится. Лица их побелели, словно ветер обдал их не звуками песни, а толченым мелом. Я как раз выходил из книжной лавки и имел возможность наблюдать за всей суетой, поднявшейся на улице.

— Опять эти красные фронтовики! — испуганно-негодующе восклицает полная дама, судорожно цепляясь за руку высокого седого господина.

— Успокойся, Хильда, они запрещены, — не слишком уверенно бубнит господин, на всякий случай ускоряя шаги.

— Какая наглость!

— Куда смотрит полиция?

— Если полицей-президент красный…

— Скорее светло-розовый. Он был довольно энергичен Первого мая.

— Пойдемте, господа. Мне бы не хотелось лицезреть этих бандитов.

— Микки, Микки… я же говорю тебе, домой!

Здоровенный, черный как вакса ньюфаундленд топчется возле тумбы, примеряясь, с какой стороны удобнее сделать свое малое дело. А фрейлейн, бледненькая, воздушная, в полном отчаянии тянет собачину за сворку и беспомощно лепечет:

— Ну Микки, ну милый, ну скорей, ну идем же…

А песня всё крепчает. Могучие глотки, видно, у певцов. Вот она притаилась где-то за углом, совсем близко, и тогда стало явственно слышно, как шебуршит улица — и вдруг грянула, ударила множеством хриплых мужских голосов. И я услышал: «Тру-ба-ча рас-стре-ляли крас-ные фрон-то-ви-ки…» Таких слов нет, не может быть в песне о юном трубаче…

На Вильгельмштрассе вступила какая-то войсковая часть. Впереди — знаменосец под охраной. Темно-красное полотнище тяжело свешивается с древка, — слишком слабый ветер. Форма коричнево-черная. Да это же штурмовики! Откуда они взялись? Кто им позволил маршировать по улицам Берлина?

— «Мы отом-стим за не-го!» — ревут сотни глоток.

Коричневые рубахи, заправленные в бриджи. Черные лакированные сапоги взлетают вверх, падают, опять взлетают. Похоже на огромные щипцы. Раскрылись и — крак — закрылись. Черные галстуки, черные блестящие ремни. А на рукавах красные повязки, и в центре белого кружка распласталась свастика. Тоже черная.

Значит, всё-таки вылезли из своего логова. «Здесь не Бавария, — говорила Грета? — они не посмеют». Всё-таки посмели. Ишь ты, как важно маршируют! Гусиный шаг. Словно на экзерцирплаце.

Вильгельмштрассе вздохнула с облегчением. Как-никак выкормыши Людендорфа, магнатов угля и стали. Свои!

Прохожие замедляют шаги, останавливаются, любуются на марширующих штурмовиков.

Барышня, начисто проигравшая схватку со своим ньюфаундлендом, застыла на тротуаре и даже рот раскрыла от восторга.

Теперь коричневые заорали что-то на мотив «Роте Фане».

Красное знамя с черной свастикой… Обманные гнусные слова!

Я стоял, смотрел, и руки сами сжимались в кулаки. Вот они, фашисты. Те самые…

Колонна приближалась. Сотни широко разинутых ртов.

«На красном полотнище фюрер начертал две семерки. Это наша клятва, это двойной символ нашей удачи!» Я вспомнил, как пьяный Люцце растолковывал мне тайное значение свастики. Цифра «семь» в древнегерманской мифологии — знак удачи. Гитлер соединил две семерки в их руническом начертании и завалил их влево — ведь он призван повернуть колесо истории. Белый круг означает чистоту учения национал-социализма. Ну а красный цвет знамени (тут фон Люцце не удержался и хохотнул) утверждает, что национал-социалистская партия стоит на страже интересов пролетариата.

От свастик рябило в глазах. Свастика на знамени и на нарукавных повязках. Ейн… свастика… цвей… свастика… Свастика, свастика, свастика…

Вдруг мне показалось, что чей-то наглый, торжествующий взгляд уперся мне в лицо.

Так и есть, фон Люцце.

Он шел сбоку колонны рядом с каким-то коротышкой, старательно задиравшим толстые ноги.

Тонкий прямой нос с розовыми миндалинками ноздрей чуть сдвинут к правой щеке. Над туго затянутым узелком черного галстука ритмично движется вверх-вниз, вверх-вниз кадык величиной с куриное яйцо. Прозрачные серые глаза, близко посаженные к переносице, слились в один, и этот единственный глаз, словно дуло пистолета, направлен мне в лоб.

Узнал он «коллегу Дегрена» или нет? А вдруг подойдет сейчас ко мне? Что я ему скажу? Эх, если бы всё это происходило не на Вильгельмштрассе, а в Веддинге или Моабите! Показали бы им, почем фунт лиха…

Фон Люцце проследовал мимо. Не узнал или, может, и вовсе забыл бельгийского студента. Но как он важен! Подумаешь, вывел своих головорезов на улицу и воображает себя Александром Македонским. Завоеватель! А сколько было этих коричневых? Сотни три, наверное, не больше. А нас, когда нужно, выйдут сотни тысяч… «Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте сразиться с нами!» Здо́рово это у Блока. Сто двадцать тысяч наци на всю Германию. Не больно-то много!

Но напрасно я себя ободрял. Эта наглая вылазка коричневых в самом центре Берлина, при полном равнодушии полиции (шупо делали вид, что они ничего не замечают), подтвердила самые худшие опасения баварских товарищей. Если не принять вовремя контрмер, не поднять весь пролетариат, — коричневые, пожалуй, разольются по стране. Поток пива, хлещущий из бездонное бочки! И тогда в центре Европы возникнет еще одно фашистское государство. Не много ли? Коричневая стена, перегородившая всю Европу. И как же попасть в красный Глазго, минуя эту стену? Нет, Маджи, видимо, нашу встречу придется еще отложить. Не могу я сейчас отсюда уехать.

Ты уж прости меня, Маджи, но я не могу… Мы всё же увидимся. Пусть не очень скоро, ну, скажем, через пять лет. Но ведь и через пять лет мы еще не очень состаримся. Правда, мне стукнет уже двадцать четыре, а ты, может, не дождешься и выйдешь замуж. Не за Жансона, конечно, — в этом-то я теперь уверен, — а за какого-нибудь хорошего шотландского парня. Но я всё-таки приеду, чтобы еще раз взглянуть на тебя и сказать: ну вот мы и встретились с тобой в красном Глазго. Непременно приеду!

— Значит, хочешь остаться! — сказал Бленкле, когда я попросил его сообщить в ИК КИМ о моем желании пробыть в Германии как можно дольше.

— Очень хочу.

— Наши желания совпадают. Мы энергично поддержим твою просьбу. И, думаю, убедим Рудольфа. Ты очень тактично поправляешь Бурхарта и, как нам кажется, сумел оживить работу Киндербюро.

— Я рад, если смог что-нибудь сделать. Но в Киндербюро, Конрад, я не хочу больше работать.

— Вот это новость! У тебя что-нибудь произошло с Бурхартом? Но он ничего не говорил…

— С Антенной мы поладили. Спорим, конечно, но не в этом дело.

— А в чем?

— Скорее — в ком. Во мне самом, Конрад.

— Давай не будем говорить загадками. Наступай с открытым забралом, Дмитрий. Что всё-таки с тобой?

Я рассказал Бленкле о марше коричневых по Вильгельмштрассе и о фон Люцце, который, по-видимому, командовал колонной.

— Да, знаю об этом. Запретив красных фронтовиков, Зеверинг зажег зеленый семафор для наци. Но разве это причина, чтобы оставить работу в Киндербюро?

— Но как же ты не понимаешь, Конрад?

И я выложил Бленкле всё, что смущало меня и тогда, когда я работал в аппарате исполкома, и как я обрадовался, когда наконец был направлен в Германию, и как увлекался поначалу делами юных спартаковцев, а теперь не могу, больше не могу оставаться на такой спокойной работе.

Бленкле с сомнением покачал головой:

— В первый раз слышу, что работа с детьми — спокойная. Ведь не для того же ты к нам приехал, чтобы совершить какой-нибудь подвиг Геракла! Наш подвиг — это каждодневная работа с отдачей всех своих сил. Или ты думаешь иначе?

— Я тоже так думаю. Но пионерская работа — д л я  м е н я  самое простое и легкое. А я хочу трудного дела. По-настоящему трудного!

— Какое же трудное дело по могучим твоим плечам, Дмитрий?

— Ты только не смейся. Я хочу пойти на завод. Встать к станку. Работать там в ячейке.

Конрад молча смотрел на меня.

Неужели не поймет? Неужели станет возражать? И, не дожидаясь его ответа, я выдвинул самый веский аргумент:

— Когда решался вопрос о моей поездке, товарищ Пятницкий сказал: едешь, чтобы овладеть профессией революционера. Так помогите же мне в этом!

— А ты когда-нибудь работал на производстве?

— Нет, никогда.

— Ну вот видишь!

Бленкле медленно отвинчивал колпачок своего «монблана», затем так же неторопливо завинтил его. О чем-то размышлял. Губы были жестко сомкнуты.

— Мы могли бы, конечно, устроить тебя на судоверфь в Гамбурге или, скажем, на предприятие Лойна в Галле, — начал он наконец. — Но нужно время… Во-первых, у нас — тяжелая безработица. Ну а ты всё же… бельгиец. Придется тебе потерпеть, Дмитрий…

Я понял, что полдела сделано. Но только пол…

— Конрад!

— Да?

— Ни в Гамбург, ни в Галле я не поеду.

Он посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:

— Чего же ты тогда хочешь?

— В Мюнхен, — сказал я. — Я хочу в Мюнхен.

— Это уже что-то новое. Почему Мюнхен?

— Центр наци. Их берлога.

— Лаконично, но неубедительно. Ты-то при чем?

— Я уже говорил с товарищем Бухманом…

— Когда ты успел?

— И он обещал устроить меня на работу, если, конечно, ЦК не будет возражать. Чтобы победить врага, нужно хорошенько изучить его. Не так ли?

— Крайне опасная затея!

— А на баррикадах в Веддинге, где был ты, Грета и другие товарищи… куда вы меня не пустили… Там, что ли, не опасно?

— Ты еще очень молод.

— Гюптнеру, когда он участвовал в штурме кильских казарм, было семнадцать. Мне — девятнадцать. Есть еще возражения?

Губы Бленкле дрогнули:

— Считай, что атаки отбиты.

— Значит, уговорил?

— Почти.

— Почему почти?

— Последнее слово за Рудольфом. Ему решать.

— Уверен, что Хитаров возражать не станет. Если только… в общем, если ты поддержишь.

— Поддержу. Ты боевой парень, Дмитрий.

— Огромное тебе спасибо. И дай руку.

— Вот они обе. Только давай условимся: до окончательного решения будешь по-прежнему работать в Киндербюро.

— Еще как буду! — пообещал я, встряхивая руки Конрада.

И вот пролетел июль. Уже была получена телеграмма: «Не возражаем. Рудольф», а из Мюнхена сообщили, что всё подготовлено и меня там ждут.

Накануне отъезда я пригласил Ани и Руди пообедать в каком-нибудь ресторанчике.

Мы выбрали «Францисканер» и отлично там посидели, трудясь над свиной ногой и попивая пильзенское.

Болтали о разных пустяках, как бывает всегда, когда расстаешься надолго и когда о самом главном переговорено уже много раз.

Болтал-то главным образом Руди. У него всегда изрядный запас пионерских новостей: окрест лагеря опять шныряли какие-то типы, так что пришлось вызывать парней из Хаммельшпрингской комячейки, а Ганс Штольц, — ну ты же его знаешь — маленький Гансик, — очень ловко произвел разведку, полз ужом, скрывался в кустах и узнал, что «типы» — учителя из Теплина — искали полянку для пикника. А нам всюду мерещатся штальгельмовцы.

А вот мне, Руди дорогой, почему-то мерещатся не штальгельмовцы, а коричневые. Вот и сейчас — ты рассказываешь историю похождений Гансика маленького, которого я, убей бог, не помню, а я смотрю на тот столик, ну что возле окна, и твоя славная подвижная физиономия заслоняется бледным узким лицом фон Люцце, то приветливо улыбающимся, то искаженным ненавистью, и я вновь слышу его высокий стеклянный голос. «Лед и пламень. Хайль Гитлер! Берлин будет наш». Ваш? Ну, это еще как сказать!

— Это еще как сказать! — воскликнул я.

Руди вытаращил свои веселые зеленоватые глаза:

— Не веришь! Но они и в самом деле оказались учителями, так что наш Гансик не ошибся.

— Какой там Гансик, — с досадой сказал я. — Фон Люцце зовут Герхардом.

— Бедный мальчик, бредит наяву, — сочувственно сказала Ани.

— Второй бокал пива был ему противопоказан, — заявил Руди.

— Эх, ребята, и ничего-то вы не понимаете, — сказал я.

— Где уж нам разобраться в твоих высоких мыслях, — насмешливо подтвердила Ани.

— Ладно, еще по бокалу пива, — предложил Руди. — За твою удачу в Мюнхене.

Мюнхен… Какой он? И что меня там ждет? Один. Без друзей. Наверное, на первых порах нелегко придется. Но почему один? А Бухман? А сотни комсомольцев, вместе с которыми придется жить и работать? Кажется, меня поставят к револьверному станку. На предприятии довольно сильное влияние нацистов. Лицом к лицу. То, чего ты хотел, Митька Муромцев.

— Давайте пройдемся, — предложила Ани, когда мы вышли из ресторана.

Взявшись под руки, мы неторопливо брели по Фридрихштрассе. Когда добрались до Люстгартена, сумерки заметно сгустились, и вся площадь на короткие минуты погрузилась в призрачное темно-малиновое марево.

— Какой странный закат, — сказала Ани, вздрогнув, как от озноба.

— Это еще что! Вот если бы ты приехала в Ворошиловлагерь. Там действительно необыкновенные закаты, — тотчас же возразил Руди.

Я посмотрел на небо. Ани права. Действительно, какой-то странный закат!

Из-за острокрыших, обугленных наступающей ночью громад, стеснивших со всех сторон площадь, на мутно-малиновое, уже не горящее, а как бы дотлевающее закатное небо надвигались, наползали, набегали очень низкие и плотные тучи. Грязно-коричневые, чуть подсвеченные снизу глухим красным светом, точно в кровавых оборках, они проплывали над черным куполом собора и, словно зацепившись за шпиль кирки святой Марии, застывали над Люстгартеном.

— Со всех сторон обкладывают Берлин, — сказал я. — Как медведя.

— Так оно и есть, — беззаботно согласился Руди. — Ведь герб-то Берлина — медведь!

— Откуда ветер? — спросил я.

— Сейчас выясним.

Руди остановился, облизнул указательный палец и поднял его вверх.

— Ветер — южный, — торжественно возгласил он.

— Из Мюнхена, — пробормотал я.

— Что? Что? — не расслышал Руди.

Я почувствовал, как пальцы Ани сжали мой локоть.

— Почему ты вспомнил Мюнхен? — спросила она.

— Да так просто. Подумал: сегодня здесь, завтра уже там. Забавно получается.

— Ну и врешь, — сердито, и грустно сказала Ани. — Тебя тоже встревожил закат.

— Сплошная мистика, сестренка, — захохотал Руди.

— Конечно, мистика, — согласился я.

Мы шли по площади, пустынной и гулкой, и коричневый омнибус, сверкнув желтыми глазищами, подобрал на остановке одинокого пассажира и прошуршал мимо нас. На буром фасаде зажглось одно-единственное окно, а древняя кирка казалась силуэтом, вырезанным из тускло-черной бумаги, и вокруг стало так темно, что я с трудом разглядел стрелки на часах ратуши. Они показывали двадцать минут девятого.

Значит, мне оставалось пробыть в Берлине чуть больше двенадцати часов.

— И дались тебе эти баварцы, — вдруг взорвался Руди. — Бросаешь работу в Киндербюро, бросаешь своих хороших друзей. Неужели тебе так хочется черного мюнхенского пива? Право, Даниэль, оставайся с нами!

Он обхватил меня за плечи, заглянул в лицо и повторил:

— Ну, оставайся с нами.

— Двенадцать часов, — сказал я, отвечая не столько Руди, сколько собственным мыслям, беспокойным, призывным и только чуть-чуть грустным. — Еще целых двенадцать часов до отхода поезда…

АСТРОНОМ ВЕРЕН ЗВЕЗДАМ

Роман воспоминаний

Наталье Алексеевне СТАРКОВОЙ

Глава первая

КРАСНО-ЧЕРНЫЕ ПОЕЗДА

Военком сидел за большим столом из темного дуба. Сидел столь прочно и неподвижно, что казался естественным его продолжением — кентавр, попирающий паркет двумя неимоверно тяжелыми резными тумбами. И деталью топорной резьбы стола казалась рука военкома, широкая и толстопалая, коричневая от загара, лежащая на красном ворсистом сукне. Запястье перехватывал ремешок ручных часов, должно быть переделанных из карманных, еще отцовских. Они тикали басовито, на всю комнату, отчетливо выговаривая: «Нет, нет, нет…»

Военком тоже сказал «нет», сказал таким решительным тоном, что не оставалось буквально никаких лазеек, чтобы обойти или просочиться сквозь это слово, непроницаемое, как чугунная заслонка. И всё же Муромцев продолжал стоять перед столом — военком так и не предложил ему сесть, — неестественно выпрямившись, держа злополучную трость с серебряной ручкой в отставленной руке, словно алебарду по команде «на караул». Он произносил горячую, взволнованную речь, которая должна была растопить сердце этого темнолицего истукана, если только оно тоже не было деревянным. Он убеждал старого вояку с облупившимся орденом боевого Красного Знамени на гимнастерке, что только возраст помешал ему, Муромцеву, стать бойцом гражданской, в те славные романтические годы, когда сам военком с синими «разводами» на шинели проверял тяжесть руки своей в сумасшедшей рубке с кавалеристами Мамонтова. А теперь? Неужели подполковник не понимает, что наступил наконец и его, Муромцева, час?

Мысленно произнося эту речь, прислушиваясь к негромкому, спокойному дыханию военкома и раздражаясь на неимоверно затянувшееся, ставшее прямо-таки неприличным молчание, Муромцев изо всех сил загонял в глубь сознания то, главное, что, по-видимому, привело его в этот кабинет. Главное, но такое сугубо личное, что не только говорить, но и думать об этом в такой момент — стыдно. Неужели не общая большая беда, а лишь его собственная заставляет его убеждать, уговаривать, умолять вот этого, совсем незнакомого, человека нарушить законы, установления и правила и направить его, освобожденного от военной службы по инвалидности, на фронт?! Чтобы раз и навсегда отделаться от давящего ощущения своей неполноценности, вырваться из нелепого тупика и вернуть, пусть даже ценой крови, отнятое у него доверие. Это самое «ценой крови» заставило Муромцева поежиться. «Не думай красиво, братец», — жестко одернул он себя и сразу же расслабился, переступил затекшими ногами и удобно оперся на трость.

Но военком продолжал загадочно молчать. Он не переменил позы, не повернул головы, даже не пошевелил пальцами, припечатавшими сукно на столе, и все так же смотрел куда-то через Муромцева своими выцветшими, но все еще зоркими глазами.

В полураспахнутое окно слепяще-синим потоком втекал полуденный жар и истома безветренного дня, одного из последних дней июня. Приглушенно бормотала улица — окно кабинета выходило на маленький переулок, вернее, тупичок, — и ветка клена чуть покачивалась возле самого окна, и сизая раскормленная галка пристально смотрела на Муромцева черным блестящим глазом. Но вот что-то захрипело в уличном репродукторе, и хор мужских голосов рявкнул:

…и врага разобьем

Малой кровью, могучим ударом…

Галка вспорхнула, и ветка закачалась сильнее. Но репродуктор, точно пораженный наделанным им шумом, прохрипел что-то неразборчивое и тут же умолк. Голова военкома дернулась, и он в упор посмотрел на Муромцева. Взгляд был отсутствующий — недоумевающий.

— Вам что?.. Простите, я, кажись, того… задремал, — сказал он окая. Протянул руку к раскрытой коробке «Казбека», неторопливо размял папиросу, закурил и глубоко затянулся. Выпуская мутную струйку дыма, укоризненно покачал головой: — Зря мы время перетираем. Просьбу вашу удовлетворить не могу.

— Но поймите же, товарищ подполковник, — начал было Муромцев, но военком только рукой махнул:

— Всё давно понял. Только одного недопонимаю: как это вы, гражданин, воевать собираетесь? В одной руке клюшка, а в другой винтовка! Несерьезно это, гражданин. Курям на смех, да и только.

— Я опытный журналист и могу работать во фронтовой газете.

— Ну, это не мне решать. Обратитесь в Главпуркака. Расшифровываю: Главное политическое управление Красной Армии. Можете письменно, но, пожалуй, лучше, если сами туда явитесь. А я от всей души желаю удачи.

Военком поднялся с дубового кресла и с высоты огромного своего роста, насмешливо, как казалось Муромцеву, смотрел на него чуть прищуренными светлыми глазами.

— Спасибо за совет, — сухо сказал Муромцев и, кивнув головой, пошел к двери, уже не стараясь скрыть своей хромоты.

— Постойте… Как вас… Кажись, Дмитрий Иванович? Вижу, насмерть ты обиделся. И зря. За эти дни у меня таких, как ты, сотни перебывало. А я хоть и воинский начальник, но не господь бог. Всемогуществом таким не располагаю, чтобы устав нарушать. А тебе скажу, что дел с этим Гитлером на всех хватит. Так что будь жив, Дмитрий Иванович!

«…Пошлю телеграмму Фадееву, всё объясню. Должен же он понять и помочь», — думал Муромцев, выходя из военкомата и соображая, что ему следует делать в первую очередь.

Шел пятый день войны с фашистской Германией и второй — жизни Муромцева в Рязани.

Рязань, на которую возлагались такие надежды, встретила Муромцева совершенно непредвиденно. Его приняли за немецкого шпиона и вчера задерживали дважды.

Со стороны это выглядело так.

Из вагона скорого «Ашхабад — Москва» выходит человек с небольшим фибровым чемоданом. В другой руке у него палка. Оглянувшись по сторонам, он осведомляется у носильщика, где помещается камера хранения, идет туда и преспокойно сдает чемодан, получив взамен квитанцию, торопливо нацарапанную химическим карандашом, выходит на вокзальную площадь, спрашивает у гражданина в распахнутой на груди апашке, как пройти к центру. Идет не спеша, с интересом оглядываясь по сторонам. Вероятно, его уже «засекли». Слишком вызывающа внешность приехавшего. Несмотря на жаркое, солнечное утро, на нем демисезонное пальто из пестренького лодзинского драпа, широкополая фетровая шляпа коричневого цвета, а в руках палка… Нет, черт возьми, не палка, а трость — тонкая и крепкая, с крюкообразной ручкой из настоящего серебра. И потом эти рыжеватые «английские» усы, а волосы под шляпой очень темные, почти черные. Заметно прихрамывая на правую ногу, он неторопливо шествует по главной, довольно оживленной улице, расстегивает пальто и, сбив шляпу на затылок, вытирает платком лоб, щеки, шею. И каждый встречный может убедиться, что лицо незнакомца покрыто резким, желто-черным загаром. Но вот он останавливается перед заманчивой вывеской, выдержанной в белых и салатно-зеленых тонах. Кафе-столовая! На листке бумаги отпечатано меню. Ого! Скоблёнка на сковороде с жареным картофелем и соленым огурцом. Война войной, но есть всё-таки хочется, и человек решительно толкает дверь. Сдав пальто, шляпу и трость в гардероб, он выбирает столик возле окна и подзывает официантку.

— Можно скоблёнку? — Ему хочется не битки, не глазунью и даже не свиную отбивную, а именно скоблёнку.

— Пожалуйста. Только вам придется обождать. Заказное блюдо.

— Хорошо. И бутылку холодного пива.

— Есть «Рижское».

— Всё равно.

В кафе почти все столики свободны. Официантки табунятся возле буфета и, нимало не стесняясь трех-четырех посетителей, в полный голос сводят между собой какие-то счеты. Впрочем, они тотчас же замолкают, когда из помятой запыленной тарелки репродуктора справа от буфетной стойки с хрипом и треском вырывается очередное сообщение Совинформбюро об ожесточенных боях на Луцком направлении. Замолкают и, пригорюнившись, слушают, боясь потерять хотя бы одно слово.

Посетителю приносят раскупоренную бутылку пива… Он жадно выпивает стакан приятно-горьковатого пива и идет в туалет помыться после дороги. В самый неподходящий момент в дверь туалета сильно стучат.

— Занято!

Стук не прекращается.

— Да подождите минуту!

Стучат еще громче, еще настойчивее.

— Черт знает что! — сердито кричит посетитель. — Что случилось?

— Открывайте! Немедленно!

Приходится сбросить крючок. И тут же дверь широко распахивается и в туалет вваливается коренастый плотный парень в синем костюме.

— Почему не открывали? Документы!

— А вы, собственно, кто?

Предъявляется красная кожаная книжечка. Управление НКГБ по Рязанской области.

— Понятно. Вот мой паспорт.

Владелец красной книжечки рассматривает паспорт, затем сверлит злыми карими глазами человека, приводящего в порядок свою одежду, и задает сакраментальный вопрос.

— Что вы здесь делали?

Молчаливое пожатие плечами.

— Ясно. Идите вперед.

Что, собственно, ясно? Приняли за кого-то другого… Вот так гостеприимный город Рязань!

— Но в чем, собственно…

— Не разговаривать! Выходите.

Выходят. Грустный взгляд в сторону столика, на котором уже стоит в пару и аромате небольшая, на одного едока, сковородка. Эх, прощай-прости, скоблёнка!

— У меня пальто.

— Одевайтесь.

Инвалид-гардеробщик подает пальто на вытянутых дрожащих руках, и так осторожно, будто это вовсе и не пальто, а рассвирепевшая очковая змея. Ну, а злосчастная трость — ее змеенок.

— Идите!

— Иду.

— Не разговаривать!

Солнце светит во все лопатки. Задержанному жарко. Оперуполномоченный на полметра сзади. Уверенно печатает шаг. Дышит в затылок. И кажется, почти упирается дулом пистолета в копчик задержанного.

— Не оборачиваться!

Встречные поспешно уступают дорогу и, вероятно, смотрят вслед ненавидящим взглядом. Что ж, война! Захваченный враг не может вызвать сочувствия. Но при чем здесь он?

Весьма ощутимый толчок в спину: надо свернуть в переулок. Точно таким способом туркмены управляют ишаками.

Вышли в первую подворотню. И сразу же из глубокой тени возникает фигура командира в красно-голубой фуражке.

— Вот, товарищ капитан, привел. Обнаружен в кафе «Ласточка». — И передает командиру паспорт.

— Откуда приехали?

— Из Чарджоу.

— Но это же московский паспорт.

— Совершенно справедливо. Но я работал в Чарджоу. Доцент учительского института. Вот…

Задержанный хочет вытащить бумажник, но оперуполномоченный в штатском делает это сам, весьма сноровисто, и при этом успевает ощупать все карманы пальто и пиджака. Нет ли у задержанного оружия?

Бумажник переходит в руки к капитану. Он извлекает из него черную книжечку.

— «Удостоверение… Доцент… заведующий кафедрой русской литературы…» Так… — Очень пристально всматривается в лицо задержанного. По-видимому, сверяет с фотографией, наклеенной на удостоверении. — А как же это вы, москвич, очутились в Чарджоу?

— Долгая история, товарищ капитан. Не время, да и не просто, пожалуй, для рассказа. Захотелось поехать в Туркмению, вот и поехал.

— Допустим. А в Рязань зачем приехали?

— А вы в бумажнике моем покопайтесь. Там вызов есть. Прочтите.

Капитан извлекает вчетверо сложенную бумагу, разворачивает и быстро бормочет:

— «Доценту Чарджоуского учительского…» Гм… «Рязанский педагогический институт в ответ на ваше письмо от…» Ага!.. «Доцента кафедры литературы… Прочесть курс лекций по современной западной литературе…» Гм… «Ректор института…» Подпись Виктора Николаевича… Все правильно! — И укоризненно к оперуполномоченному: — Ну-с, товарищ Любимцев, как же это вы?.. Не знавши брода, да в воду?

— Так он же, товарищ капитан, ничего не сказал. И документы не предъявил. Заперся в туалете, не открывал, ну я и… — смущенно лепечет оперуполномоченный Любимцев.

— Выбрали место для задержания! — насмешливо говорит военный. И обращаясь к задержанному и повышая его в научном звании: — Вы уж, товарищ профессор, извините нас. Явное недоразумение. Вот, пожалуйста.

Паспорт и бумажник возвращаются их законному владельцу.

— Ничего, товарищ, всякое бывает. Вот жалко, что скоблёнка остыла. Но коли не секрет, за кого вы меня приняли?

— Война. Сами понимаете, товарищ профессор. Всякое может произойти.

— Ага! Немецкий шпион, заброшенный в древний русский город Рязань. Всё правильно. Я свободен, товарищ капитан?

— Конечно! Конечно! И еще раз приношу извинения за причиненное беспокойство. В тревожные дни в Рязань вы приехали.

— Война меня в поезде захватила. Еще до Ташкента. Всего хорошего!

— Встретимся еще, товарищ профессор, коли в Рязани останетесь. Не Москва!

Бывший задержанный покидает тихую подворотню, и за ним неторопливо выходят капитан и его помощник в штатском. Кажется, капитан читает длинную нотацию товарищу Любимцеву…

Прошло около трех часов после туалетной истории. За это время Муромцев разыскал Кэмрадов, договорился, что поживет у них несколько дней, сходил на вокзал за чемоданом, занес его к Кэмрадам на квартиру, оставив там и свое подозрительно заграничное пальто. Но шляпа и усы остались и вновь подвели Муромцева.

Узнав, что военком куда-то уехал и раньше чем к двум часам не ожидается, Дмитрий купил газету и читал ее, сидя на одинокой скамье в маленьком тенистом сквере. Не читал, а только пытался читать. Буквы механически складывались в слова, слова — в предложения, но он не задумывался над смыслом, так как перенесся туда, «до войны», в вечер прощания со своими друзьями в Чарджоу.

…По перрону метался Герберт. Скособоченный, впалогрудый, лохматый, с чемоданом и какими-то свертками, да еще и с большущей дыней-«малярийкой» под мышкой. Какой уж там богатырь, хотя и играл могучего горного «орла», Сардиона. Покрикивал: «Бастрей, бастрей!» — хотя торопиться-то уж было некуда. И Девени — художественный руководитель театра — воинственно сверкал выпуклыми бледно-голубыми глазами:

— Вы со своей энергией встряхнете старушку Рязань. И беритесь-ка за театр — ей-ей, получится!

А уж перед самым отходом поезда тихо сказал:

— Низко поклонитесь Настасье Алексеевне. Напомните, ей завещаю все свои книги и записки. Может, пригодятся. А увидеться больше, пожалуй, и не придется… Хотя чем черт не шутит! — И стоял, вцепившись искривленными подагрой пальцами в рыжую, с проступающей сединой бороду, худой, сгорбленный, похожий на старую хищную птицу, но с глазами, полными слез, доброты и прощания.

— Считайте, Дмитрий, что вам сдали флёш руаяль[41]. Приглашены в Рязань. А от Рязани до Москвы — тьфу! — И Бернард Кратко, превосходный скульптор и, что еще важнее, хороший друг, смачно плюнул на перрон и растер плевок подошвой. — И еще вообразите себе, что сняли летний палаццо и приезжаете в Москву как большой пан! — И, напутствуя так Дмитрия на своем немыслимом жаргоне, Кратко старался незаметно засунуть ему в карман пиджака несколько смятых тридцаток.

Дмитрий что-то отвечал провожающим его друзьям, хохотал, похлопывая по плечам, вновь и вновь пожимал им руки. Но задолго еще до того, как они бросились догонять его и горячий ветер сразу же отбросил их назад и они потерялись в густой и жаркой тьме прошлого, пахнущей пылью и дыней, Дмитрий стал наспех перелистывать их, как страницы воспоминаний о том, что было, но уж, конечно, больше не повторится. Они говорили, а потом торопливо выкрикивали слова, которые он сейчас прочел в газете: «неизбежно…», «сокрушительный…», «разгромлен…». Нет, не эти, а какие-то другие, вклинивая их в нарастающее железное урчание колес, а он не улавливал смысла всех этих ободряющих, доброжелательных выкриков, ибо уже начал свой путь от станции Прошлое к станции Будущее и раздражался и негодовал на каждую, даже мимолетную, задержку в пути. Он сидел у открытого окна, и кромешная азиатская ночь, душная, черная, в зеленоватых звездах, с грохотом бежала назад, и уже пили кок-чай с вяленой дыней, и знакомый по Чарджоу директор шелкомотальной фабрики в красном полосатом халате, наброшенном на белоснежную шелковую рубашку, вытирал платочком темное, красивое лицо и обстоятельно рассказывал Муромцеву, как проведет отпуск в Москве. Проводница собирала билеты и разносила тощие тючки с постельным бельем. Капитан-пограничник, удобно расположившись на верхней полке, методично сокрушал жареного фазана, запивая большими глотками вина из фляги. Лицо его постепенно розовело, и он вдруг предложил показать потрясающий фокус на картах, если у кого-нибудь из милых попутчиков они найдутся. А над всем этим неторопливо копошащимся настоящим, в котором Дмитрий только присутствовал, и только вынужденно, ибо не мог мгновенно переместиться в будущее, поднимался бесконечно длинный мост, и по этому мосту всё шел и шел Дмитрий к Рязани, где ему никогда не приходилось бывать, но которая мнилась как игрушечный деревянный город, сияющий позолотой своих куполов. И вдруг, в Ташкенте, мост мгновенно и беззвучно рухнул, увлекая за собой так и не достигнутое будущее. Начальник поезда сказал: «Сегодня, на рассвете…» Был уже жаркий солнечный день, но капитан-пограничник с чемоданчиком и шинелью, переброшенной через руку, тотчас же бросился в этот рассвет. И туркмен в полосатом халате… Темное лицо его выражало недоумение и боль. И сотни людей, ехавших в отпуск, в командировку, на свадьбы и похороны, торопливо покидали вагоны скорого «Ашхабад — Москва» и уходили в этот долгий, долгий рассвет. А Дмитрий остановился как вкопанный на самом краю обрушившегося моста и, как ни вглядывался в даль, уже не видел игрушечного городка, в который так стремился… «Вражеская авиация продолжает совершать налеты на наши города…»

Он услышал приближающиеся тяжелые шаги. Тум, тум… И еще раз — тум. Заглянув через край газетного листа, он увидел, как, возле самой скамьи, на зелень легла и застыла чуть вытянутая тень человека. Тогда он сложил газету. Перед ним стоял сержант милиции, подтянутый и чрезвычайно внимательный.

— В чем дело, сержант? — спросил Муромцев, хотя уже знал, что дело в его английских усах.

— Пройдемте, гражданин, — вполголоса предложил сержант.

— Ладно, пройдемте, — вздохнул Муромцев.

Они пересекли сквер и вышли на улицу. На этот раз сержант шагал рядом, и кобура вздрагивала на его левом бедре.

В отделении милиции сержант шепнул что-то на ухо дежурному, тот оценивающе осмотрел Муромцева с головы и до ног, нахмурился и сказал:

— У себя он.

Сержант кончиками двух вытянутых пальцев тронул Муромцева за плечо:

— Пройдемте, гражданин.

Прошли по коридору и возле третьей двери остановились.

Сержант постучал и распахнул ее перед Дмитрием. И, черт возьми, вот приятная встреча! В тесном кабинетике за столом сидел оперуполномоченный Любимцев и сосредоточенно перебирал какие-то бумажки.

Скроив идиотскую улыбочку, бравый солдат Швейк, то бишь Муромцев, доверительно сообщил:

— Доставлен к вам по подозрению в шпионаже. Добрый день!

Любимцев прервал изучение документов, взглянул и ахнул:

— Опять… вы!

— А кто же еще? Бомарше, Лоуренс, Мата Хари… И всё я. Один-единственный на всю вашу Рязань. Лихо получается!

— Ну что вы скажете, — развел руками Любимцев. — Можете идти, сержант.

Муромцев с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться в круглое, румяное лицо Любимцева.

— А вы что скажете? — спросил он, когда сержант вышел. — Второй привод за день. И вот таким-то способом вы и впредь намереваетесь распознавать и обезвреживать вражескую агентуру? Шляпа, усы, трость — значит, он самый и есть. Не хватает еще, чтобы спрашивал по-немецки, как пройти на такую-то улицу, где у вас пушки делают.

— Да вы не расстраивайтесь, — примирительно сказал Любимцев и, помолчав секунду, добавил: — …товарищ профессор. — Ведь именно так сегодня утром назвал этого странного субъекта в шляпе начальник Любимцева — капитан. — Вы присаживайтесь. Ку́рите? Вот папиросы. Мы тут, знаете, совсем с ног сбились.

Муромцев все же усмехнулся, вспомнив, сколь решительно штурмовал Любимцев туалет.

Оперуполномоченный поймал его усмешку.

— Вот вы смеетесь, — сказал он, обиженно выпячивая и без того толстые и очень красные губы. — И зря, между прочим, смеетесь. Оправдание, конечно, есть — нашей специфики не знаете. Потому что вы этот… доцент. Матахари какого-то вспомнили! А вот что была такая пятая колонна в Испании, наверное, не знаете. От подрывных действий колонны этой пятой и революция там не состоялась. Значит, что? Значит, имеется исторический опыт, и пренебрегать этим опытом нам права не дано. Какой вывод? Вывод ясный: лучше десять раз ошибиться и какому-нибудь гражданину небольшое неудобство причинить, нежели один раз проморгать. Усваиваете, товарищ профессор?

— Усваиваю, — серьезно подтвердил Муромцев, раскуривая любимцевскую папиросу. — Между прочим, Мата Хари — известная немецкая разведчица времен империалистической войны, а отнюдь не лицо мужского пола. Ну, это к слову… А уж коли вы на исторический опыт ссылаетесь, то позвольте напомнить, что республиканская контрразведка в Испании была и молода и неопытна, да, пожалуй, и излишне благодушна. Охотилась за зайцами, а волки рядом сидели и только зубы скалили. — И подражая манере Любимцева: — Отсюда какой вывод? Вполне ясный: зайцев в покое оставить. Специфики вашей я, понятно, не знаю, но пришлось мне некогда быть на нелегальной работе в Германии. И как-то, знаете, в голову не приходило разгуливать по Берлину в косоворотке и высоких сапогах со скрипом. А вы говорите — специфика!

И, не обратив внимания на то, что лицо товарища Любимцева вытянулось в пунцовый восклицательный знак, вежливо испросил разрешения быть свободным и, поклонившись, покинул кабинет.

— Знаешь, Сеня, пословицу «бог троицу любит»? — говорил Дмитрий Кэмраду после подробного рассказа о второй встрече с Любимцевым. — А мы бога сейчас обманем. Дай ты мне, пожалуйста, бритву.

И двумя взмахами отхватил правый ус.

Кэмрад, и сам в прошлом работавший в комсомольском подполье Западной Белоруссии, скептически наблюдал за действиями Муромцева.

— Грубейшим образом нарушаешь правила конспирации, дорогой, — начал он в профессорской манере.

Муромцев отмахнул и левый ус.

— К твоей шляпе и усам рязанские детективы за сегодня присмотрелись…

Муромцев развязал галстук и бросил его на пол.

— Твоя же метаморфоза неотвратимо вызовет повышенное внимание к твоей личности и…

Муромцев достал из кармана треугольником сложенную малиновую туркменскую тюбетейку и привычным жестом насадив ее на макушку.

— Уф!

— Именно так воскликнет проницательный Любимцев, когда завтра тебя доставят в его кабинет. И капкан захлопнется. Но вообще-то, Митя, ты правильно сделал, что избавился от этой гадости. Зачем тебе усы!

Семен — единственная родная душа в Рязани — познакомил Муромцева со своей женой Галей, молодой приветливой женщиной, уже известным в городе врачом, и их дом в эти дни стал для Дмитрия надежным пристанищем. И когда он сказал, что собирается вызвать в Рязань своих — Тасю с Танюшкой и маму, Галя сразу же предложила: «Пусть приезжают. Поживете у нас, а там что-нибудь придумаем». А ведь никакой, собственно, дружбы у Муромцева с Кэмрадом не было. Шапочное знакомство, и только. Встречались еще в двадцатые годы в издательстве «Молодая гвардия», где Сеня работал, а потом спустя несколько лет — в издательстве ЦК МОПРа, главным редактором которого был Кэмрад, а Муромцев, ни с того ни с сего решивший стать на стезю драматургии, привозил в Москву сочиненную им и Шурой Розеном др-р-р-р-аму на мопровскую тему. Знаменитая Елена Дмитриевна Стасова, бывшая тогда председателем ЦК МОПРа, вызвала к себе Кэмрада и сказала, указуя длинным и сухим пальцем на зеленую ледериновую папку, содержащую в себе страсти, рвущие в клочья человеческие сердца, — сказала с некоторым недоумением: «Вот товарищи написали. Пьеса. Будто бы о деятельности нашей организации. У них там «трупы воюют с историей». Так вы уж, товарищ Кэмрад, пожалуйста, разберитесь и поговорите с авторами». Так вот, Кэмрад разобрался и категорически заявил, что на подобную мелодраматическую чепуху издательство ЦК МОПРа и не подумает тратить дефицитную бумагу.

Тогда разошлись, явно не поняв друг друга.

А теперь вспоминали эти свои случайные встречи как что-то замечательное и добродушно подсмеивались друг над другом.

К идее Муромцева вступить добровольцем в армию Кэмрад относился скептически.

— Конечно, попытаться можно, — говорил он, как-то жалостливо поглядывая на Дмитрия через толстые линзы своих очков. — Но только для самоуспокоения. С твоей ногой, как и с моими глазами, ни одна комиссия не пропустит. Дохлый номер, Митя! А в качестве военного корреспондента не подойдешь по другим причинам. Исключен из партии. Это, брат, не шутка. Да еще это бегство из Москвы.

— Дорогая плата за мальчишество. Но я же подробно всё тебе рассказывал. Попала вожжа под хвост, вот я и… Эх, да что болтать-то попусту. Как подумаю, прямо зареветь охота.

— Москва слезам не верит, Дмитрий. Да и из пионерского возраста мы с тобой давно вышли.

Произошла какая-то передряга и в судьбе Кэмрада. Он тоже уехал из Москвы и здесь, в Рязани, увлеченно составлял картотеку для давно задуманного исследования о Маяковском. Война своей железной лапищей сгребла папки и записные книжки Семена и зашвырнула их на антресоли прошлого, где теряющим всякую цену хламом скоплялись замыслы, надежды, привычки. Но так ли это?

Неужто война зачеркнет всё, что казалось самым важным, наполняющим смыслом жизнь всего несколько дней назад? Муромцев и Кэмрад постоянно возвращались в мыслях и разговорах к войне, так внезапно обрушившейся на их родину, воспринимали ее как большую беду, но уж никак не катастрофу. Вспоминали годы гражданской и интервенцию четырнадцати империалистических держав — ведь отбились, ведь выбросили за рубеж чужеземные армии, оснащенные самыми совершенными средствами массового убийства!

А разве можно сравнить Красную Армию тех времен с теперешней, получившей от страны могучую технику, талантливейших военачальников, кадры превосходно обученных командиров! Недаром же молниеносный разгром японцев на Халхин-Голе стал предметом изумления и тщательнейшего изучения для штабов и военных академий всего мира.

Будучи людьми сугубо штатскими, но фанатически верящими в непобедимость Красной Армии, Муромцев и Кэмрад, склонив головы над небольшой картой, вырванной из географического атласа, уверенно намечали на ней те рубежи, где полностью отмобилизовавшаяся Красная Армия нанесет решительный контрудар фашистским захватчикам, перерубит и сомнет их танковые клинья, зажжет небо факелами уничтожаемых «юнкерсов» и «мессершмиттов» и погонит перед собой на запад серо-зеленые полчища горе-вояк, одураченных Гитлером. И случится это скоро, очень скоро. Не завтра, так послезавтра, и тогда можно будет полезть на антресоли и взять оттуда прерванное вчера.

Правда, сводки глухо сообщали о тяжелых оборонительных боях, об оставленных нами населенных пунктах, среди которых уже назывались крупные города Прибалтики, Белоруссии, Украины; но одновременно в сводках говорилось и об огромных потерях, которые несли фашистские войска. Сотни танков, самоходных орудий, самолетов… Очевидно, в первые дни войны командование Красной Армии применяет тактику перемалывания ударных сил противника, чтобы затем нанести ответный, во много крат сильнейший удар.

Рассказав Кэмраду о своем разговоре с военкомом, Дмитрий пошел на почту и отправил две телеграммы: одну Фадееву в Москву с настоятельной просьбой вызвать его для использования в качестве военного корреспондента, а другую, короткую, — в Ленинград, Тасе: «Жди вызова Рязань». А с почты — в педагогический институт, где неправдоподобно быстро договорился с ректором о своей работе.

— Можем вас оформить хоть с завтрашнего дня, — говорил ректор. — Мы как раз проводили Вадима Николаевича на фронт, и вы появились весьма кстати. Будете читать курс современной западной литературы. Так что устраивайтесь с жильем, товарищ Муромцев, и милости просим…

Дмитрий честно предупредил, что, возможно, его на днях вызовут в Москву и направят в какую-нибудь фронтовую газету. Ректор бросил удивленный взгляд на его трость, хотел, по-видимому, возразить, но только пожал плечами.

— Все под войной теперь ходим. Но, повторяю, оформим без замедления. Вы нам очень нужны.

— Дня через три я приду, — сказал Дмитрий. — Если, конечно, вызова не будет. Тогда и заявление напишу.

Ректор кивнул:

— Ладно. Желаю от всей души исполнения вашего желания. Но хочу посоветовать: поищите квартиру. Площадью мы вас обеспечить не можем.

Но и жилищная проблема разрешилась куда быстрее, чем мог предполагать Дмитрий. Галя Кэмрад кликнула клич среди своих многочисленных пациентов и уже на другой день повела Дмитрия на узенькую зеленую улочку к совсем игрушечному домику, потонувшему в лиловом омуте сирени. Полная розовощекая старушка в фартуке и аккуратно повязанной косынке, ну точно одна из бабушек сказок Андерсена, приветливо распахнула двери своего жилья. Прозрачно сверкали стекла маленьких окошек, маслянился темно-охровый пол. В двух квадратных ладных комнатках жило солнце, а на кухне — сын солнца — ярко-рыжий сибирский кот.

— Вот и принимайте мои владения, коли они вам по сердцу пришлись, — напевно говорила она. — И ведра, и чугунок, и кастрюли эти в полном вашем распоряжении. И перины есть, и подушки — не перовые, а из пуха гусиного…

— А как же вы, Анисья… Анисья…

— Анисья Степановна, милый. Так у меня возле сарайчика еще и флигелек в одну горницу стоит. Туда и переберусь с Лукьяном своим.

— Лукьян… А по батюшке? — вежливо осведомился Дмитрий.

Старушка неожиданно прыснула и тут же прикрыла рот кончиком косынки.

— Рассмешил ты меня, милый человек, ей-ей, рассмешил. Лукьян — кот. А кто же котов по батюшке величает?!

Дом Анисьи Степановны показался Дмитрию очаровательным, а плата, за него испрошенная, настолько умеренной, что он даже заподозрил какой-то подвох.

Но словоохотливая хозяйка разъяснила, что коли «сама наша докторша» за вас хлопочет, значит, вы люди хорошие и брать с вас надо по-божески, а не по базарным ценам.

— И еще тебе скажу, батюшка, — тараторила она, наотрез отказавшись от задатка, — времена наступили лихие, одной через них переступить затруднительно, а Лукьян хоть и умник, а всё же животное — какой с него спрос! А прибудет твое семейство, вместях горе горевать будем и в гроб меня, если придется, будет кому положить. Так что всё по взаимности выходит.

Покинув теперь уже свой игрушечный домик, Муромцев сказал:

— Да вы, Галя, самая заправдашняя волшебница. Махнула платочком, и, пожалуйста, — избушка на курьих ножках выросла.

— Анисья Степановна очень мучилась от радикулита. Я ей сделала новокаиновую блокаду. Помогло. Да и жить ей очень уж одиноко.

— А вы еще раз платочком помашите, чтобы телеграмма от Фадеева, — шутливо попросил Дмитрий. — Ну что вам стоит!

Галя чуть пожала плечами и грустно посмотрела на Дмитрия:

— Вы и вправду, Митя, в чудеса верите. Совсем как Сеня.

Да, этого чуда Муромцев так и не дождался. Заходил на почту по два-три раза в день, подходил к окошечку и совал свой паспорт, но ни от Таси, ни от Фадеева телеграммы не было.

— А вам пишут, — утешала девушка, возвращая ему паспорт. — Заходите завтра, уж наверное получите.

Делать Муромцеву было решительно нечего, и он бродил по городу, еще ничем не напоминающему город воюющей страны, и всё пытался ответить на вопрос, как и почему ожидаемое превратилось в неожиданное.

…Мальчишки играли в войну.

Воспользовавшись тем, что в этот предвечерний час на Патриарших прудах было почти безлюдно, они развернулись вовсю.

Тарахтела деревянная трещотка, зажатая в кулаке мальчугана — беленького, круглоголового, с лицом яростным и вдохновенным.

— Пулемет… Еще очередь… Убиты… Уже все убиты! Почему не падаете? — негодующе выкрикивал он и еще сильнее накручивал трещотку.

Хлопали выстрелы пугачей всех систем; метались по дорожкам, перепрыгивали клинья газонов, укрывались за шершавыми стволами старых лип вооруженные до зубов смельчаки, уже много раз попадавшие под убийственный пулеметный обстрел, но с роскошным пренебрежением поправшие очевидную свою смерть. Им неохота было валяться на дорожках и дрыгать ногами в ожидании санитаров.

Трещотка. Гневный вопль:

— Те, которые убиты, должны падать!

Но тут справа, из-за кустов, вынеслась конная лава со сверкающими в замахе шашками, и впереди худенький юркий парнишка, указуя в левую сторону шашкой, пронзительно кричал:

— Вперед! Вперед, молодцы!

И, конечно, это был сам Чапай, и, конечно, белякам, хотя у них даже пулемет есть, приходила крышка. И я хотел посторониться, но не успел, и длинноногий, словно на ходулях, мальчишка в очках налетел на меня, ткнулся головой и плечами в грудь, пролепетал: «Извините, дяденька», — и с недоумением взглянул на две плоские деревяшки, в которые превратились его маузеры с длинными, горячими от выстрелов стволами. Но Чапаев грянул:

— Бей фашистских гадов! Выручайте товарища Тельмана!

Длинноногий отпрянул от меня, и деревяшки вновь стали маузерами.

А я остановился и еще несколько минут смотрел, как они играют, как чапаевцы; перебив стражу Моабитской тюрьмы — деревянная оградка вокруг куста сирени, — освобождают товарища Тельмана, крупного курносого мальчишку, и с гиком и свистом упрятывают за ограду другого, совсем еще малыша, напуганного и готового вот-вот разреветься.

— Ребята, что же это вы все на одного, да еще на такого слабого?!

— Да это же, дядя, Адольф Гитлер! Мы теперь должны судить и казнить его самой страшной казнью!

В тот вечер я возвращался из «Интернациональной литературы» под впечатлением песен Эрнста Буша, которого привел с собой Вайнерт. Буш пел одну песню за другой, словно бы вбивая в мозг слушателей каждое слово, каждый слог, и голос его, жестковатый и чуть горловой, бил тревогу и требовал, требовал…

В просторной, но полутемной комнате, где размещалась редакция немецкого издания журнала, собралось много народу. Прежде всего пришли, конечно, все немецкие писатели-антифашисты, эмигрировавшие в Советский Союз.

Эрих Вайнерт — широкоплечий, полнеющий блондин с крупным мучнисто-бледным лицом — стоял у стены и изредка кивком головы или вдруг стиснутыми кулаками подчеркивал ритм звучавшей песни. Это им, поэтом улиц и площадей, любимцем жителей Веддинга, Нойкёльна, Моабита, были написаны слова песни, исполняемой Бушем.

Вилли Бредель, невысокий, стремительный, весь словно из литой резины, бесшумно и быстро шагал по комнате, делая четыре шага вперед и четыре — назад, точно он все еще находился в одиночной камере тюрьмы. Ему чудом удалось вырваться из концентрационного лагеря, и он первым, еще задолго до повести «Время презрения», написанной Мальро, поведал людям о бесчеловечности, аккуратненько отмеренной и сконцентрированной затем на клочке германской земли. Бредель написал «Испытание».

И вот что удивительно: пережитые страдания не стерли со смуглого лица Бределя ни открытой улыбки рабочего парня, ни рожденных ею ямочек на щеках.

За редакторским столом, опершись подбородком на полусжатую в кулак ладонь, сидел Иоганнес Бехер, и его ярко-голубые, почти синие глаза под стеклами очков без оправы были устремлены на Буша, но через него, сквозь мгновенно меняющиеся маски отчаяния, решимости, упорства и отваги, будто всматривались в далекую родную страну, где на прах его Гёте и его Бетховена кощунственно наступил грубый коричневый сапог.

Пришел и автор «Профессора Мамлока» Фридрих Вольф, с треугольным лицом и быстрым, всё подмечающим взглядом небольших карих глаз.

И Альфред Курелла, в прошлом один из организаторов Коммунистического Интернационала Молодежи, а ныне помощник Георгия Димитрова, отдающий почти всё свое время работе в Коминтерне и лишь короткие часы отдыха — страстно любимой им немецкой литературе.

Были здесь и суетливый, ужасно нервный Карл Шмидт, и молодой критик Франц Лёшницер, а из русских, кроме меня, верная, как поводырь у слепого, помощница немецких антифашистов Лида Герасимова, стройная и сильная девушка, отлично игравшая в теннис, опытный международник Михаил Аплетин — постоянный заместитель Кольцова по иностранной комиссии и все сотрудники русской редакции.

Но вот Буш допел еще одну песню и сразу же расслабился, прямо рухнул на кем-то подставленный стул. Слабо улыбнулся и стал вытирать платком крупные капли пота на лбу, на щеках и на шее. Его обступили. Вайнерт нагнулся и крепко его поцеловал. Бредель хлопнул его по плечу:

— Mensch! Dein Lied ist Sprengstoff[42].

Тут в комнату вплыла наша уборщица — курьерша Мотя с подносиком в мощных дланях. На подносе дымился стакан крепкого чая, и Мотя, очень ловко для своего громадного тела, поднесла его Бушу. Певец сказал «данке» и сделал маленький обжигающий и бодрящий глоток.

Не хотелось расставаться друг с другом. И от песни, от поэзии беседа круто свернула на самую волнующую всех нас тему — Испания. Там ведь шло первое авангардное сражение с фашизмом, и каждый из присутствующих мечтал принять в нем участие. В университетском городке Мадрида, в теснинах Гвадаррамы, под Теруэлем и на Эбро грудь с грудью столкнулся немец-фашист с немцем-антифашистом. Мы уже знали о славных делах интернациональных бригад, и наряду с именами испанских коммунистов, ставших храбрыми и талантливыми командирами — Кампесино и Листера из легендарного 5-го полка, произносились имена генерала Вальтера, генерала Лукача, Людвига Ренна, Реглера, английского писателя Фокса. Все они, как говорится, сменили привычное свое оружие — перо — на винтовку, и бились, и проливали свою кровь и расставались с жизнью за свободу Испании, которая перестала быть географическим понятием, а стала символом антифашизма, паролем на право называться революционером-интернационалистом.

Мы уже знали, что в Испанию уехали Михаил Кольцов и Илья Эренбург, чтобы день за днем и час за часом оповещать мир о том, что там происходит.

В самом роскошном отеле Мадрида — «Флориде», уже не раз становившемся объектом бомбардировок с воздуха, живет, наблюдает и работает мужественный искатель правды Эрнест Хемингуэй, а французский прозаик и эссеист Андре Мальро во главе сформированной им интернациональной эскадрильи (в основном разномастные ветераны — пассажирские и транспортные самолеты) обороняет небо над Мадридом.

Всё лучшее, заложенное в нас с юных лет великим и благородным учением о коммунизме и революционным опытом, идеалы свободы и справедливости звали нас туда, в далекую страну, которая вдруг оказалась где-то совсем рядом с Москвой, да нет же, в самой Москве, в сердце каждого из нас.

Кто-то сказал, что наш общий друг веселый венгр Матэ Залка и генерал Лукач — одно и то же лицо. «Ну что за небылицы!» — подумал я. Ведь, кажется, совсем недавно он, кругленький, румяный, улыбающийся, танцевал с Тасей вальс в Доме писателей. Смеялся, говорил Тасе комплименты и даже стал перед ней на одно колено как почтительнейший рыцарь. Ну какой же он генерал! Но ведь он и вправду куда-то пропал, не бывает в нашем клубе, и по телефону из его квартиры отвечают: «Уехал, уехал надолго».

И разве сосредоточенный, не расстающийся с очками в стальной оправе Ренн больше, чем Залка, похож на командира? А он там воюет. Это уж точно.

Да, кое-что мы все-таки знали. Больше, нежели публиковалось в газетах. О том, например, что многие Луисы и Хосе не знают ни слова по-испански, но крепко ругаются по-русски… Добровольцы… Но ведь каждый из нас готов стать им!.. Почему же тогда…

— Э-э-э, — задумчиво протянул Бехер и окинул всех нас синим успокаивающим взглядом. — Следует ли так торопиться? Ведь это только пробный, авангардный бой. Но ударит час другого — решающего. Вот тогда-то пригодится каждый из нас. Будем же готовы, друзья!

…И вот мальчишки играют в войну, и легендарный Чапаев, освободив Тельмана, тоже ставшего легендой, вместе с ним расправляется с Гитлером.

Было это в 1936 году. Московские мальчишки играли в войну с фашистской Германией. И ровно через пять лет эта война началась…

«Так в чем же дело? — спрашивал себя Муромцев. — Что произошло за эти пять лет ожидания неизбежного и, следовательно, постоянной готовности к нему, если сегодня, на седьмой день войны, пала столица Белоруссии — Минск? Как могло произойти такое уже после того, как в первой сводке Главного командования Красной Армии, которую Дмитрий слушал еще в поезде, сообщалось, что «после ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями»? Правда, в той же сводке упоминалось, что в некоторых местах противнику удалось незначительно вклиниться в нашу территорию и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец. Но ведь отбит же, и с большими потерями! Так отчего же оставлен сегодня Минск? Не какой-то Цехановец, в десятке километров от границы, а город побольше Рязани, да к тому же столица республики».

Но вот нежданный-негаданный поворот в делах самого Муромцева на время изменил ход его мыслей.

Военный комендант не дал разрешения на вызов в Рязань семьи Дмитрия. Разговор получился предельно коротким. Более коротким даже, чем с военкомом.

— Рязань эвакуированных принимать не будет, — сказал комендант.

— Но я же получил приглашение от вашего педагогического института, — возразил Муромцев, — Первого сентября должен начать курс лекций.

— Вот и начинайте, — сказал комендант.

— Но я же вам говорил, товарищ полковник, что вся моя семья в Ленинграде. Мать, жена и дочка.

— Рязань не будет принимать эвакуированных, — повторил комендант.

— Что же прикажете делать: уезжать или разводиться? — раздраженно спросил Дмитрий.

— Вы не военнослужащий. Приказывать вам прав не имею. А в просьбе вашей отказываю.

— Но это же черт знает что! Вы поймите, с первого сентября я должен уже приступить к работе.

— Простите, товарищ, но временем для разговора с вами больше не располагаю. — И протянул заявление Муромцева со своей резолюцией: «Отказать».

Дмитрий ринулся к ректору. Тот внимательно выслушал, повертел и так и сяк злосчастное заявление, как-то неуверенно потянулся к телефону. После очень недолгого разговора всё с тем же полковником — ректор успевал лишь говорить «но…» — он помрачнел, попробовал обратиться за поддержкой к высокому начальству, — как понял Муромцев, к одному из секретарей обкома, — в двух словах изложил суть дела, молча слушал, гмыкал и в конце концов, сказав: «Понимаю, Василий Григорьевич, но жаль, очень жаль», со вздохом осторожненько уложил телефонную трубку на вилку.

— Не знаю, что и посоветовать вам, Дмитрий Иванович. Против вашей кандидатуры не было и нет никаких возражений. Но по поводу вашей семьи… Есть прямое указание. Тут и Василий Григорьевич бессилен.

Страшно расстроенный пришел Дмитрий к Кэмрадам и поведал о полном своем поражении.

— Вот я и в тупике. Послал телеграмму своим. Может, они уже в пути, а тут такая ерунда получилась. Приедут, а Рязань их не примет. Ну что мне тогда делать?

— Сейчас же дай телеграмму, чтобы задержались, — предложил Кэмрад.

— Ну, это само собой… Однако телеграмма не выход из этой дурацкой ситуации. — Дмитрий вытащил пачку «Беломора» и, прежде чем зажечь папиросу, поломал три спички.

— Не горячись. Лучше давай искать выход.

Переваливаясь по-утиному и выворачивая ступни наружу, Сеня подошел к полке с книгами.

— Где-то она тут была, — задумчиво сообщил он, перебирая пальцами корешки. — Совсем недавно видел… Всегда вот так — когда нужно, не попадается под руку… Гм… И здесь нет… Мистика какая-то! Ага, попалась, голубушка! — И, торжествующий, принес и положил на стол перед Дмитрием «Экономическую географию СССР». — Сейчас всё и прояснится.

— Что именно? — спросил Дмитрий, ткнув в пепельницу потухшую папиросу.

— Выберем для тебя город. Самый прекрасный. Смотри! — Кэмрад раскрыл учебник и развернул небольшую карту Советского Союза. — Что такое Рязань? Небольшая точка. А сколько их здесь, этих точек!

— Да пойми ты, ради бога, что я Рязань выбрал из-за ее близости к Москве. Три часа, и ты уже на Старой площади. Разве мне в Чарджоу плохо было? И кафедру имел в учительском, и театр-студию для души. Да ведь и не только для души — зарплату как худрук получал. Но расстояние! Не три часа, а трое суток с довеском. Не наездишься. А ведь в дикой моей истории концы не скоро найдешь! И к партследователю не раз и не два пойти придется…

— Погоди, погоди! — перебил его Кэмрад и недоуменно уставился на Дмитрия своими добрыми близорукими глазами. — Есть две временны́х категории: вчера и сегодня. Вчера не было войны, а сегодня… Сегодня, Митя, твое дело… ну, как бы это сказать: его под микроскопом рассматривать надо, это дело кропотливое и потребует много времени…

— Выходит, ты за то, чтобы я всю войну проходил исключенным из партии?! — негодующе выкрикнул Муромцев. — Нечего сказать, хороший совет дает друг.

— Зря горячишься. Пройдешь всю войну коммунистом. Партбилет мы носим вот здесь, — он сильно ткнул себя в грудь, — но он все же не заменяет сердца.

— Как по-писаному, — слабо улыбнулся Дмитрий. Он уже сожалел о своей вспышке. И перед кем? Перед Сенькой Кэмрадом, который был его побратимом не только по взглядам, но и по беде. — Куда же, по-твоему, мне отправляться? Обратно в Туркмению или в Сибирь?

— Зачем же так далеко? Вот — Воронеж. Вот — Тамбов. Вот — Курск. Да мало ли есть областных центров с педагогическими или учительскими институтами, где ты пригодишься? Взять хотя бы Пензу…

— Пензу, говоришь? А знаешь, Пенза, пожалуй, подойдет.

Муромцев вспомнил, что в Пензе секретарем обкома партии по транспорту — Темляков. Всё же знакомый, хотя только понаслышке. В Чарджоу Дмитрий снимал квартиру в доме его матери Прасковьи Андреевны, а его сестренка Юля занималась у Таси в балетном кружке. Да, Павел Темляков. Но, может, его уже в Пензе нет? А, черт! Тамбов или Пенза, Пенза или Саратов. Пусть будет Пенза.

— Торчать здесь не имеет смысла. Завтра же и поеду. В эту самую… Пензу.

Кэмрад зачем-то обвел точку Пензы на карте синим карандашом, сложил ее, закрыл учебник и стал неторопливо расхаживать по комнате. Долго молчал. Потом подошел к Дмитрию и положил ему ладонь на плечо:

— Ехать так ехать. Решено.

— Да уж придется.

— Вот вместе и поедем.

— И ты хочешь? Но почему?

Кэмрад сел рядом и, рассматривая свои ладони, стал объяснять:

— Видишь ли, мне, по существу, здесь делать нечего. Сижу на шее у Галины. Заниматься Маяковским как-то несвоевременно… Может, в Пензе найду для себя какое-нибудь дело. А главное — вдвоем-то будет легче.

— А Галя?

— Так ведь не на край света! Галя при месте, всеми корнями в рязанскую землю вросла. А я — перекати-поле, бродяга. Да ты меня не отговаривай. Встретились, так уж и пойдем вместе.

Дмитрий был очень доволен: будет рядом старый товарищ по комсомолу, добрый и чуткий человек, которому ничего не надо объяснять. Конечно, вдвоем им будет легче.

— Что ж, попытаем счастья в Пензе, — улыбнулся Муромцев. — Если только твоя жена не воспротивится.

— Не волнуйся, Галина все понимает. А за своих не беспокойся. Ведь в Ленинграде они, а не в прифронтовом городе! Ну на неделю, на месяц позже приедут.

Назавтра они отправились на вокзал. Сразу же выяснилось, что одного желания уехать явно недостаточно. Билеты на поезда, идущие на восток, почему-то не продавались, а в сторону Москвы, один за другим с малыми интервалами, следовали длинные воинские составы. Иногда они ненадолго задерживались перед семафором, и тогда красноармейцы в еще не обношенных летних гимнастерках и неуклюжих кирзовых сапогах, позвякивая котелками и чайниками, бежали за кипятком и ломились в зеленую дверь мужского туалета. Но чаще составы проносились мимо, и в дыму и грохоте возникали и тут же исчезали громоздкие, упрятанные в брезент пушки, танки, грузовые машины. Составы тащили сдвоенные паровозы «ФД», черные, могучие, повлажневшие от жаркого машинного пота. Будто всю непомерную тяжесть войны тащили на себе эти паровозы. И чем чаще шли мимо Рязани воинские составы, тем спокойнее становилось на душе у Муромцева: вот она — наша силища! И уже завтра обрушится она на фашистских захватчиков, и хрустнет под неистовым ее ударом хребет врага.

Прошел на восток какой-то поезд, всего четыре зеленых вагона, и, посмотрев ему вслед, Муромцев и Кэмрад обратились за разъяснением к растерянному человеку в красной фуражке.

— Ничего не известно, граждане. Расписание — псу под хвост. Видите, что на путях делается!

— А как же нам выбраться?

— Ждите. Может, какой и задержится.

Часов через семь, уже к вечеру, прошел слух, что вот-вот прибудет какой-то поезд и поставят его на пятый путь. Но касса так и не открылась.

Нечего делать, решили ехать зайцами. Перебежали через пути и заняли выжидательную позицию, усевшись на свои чемоданы. На этот раз слух не был ложным, и минут через пятнадцать — двадцать в нимбе пара появился остроносый локомотив «СУ», волоча за собой длинную красно-черную ленту. Вот так пассажирский! «Телячьи» вагоны, открытые платформы, несколько пульманов, и всё битком набито людьми. Он словно вынырнул из прошлого, этот красно-черный состав. Из далеких лет гражданской войны. Из пожаров, крови и огромного человеческого горя. И сразу же в лицо Дмитрия дыхнуло обжигающим ветром войны. Теперь она, лязгнув буферами, застыла совсем рядом.

Из теплушек и с платформ выскакивали люди. Главным образом женщины.

— Где здесь кипяток?

— Долго простоим?

— До́ктора! До́ктора! Совсем ей худо…

— Вода-го где тут? О, господи, в какую даль поставили!

— Ма-ма-а! Не уходи!.. Ма-ма-а!

Появились чины железнодорожной милиции.

— Гражданка с вещами! Слышите, гражданка, нельзя! Рязань эвакуированных не принимает.

— Граждане, по местам! Сейчас отправлять будем.

— Воды-то дайте набрать…

— Ма-а-ма! Мамочка!

— Рязань эвакуированных не принимает. Вам же объяснили.

— Да как же так — без воды! Пить они просят.

— По ваго-о-о-о-нам! Отправляем!

— Изверг ты, хоть и милиционер! Мать-то у тебя есть?

— …не принимает.

Муромцев и Кэмрад забрались на ближайшую платформу. Под ногами захрустела угольная крошка. Лица людей были черны. Поблескивающая, отливающая синевой пыль въелась в волосы, одежду, вещи. В своих непритязательных костюмах Дмитрий и Семен почувствовали себя здесь франтами и чистюлями.

На платформе разместилось человек тридцать. Один мужчина с туго забинтованной левой рукой на перевязи. Только один. Остальные женщины: молодые и старые. И много детей.

Когда, несколько раз содрогнувшись, поезд тронулся, и, всё набирая скорость, вылетел из тени станционных построек, и подставил себя под косые лучи заходящего солнца, — застывшие фигуры женщин с масками непреходящего отчаяния на лицах, угольно-черных и багровых в бликах солнца, почему-то напомнили Дмитрию химер на Нотр-Дам… И они молчали. Неподвижные и молчаливые, как изваяния из темного камня.

Невольно ж Дмитрий, обращаясь к Кэмраду, заговорил шепотом:

— Может быть, они голодны?

Семен торопливо, дрожащими пальцами раскрыл чемодан и достал свертки, приготовленные Галей.

Котлеты, яйца, колбаса, соленые огурцы, хлеб. Всё это он разложил на чемодане, подстелив газету.

— Пожалуйста, берите, товарищи.

Никто не отозвался. Только несколько голов медленно повернулись к Кэмраду, и запавшие, в красных воспаленных веках глаза уставились на пищу.

— Берите же, ешьте. Мы вас очень просим.

— Вот это по-братски, — отозвался мужчина с забинтованной рукой. — По правде сказать, с кормежкой не больно-то хорошо получилось. — Он взял котлету, огурец и ломоть хлеба. — В Москве горячий кофе и бутерброды раздавали. Кто успел, а кто только облизнулся.

— Детям надо дать, — сказал Дмитрий.

К чемодану потянулась маленькая, очень грязная рука, едва выглядывавшая из широкого кожаного обшлага, но при словах Муромцева поспешно дернулась обратно.

Дмитрий поднял голову. Как-то неловко, на коленях, стояла очень миловидная женщина в ночной рубашке и кожаном реглане коричневого цвета, который был ей и широк и длинен. И к груди она прижимала грудного ребенка, завернутого в розовое одеяльце.

— Чего же вы? Берите.

Она осторожно, словно елочный шарик, двумя пальцами взяла яйцо. Сказала едва слышно:

— Большое спасибо. — А потом как-то удивленно: — У нас папу убили. Он крикнул: «Хватай Андрюшку, спасайся! Обо мне не беспокойся…» И побежал. А потом захотел на нас еще раз взглянуть… Оглянулся, и всё… Бомба! А я упала и Андрюшку кожанкой прикрыла. Чтобы не видел, как его папку растерзало, чтобы огня не видел. — И, всё стоя на коленях и покачиваясь в такт бегущему поезду, протянув вперед руку, сжимавшую яйцо, забормотала торопливо и несвязно: — Всё небо в черных крестиках… А где наши? Почему не видно? А на аэродроме всё в огне и словно земля вверх летит. Василий закричал: «Сгорела моя „чайка“!» Тут потолок провалился… И огнем пышет, пышет… Я только Андрюшку успела схватить… Босая, в рубашке… А он кинул мне на плечи свой реглан… «Обо мне не беспокойся…» Как же так? Во всем небе фашистское воронье. Василий говорил: не беспокойся, мы сбережем наше небо… А один за мной гнался… Низко, низко… И всё из пулемета… Андрюшку убить хотел. А я лягу, его под себя и регланом накроюсь… Чтобы смерть не увидать. Смотрите вот… — Она положила ребенка на груду угольной крошки, поднялась с колен и, сунув яйцо в карман, раскинула полы реглана. Справа и слева просвечивались на нем аккуратные круглые дырочки. А на тоненьких стройных ногах ее надеты были огромные, разношенные мужские туфли.

— Вот на что они способны, звери эти гитлеровские, — с угрюмой злобой сказал мужчина с забинтованной рукой. — За женщиной с ребенком охоту устроили. Такого и в кошмарном сне быть не может! — И, хрупая соленым огурцом, пообещал: — Ну да ничего, скоро мы их кровавыми слезами плакать заставим.

Продукты, разложенные на газете, исчезли как-то незаметно. Но никто из взрослых, если не считать раненого мужчины, есть их не стал. Все пошло ребятишкам. Только одна девочка, лет пяти-шести, в красном платьице с белыми горохами и с таким же увядшим бантом в растрепанных светлых волосиках, не захотела есть. Как женщина в реглане, прижимавшая к груди ребенка, девочка эта не выпускала из ручек своих куклу в костюме паяца с крошечным бубенчиком на колпаке. Большие голубые глаза ее казались стеклянными, а на бескровном личике, по обеим сторонам губ, обозначились тончайшие морщинки.

Женщина, склонившаяся над девочкой, очевидно ее мать, подносила к лицу ребенка хлеб и колбасу и жалобно уговаривала:

— Колбаска это, вкусная-превкусная… Ну, покушай, Нинелечка, ну прошу тебя… Что ж теперь сделаешь, бедненькая ты моя!

Девочка молчала, резкими движениями отстранялась от еды, и бубенчик на колпаке паяца тихо позвякивал. Женщина горестно вздохнула:

— Ума не приложу, что теперь с ней делать. Посторонняя она мне совсем. И мать и бабку ее одной бомбой убило. А девочку в сторону отбросило и в бессознательное состояние привело. Вот, значит, я ее и подобрала. Отошла она понемногу, но молчит, словно язык отнялся. Знаю, что Нинелью зовут. Мать ее так кликала. И еду не принимает. Только водички попила.

Постепенно женщины разговорились. Все они были из близких к границе районов Белоруссии, матери и жены пограничников. Война низверглась на них с неба, внезапная, как землетрясение. Из их отрывочных, пропитанных ужасом и недоумением рассказов складывалась мозаика войны, красно-черная, как поезд, ставший их временным пристанищем. Чудовищный грохот, прервавший сон, прерывистый вой вражеских самолетов, столбы бледного, в свете наступающего утра, огня. И потом надо бежать, хотя бежать-то и некуда, — кто знает, куда упадет следующая бомба.

Почти каждый рассказ заканчивался вопросом: как же так? Ведь говорили — граница на замке, небо над нами всегда останется чистым! А где же были наши? Почему не поспели вовремя и не отогнали фашистов?

— Фактор внезапности, — рассудительно комментировал человек с забинтованной рукой. — Ударили по-пиратски, без объявления войны. Я из Гродно… Так можете себе представить, едва они отбомбились — мне вот руку изуродовало, — как уже и танки ихние прут. Мало кто уйти успел. Я-то на окраине квартировал, до лесу — два шага… В общем, считайте — повезло!

Дмитрию нравился этот крупный, спокойный человек. На взгляд, было ему сорок — сорок пять: чуть серебрились виски его светлых, под ежик подстриженных волос, а легкая доброжелательная усмешка освещала его лицо с мелкими правильными чертами и глубоко сидящими карими глазами. Ушел он от немцев в чем был. Без шапки, без пальто, без вещей. Но полувоенный коверкотовый костюм и высокие шевровые сапоги были хорошо пригнаны и относительно чисты. Только рваная дыра, потемневшая по краям от засохшей крови на рукаве, чуть пониже плеча, да забинтованная рука свидетельствовали, что и он попал в чудовищную передрягу.

Движение поезда казалось загадочным. То он едва полз — можно было соскочить с платформы и легкой рысцой бежать рядом, не отставая, — то, раскачиваясь словно маятник, мчался со скоростью экспресса, то с воем проскакивал большие станции, то стопорил среди полей и долго к чему-то прислушивался.

Был душный, безветренный вечер, и всем мучительно хотелось пить.

Муромцев и Кэмрад на каждой остановке бегали за водой, наполняя единственный чайник и несколько консервных банок. Наконец, под покровом падающего сумрака, на одной из станций они выкрали большое пожарное ведро и дважды приносили его полным. Все напились всласть, а детишкам даже протерли лица мокрыми тряпочками и стали готовиться к ночлегу.

— Вздремну, пожалуй, чуток, — сказал Кэмрад и, тщательно завернув очки в носовой платок, прикорнул возле Дмитрия и почти мгновенно заснул.

А Дмитрию не спалось. Он сидел, опираясь спиной о борт платформы, и широко открытыми глазами всматривался в густеющую, стремительно движущуюся ночь. Монолитной черной преградой вдруг возникал лес, но поезд врубался в него, выскакивал на опушку, и становилось чуть светлее, потому что кроны деревьев уже не заслоняли хоть и безлунного, но звездного неба. Как павшие на землю искры фейерверочных ракет, мгновенно, на глазах гасли желтенькие огоньки засыпающих деревень. Дмитрий всё пытался понять: почему же Рязань не принимает эвакуированных? Ведь будь иначе, все эти потерявшие кров, испуганные, исстрадавшиеся женщины и дети — такие молчаливые и недоверчивые — уже прервали бы свою горькую и трудную дорогу в неизвестность и сейчас, вместо того чтобы валяться на шатающейся из стороны в сторону платформе из-под угля, спали бы на чистых кроватях, отмывшиеся и накормленные горячей пищей. Зачем же удлинять их страдания? Почему Пенза, Саранск и Саратов, но не Рязань? Ответ пришел внезапно, и таким страшным был его смысл, что Дмитрий даже закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Рязань уже не была глубоким тылом. Война накатывалась на страну немыслимо быстро. Рязань могла стать прифронтовым городом.

И впервые за эти дни острое беспокойство за своих близких охватило его. Дмитрию представилось, что в левом ближнем углу платформы сидит в напряженной позе, чтобы не беспокоить ребенка, не женщина в коричневом реглане, а Тася. И на коленях у Таси — Танюшка, их вторая, теперь единственная дочурка. А первую они звали Верой… И кто-то дал Тасе разношенные мужские полуботинки, и она прикрепила их к своим маленьким босым ступням проволочными петлями. Тотчас же душная ночь стала еще более непереносимо душной, прекратился свист тугого, жаркого воздуха, отбрасываемого паровозом, и наступила удивительная, пугающая тишина.

…Шофёр подождал, пока Тася вылезла из грузовика, а я передал ей в руки Верочку и сбросил один за другим четырнадцать чемоданов, тюков и баулов.

— Ничего не забыли? — спросил шофёр. Получил обусловленную пятерку, дал газ и круто развернулся.

Песок, попадающий в дырочки сандалий, всё еще был горячим. Я пошел на разведку в приземистое и темное станционное здание. Вернулся и сказал:

— Там такая парилка, выдержать невозможно. Лучше уж здесь.

И мы составили три чемодана и разложили на них постель для Верочки.

— Достань где-нибудь воды, — сказала Тася.

У нас с собой была небольшая эмалированная кастрюлечка с крышкой, я взял ее и пошел искать воду. Долго кружил вокруг станционных построек, наконец решил постучать в двери тоже темной кибитки. Вышел старый туркмен в подштанниках и халате, сердито выкрикнул что-то непонятное, потом по-русски: «Шайтан тебя по ночам носит! Что за человек?», но воды налил полную кастрюлю. А Тася уже поставила на чемодан маленькую спиртовку, и белые квадратики сухого спирта занялись ленивыми голубыми огоньками.

— Посмотри, посмотри же, она прямо на глазах тает, — глухо говорила Тася, разворачивая пеленки и освобождая маленькое потное тельце.

У Таси пропало молоко, и негде было достать молока коровьего. Поили Верочку теплой сахарной водой. А кругом лежали пески, нагретые за день. Только пески. И если бы не две тускло поблескивающие полоски узкоколейки да несколько плоскокрыших строений, я бы уверовал — вот это есть край света. Но был это не край света, а всего-навсего крошечная станция Ташкепри, в самом конце узкоколейного пути, пронзающего жар и пески пустыни от Мары до самой афганской границы. И была обыкновенная августовская ночь на этой станции, где всего лишь два раза в сутки останавливались поезда: один в сторону Мары, другой в сторону Кушки. Нам нужно было ждать всю ночь и еще кусочек утра. И мы с Тасей ни на минуту не закрывали глаз, потому что ночные шумы и шорохи казались нам враждебными. Сонмы летучих мышей проносились над нами, и их странные силуэты пятнали высокое звездное небо. Позже, тоже бесшумные — лапы их утопали в песке, — вышли на добычу бродячие псы. Они пробегали совсем близко, похожие на собственные тени, поджав хвосты и опустив морды к земле. Я вытащил большой нож, раскрыл и судорожно зажал в потной ладони. Я не знал повадок этих молчаливых существ. Я их боялся. И я ненавидел себя за легкомыслие, толкнувшее меня разъезжать по этой необозримой раскаленной печи в поисках подходящей работы. Не нашлось ее в Мары, и вот потащился в Тахта-базар, не зная, что это пограничный город и туда нужен пропуск. Теперь надо было ехать в Чарджоу. Вновь залезать в горловину истекающей жаром печи… А Тася часто-часто зажигала электрический фонарик и тоненьким его лучом ощупывала складки одеяла, на котором спала наша девочка. А вдруг скорпион или фаланга! В полночь желтый свет озарил одно из окон станции. В его прямоугольнике возникла фигура тощего и, кажется, совсем молодого человека. Неторопливым движением надел он на голову наушники и долго, долго сидел неподвижно, уткнув подбородок в ладони. Но, видно, и эфир был так же молчалив, как и пустыня. Человек в окне безнадежно махнул рукой, встал и на мгновение исчез из желтого квадрата. А когда вновь появился, в руках у него была гитара. И, ни на йоту не отступив от сложившегося в литературе представления о телеграфисте, он задумчиво пробежал по семиструнной, и вот уже из негромкого медного перезвона распустилась «душистая ветка сирени». Тут же всё стало на свои места, и таинственный край света, населенный летучими мышами и собачьими привидениями, превратился в захолустный, богом забытый полустанок. А мы с Тасей так и просидели всю ночь возле Верочки и не спускали глаз с желтого квадратика, пока не наступил рассвет и пески не зашуршали под порывами «афганца», дувшего словно из горна, сооруженного циклопами. Ночные тревоги и страхи ушли, оставалась только чарджуйская неизвестность. Тряхнув головой, Тася сказала с лихим отчаянием:

— Как-нибудь да будет! Не может быть, чтобы никак не было… Ведь верно?

«…Как-нибудь будет, — думал Дмитрий, не переставая следить за ночью, бегущей по обеим сторонам поезда. — Найду какую-нибудь работу. Черт с ним, с искусством, в конце концов! Пойду учителем в школу. Не возьмут — на завод. Ведь есть же в Пензе заводы и фабрики… Это в Чарджоу — одна шелкомотальная… А может, и Фадеев откликнется. Но прежде всего — телеграфировать Тасе. Пусть немедленно выезжает. В такое время нельзя одному. Надо всем вместе. Обязательно надо».

И первое, что сделал Муромцев, когда красно-черный поезд беды остановился опять же на одном из самых далеких путей, у вокзала Пенза-I, — стал в длинную очередь у окошка телеграфа и послал в Ленинград телеграмму:

«Я в Пензе. Выезжайте, как сможете. Телеграфируй главный почтамт».

Глава вторая

ГЛУБОКИЙ ТЫЛ

Здание Облдрамтеатра показалось Муромцеву вызывающе огромным. Оно возвышалось на Московской словно белый океанский пароход, случайно заплывший в устье широкой, и неглубокой реки.

Оказавшись в просторном вестибюле — направо находилась кабинка кассы и рядом дверь с дощечкой: «Зам. директора», — Дмитрий по очереди ткнулся в три застекленные двери, ведущие во внутренние помещения театра. Ни одна не подалась. Тогда он попытался проникнуть в кабинет заместителя директора, но тщетно — и эта дверь была заперта.

Откуда-то сбоку вышла пожилая женщина с шваброй, обмотанной мокрой тряпкой.

— Чегой-то ты, мил человек, озоруешь? — грозно вопросила она, присматриваясь к Дмитрию настороженным взглядом. — Ломишься в запертые! Не в себе, может?

— Простите, — успокоительно начал Муромцев. — Я приезжий. Хотел повидать кого-нибудь из администрации.

— Так бы и говорил. Ахтеров нет и замдирехтура тоже, а Анна Юльевна на месте. У нас сейчас гастроли.

— А кто она — Анна Юльевна? Я ведь никого не знаю.

— Главная она. Дирехтор наш.

— Вот бы мне ее повидать.

Уборщица еще раз смерила Муромцева оценивающим взглядом.

— Коли надо, значит, надо. Пойдем со мной.

Открыла боковую дверь и, взяв наперехват швабру, точно готовясь к штыковому бою, пошла по полутемному коридору. Навстречу шли двое.

— К вам, Анна Юльевна, — зычно крикнула уборщица. — Приезжим назвался.

Женщина с гладко причесанными темными волосами и в пенсне без оправы выдвинулась вперед.

— Вы ко мне, товарищ? — В ее глуховатом голосе прозвучали тревожные нотки.

Муромцев назвал себя.

— Был художественным руководителем Чарджоуского театра-студии.

— Да-а? — протянула Анна Юльевна. — И какое же у вас дело?

Муромцев ждал, что она пригласит его в свой кабинет и уж во всяком случае выслушает всю его историю. Поэтому он неопределенно промямлил:

— Вчера приехал, и вот хотелось бы поговорить. Посоветоваться… Я в Пензе впервые…

— Вы проездом? В Москву? — спросил мужчина в сером костюме, стоявший чуть позади директора театра.

— Нет, почему же проездом… Собираюсь остаться в Пензе.

— Так вы по поводу работы? — жестче, чем хотелось бы Муромцеву, спросила Анна Юльевна.

— Да, я думал, что, может, понадоблюсь… — тянул Муромцев.

Она не спросила документов, не поинтересовалась биографическими подробностями. Всплеснула руками и обратилась не к Дмитрию, а к своему спутнику:

— Ну как сговорились! Уже третий. — И к Дмитрию: — У нас три режиссера: Владимир Прохорович Вольмар, художественный руководитель театра, Отрадин и вот — Евгений Николаевич…

— Белов, — назвал себя человек в сером костюме и пожал Муромцеву руку.

— Вы меня не так поняли. Я ищу работы, а не должности режиссера, — сказал Дмитрий.

— Да, но у нас на сорок процентов сокращаются штаты. Не знаю, что и делать, — как-то жалобно, по-домашнему сказала Анна Юльевна.

В разговор неожиданно вступил звучный глубокий голос: «…после тяжелых боев оставлен город Львов…»

Молча дослушали сводку.

— Вы актер? — спросил Белов.

— Нет, литератор.

Белов ухватился за свой массивный подбородок:

— Это хуже. Завлит штатным расписанием не предусмотрен. Не знаю, что вам и посоветовать. В «Пензенской правде» были?

Муромцев не ответил. Ведь для того, чтобы объяснить, почему он не пошел первым делом в газету, пришлось бы рассказать всю свою историю. В коридоре… На ходу… Стоит ли?!

— А где помещается отдел по делам искусств? — спросил он у Анны Юльевны.

Она впервые улыбнулась:

— Совсем близко. Видите дверь налево? Там и отдел. Евгений Николаевич, мы положительно опаздываем! Единственно, что могу пока для вас сделать, товарищ, это прикрепить к нашей театральной столовой. Боюсь, что очень скоро может пригодиться.

— Благодарю вас, — вежливо сказал Муромцев.

Они вышли в холл, но Белов тотчас же вернулся и негромко сказал:

— Вот что, коллега. В отдел искусств идти не рекомендую. Начальник — бурбон и бестолочь. Отправляйтесь-ка лучше к Королеву. Директор областного Дома народного творчества, тоже литератор и вообще… человек. И главное, не унывайте! Веселер — отличная баба, но, сами понимаете, момент неподходящий…

Да, он всё понимал. Понимал даже раньше, чем слышал ответ. Но от этого было не легче. Вторая осечка. Первая — в педагогическом институте, там на горе, где такой большой и тенистый парк. Ничего похожего на тот разговор, что был в Рязани.

— У вас есть диплом об окончании университета?

— Я икапист.

— Что, что?

— Учился в Институте красной профессуры.

— Документ об окончании?

— Я его не окончил.

— А какие же у вас документы?

— Вот справка Чарджоуского учительского института.

— Ну это же несерьезно, товарищ. Справка не диплом… Извините, это я так, к слову. Но доцентура в учительском институте, да еще в столь захолустном, не дает вам права преподавания в нашем пе-да-го-ги-че-ском. Улавливаете? Рекомендую обратиться в гороно.

Этот ректор то ли проректор педагогического института принадлежал, на несчастье Дмитрия, к той разновидности чиновных деятелей, которые придерживаются правила: бумаге верь, а в человеке сомневайся. Что же касается его совета пойти в гороно, то Муромцев откладывал это на самый крайний случай. Преподавание русского языка и литературы в средней школе пугало его грамматическими и синтаксическими правилами, в которых он явно плавал.

Вновь совершив восхождение на самую вершину горба Московской улицы, Муромцев нашел Дом народного творчества и очутился в просторной комнате, где стояло четыре письменных стола, но только за одним сидел человек в белой апашке.

— Я бы хотел повидать товарища Королева.

— Я Королев. — Человек за столом выжидающе смотрел на Муромцева. У него было почти четырехугольное лицо, так резко выдавались углы нижней челюсти, высокий, с залысинами лоб и узкие, оттянутые к вискам глаза под стеклами очков.

— Муромцев. Работал директором Дома народного творчества в Чарджоу.

— Ага, собрат по несчастью, — хмуро констатировал Королев. — Успели самоликвидироваться?

— Почему самоликвидироваться? — удивился Дмитрий, — Подал, так сказать, в отставку, отставку приняли.

— Что-нибудь подсудное? — довольно равнодушно спросил Королев.

— Нет, оценка работы отличная. Причины во мне самом…

Причины, по-видимому, не интересовали Королева. Предложив Дмитрию папиросу и закурив сам, он стал рассказывать:

— А нас прихлопнули. Так сказать, одна из первых жертв войны. Почему-то пришли к заключению, что художественная самодеятельность и война — понятие несовместимые. Я доказывал, убеждал — куда там! Дали две недели на ликвидацию. А ведь наш Дом считался одним из лучших в Российской Федерации… Чертовски, знаете ли, обидно заниматься разрушением всего тобою же созданного. — И задал тот же вопрос, что и Белов: — Вы у нас проездом? В Москву направляетесь?

Муромцеву пришлось поведать этому хмурому, но чем-то очень симпатичному человеку историю своих благоглупостей и злоключений.

— Да, не повезло вам, товарищ Муромцев, — задумчиво пуская колечки дыма, говорил Королев. — И дернул же вас дьяволенок из Москвы в такую даль пуститься. Тоже мне, искатель экзотики. Вот и врюхались… — Погасил папиросу, поплевал на ее кровоточащий кончик, бросил в корзину для бумаг. — Взял бы вас старшим инспектором, и наворотили бы мы с вами таких дел!.. Но, как говорится, бодливой корове бог рог не дает. Женя — это я о Белове, — вероятно, еще не знает, что нас закрывают. Вот и направил вас ко мне. Что же касается нашего начальника, то Белов совершенно прав — трудный дяденька и в искусстве ни в зуб ногой. Он коммунальными делами заправлял. Так его за бездеятельность сняли и на искусство бросили. Весьма парадоксально! И все же придется вам с ним встретиться. Сейчас образуются хозрасчетные бригады. Может, он вас в одну из них и направит. Хотя с вашей биографией сомнительно, что вы ему по сердцу придетесь.

— А у вас какие планы, Константин…

— Константин Васильевич. Прошусь на фронт. Я ведь старый газетный волчище. Глаза только подводят — вижу как сова при дневном свете.

Очевидно, не столь уж много времени отнимали у Константина Васильевича дела по ликвидации Дома народного творчества. Он все не отпускал Муромцева, расспрашивал его о немецких писателях-антифашистах, спросил, был ли знаком Дмитрий с Брехтом и Вольфом: «Я советовал Вольмару поставить «Профессора Мамлока», но он никак от Островского не оторвется, признался, что его тянет к драматургии, да не уверен, что получится что-нибудь путное».

Потом стал рассказывать Муромцеву о Пензе:

— Театром нашим не похвастаешься: и актерский состав слабоват, и худрук звезд с неба не хватает. Всё время в финансовом прорыве — ведь зрительный зал-то огромный, на полторы с лишним тысячи мест, а посещаемость ни к черту! Только на гастролях и выезжаем. Сейчас Куйбышевская оперетта работает, так до войны битковые сборы делала. А вот музыкальное училище — отличное. Там, знаете ли, энтузиасты великие собрались. Один Федор Петрович Ва́зерский чего стоит. Немолод он, но энергии, энергии… Ну, да с ним вы, конечно, познакомитесь. И художественное училище у нас с традициями. Как-никак, организовал его академик живописи Савицкий, а сейчас директором Иван Силыч Го́рюшкин-Сорокопудов — художник репинской выучки и таланта незаурядного. И администратор сильный. Хотя не без причуд старик. То, что называется трудный характер. — И вдруг оборвал свой рассказ, покачал головой, потянулся за папиросой. — Странно как-то об этом говорить. Полагаю, что искусство на это время поставят на консервацию. Ведь когда говорят пушки… Но когда же контрударом ответим? Вы-то как думаете?

— Скоро, — убежденно сказал Дмитрий.

Вечером в общежитии единственной в Пензе гостиницы, куда Муромцеву и Кэмраду удалось устроиться просто чудом — помогло удостоверение Дмитрия с фотокарточкой, где перечислялись его должности и звания: доцент, заведующий кафедрой и т. д., — в тягостном молчании послушали вечернюю сводку Совинформбюро. На всех направлениях немецко-фашистские войска рвались в глубь страны. Наши отступали.

— Вот продолжаем отступать… Сколько уже дней! А не кажется ли тебе, Митя, что мы в этой самой Пензе никому не нужны? — говорил Кэмрад, тщетно взбивая плоскую перовую подушку.

— Кажется, — сказал Дмитрий. — Очень даже кажется, но понимаешь, Сеня, опускать крылья мы с тобой не должны.

На другой день по радио выступил Сталин, и всё стало на свои места. Оказывается, за эти одиннадцать дней беспрерывного отступления Красной Армии лучшие дивизии немецко-фашистских войск и ударные части вражеской авиации были разбиты и обескровлены. И хотя фашисты еще продолжают лезть вперед, но в бой уже вступили главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов.

«Недолго уже теперь ждать перелома событий, — думал Дмитрий. — Конечно, опасность серьезна. «Фактор внезапности», как правильно говорил тот самый человек из Гродно. И вся техника завоеванных Гитлером государств Европы. Не шутка! Но и мы не одни. Черчилль обещает всяческую поддержку. Англии тоже туго приходится. Гм… Что-то похожее получается на расстановку сил в первую мировую войну. И тогда Англия и Америка были с Россией и против Германии. Теперь все куда более сложно. Сражение идет не просто с Германией, а с международным фашизмом. Он или мы. Конечно же мы! Ведь даже все лучшие люди Германии с нами, против Гитлера».

Речь Сталина всколыхнула всю страну. И в Пензе шла незримая для Муромцева, еще чужака в этом городе, работа по накапливанию сил, необходимых для отпора врагу. На заводах, фабриках и в учреждениях проходили митинги. Выросли хвосты добровольцев у райвоенкоматов. На велозаводе возникали первые фронтовые комсомольско-молодежные бригады с предельно лаконичным обязательствам: работать за двоих — за себя и за товарища, ушедшего на фронт…

В боевом, приподнятом настроении отправился Муромцев на встречу с начальником отдела по делам искусств.

Пришлось долго ждать. Начальник, как объяснила хорошенькая большеглазая секретарша, в зрительном зале проводит митинг с артистами Куйбышевской оперетты. Лучше зайти попозже, а хотите, вот стул, сидите и поджидайте.

Поначалу всё складывалось недурно. Начальник пригласил Муромцева в свой маленький кабинет, поинтересовался, слышал ли тот речь вождя, поделился собственным стратегическим планом уничтожения захватчиков. Потом попросил изложить цель прихода Муромцева во вверенный ему отдел по делам искусств. Был он далеко не молод, с седыми на пробор волосами и бледным, иссеченным морщинами лицом. Узнав, что Муромцев — литератор, явно заинтересовался.

— А пьеску написать сможете? Нечто такое… — пошевелил бледными пальцами, — зажигательное, патриотическое?

— Можно попробовать, — пообещал Муромцев. — Я тут, знаете ли, название придумал — «Контрудар».

— Хм… «Контрудар», говорите. Завлекательно. Полагаю, член партии?

— Сейчас — беспартийный.

— То есть попросту исключены?

— Да, — сказал Муромцев. — Три года назад… Да, почти три года.

Лицо начальника трансформировалось прямо на глазах. Куда-то исчезли морщины, выпятился вперед незначительный подбородок, еще больше подтянулись губы.

— Политические ошибки или бытовое разложение? — жестко спросил он и зачем-то взял карандаш.

— Ни то, ни другое. За скрытие социального происхождения. Абсолютнейшая чепуха!

— Но, но… — скрипнул начальник. — Партийные решения обзывать чепухой я вам ка-те-го-ри-чески запрещаю.

— Но это же и на самом деле чепуха… Один, понимаете ли, субъект…

— Запрещаю! — прикрикнул начальник.

Муромцев всё же попытался поведать этому человеку историю своего исключения из партии. Очень коротко.

Лицо начальника продолжало каменеть.

Раза два раздраженно хмыкнув, он на полуслове прервал Муромцева повелительным взмахом руки:

— В апелляции вам отказано?

— А я еще не апеллировал. В этом-то всё и дело, — сказал Дмитрий.

— Всё ясно. И с такими фикциями вы, гражданин, имеете еще наглость в искусство проникать. Это же идеологический фронт!

«При чем тут фикции? — подумал Дмитрий. — А он, кажется, действительно бурбон!» И сказал, что прав трудиться он не лишен, в Чарджоу не только преподавал, но работал, и довольно успешно, именно в области искусства и рассчитывает здесь на какую-нибудь работу по специальности.

Начальник отдела презрительно фыркнул:

— Вы в меня своим Чарджоу не тыкайте. Здесь — Пенза. Крупный областной центр.

— Но я слышал, что вы собираетесь формировать хозрасчетные бригады… Может, я смогу там пригодиться?

Молчание. Весьма выразительное молчание. Начальник отдела сидит теперь развернувшись к окну и выставив в сторону Дмитрия левое свое плечо, словно бы обороняясь. И вовсе на него не смотрит. Да, долгое, уничтожающее молчание. Наконец негодующий вопрос:

— Так вы слушали или не слушали речь вождя?

— Я же вам говорил… Слушал, конечно.

— Хм… Плохо, видно, слушали, гражданин! О чем говорил товарищ Сталин? О беспощадной борьбе. Бес-по-щад-ной… С разными там дезорганизаторами, паникерами и прочими подозрительными.

— Да, но при чем тут я? — недоуменно спросил Муромцев.

— Это уж я вас должен спросить… Впрочем, кому следует, тем известно. А работу вам предоставить не могу. Нет у меня для вас работы.

— До свидания, товарищ… Любимцев, — сказал Муромцев.

— Моя фамилия не Любимцев, — строго выговорил начальник.

— Извините, оговорился.

Стоило ли объяснять этому поседевшему в бумажных боях типу, что он — кровный братец Любимцева.

— Договорились? — заинтересованно осведомилась хорошенькая секретарша, распахивая свои большие сине-зеленые глаза.

— Почти, — усмехнулся Муромцев. — Ваш начальник туго дело знает.

— Вот и чудесненько! Значит, заходить будете, — крикнула она, прежде чем Дмитрий яростно громыхнул дверью. И почти наткнулся на Белова.

— Ну, на ловца и зверь бежит. А я себя ругал, что адрес ваш не знаю.

— Осторожно! Дезорганизатор, паникер и, весьма возможно, диверсант.

— Всё понятно. Фиаско?

— Полнейшее. Запретил мне в эти двери стучаться.

— А мы в другие пройдем. Познакомлю вас с одним человеком. Очень в вас нуждается.

— Да откуда он меня знает?

— От меня, Дмитрий Иванович, от меня…

Прошли за кулисы, и в кабинете директора театра навстречу им поднялся высокий, элегантно одетый человек. Оказалось — художественный руководитель Куйбышевской оперетты. И он сразу же взял быка за рога. Нужна интермедия. Как можно скорее. В репертуаре: «Сильва», «Гусарская любовь», «Фиалка Монмартра», «Марица»… И вот до поднятия занавеса хотелось бы выразить, так сказать, отношение всего коллектива к войне, перебросить какой-то мостик в действительность.

— Да, задача, — растерянно пробормотал Муромцев. Ему представилось, как гусары в голубых ментиках, размахивая бутафорскими саблями, будут призывать зрительный зал дать сокрушительный отпор фашистам! Действительно, оперетта!

Худрук смотрел на него с собачьей преданностью.

— Просто не представляю, что можно сделать, — признался Муромцев.

Тут на выручку пришел Белов:

— Ведь, кажется, у вас в репертуаре «Свадьба в Малиновке»?

— Совершенно разболтанный спектакль, — поморщился худрук.

— А ведь Евгений Николаевич прав! — воскликнул Муромцев. — От «Свадьбы в Малиновке», пожалуй, и можно будет оттолкнуться.

— Значит, беретесь?

— А когда вам нужно?

— Хотел бы завтра, но понимаю, что это не вполне реально. Давайте послезавтра.

— Хорошенькая реальность! — возмутился Дмитрий. — За двое суток подавай вам интермедию.

— Коротенькую, Дмитрий Иванович, минут на десять — пятнадцать. Театр вам сторицей воздаст. Фимиам вам воскурим.

— Без фимиама он обойдется, — сказал Белов, хватаясь за свой уникальный подбородок. — А вот гонорар за срочность…

— Можем авансировать, — предложил худрук и тут же полез во внутренний карман своего бирюзового пиджака, точно там хранилась касса театра.

— Нет, ни в коем случае. Может ничего не получиться, — торопливо отказался Муромцев, хотя, прямо сказать, деньги ему позарез были нужны.

Вышли из кабинета вместе с Беловым.

— Спасибо вам, Евгений Николаевич.

— Чепуха! Ведь и я на вас виды имею. Зря отказались от аванса. Они же ясным огнем горят. А насчет видов такое дело: в моей постановке идет «Парень из нашего города». Вот я и подумал о прологе или эпилоге к спектаклю. Приглашу вас на прогончик, и поразмышляем вместе.

— Ну, «Парень из нашего города» — не оперетта. Там самая непосредственная связь с тем, что происходит теперь. Только вот Симонову это может не понравиться.

— Ничего, сделает скидку на войну, а мы попросим простить нашу с вами самодеятельность. — И без перехода: — А вам не подбросить немного деньжат, Дмитрий Иванович? У меня как раз есть свободные.

— И еще раз спасибо. Но пока всё в порядке. Обойдусь, — бодро ответствовал Дмитрий.

А уж если говорить по правде, то «обходиться» с каждым днем становилось все труднее. Ни он, ни Кэмрад не умели цедить по копеечке. А жизнь уже значительно вздорожала, главным образом потому, что исчезли из магазинов привычные дешевые продукты и приходилось либо покупать копченые колбасы и дорогие консервы, либо обедать в ресторане при гостинице. А они, увы, всё еще были безработными, и, что самое скверное, ничего еще им не маячило впереди. Кроме того, со дня на день могли приехать Тася и мама, с деньгами и у них негусто, а нужно снять квартиру, устроиться.

И Дмитрий, стиснув зубы, навалился на интермедию. Просидев всю ночь, благо в общежитии нашлась настольная лампа, и проклиная легкомысленность опереточного жанра, обернувшуюся против него упорной неподатливостью, Дмитрий что-то накарябал и без всякого воодушевления прочел Кэмраду.

Беспристрастный арбитр снял очки, старательно протер их и надел, придавая взгляду пронзительность и строгость.

— Могло и хуже получиться, — изрек он. — Так что, полагаю, сойдет.

Зоя — приветливая секретарша отдела по делам искусств — охотно согласилась перепечатать ночное творение Муромцева. И когда на другой день он явился за рукописью, обнадежила: и интересно, и трогательно!

Муромцев сел за свободный стол, чтобы проверить напечатанное. Дверь в кабинет начальника была приоткрыта. Чей-то глуховатый баритон обстоятельно рассказывал:

— …прожгло руку, но я сразу-то внимания не обратил. Оглядываюсь, дом факелом пылает. Меня как по голове хватило — а где же билет-то мой партийный? Сую руку в карман — здесь он! А рука вся в крови. Видите, партбилет тоже окровянило. И тут слабость такая напала, едва ноги держат. Кое-как перехватил руку носовым платком, секунды считаю, потому как немецкие танки уже в город врываются. Земля под их тяжестью стонет. Я и побежал к лесу… В общем, фактор внезапности… ничего не попишешь…

«Фактор внезапности… — мысленно повторил Муромцев. — Это точно… Кто это говорил недавно о факторе внезапности? Голос знакомый. Попутчик мой! Бедолага из Гродно…»

Так оно и было. Через несколько минут вышли из кабинета начальник и человек с забинтованной рукой. Дырка на его левом рукаве уже аккуратно зашита.

— Зоя, отдайте в приказ: Сологуб Константин Акимович назначается с сего числа директором хозрасчетного ансамбля цыган. Уловили? Вот и потрудимся вместе, Константин Акимович, как говорится, на страх врагам. Таким кадром, как вы, гордиться надо.

На Муромцева начальник не обратил никакого внимания. Как на стул. А вот вновь назначенный директор цыганского ансамбля явно обрадовался.

— Вот так встреча! Я ваши колбасу да огурец до смерти не забуду. — И обращаясь к начальнику отдела: — Вместе сюда добирались. Так он нам, беглецам несчастным, все свои продуктовые запасы выложил. Мы, конечно, набросились…

Начальник издал какой-то хрип, словно подавился костью, и, не подарив Муромцева даже взглядом, удалился в свой кабинет. А Сологуб подсел к Дмитрию и стал расспрашивать, как тот устроился, нашел ли уже себе комнату, где работает. Небольшие карие глаза его смотрели на Муромцева дружелюбно и ласково.

Дмитрий, находя, что отдел по делам искусств не самое лучшее место для душевных излияний, коротко сказал, что живет в общежитии гостиницы и вот — сделал маленькую работу для Куйбышевского театра оперетты.

— Так вы, значит, писатель! — удивился и обрадовался Сологуб. — Поставьте и меня, Дмитрий Иванович, в очередь за вашим пером. Войду только в курс и сразу же к вам с заказиком для моих цыганят.

— Ладно. Вам вне очереди, — засмеялся Муромцев, представив жанровое многообразие своих будущих литературных творений. — Рад за вас. Только вот цыгане… Особая всё же специфика.

— Специфика у меня здесь, — хлопнув себя по нагрудному карману, сказал Сологуб. — Я ведь в Гродно начальствовал над красноармейским клубом. С кем только не приходилось иметь дело — и с первоклассными столичными вокалистами, и с циркачами, всякими там иллюзионистами, ну, а с цыганами и тем паче. Они на переезд легки!

Когда же Сологуб отправился на розыски «своего табора», Дмитрий не без зависти подумал: вот и устроился человек. И как просто: пришел, предъявил партбилет, пропитанный собственной кровью, и всё. Не убеждал, не доказывал… Но тотчас же ему стало стыдно своих мыслей. Ведь из настоящего ада вырвался этот Сологуб. Смерть промахнулась всего лишь на несколько сантиметров — по руке ударила. Да и человек он, видно, стоящий. Сравнение, естественно, не в мою пользу.

Вечером он прочел свою интермедию худруку, директору и главному дирижеру оперетты. Им понравилось. Сказали, что уже с завтрашнего дня начнут репетировать. И тут же заплатили деньги. Много больше, нежели рассчитывал Дмитрий. Очень кстати!

Катились жаркие июльские дни. Кэмрад с утра уходил в библиотеку. Говорил, что обнаружил там что-то интересное, связанное с его исследованием творчества Маяковского. «Видно, горбатого могила исправит», — думал Дмитрий. Одержимость Кэмрада была ему по душе. А им всё сильнее овладевала идея написать большую пьесу о войне. Да, она будет называться «Контрудар». Но этот контрудар нанесет фашизму не только наша армия, но и сами немцы. Миллионы честных немцев, вырвавшихся из дикого кошмара, остановившихся на самом краю бездонной пропасти. Уже не батальон имени Тельмана, сражавшийся против фашизма на земле Андалузии и Севильи, а полки, корпуса, целые армии тельмановцев на своей земле — в Пруссии и Саксонии, Баварии и Тюрингии.

Дмитрий часами просиживал на одинокой скамье в парке. На залитой солнцем аллее неподвижно лежали светлые тени толстых стволов и чуть заметно трепетали узорчатые листья. Парк в эти дни был совсем безлюден. Только дети пробегали иной раз по его аллеям, но и они были непривычно молчаливы. Из кусков света и тени возникало лицо человека. Поначалу расплывчатое, меняющееся, как движение теней. Потом отчетливое, повторяющееся в каждом новом видении. Лицо немецкого солдата. И оно было удивительно похоже на лицо Эриха Вайнерта.

…Буш спел песню о красном Веддинге. И в музыке, и в словах, и в голосе певца настойчиво звучал ритм наступления. Колонны, сплоченные, грозные, неудержимые, наступали, наступали… Ротен Веддинг марширт!

Песня оборвалась. Буш обтер лицо платком и потянулся за стаканом с теплым чаем. И тут я увидел бледное лицо Вайнерта и капли пота на его широком лбу. И стиснутые кулаки. Будто не Буш, а он сам пропел нам эту песню о наступлении. Да он и сам пел ее мысленно — в ней звучали его слова, его надежда, его убежденность. И он сказал мне:

— Ренн писал, что тельмановцы поют эту песню, когда идут в атаку на франкистов. Я счастлив, Дмитрий. Она помогает побеждать. — Задумался, а потом сказал еще: — Там, в Испании, ее поют сотни. Но если нацисты посмеют… Тогда ее будут петь миллионы.

И Эрих показался мне великаном. Он стоял, и голова его в ореоле светлых волнистых волос почти достигала потолка. Плечи расправились, сейчас он не смог бы пройти в двери, а грудь вздымалась, как если бы в ней были упрятаны кузнечные мехи. Голос гремел! Поэзия рабочего класса. Ротен Веддинг марширт!

И вот теперь Дмитрий видел широкое бледное лицо, обрамленное легкими волнистыми волосами. Они золотились на солнце. Лицо героя его будущей пьесы. Лицо поэта Эриха Вайнерта.

А жаркие июльские дни катились один за другим, и каждый день выплескивал за собой в город чужих для него, растерянных, обездоленных войной людей. Женщины и дети. Старики и старухи. И город начинал задыхаться.

13 июля Совинформбюро сообщило о германских и советских потерях за первые три недели войны. Да, фашистам здорово досталось: около миллиона убитыми, ранеными и пленными, уничтожено более 2300 самолетов и свыше 3000 танков. Оправдывались слова Сталина: уже уничтожены лучшие дивизии противника, ударные армады «Люфтваффе». Почти миллион всего лишь за три недели! Даже представить трудно. Наши потери были вчетверо меньше. Но тем непонятнее казались сводки того же Совинформбюро — в них, как в калейдоскопе, возникали всё новые направления… Псковско-Порховское, Полоцко-Невельское, Смоленское… Откуда они берут силы для такого неистового напора? Уже потеряли почти четверть брошенных в наступление солдат и офицеров, уже с нашей стороны в бой вступили главные силы Красной Армии, и тем не менее оставляем Псков. Но это же рукой подать до Ленинграда! А сегодня Дмитрий видел в театре Елену Гилоди — актрису Смоленского драматического театра. Женщина с растрепанными черными волосами, в порванном платье, с запыленными, окровавленными ногами. Рот сжат в резкую полосу. Гилоди молчит. Она все еще там — в тлеющем за дымной стеной городе. Лохмотья огня в жирно-черной кайме копоти. Это опять проносятся красно-черные поезда… Но вот стиснутые губы разомкнулись. Огромные остановившиеся зрачки. Хриплый и слабый голос: «Я видела в Смоленске немецкие танки». Их потери огромны, но они уже захватили Псков и Смоленск. Псков, Псков, Псков… Где же ты, Тася? Почему ты молчишь, Тася?!

Чтобы как-то переступить через время, Дмитрий каждый вечер ходил в театр. Огромный трехъярусный зал его почти пустовал. По сцене двигались нарядно и странно одетые фигуры. Кринолины, доломаны, фраки, плащи, подбитые белым атласом… Примадонна, сверкая фальшивыми бриллиантами, спрашивала звучным драматическим сопрано: «Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье?» Счастье… Улыбалось… Но как давно это было — уже двадцать два дня назад… «Сильва» — и вечер уходит. «Гусарская любовь» — и еще один. А потом «Фиалка Монмартра»…

— А ну их к черту, — раздраженно говорил Кэмрад. — Я уже знаю наизусть все арии и ариозы… Давай не пойдем сегодня.

Но наступал вечер, и они снова плелись в театр. А что им было делать?

Сегодня вечер «Марицы». В театре унылая пустота. Тасилло, притопывая лакированным сапожком с желтыми отворотами, уверяет зрителей, рассеянных в первых рядах партера, что и он в свое время лихо отплясывал чардаш. Одиночные, вялые хлопки. Дмитрий пошел за кулисы. Худрук, теперь уже добрый его приятель, жаловался:

— Ума не приложу, что делать. Пора нам до дому, а в кассе пусто. Весь план вверх тормашками. Хоть по шпалам шагай. А ведь Пенза — театральный город. При нормальных обстоятельствах — битковые сборы.

А где их взять, эти нормальные обстоятельства? Почти в каждой семье расставание. Уходят мужья, отцы, сыновья. Уходят надолго. Многие уже и не вернутся. А эвакуированным не до зрелищ. Кров, еда, одежда — вот их забота. Кому же, в самом деле, нужны опереточные страсти и малиновый звон гусарских шпор!

— У меня к вам большая просьба, — сказал Муромцев.

— Всё, что в моих силах, Дмитрий Иванович.

— Со дня на день может приехать моя семья. А я — в общежитии…

— Всё понятно. Пустяковое дело. Поручу нашему администратору, и он найдет вам что-нибудь приличное. Палаццо, увы, обещать не могу.

После спектакля медленно брели по Московской. Обоим хотелось есть, но дома ничего не осталось. Кэмрад явно раскис.

— Ты знаешь, — уныло говорил он, шагая вразвалку и всё наталкиваясь на Дмитрия. — Парадоксальность нашего с тобой положения в том, что у нас отнято доверие, а чтоб вновь его завоевать, мы должны получить работу. А ее нам не дают, так как не доверяют. Заколдованный круг! И как из него вырваться? Я, понятно, могу вернуться в Рязань и сесть на шею Галке. Но, согласись, это же никудышный выход.

— А у меня и такого нет… Весь мой мир теперь — Пенза. Наверное, придется пойти в обком партии.

— Не будут там с нами разговаривать, Дмитрий. Не до нас. И винить их за это нельзя. На них же сейчас точно потолок обрушился.

— Ну, это к кому попадешь! Я о здешнем первом секретаре Кабанове только хорошее слышал. Вот к нему и пойдем.

Чтобы заглушить голод, Дмитрий курил папиросу за папиросой. От театра до гостиницы пять минут неторопливого хода. Но спать не хотелось. Только есть. И они все мерили шагами тротуар взад-вперед, взад-вперед и лениво перебрасывались ничего не значащими словами. В гостинице их ждали только каменеющие под головами подушки да могучий храп застрявшего в Пензе снабженца из Житомира. К чему же торопиться? Всё же часам к одиннадцати они закончили свой променад и вошли в гостиничный вестибюль, узкий, полутемный, смахивающий на предбанник.

В уголочке на скамье лежали две девочки, а возле них на стуле сидела какая-то женщина, наклонившись к ребенку, что раскинулся у нее на коленях. «Еще кто-то приехал, а моих нет как нет», — мельком подумал Дмитрий и шагнул к стойке дежурного за ключом.

— Митя!

Он стремительно повернулся, потрясенный огромной радостью, но всё еще не доверяя своему слуху.

— Тася! Ты? Тася…

— А кто же еще? Осторожнее, она только что заснула.

— Бог ты мой… Приехала… Наконец-то. Постой. А эти — девочки…

— Не узнал? Галя и Оля…

— Почему же молчала? А где же мама?

— Послала две телеграммы. Из Ленинграда и с пути. Неужели не получил?

— Это мои приехали, Сеня, понимаешь — приехали! Это Сеня Кэмрад, товарищ мой! А мама приехала?

— Он все беспокоился, что от вас нет вестей, — сказал Кэмрад. — А вы тут как тут.

— Я же две телеграммы послала. Мама на вокзале с вещами. Их надо выручать.

— Вещи?

— Да нет же. Там мама и Лиля. Их не пускают в город.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Кэмрад. — Сейчас схожу за ними.

— Да ты же их никогда не видел. Вместе сходим. Но когда же вы приехали?

— Утром. Я уже и в театре была, и в газете. Тебя искала.

— А я днем в библиотеке сидел… Подвела интуиция. Все здоровы?

Теперь он стоял, положив ладони на плечи Таси и вглядываясь в ее бесконечно милое лицо. Утомлена, конечно, страшно. Побледнела. Но глаза те же: ярко-карие, один веселый, другой — грустный. Ф-ф-у! Приехали! Всё теперь будет хорошо. Должно быть хорошо!

— Здоровы. Только у Танечки с животиком не совсем ладно… У меня молоко пропало.

— А как же вдруг и Лиля с тобой?

— Митя ушел добровольцем. Отказался от брони. Вот мы а решили…

— Надо же идти, Дмитрий, — сказал Кэмрад.

— А вы потише шумите, граждане, — вмешалась дежурная. — Сами из общежития, а гостям спать мешаете.

— А где мы будем ночевать? — спросила Тася.

— Уступаю свою койку, — быстро сказал Кэмрад.

— Кто же их пустит в мужское-то! Ишь какие! — вновь встряла дежурная. — Война войной, а порядок нарушать не положено.

— Что-нибудь придумаем. Устроимся, — легкомысленно пообещал Дмитрий. Но ему и вправду казалось, что он в силах перевернуть всю Пензу.

— А где нам маму с Лилей искать?

— На каких-то седьмых или восьмых путях. Очень далеко! И вещей у нас много.

— Не беспокойтесь, справимся, — сказал Кэмрад.

— Да, теперь всё будет хорошо, — сказал Дмитрий.

— Где же ты их устроишь? — спросил Кэмрад, когда они торопливо шли по Московской вниз, в сторону вокзала. — Сколько же их приехало?

— Трое взрослых и трое детей. Такие-то дела, дорогой Сеня, — всё с тем же легкомыслием говорил Муромцев. — Как раз сегодня говорил с худруком оперетты. Пообещал помочь с комнатой. Ну, а сегодня что-нибудь надумаем.

Они долго шли по путям, почти на ощупь, оступались и чертыхались. Тьма пахла карболкой. Только возле стрелок темноту чуть раздвигал зеленый, свет фонарей.

Наконец добрались до лежбища. Прямо возле путей, на узлах и чемоданах, устроились на ночь многие десятки людей.

— Мама! Мама! — негромко звал Дмитрий, пробираясь между спящими.

И вот чей-то голос откликнулся:

— Это ты, Митя? А мы и ждать перестали.

Лиля. Поднялась с какого-то узла, чмокнула в щеку и на мгновение ткнулась лицом в плечо.

— А мой Митя уже там… Воюет! Вот мы и приехали к тебе.

Мама, свернувшись клубком, спала на двух чемоданах. И крепко спала. Нелегок, видно, был путь для семидесятилетней старушки.

— Вот и все вместе, слава богу! — сказала, обхватив шею Дмитрия своими старыми, но всё еще сильными руками.

Эвакопункт взяли с боя. Дмитрий пошел на самозванство: размахивал перед носом дежурного всё тем же удостоверением Чарджоуского учительского института и кричал, что он приглашен преподавать в местный пединститут и вот, по его телеграмме, наконец-то приехали мать и сестра, а их, изволите ли видеть, не пускают в город. И дежурный сдался.

Нагрузили своими бебехами целую тележку и бодро направились к гостинице. Был уже час ночи. «До утра авось не выгонят, — решил Дмитрий. — Всё под крышей».

Тут дрогнуло сердце дежурной. Видно, поговорила с Тасей и воспылала к ней симпатией. Тасе такое удается.

— Вот что я вам скажу, гражданин. Идите-ка к директору. Он в третьем номере. Есть у нас один, правительственный. Так он завсегда свободен. Просите. Умоляйте. Кирилл Петрович тоже человек. Только уж меня не выдавайте.

Едва проснувшийся человек, в белье и с натянутым на плечи пальтецом, яростно твердил:

— Пожар, что ли? А по какому праву спать не даете? Хулиганство, и ничего больше.

— Кирилл Петрович, вы поймите: из Ленинграда. Трое ребят. Один грудной и старушка… Только на одну ночь. Он же у вас свободный. У вас-то есть дети?

— При чем тут дети? Он забронирован. Нет у меня права им распоряжаться. — Но, видно, понял, что Дмитрий готов простоять перед ним целую ночь и будет убеждать, доказывать, просить…

Что-то человеческое просветилось в его еще диких, затуманенных сном глазах.

— Эх, на мою голову! Берите номер. Ровно на сутки. И чтоб сразу же и без пререканий…

Правительственный. Что за роскошь! Две широкие кровати с пружинными матрасами. Диванчик, круглый стол. И даже раковина с двумя кранами. Горячей нет, но зато холодной хоть залейся. А дежурная, верная в своих симпатиях, приволокла вместительный, пышущий паром, весело напевающий что-то самовар.

Заварили чай, разложили запасы. И все вместе, все за круглым столом, накрытым чистой скатеркой. Ну как в сказке! Накормили и Кэмрада, хотя он долго отказывался, уверяя, что сыт по горло. А когда Семен ушел и Тася стала мыть посуду, Дмитрий спросил:

— Как Ленинград?

Тася легонько вздохнула и посмотрела на Дмитрия отстраненно и строго:

— Готовится стоять насмерть.

Глава третья

В ЛЕНИНГРАДЕ

Как ни тихо собиралась Софья Александровна в утренний рейд за молоком и хлебом, Тася все же проснулась. Окно было залито солнцем, красные блики горели на поверхности туалета и небольшого письменного стола, за которым когда-то сочинял свои международные обзоры и фельетоны Дмитрий.

Танюшка крепко спала в своей высокой деревянной кроватке, похожей на клетку для небольшого зверька. К обеду должны были прийти мать и отец Таси. Она стала придумывать обеденное меню, но, добравшись до бифштекса с жареной картошкой, к которому был неравнодушен отец, исчерпала на этом свою кулинарную фантазию и перескочила на мысли о скором своем отъезде. В последнем письме Митя сообщил, что с Рязанью всё улажено и что ему там обещана доцентура в педагогическом институте. Устроится, снимет комнату, и хватит жить в разлуке. Только неизбывная тревога за Таню, после трагической смерти Верочки, заставила ее расстаться с Туркменией, с ее раскаленным белесо-голубым небом, убаюкивающим бормотанием вонючих арыков, серой и бархатистой от пыли зеленью, рыжим песком пустыни, забивающимся в туфли, бродячей жизнью узбекского театра, навещающего далекие кишлаки со своим котлом для приготовления плова, ведерным медным самоваром и длиннополыми сюртуками и кринолинами гоголевской «Женитьбы».

Нет, не за что бы не бросила она своей работы под руководством Павла Дмитриевича Девени, «грозного» старика с удивительно нежным сердцем, опытнейшего режиссера еще из когорты Синельникова, который сам умел делать всё: орудовать светом, если таковой был, гримировать, ставить декорации, делать эскизы костюмов и учил тому же Тасю. И еще эти знаменитые «круги Девени» — целая система передвижения актеров по сцене так, чтобы избежать прямых линий и острых углов… Старик ею очень гордился… Но вот пришлось уехать, когда родилась Таня. Малярия не шутит с детьми. Да, пришлось уехать, оставив в Чарджоу Митю, интересную работу и маленький бугорок на кладбище — солнечные лучи иссушили его до каменной твердости и покрыли глубокими трещинами. Рязань-то совсем недалеко. И мама сможет часто приезжать, и Софья Александровна… И я там не буду бездельничать. Уж, наверное, найдется какой-нибудь кружок художественной самодеятельности. Вот и я буду насаждать «круги Девени». А вечером хотел позвонить Прендель, и мы, может быть, сходим с ним к Ольге. Наш знаменитый психиатр грозится, что и сам скоро станет сумасшедшим. Мрачноватый юмор у Юрки!

Именно с мрачноватым юмором приятеля ассоциировалось ночное событие. Тася не хотела о нем думать, а оно всё проступало сквозь поток мыслей, как чернила на обратной стороне тонкой бумаги.

Часа в три-четыре ночи — на часы она так и не взглянула, — проснулась от резкого звонка. «Уж не Чиж ли?» — промелькнула шалая мысль… Набросив халатик, она подбежала к выходной двери, отбросила крюк. На площадке в тускло-желтом свете маленькой лампочки стоял человек, весь облаченный в черную кожу и в военной фуражке. В левой руке, спрятанной в кожаную перчатку с крагами, был пакет. Правую он бросил к козырьку и извинился за беспокойство.

— Срочный пакет товарищу Гудинову.

— Гудиновы выше, — сказала Тася. — Тридцать четвертая. Как раз над нами.

Человек еще раз извинился и, скрипя кожей, взлетел на два пролета выше. Закрывая дверь, Тася слышала такой же долгий и повелительный звонок. Что за срочный пакет товарищу Гудинову, который, кажется, работает хирургом в военном госпитале?

Ночь. Мотоциклист. Пакет. Как-то всё это тревожно. А собственно, почему?

Багровый язычок огня соскользнул с ножки туалета и светлым пятном лег на пол. Тася вскочила и, как была босиком, в ночной рубашке, встала в этот солнечный круг и стала делать гимнастику.

Когда она умылась, оделась и присела к туалету, чтобы расчесать волосы, хлопнула входная дверь, жалобно закудахтала соседка Варвара Михайловна, послышались быстрые знакомые шаги, и мать Мити, Софья Александровна, вошла в комнату.

— Война, Тася-матушка, — сказала она, чуть задыхаясь. — С немцами. Дожили до беды. А Митенька не с нами.

Тася выронила гребенку. Хотела сказать: «Что же мы теперь будем делать, Чижок?» Но Мити не было рядом. Только его мать.

— Может, только слухи? — спросила она, внутренне напрягшаяся до предела и уже готовая принять эту страшную весть.

— Все говорят. Несколько наших городов будто бы бомбили. Ну и наши, думаю, в долгу не остались.

Включили радио. Какая-то маршевая музыка.

Проснулась Танюшка. Ее надо было умыть и покормить. Софья Александровна пошла на кухню готовить завтрак. Оттуда доносилось шипение нескольких примусов и возбужденные голоса соседок по квартире. Не склонная к панике, мать Дмитрия что-то обстоятельно разъясняла.

«Как удивительно, — думала Тася. — День как день… И солнечные зайчики на полу, и кофе пахнет, и Мария Владимировна пошла в свою лечебницу уха, горла, носа, а я кормлю Таню… И всё так, будто бы ничего не случилось… А ведь вулкан уже действует… Началась война. Это не просто новый начавшийся день, а первый день войны… Сколько же их будет, таких дней, когда думать обо всем, и маленьком, и важном, придется через войну. Только через войну!» И еще она подумала, что теперь уже нельзя ждать, пока Митя устроится в Рязани, а надо ехать туда как можно скорее, чтобы быть всем вместе. И встревожилась: а вдруг ему не удастся выехать из Чарджоу? Ехать к нему, в такую даль! А что же делать?

За завтраком Софья Александровна вспоминала, как началась для нее война 1914 года.

— Днем ходили в Пимен бор за грибами. Застала гроза. Пришли как мыши мокрые. А гроза хоть и отдалилась, но всё погромыхивала, всё поблескивала. И душно очень было. И вдруг прибегает Павел Карлович и говорит, что война объявлена. С Вильгельмом. А Митя, как услышал про войну, стал прыгать и кричать: «Правда, что война? Вот хорошо-то как! И я на войну пойду, буду их на капусту рубить… У меня же сабля!» Ему семи еще не было! А ведь теперь никакого объявления не было… Напали на нас, и всё тут. И опять немцы!

— …без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие… — Голос Молотова звучал обличающе-сурово, как глас прокурора, требующего строжайшего наказания для преступников. Но речь его не была замкнута в стенах зала суда. Она звучала на весь мир и обращена была к человечеству — преступник угрожал всему миру.

Позвонили от Залесских, родителей Таси.

— Слушали Молотова? — взволнованно говорила Александра Ивановна. — Может, выберешься к нам, Тасенька, а обед, в конце концов, не обязательно устраивать.

Но Софья Александровна запротестовала:

— Что ж мы теперь из-за немцев и обедать не будем? Наделаю котлет побольше, и ладно. Не пропадать же мясу. А вы, Тася, конечно, идите. Я уж как-нибудь досмотрю внученьку.

На набережной Мойки очень много народу. И вовсе незнакомые люди запросто говорят между собой. И суровость лиц делает их похожими друг на друга.

Переходя мостик, Тася приостановилась на секунду. Посмотрела на реку. Коричневая с зеленым отливом вода ее неторопливо вползала в Неву. Вспомнилось почему-то, как два года назад по Чарджоу пронесся зловещий слух: по Пянджу плывет холера. Предполагали, что холера проникнет в Среднюю Азию из Индии, по извилистому руслу Пянджа, который в симбиозе с Вахшем давал начало Амударье. И хотя это были только слухи, однажды ночью в двери всех домов и кибиток Чарджоу стали сильно, настойчиво стучать. Парни и девушки — вся мобилизованная комсомольская организация города, — прерывая крепкий предутренний сон, давали каждому — прямо в рот из своих рук — какие-то таблетки.

— Если по Пянджу придет холера, — говорили они, — мы ее остановим!

Теперь по Мойке плывет война. Пока такая же невидимая, как бациллы холеры. Ах, если бы существовали таблетки против войны! Раздать их однажды на рассвете всем живущим на Земле…

По Машкову переулку, как бы вонзающемуся в надневские просторы, Тася вышла на набережную и неторопливо зашагала к Кировскому мосту. Величаво и, казалось, несокрушимо поднимались над Невой дворцы и особняки. Золотились гребешки литых иссиня-серых волн могучей реки. И золотом сверкал шпиль Петропавловского собора, а сама крепость, приземистая, с невысокими бастионами, немного походила на изящный муляж. Кто же мог предположить тогда, в первый день войны, что вот такие же древние крепости, как Петропавловская, Брестская и Шлиссельбургская, станут на пути рвущихся вперед бронетанковых дивизий противника, приостановят, собьют темп их стремительного наступления.

Старые камни против пикирующих бомбардировщиков и стальных громад танков! Конечно, дело не в прочности каменной кладки, а в отваге и умении их защитников! Но всё это в будущем. А пока Петропавловка воспринималась как привычная деталь прекрасного урбанистического пейзажа.

Перейдя мост и очутившись на Кировском, Тася вновь обрела душевное равновесие. Молодая женщина с совершенно здоровой психикой, не терпящая истериков и истеричек, воспитанная в убеждении, что нет и не может быть в мире сил; способных победить Красную Армию, она вспоминала слова из речи Молотова о крахе Наполеона, об отечественной войне, которую поведет русский народ против Гитлера.

В полуподвальной квартире Залесских, в доме, что на углу улицы Мира и Кировского, стрелка барометра нравственной атмосферы стояла на «ясно».

— Слышала выступление Молотова? — сразу же осведомился Алексей Алексеевич. — Мужественная, достойная речь! Ясно, что мы были готовы к этому бандитскому нападению.

Смуглый, как бедуин, худой и юношески стройный, известный яхтсмен, отец Таси работал инженером на судостроительном заводе. Он не изменил своей привычке и ради воскресенья надел белый полотняный костюм, в котором выглядел удивительно элегантно. Покуривая тоненькие папиросы «Норд», он тут же устремился в исторический экскурс и, как дважды два, доказал, что Россия, с ее природными богатствами, неисчерпаемым экономическим потенциалом, людскими резервами, а паче всего высочайшим патриотизмом всего народа, неизбежно станет гигантской могилой для напавших на нее вояк. И конечно же, процитировал знаменитое изречение Бисмарка о России.

Его негромкий, глуховатый голос успокаивал как бром.

— Прервись, пожалуйста, Алеша, — попросила Александра Ивановна. — Надо же обговорить с Тасютой все ее дела…

— Что ты говоришь, Шуринька? — приставляя ладонь к уху, спросил Залесский.

— Да ну тебя, право. — Александра Ивановна отмахнулась от мужа маленькой полной рукой. — Как же с твоим отъездом, Тасютка?

— Жду, мамочка, Митиной телеграммы. Надеюсь, что он уже в пути.

— А не имеет ли смысла переиграть, если, конечно, не поздно, и отправиться тебе с Таней на насиженное место, в Чарджоу? Вот уж куда война не доберется.

Залесский услышал.

— Какие глупости! И как тебе, Шуринька, не стыдно! Бежать в Среднюю Азию. И откуда? Из самого сердца России…

— По-моему, папа прав. Чарджоу — это такая даль! И потом, у Мити там почва из-под ног выбита. Он же сам уволился. Трудно будет устроиться вновь. А Рязань — лучший выход из положения для нас всех. В общем, подождем телеграммы от Мити и тогда будем решать.

В комнату вошел Тасин брат, Митя-младший.

— Ну, как самочувствие, си́стер? — спросил он, целуя Тасю в щеку. — Мы с Лилей по Кировскому прошлись. Ленинградцы — спокойный народ. Молодцы!

— А очереди есть? — спросила Александра Ивановна.

— Какие там очереди! Одна толстая тетка начала грузить в авоськи сахар и сухари. Так ее затюкали… Пусть ей будет хуже, как говорят у нас в Одессе, — придется всю войну сухари грызть.

Залесский-младший, тоже яхтсмен и пловец, от отца унаследовал бронзовость кожи, лукавый взгляд темных, как маслины, глаз и чуть глуховатый голос. От матери — невысокий рост и некоторую склонность к полноте. Всегда жизнерадостный, деятельный, набитый забавными одесскими остротами, он и сегодня не склонен был предаваться рефлексии.

— Жаль, что тезки моего нет. А то собрались бы все до купы — на миру и война красна! Мамочка, может, ты чем-нибудь меня покормишь? Но только не сухарями… Ладно?

Наступило время обеда.

— Может быть, не стоит сегодня? — спросила Александра Ивановна.

— Но почему же? Софья Александровна ждет. Обещала котлетами покормить.

— Да чтобы я из-за немцев отказался купать внучку! — возмутился Алексей Алексеевич. — Нет уж, извините, пожалуйста, господин Гитлер, не получится это у вас!

Старшие Залесские вместе с Тасей пошли на Мойку, а Митя остался, понадеявшись на воскресный обед, обещанный Лилей.

У Муромцевых отдали должное и грибному супу, и котлетам с луковым соусом, и киселю. Неторопливо пили крепчайший чай, до которого Алексей Алексеевич был великий охотник. А потом подошло время купать Танюшку, и посреди комнаты раскрыт был резиновый таз, обе бабушки и дед подсучили рукава и втроем весьма энергично набросились на голенькую темноволосую девчушку. Она снисходительно гукала всем троим, но каждый был в душе убежден, что гуканье и улыбочки порозовевшей от горячей воды внучки предназначены именно ему, и только ему. А Тасю от этого дела оттерли.

Во время священнодействия зазвонил телефон. У Таси — свободные руки. Она и сняла трубку. Говорила Ляля.

— Ты придешь сегодня? Юра уже звонил, он обязательно будет. Надо обо всем потолковать. — У Ляли — впрочем, так Ольгу Берггольц называют только самые близкие — милая манера округло произносить букву «л» и чуть-чуть шепелявить. И как всегда, в голосе что-то озорное, мальчишеское.

— А тебе удобно? — спросила Тася.

— Неудобно только на голове стоять… Непременно приходи. Слышишь?

— Уже собираюсь, — сказала Тася.

Дружба с Олей Берггольц возникла недавно, в последний приезд в Ленинград. Знакомы-то они были давно, еще с 1934 года, когда Митя приводил Тасю — похвастаться молодой женой — к своим друзьям в дом на улице Рубинштейна с утвердившимся названием «Слеза социализма». Дом этот был построен для ленинградских писателей с явным намерением вдвинуть его в грядущее. Писатели им очень гордились. Архитектор, начитавшийся Оуэна и Фурье, расстарался вовсю: ни в одной квартире не было кухни, зато в нижнем этаже — обширнейшее помещение для общей кухни-столовой, а на крыше — солярий. В общем, дом-коммуна, освобождающий женские руки от каждодневной возни с кастрюлями. Предполагалось, что будет установлен черед для всех обитателей слабого пола, и они, в крахмальных колпаках и халатах, соревнуясь друг с другом, станут готовить лукулловские пиршества на потребу всем живущим из продуктов, сдаваемых в общий кошт. К сожалению, ничего из этого не получилось, продуктов было не в избыток, и могуче-габаритные котлы в общей кухне стали пустовать и гудели как колокола, когда по ним колотили палками юные отпрыски коммунаров. А в миленьких, маленьких квартирках с антресолями и стенными шкафами — чтобы не загружать комнаты рухлядью, — красным деревом и карельской березой, чтобы просторно было, как в пампасах, — зашипели, завоняли примусы и керосинки. После вечеринок и посиделок камерного масштаба грязная посуда составлялась в ванной — а куда ее деть, на антресоли, что ли?

У Мити на этом островке будущего было немало друзей-приятелей. Жил там и соученик его по тульскому рабфаку Миша Чумандрин, и недавний сотрудник «Ленинградской правды» Саша Штейн, широко шагнувший в драматургию, и забредший однажды на Итаку, рыжий, как апельсин, Юлий Берзин, и Юрий Николаевич Либединский, первым поощривший литературные упражнения Дмитрия.

Именно в двухэтажной квартире Либединского, у подножия крутой лестницы, ввинчивающейся в спальные покои, где, не ведая усталости, гудел продолжатель рода Либединских Миша, и познакомил Дмитрий Тасю с тоненькой круглолицей женщиной с легкими золотисто-платиновыми волосами.

Ольга оказалась здесь по велению своего сестринского долга. Ее младшая сестра, красавица Муська, оставив на руках мужа трехлетнего мальчишку, умчалась в Москву продолжать учение в студии Хмелева.

Миша, ничуть с этим не посчитавшись, заболел скарлатиной. Оставшись при пиковом интересе, Юрий возопил о помощи, и Ольга появилась в роли милосердной сестры. Тут-то они и обменялись с Тасей не слишком богатым опытом ухода за больными малолетними детьми.

А когда Оля узнала о смерти Верочки, она прислала Тасе телеграмму: «Вспомни о моей судьбе. Может, тебе станет легче…» К тому времени Оля сама потеряла двух своих дочерей, Иришу и Машеньку, и всем своим израненным сердцем воспринимала материнское горе. Ну, а когда Тася, спасая Таню от злых азиатских малярий, приехала в Ленинград и как-то позвонила Оле, они встретились и обнаружили, что симпатичны и интересны друг другу.

Нравился Тасе и муж Ольги, умный, всегда доброжелательный и ровный в обращении Коля Молчанов. Как-то незаметно присоединился к ним Юрий Прендель — колючий, как дикобраз, острослов и скептик, с настолько разлохмаченной нервной системой, что легко мог дать форы своим подопечным «психам».

Чаще всего собирались у Ольги, готовили немудреную закуску, пили чай, иной раз, под настроение, и по рюмке водки. Все были примерно одного возраста, когда только начинается лето жизни. Молодость тесно сплеталась с уже приобретенным опытом. Им было интересно друг с другом: поэт, балерина, литературовед и врач-психиатр. За словом в карман не лезли, на лету подхватывали удачную шутку, привыкли понимать друг друга с полуслова. Несхожими были и характеры друзей: неистовая, бескомпромиссная прямота Ольги, веселая ироничность Таси, спокойная рассудительность Николая и злая, несколько аффектированная насмешливость Пренделя при столкновении вызывали многоцветные искры. Жало скепсиса, которым мастерски орудовал Прендель, здесь воспринималось вовсе не как смертоносное оружие, но как легкий раздражитель.

Сегодня они опять сошлись все вместе, и, странным образом, их такие несходные характеры как бы спрессовались под тягостным гнетом случившегося и стали единым целым.

Сошлись, не зная еще о том, что были они накануне расставания на долгие годы, а с иными — даже навсегда. И ни один из них не мог даже предположить, как завинтит, повернет их личные судьбы война.

Не знала хрупкая женщина с круглым лицом, беленькая, курносенькая и чуть шепелявая, что поэтическое дарование ее совершит неимоверный, стремительнейший скачок к самым вершинам эсхиловской трагедийности, когда стихи ее окажутся столь необходимыми ленинградцам, как святая пайка черного, будто сама земля, блокадного хлеба. И имя ее — Ольга Берггольц — станет такой же неотъемлемой частью Ленинграда, как и слова стихов ее, врубленные в надгробие Пискаревского кладбища.

Не думала и Тася, расставшаяся, как ей казалось, уже навсегда с танцами, что через несколько месяцев ей не только придется танцевать самой, но и ставить танцы в оперном театре, одним из создателей которого она внезапно станет.

А Юрий Прендель! Мог ли он предположить, что, проработав самые страшные месяцы блокады в психиатрической больнице, выполняя там обязанности врача, сестры и санитара — и не за страх и не за хлебную карточку, а во имя гиппократовой клятвы, он окажется объектом служебного рвения каких-то глупцов, задним числом вспомнивших о его немецком происхождении и расставивших на него капканы своей бдительности. И только твердость и верность коллег Пренделя спасет его от сомнительной необходимости оказаться в трудовых лагерях или того хуже — за решеткой.

И уж меньше всего предчувствовал близкую свою смерть Коля Молчанов. С улыбкой поглядывая на узкое, горбоносое лицо всё еще пытавшегося острить Юрки, Молчанов — крепкий тридцатилетний мужчина, — конечно, не мог представить себе, что менее чем через год руки Пренделя будут поддерживать его голову и смачивать пересохшие белые губы умирающего от дистрофии.

Ну а сейчас они пришли к единственному выводу: отобьемся, и ох как худо придется гитлеровской Германии, осмелившейся напасть на нас!

А когда кто-то рискнул засомневаться в целесообразности пакта о ненападении — можно ли было верить Гитлеру! — все замахали руками и наперебой заговорили о том, что цель этого пакта — подготовиться к неизбежной войне и что цель эта достигнута.

И вдруг началось что-то совершенно непонятное. Немцы стремительно наступали. И та пугающая быстрота, с которой противник захватывал такие города, как Каунас, Минск, Вильнюс, рождала всевозможные слухи, расползавшиеся по булочным и продуктовым магазинам, где вынужденно общались между собой ленинградцы. Особо тревожными комментариями стратегов-дилетантов сопровождались сводки Совинформбюро об ожесточенных боях на Псковском направлении. Ведь это означало, что немцы приближаются к дальним подступам Ленинграда.

А Тася никак не могла забыть странное зрелище, которое видела на второй день войны, ранним утром.

Вся Конюшенная площадь, словно оправдывая свое название, оказалась забитой — да, именно забитой — великим множеством лошадей: вороных, каурых, пегих, рыжих, золотистых, серых просто и серых в яблоках, с мощными крупами и ногами-колоннами, не похожих на того норовистого коня, которого усмирял обнаженный атлет на Фонтанке. Битюги. Очень мирные. Лениво отмахивающиеся от мух длинными разноцветными хвостами. Тягловая сила. Но зачем же столько коней, коли наша армия сплошь моторизована! К вечеру площадь опустела, и дворники старательно очищали ее от многочисленных следов, оставленных этими, такими мирными животными.

Тася с Таней и Софьей Александровной перебрались с Мойки на Кировский, к Залесским. Особой необходимости в этом переезде не было — на автобусе несколько остановок, — но беде решили противостоять «всем миром» и, собираясь за обедом и вечерним чаем, обсуждали очередную сводку Совинформбюро, рассказывали, о чем говорят на работе, в очередях, и просто думали вслух.

Труднее становилось с продовольствием. Софья Александровна и Александра Ивановна, вооружившись авоськами, с утра отправлялись в многочасовые походы, а вернувшись, хвастали своими трофеями, порой совершенно неожиданными: килограмм кофе в зернах, коробка атлантической сельди под винным соусом, круторогая баранья голова…

Наконец-то пришла телеграмма от Дмитрия. Но довольно странная: звал почему-то в Пензу. Гадали, чем не по душе ему пришлась Рязань и что, собственно, влечет его в Пензу.

— В прошлом захудалый губернский центр. Уж никак не Рио-де-Жанейро, — убежденно констатировал Алексей Алексеевич. — Полагаю, Тасюта, что спешить с твоим отъездом не имеет смысла.

Тасе и самой казалось, что срываться из насиженного гнезда, теплого от близости любящих, близких людей, и мчаться в неизвестность, пожалуй, неосмотрительно. Конечно, Тасе хотелось, чтобы и Чиж, самый близкий ей человек, находился сейчас рядом. Но эмоции эмоциями, а трезвый рассудок подсказывал, что менять Ленинград на Пензу теперь, в условиях военного времени, просто нелогично.

И еще одно событие ворвалось в быт семьи Залесских и на несколько дней отодвинуло вопрос о Тасином отъезде.

В предобеденный час — а обедали Залесские тогда, когда возвращались с работы Алексей Алексеевич и Митя, — в комнату, где устроились Тася и Софья Александровна, зашел Митя.

Было в нем что-то непривычное, как в человеке, впервые надевшем на себя новый костюм. Он подошел к Тасе, спросил о чем-то незначительном, прошелся по комнате, закурил…

— Что-то у тебя, Митя, случилось? — почувствовав внутреннюю взволнованность брата, спросила Тася. — Не томи, давай сразу.

— Да нет, си́стер, всё в полном порядке. Но вот какое дело: я сегодня записался добровольцем на войну. Начальство ругается — они же меня забронировали, но мне эта броня как кость в горле. Хочу, чтобы ты сказала об этом отцу. Мне что-то трудно… А детей — тебе. Помоги Лиле.

Тася не ахнула, не всплеснула руками. Только несколько секунд всматривалась в лицо брата, сохраняющее задорно мальчишеское выражение. Спросила:

— Когда?

— Ну, не так уж скоро. Не сейчас. Должно быть, завтра.

— Хорошо. Я скажу папе. А о девочках не беспокойся. Если что, заберу их с собой.

И Тася прошла в комнату к отцу, вся как натянутая струна, но с веселым и бодрым лицом — так много раз выбегала она на огромную сцену Одесского оперного театра.

Залесский сидел возле окна, закинув ногу на ногу и пуская колечки дыма. Черноволосый и худой, он показался Тасе совсем молодым.

— Ты, Тасютка? Скоро ли вы собираетесь кормить своих мужчин?

— Да, папа, скоро… А ты знаешь, папа, наш Митя записался добровольцем на фронт, — выпалила она и задохнулась.

Отец с силой ткнул в пепельницу недокуренную папиросу.

Тася затаила дыхание — вдруг папе станет плохо! Зачем она сказала, как в воду бросилась? Ведь можно было как-то подготовить.

— Что ж… — И после паузы, показавшейся Тасе угрожающей: — Мужчина должен оборонять свою землю, свой очаг. Должен! И если бы не мои шестьдесят с гаком лет… Маме я скажу сам.

Молодых ленинградцев, как и Залесский-младший пренебрегших броней и добровольно пожелавших идти на фронт, оказалось множество. Их провожали матери, жены, невесты.

Тасе вдруг показалось, что никакой войны нет, а все эти молодые люди с рюкзаками и мешками за плечами, сгрудившиеся у одного из зданий возле Балтийского вокзала, собрались в туристский поход. Они в присутствии своих близких старались быть беззаботными и веселыми и даже шутливо затянули старую песню на слова Демьяна Бедного: «Как родная меня мать провожала…»

Но нет, от войны трудно было отключиться даже на минуту.

Всё чаще объявлялась воздушная тревога. Правда, самолеты противника удавалось пока отгонять на дальних подступах к Ленинграду, но уже на окраинах грохотали зенитки, а по ночному небу метались лучи прожекторов, рубящие темный купол, словно светоносный меч Георгия Победоносца. Басовито огрызался Кронштадт.

Согласно новым законам, установленным ПВХО, надо было вслед за воем сирепы бежать в ближайшее бомбоубежище.

Тася, завернув Танюшку в одеяльце и прихватив бутылку с молоком, спускалась в сырой и темный подвал. Пахло гнилой картошкой и крысиным пометом. Тане не нравилась жизнь во тьме, и она всякий раз начинала скулить. В конце концов Тася решила, что их полуподвальная квартира, над которой высилась пятиэтажная каменная громада, может сойти за бомбоубежище. И перестала бегать через двор в подвал.

Всё настойчивее поговаривали об эвакуации детей и нетрудоспособных стариков и старух. Готовился к эвакуации и детский садик, в который водили Тасиных племянниц: Галю и Олю.

Как-то Лиля привела девочек домой и расплакалась. Заведующая детским садом просила сшить удобные мешки и собрать в них самое необходимое из детского имущества: был уже назначен день и место эвакуации.

Всей семьей шили мешки из грубой и прочной ткани, гладили платьица, вышивали метки на белье. Отобрали и уложили по одной любимой игрушке: Гале — куклу, Олечке — плюшевого зайца. Крепко обвязали тюки шнуром и наутро сдали в детский садик.

И вдруг Тася забеспокоилась. Взяла у отца карту Ленинградской области, долго ее разглядывала. Позвала Лилю:

— Смотри, что получается: немцы от Пскова наступают. Значит, они где-то здесь. А детский садик вот сюда собираются вывезти. Навстречу немцам? Ерунда какая-то получилась.

— Не могут их сюда допустить, — растерянно возразила Лиля. — Это же почти Ленинград… И потом, мы и вещи уже сдали.

— При чем тут вещи! — сердито сказала Тася. — Вещи можно и обратно забрать. Давай, Лиля, не будем торопиться. А коли приспичит — поедешь со мной в Пензу. — Она помнила фразу, брошенную братом: «детей — тебе». Вот и наступило время о них подумать.

Лиля всё еще колебалась. Начинается плановая эвакуация детских учреждений. Знают же они там, что делают!

— Тасюта, по-моему, права, — вмешался Алексей Алексеевич. — Если уж вывозить детей, то подальше. И тебе с ними надо быть.

С трудом «отбили» детские вещи. Заведующая детсадом обзывала Тасю и Лилю «паникершами», грозилась пожаловаться в райсовет и еще повыше. Но Тася была непреклонна:

— Девочки поедут с матерью. По-вашему, это плохо? А вещи, в конце концов, можете и не отдавать. Как-нибудь обойдемся.

— На вашу ответственность. Целиком и полностью, — зло сказала заведующая и, разворошив груду тюков, мешков и рюкзаков, вышвырнула два с инициалами «Г. З.» и «О. З.» прямо под ноги «паникершам».

А через три дня стало известно, что поезд с детьми, простояв несколько часов на какой-то промежуточной станции, повернул обратно, и на пути в Ленинград над ним, совсем низко, летал немецкий истребитель. Благо что не обстрелял из пулемета!

Получили еще одну телеграмму от Дмитрия. Он настаивал, чтобы Тася скорей приезжала в Пензу. А Тася всё еще сомневалась. С чего бы это ей бежать из Ленинграда? Пусть уж Чиж как следует устроится, а там посмотрим.

Но тут решительно вмешалась Ольга Берггольц.

Теперь она редко виделась с Тасей. Звонила: «Я совсем закрутилась. Пишу, часто выступаю. Многие наши уже на фронте. Надо и за них работать. А ты как?.. Впрочем, поговорим при встрече. Я забегу».

И как-то появилась у Залесских: стремительная, отрешенная от бытовых мелочей, подтянутая, будто бы опять в юнгштурмовской форме. Золотистый ветерок…

— Есть еще одна телеграмма от Мити, — сказала Тася. — Зовет нас в Пензу.

— Ну и как ты решила?

— А чего же торопиться, Ляля? Как-то даже смешно — бежать из Ленинграда.

— Не валяй дурака. Кому ты здесь нужна с грудным ребенком? Надо ехать.

Тася пробовала спорить. Здесь дом, родители… И потом, гитлеровцев уже остановили… Ведь ни разу ни один их самолет не прорвался к Ленинграду. Скажешь, не доказательство?

— Неважные мы с тобой, Тася, стратеги. Хотим видеть всё лучше, чем есть на самом деле! Конечно, в случае чего Ленинград будет стоять до конца. Но зачем увеличивать число напрасных жертв?..

— О чем ты?

— О твоей дочери. Увози ее, Тася, пока еще не поздно.

Уже уступая напору подруги, Тася сказала:

— Но ведь, чтобы ехать, нужны деньги и посадочные талоны, а у меня их пока нет.

— Об этом не беспокойся. Я достану.

И на другой же день принесла деньги и посадочные талоны, без которых, оказывается, из Ленинграда невозможно уехать.

Но тут «взбунтовалось» старшее поколение.

Ну, добро бы отец. Ему, оказывается, заводское начальство предложило уехать, но он наотрез отказался. Между тем осунулся, еще больше похудел и, возвращаясь с завода, едва тянул ноги.

— Папа, ты не выдержишь, — говорила Тася. — Поедем с нами. Все вместе.

— Выдержу, Тасюта. Мы, старики, скрипим, но не сдаемся. Молодые ушли на фронт. Кому же, как не нам, достраивать суда?

— Да зачем же их сейчас достраивать? Пусть себе стоят на стапелях и дожидаются лучших времен.

— Выросла на Черном море, а ничего не смыслишь! Ведь на плаву корабли менее уязвимы. Могут маневрировать, избегая бомбовых ударов. Вот я таким способом и буду воевать с германцами.

Александра Ивановна, конечно, и слышать не хотела о том, чтобы оставить Алешеньку бобылем.

— Обойдетесь без меня, — сказала она Тасе. — Ты, Лиля, Софья Александровна… Более чем достаточно на троих девочек.

Но забастовала и свекровь.

— Никуда я, Тася-матушка, из Питера не поеду. Да и для чего вам такая обуза! Нет уж, вы поезжайте, а меня не трогайте. Переберусь к себе на Мойку, там и помру.

Тася рассердилась по-настоящему.

— А что мне сын ваш скажет? Не уберегла мать! И вам не стыдно? Нельзя же такой эгоисткой быть: нам с Лилей и работать, и за детьми смотреть, а вы, как медведица, — на спячку. — И прикрикнула: — Немедленно отправляйтесь домой и отберите самое необходимое. Завтра уезжаем.

Права была Оля: на Московском вокзале — светопреставление. Без посадочных талонов сесть в поезд невозможно. Носятся взмыленные, груженные, как верблюды, носильщики.

Чудом втиснулись в дачный вагон с короткими, только для сидения, скамьями. На всех семерых досталась одна скамья. На нее и устроили девочек, вложив их, как ложки, одну в другую. Софья Александровна сидела на тюке возле окна, ну а Тася и Лиля больше стояли, а когда ноги набухали усталостью, по очереди присаживались на край скамейки.

Из Ленинграда поезд тронулся только поздно вечером и заколесил какими-то неведомыми кружными путями, и не к Пензе, а к Рыбинску.

До Рыбинска тащились более двух суток, а там пришлось нанимать носильщика с тачкой и чуть не через весь город добираться до пристани. Предстояло продолжить и так затянувшееся путешествие волжскими просторами, на пароходе. Впрочем, только до Сызрани, а оттуда до Пензы — опять поездом.

И вот словно бы гигантский пляж открылся перед Тасей. На сотни метров вправо и влево от пристани тысячи людей дожидались посадки. Под множеством ног поскрипывала и громыхала галька, возле самого берега тревожно кричали чайки, а на водной глади теснились в несколько рядов теплоходы — белые, вытянутые, чем-то напоминающие гоночные автомобили, старые колесные тихоходы, баржи, буксиры.

Устроились невдалеке от пирса и наши путешественники. Раскинули табор, разложили тюки, поили и кормили ребят.

Тася и Лиля по очереди ходили в разведку: когда будут продавать билеты на их пароход? А какой он их, никто, понятно, не знал.

Софья Александровна блюла девочек. У всех трех побаливали животы.

В киосках продавалась какая-то снедь, но видит око… завиваются немыслимые хвосты.

Из очередной разведки вернулась Тася:

— На пристани ресторан. Работает, и никакой очереди. Пойдем посмотрим.

Лиля недоверчиво встала, поправила волосы:

— Пойдем, но, наверное, у них уже ничего нет.

И ошиблась! За столиками, покрытыми накрахмаленными до блеска скатертями, в сверкании стекла и металла лежали художественно оформленные меню с перечнем самых разнообразных блюд, преимущественно рыбных. Выбрали столик возле окна и, как редчайшую инкунабулу, стали рассматривать меню. «Уха со стерлядью кольчиками». «Стерлядь паровая». «Расстегаи с визигой». «Рыбная солянка из осетрины»…

— Быть не может, — вздохнула Лиля, откладывая меню. — Наверно, еще с довоенных времен осталось.

Подошел пожилой официант, честь честью — в смокинге и при бабочке.

— Что желаете?

— Мы желаем уху со стерлядью, и чтоб непременно кольчиками, — смеясь сказала Тася, уверенная, что стучится в невозможное.

— Фирменное блюдо. Только кольчиками и приготавливается. Две порции позволите? — Официант сказал это совершенно бесстрастно, держа наготове блокнот и карандаш.

— С ума сойти! Закажем, Лилька, уху?

— Дорого, пожалуй…

— Да чего там! Может, в последний раз…

— А на второе что выбрали?

— Расстегаи, если есть. Мы их с собой возьмем.

И ровно через пятнадцать минут перед ними стояли никелированные мисочки с дымящейся ухой. И в янтарной жиже, точно свернувшись для сна, возлежали остромордые, в хрящеватых наростах рыбины вполне приличных размеров.

— Ух, вот так вкуснотища! — воскликнула Лиля.

— Не напоминает ли тебе всё это пир во время чумы? — задумчиво спросила Тася. Взгляд ее рассеянно блуждал по малолюдному ресторану, где всё еще было так, как должно было быть. Белизна скатертей и салфеток, исходящие ароматным паром судки в проворных руках официантов и даже ведерко со льдом, из которого торчал ствол бутылки с шампанским. Кому это вздумалось пить шампанское?

А за окном, через годы и столетия, несла свою ежесекундно изменяющуюся и всегда неизменную, тугую, прозрачную и в то же время многоцветную плоть великая река. И струи ее уносили в небытие сотрясавшие когда-то Россию события: кровопролитные войны, восстания, эпидемии, голодовку… Вот и сейчас на пологом, шуршащем галькой берегу ее сотни и сотни людей приноравливались, примерялись к тому, совсем иному бытию, которое устанавливала война. И Тася поймала себя на том, что и ее психика уже настолько перестроилась, что воспринимает это сидение в отличном ресторане как нечто выпадающее из нормы и противоречащее всему тому, к чему она уже привыкла: есть что придется и когда попало, спать урывками и дожидаться посадки на пароход не в светлом зале, сидя на удобном, обитом кожей стуле, а под открытым небом, там, на берегу, на каменной скрежещущей подстилке…

— А при чем тут чума? Во время войны! — наивно возразила Лиля.

Потом были: девственно белый теплоход, золотые шевроны на рукавах безукоризненно вежливого старпома, каюта третьего класса, плеск волны, неторопливое убегание зелено-синих горизонтов, страх за девочек: у ребенка соседки по каюте скарлатина, — и вот уже неразличимы кромки берегов, а над головой и в воде множество звезд. И ритмичный плеск волн…

В Сызрани уже привычная история: вокзал, когда же наконец откроют кассу? А где ваши посадочные? Наконец билеты на руках, но поезда всё нет и нет, а когда он всё же подходит, оказывается, что нужно еще по крайней мере десять составов, чтобы вместить эти необозримые толпы, сбившиеся на перроне… Но втиснулись, и вот поезд, судорожно Дернувшись, всё же устремляется вперед…

На шестые сутки путешествия поезд, сбрасывая скорость, въехал в черту города, кажется, довольно большого. Ну вот и добрались до Пензы!

Глава четвертая

ДОВЕРИЕ

Всё понемногу налаживалось.

Администратор оперетты оказался чудодеем: комната для Муромцевых, да еще какая просторная, светлая, совсем близко от театра и с очень симпатичными хозяевами — четою Офицеровых, возникла по счету «айн, цвай, драй — никакого мошенства» — одно проворство и ловкость рук! Так что проявивший чуткость директор гостиницы мог не беспокоиться за свою голову, — правительственный вновь пустовал.

Превратив комнату в общежитие, — семь лежаков, шутка ли! — Муромцевы налаживали свой быт: добывали топливо для кухни и молоко для детей. Лиля сразу же устроилась чертежницей на велозавод, а Тася отправилась на разведку в отдел по делам искусств, хотя Дмитрий уверял ее, что это пустой номер: здешний начальник твердо убежден, что главная задача искусства в дни войны быть как можно менее заметным.

Но вернулась Тася домой обрадованная, воодушевленная и капельку ошарашенная.

— Зашла к начальнику отдела, — рассказывала она, — а у него сидит какой-то высоченный лысый старик. И только я сказала, что кончила Ленинградское балетное училище, старик вскочил и в ладоши захлопал: «Так это же чудесно! Вы нам позарез нужны». Зовут его Федор Петрович Вазерский, и он, оказывается, директор и дирижер хозрасчетной оперы. Есть такая в Пензе. И я уже балетмейстер этой оперы и должна поставить танцы для «Русалки». Я, понятно, спрашиваю, есть ли балет, кому ставить, а Вазерский: «Вот уж пустяки какие! Я вам сколько угодно девушек из самодеятельности доставлю. А вы их проверите и отберете какие подходят. С ними Мария Захаровна занимается. Но ей трудно: и ставит, и поет». Мария Захаровна — это его жена. Красивая женщина и, говорят, отличное меццо-сопрано. Одним словом, приняли как родную.

— А как вел себя начальник? — поинтересовался Дмитрий.

— Индифферентно. Спросил только, какие будут танцы: на носках или вообще.

— Силён бродяга, — ухмыльнулся Муромцев. — А как насчет заработной платы?

— Ну, знаешь, сразу о зарплате… Как-то неудобно! Важно, что устроилась.

— И сама танцевать будешь?

— Да ты что! Я же век целый на пальцы не становилась. Правда, и Вазерский, и Мария Захаровна настаивают, но я не намерена срамиться.

Уехала к себе в Куйбышев совершенно прогоревшая оперетта, а из гастролей в Кузнецке вернулся Областной драматический театр. И, верный своему слову, Белов пригласил Дмитрия на прогон «Парня из нашего города». Танкиста Луконина играл крепкий актер, типичный «социальный» герой, коренастый, с выразительным, очень русским лицом и глуховатым баритоном. Был он сдержан, правдив и резко выделялся среди других исполнителей, не слишком даровитых приверженцев школы представления, играющих с чрезмерным нажимом, с эффектной, но совсем не обязательной жестикуляцией.

— Не понравилось? — спрашивал Белов, по обыкновению хватаясь за подбородок и заглядывая в унылое лицо Дмитрия. — Думаете, мне нравится? Противно и смотреть и слушать. Но ведь это кадры Вольмара — чем больше пафоса, тем лучше. Вы еще нашего Гримальского не видели. Вот, я вам скажу, гром небесный! Рычит, как целый десяток Айров Олдриджей, а всё без толку. Но, надеюсь, вы нам пролог напишете?..

— Сергей Луконин мне понравился. И ниточка есть, чтобы протянуть. Герой войны в Испании вновь в строю на своем танке, чтобы закончить счеты с фашистами. Но это так, проходное… Я, Евгений Николаевич, не отказался от мысли написать настоящую пьесу об этой войне. А вы поставите.

— Заманчиво! Но от меня мало что зависит. Вольмар, Веселер, ну и главный наш управитель. Как они посмотрят… Да вот, обратите внимание на «старичков». И Седов и Бажина — настоящие актеры. Имейте их в виду для пролога.

Но и Вольмар, медноголовый, кудрявый, с обрюзгшим лицом стареющего Нерона, оказался приятным человеком. Называя Муромцева «милушей» и «душой моей», он охотно выслушал сбивчивый пересказ будущей пьесы, зажегся, засверкал глазами и заявил, что сам ее будет ставить, а в роли немецкого солдата уже видит Гримальского.

— Божьей милостью актер. Талантище. Нутряной. И голос, знаете ли, поразительный. Вот Евгений Николаевич его даже «громом небесным» называет. А в общем, милуша, я верный ваш союзник. Идею пьесы всячески одобряю. Дерзайте!

Познакомился Дмитрий и с Гримальским. В высшей степени элегантный джентльмен. Великолепно сидящий светло-бежевый костюм, белая накрахмаленная сорочка, свободный узел в меру яркого «летнего» галстука. Большое, очень суженное в подбородке лицо и выпуклые, чисто бараньи глаза.

С Дмитрием говорил покровительственно.

— Моя поддержка как члена худсовета вам, дражайший мой, обеспечена. Отныне беру вас под свое крыло. Но только, чур, давайте нам что-нибудь такое… этакое… шекспировское, что ли. — Он прорычал начало монолога Кориолана. — Понимаете, чувства предельно обнажены. Страсти накатываются волнами. Злодей так уж злодей. Герой — сгусток благородства. И поменьше этого самого подтекста. Право уж, не знаю, что в нем находят современные драматурги. С этим подтекстом не развернешься. А играть-то предстоит под грохот орудий. — Грянул монолог Макдуфа из последнего действия. — Вот так! Чтобы слышно было.

«Э-э, парень, да у тебя и уши холодные», — подумал Муромцев, но сам и бровью не повел: черт его знает, может, всё и решит слово товарища Гримальского. И, не покраснев, пообещал:

— Непременно учту ваши пожелания… Чтобы в шекспировском ключе. Да я иначе и не мыслю.

Анна Юльевна Веселер сдержала слово и прикрепила Муромцева к театральной столовой. Дай ей бог здоровья! Очень это своевременно получилось. Как-никак семь ртов, а с продовольствием в Пензе с каждым днем всё труднее и труднее. Очереди в булочные преогромные. За мясом и крупами еще больше. А на базаре цены, точно температура у больного малярией, всё вверх да вверх. Дьявольская дороговизна!

В столовой ежедневно выпекаются полусдобные булочки. По две штуки на едока. Итого, значит, четырнадцать! И суп то с лапшой, то с клецками, а то и с пельменями. Видимо, изрядный запас муки. Ну и каша с мясной подливкой. Не будь театральной столовой, худо бы пришлось муромцевскому колхозу. Ведь пока только Лиля на твердой зарплате. Да и велика ли она у чертежника!

Как-то неожиданно исчез Кэмрад. Тоже был прикреплен к столовой и довольно оптимистично ел домашнюю лапшу и пельмени. Каждодневно бывал у Муромцевых. И вдруг заявил:

— Завтра уезжаю, Митя. Сыт по горло этой Пензой. Хватит!

— Так ведь собирались к секретарю обкома сходить…

— Ты иди. Может, чего-нибудь и добьешься. А я — к Гале.

— Черт, жаль расставаться, — пробормотал Дмитрий.

— Мне тоже жаль. А что делать? Вижу, что и здесь мало чем помочь смогу.

«Вот и укатали сивку крутые горки», — думал Дмитрий, исподволь поглядывая на сникшего, расстроенного друга. Отважный подпольщик, старый комсомолец — и вдруг такая робость, инертность, неуверенность в собственных силах. Неужели и я вот так же сломлюсь и поплетусь по обочине дороги, опустошенный, обессиленный, не нужный ни другим, ни себе самому? Нет, не бывать этому! Хотел спросить: «А зачем же, Сеня, огород городить было? Сидел бы в Рязани с семьей…» Неожиданно понял: да не для себя, а для него, для Дмитрия, отправился Кэмрад в Пензу. Чтобы не чувствовал себя Дмитрий одиноким в совершенно чужом городе. Чтобы было рядом плечо друга, чтобы было с кем поделиться мыслями. Теперь же, с приездом Таси, Кэмрад считает, что свое дело сделал, и хочет незаметно исчезнуть. И, собственно, почему это он должен жить в Пензе, а не в Рязани, где у него и крыша над головой, и милая, наверное, очень любящая Галина?

— Знаешь, Сенька, я тебе очень, очень благодарен, — растроганный собственными мыслями, сказал Дмитрий.

Семен удивленно заморгал добрыми, близорукими глазами.

— Помилуй, Митя, за что же? Ведь и мне стало теплее жить на свете с твоей дружбой.

И уже назавтра исчез, испарился, ненавязчивый, деликатный и такой верный друг — Семен Кэмрад.

22 июля, ровно через месяц с начала войны, Совинформбюро сообщило нечто уму непостижимое: в ночь на 22-е немецкая авиация совершила первый налет на Москву. Сбито двадцать два фашистских самолета. Немецкие бомбардировщики над Москвой? Да быть этого не может! Как же так? Пропустить врага в московское небо… Все ждали иного. Ждали бомбежки Берлина нашими тяжелыми ночными бомбардировщиками. Говорили, что такие налеты проводятся каждую ночь и над Берлином стоит гигантское зарево, но что до поры до времени Совинформбюро ничего не сообщает о бомбежках Берлина… Мало ли по каким причинам! Ведь разбомбили же мы нефтеперегонные заводы в Плоешти. Да еще как! Океан огня, говорят. А кто говорит? Кто это видел? Никто не видел. Но все знают. Никто ничего не знает, но все хотят, чтоб так было. А о бомбежке Москвы… да не может быть! Ошибка какая-то… Где-нибудь на дальних подступах встретили и расчихвостили: еще на двадцать два самолета сократился «Люфтваффе»!

Дмитрий, как только узнал о налете на Москву, заметался. Не мог он больше бездельничать. В глубоком тылу — как в трясине. Ни рукой ни ногой не шевельнуть. Написал большое письмо Юрию Либединскому. Умолял его поговорить с Фадеевым, пусть тот сделает вызов: ведь не в санаторий, а на фронт прошусь!

Тася пробовала успокоить:

— Ты же написал пролог для «Парня»… Пиши пьесу. Ведь ее ждут в театре.

— Ах, пьеса… Получится или нет… Потом, пьеса — осадная артиллерия. Ты видишь, все писатели стали военными корреспондентами, наплевав на свои незаконченные рукописи и планы. А я за булочками да за кашей бегаю. Тошно мне, Тася!

— Уж и все! Скажешь тоже. Послали тех, кого нашли нужным послать. Прежде всего здоровых. А у тебя — нога! Куда ты с ней.

— А будь она проклята, эта нога! Меня и так уже спрашивают: не на финской ли вас ранили?.. Потому что удивляются: такой здоровенный молодой мужичище — и с кастрюлями носится. Просто позор! Дело нужно, настоящее дело.

И на другой же день Муромцев пошел в областной комитет партии.

Трехэтажный серый дом, где помещался обком, стоял на самой горе.

В бюро пропусков лейтенант долго вертел в руках паспорт Муромцева.

— Так вы хотите к товарищу Кабанову? А вы с ним договаривались?

— Нет, но мне обязательно нужно с ним повидаться.

— А по какому вопросу?

— Простите, но это вас совершенно не касается.

— Вот как? — И лейтенант, выбросив паспорт, захлопнул окошко.

Муромцев побелел от ярости и изо всех сил загрохотал кулаком по окошку.

— Вы что же, хулиганить вздумали, гражданин? — зловеще, тихо осведомился лейтенант.

— Я не уйду, пока вы не позвоните в приемную товарища Кабанова. Вам ясно — не уй-ду!

— Не уйдете, так мы вас уведем. И не туда, куда вам бы хотелось.

— А вы не пугайте! И кто дал вам право превращать областной комитет партии в неприступную крепость? Думаю, что и товарищ Кабанов вас за это по голове не погладит.

— Больно уж вы бойкий, гражданин, — нахмурилась голубая фуражка. — Ну, да сейчас разберемся. — И позвонил в особый отдел: — Докладывает Туркин. Тут один к товарищу Кабанову. Дерзко очень держится, в паспорте чарджоуская прописка. Вот именно… Что?.. Слушаюсь. — И, несколько сбавляя тон, Муромцеву: — Ждите. К вам выйдут.

Дмитрий сел на широкий дубовый диван. Каждая жилка в нем дрожала от возмущения и обиды. Коммунист, а вот из-за чудовищной нелепости не может даже войти в обком партии, хотя это его родной дом, хотя больше ему и идти некуда.

Закурил папиросу, и тотчас же лейтенант из окошечка крикнул сердито:

— Прекратите курение! Совсем распоясались!

Муромцев сделал вид, что не слышит, и продолжал курить, делая жадные, глубокие затяжки.

— Это вы к товарищу Кабанову хотите? — спросил человек в полувоенной форме, появляясь из узкой боковой двери. — Я заведующий особым отделом. Скажите, по какому вопросу хотите вы говорить с Александром Федоровичем?

— По сугубо личному, — сказал Муромцев. — И для меня решающему…

— Но почему обязательно с первым? Знали раньше Александра Федоровича?

— Нет, никогда не видел.

— Так, может быть… Товарищ Кабанов занят, чрезвычайно занят. Все перестроить на военный лад… Это трудно, товарищ… Может быть, поговорите с одним из заведующих отделами или с третьим?

— Слушайте… Я комсомолец двадцатых годов. Коммунист, конечно… Даже в писателях состою… Прошу вас, устройте встречу с товарищем Кабановым. Ведь фашисты вчера Москву бомбили!

И вот эта последняя фраза, неожиданно для самого Дмитрия, сделала свое дело.

— Кажется, я вас понял. — Обкомовец задумался и вдруг щелкнул пальцами: — Попробуем. Только предупреждаю, ждать придется долго, может быть несколько часов. Пойдемте. — И в сторону окошечка: — Товарищ пойдет со мной. — Муромцеву: — Вы на лейтенанта не обижайтесь. Просился на фронт. Пока отказали. Ушибло этим его сильно.

В большой, светлой приемной, обставленной стандартной мебелью, несколько человек дожидались приема. Все в полувоенной форме, подтянутые и молчаливые. Покурить выходили в коридор.

Заведующий особым отделом сразу же прошел в кабинет Кабанова и пробыл там довольно долго.

— Всё в порядке, — сказал он, выходя в приемную, — Александр Федорович вас примет. Сейчас у него совещание. Пожалуй, еще на часок. Вы посидите.

— Ну, спасибо вам, — сказал Дмитрий. — Выручили.

— Всё обойдется, уверен, — ободрил его заведующий отделом. — А после беседы зайдите в пятую комнату, я скажу, чтобы вас выпустили.

Поползли минуты ожидания. Какой он, этот Кабанов? Представился суровый человек в коверкотовой гимнастерке, почему-то похожий на Сологуба. Посматривает на часы, хмурится, нетерпеливо задает вопросы… А надо рассказать всю свою жизнь. Как же втиснуть ее в эти пять-шесть минут, которые урвал для тебя секретарь обкома?! А может, прав Кэмрад, и Дмитрий зря добивался этой встречи? Ему не дают работы? Чепуха. Работы сколько угодно. Почему в самом деле не пойти на тот же велосипедный завод и не предложить свои руки? А что они умеют, эти руки? Дмитрий скептически разглядывал свои узкие ладони с длинными, сухими пальцами. Когда он этими пальцами брался за такой простейший инструмент, как молоток, дома наступало веселое оживление — дядя Поджер вешает картину! Митя, береги пальцы… Ну, конечно, вместо шляпки гвоздя он стукнул себя по пальцу… Но ведь и зайца можно научить зажигать спички! Дело не в этом. Бессмысленно стараться делать то, чего ты не умеешь, и не делать того, что можешь делать хорошо. Особенно теперь, в дни войны, когда мобилизуются не только резервы производства, но и энергетические ресурсы человеческого организма, эти не учтенные ранее душевные возможности. Да, делать то, что ты умеешь, но во много раз лучше, нежели ты это делал вчера…

Стены приемной на три четверти выкрашены бледно-зеленой масляной краской. Темное пятно над столом секретарши по очертаниям напоминает краба. Если быстро-быстро моргать глазами, краб шевелит своими клешнями… У графина с водой, что на маленьком столике в углу комнаты, слишком маленькая пробка: при каждом стуке двери она вибрирует и звенит совсем по-стрекозиному… На столе у секретарши в «мерзавчике» цветет оранжевая лилия… Настенные часы в квадратном дубовом футляре громко отщелкивают секунды…

Но вот где-то в глубине, за дверью, камуфлированной под громоздкий шкаф, возникает неясный шум. И тотчас же сидящие в приемной вырываются из оцепенения, расправляют плечи, одергивают гимнастерки, выжидательно поглядывают на ложный шкаф и на изнывающую от духоты секретаршу. Чья же очередь? Кто первый? И Дмитрий тоже меняет позу и машинально поправляет узел галстука. Хотя, по-видимому, он — последний.

Первым из кабинета секретаря обкома выходит пожилой военный, тяжело опирающийся на палку. На воротнике его тужурки, на черных нашивках артиллериста, по одной звездочке. Генерал-майор. Вслед за ним выходит чем-то похожий на него человек в полувоенной форме с орденом Ленина.

— Так я тебе сегодня же звоню, товарищ Степанов, — говорит генерал.

— Как договорились, товарищ Степанов, — отвечает тот, что с орденом.

Что за черт! Братья, что ли?

Краснощекий, с густыми бровями — полковник госбезопасности. И еще полковник, и тоже госбезопасности, но бледный и со смоляной остроконечной бородкой… И еще несколько в защитных тужурках и коверкотовых гимнастерках. И секретарша проплывает в кабинет.

— Это вы товарищ Муромцев? Александр Федорович просит зайти.

Полнейшая неожиданность! Под недовольными, но и заинтересованными взглядами ожидающих приема Дмитрий вошел в кабинет.

Из-за стола поднялся высокий человек в темном костюме:

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. — И выжидающий взгляд светло-серых глаз.

— Я пришел за доверием, которое потерял… — И от этой заранее подготовленной, отшлифованной фразы Дмитрия сразу же зазнобило.

Кабанову начало разговора, видно, тоже не понравилось. Приподняв брови, он метнул на Муромцева быстрый иронический взгляд.

— Похоже, индульгенцию хотите получить? Так я же не папа римский.

— Мне очень плохо, Александр Федорович, — сдавленно сказал Дмитрий.

— Да вы садитесь. И рассказывайте. Хотите, помогу для начала? Были исключены из партии…

— Да, третий год уже пошел.

— Конечно, считаете, что неправильно.

— Иначе я не был бы у вас.

— Ну, теперь пойдет, — удовлетворенно кивнул головой Кабанов. — Слушаю вас, товарищ Муромцев.

Только сейчас, вот сию минуту, Дмитрий сообразил, почему лицо Кабанова показалось ему знакомым. Дядя Миша! Ну конечно, такое же продолговатое, белокожее лицо, с чуть розовеющим румянцем на щеках, обнаженный высокий лоб, крупный прямой нос и иронический разрез рта. «Тэк-с, племянничек, так что же натворил Монтигомо Ястребиный Коготь?» Сходство с дядей Мишей, Михаилом Дмитриевичем Беляевым, известным пушкинистом, усугублялось и одеждой. На секретаре обкома был темно-зеленый, почти черный костюм, белая рубашка с черным аккуратно завязанным галстуком, а на столе лежали его большие, очень белые руки. Только Кабанов чуть пониже ростом и поплотнее.

Странным образом сходство это сняло с Дмитрия напряжение. Он не излагал, а лишь вслух вспоминал свою жизнь.

…— Так ты, значит, тоже этот самый… комсомолец? — спросил я Кузина.

— Спрашиваешь! С конца восемнадцатого.

— А я… Ты мне скажи, я тоже могу?

— Сколько тебе лет, Муромцев?

— Почти двенадцать. Через два месяца…

— Шкет еще. Но поскольку активист детской коммунистической партии… Могут и снисхождение сделать…

— Вправду могут?!

На дверях двухэтажного дома вывеска: «Тульский уком РКП(б)». Под нею другая, поменьше: «Тульский уком РКСМ». Я вхожу в двери, как в глубокую воду: пройду или… с макушкой!

А через час, но может и через два, через пять, через десять, сбегаю по выщербленным, захоженным ступенькам уже совсем другим человеком. Под пальтишком в нагрудном кармане куртки шуршит комсомольский билет. Билет, выписанный на имя Муромцева Дмитрия Ивановича, 1908 года рождения, по социальному происхождению «из служащих»… Веселое, солнечное майское утро. Я улыбаюсь всем встречным, а они… они ничего… Не догадываются, верно, что парнишка в сером пальто с вытертым бархатным воротником не какой-нибудь просто парнишка, а член РКСМ. Вот ведь как получилось!

…У Дзержинского утомленное, как шафран желтое лицо. Всё еще не сняв руки с моего плеча, он говорит Аванесову:

— Товарища Муромцева следует поставить в почетный караул. Он же представляет самых юных коммунаров Тулы…

Спокойное, но не живое — не живое! — лицо Владимира Ильича. Я стараюсь не моргать. Смотрю и смотрю. Как же нам быть теперь? Как же так — без Ленина?

…В Ленинский призыв подал заявление о приеме в кандидаты партии. Принимали меня в Выборгском районе, на заводе «Красный арсенал». Когда стал рассказывать о себе, коммунисты закричали с мест:

— Да что там! Мы же его знаем. Он пионерами у нас командует!

Приняли единогласно. Только кандидатом больно долго быть — больше двух лет! Потому что — служащий.

…— Если ты полагаешь, что мы тебя немедленно пошлем для организации всемирной революции, то мне придется тебя разочаровать… У тебя большой опыт работы с пионерами. Вот и будешь этим заниматься, — говорит мне секретарь Исполкома КИМа Лазарь Шацкин. — Пойдешь в агитпроп и в Киндербюро. На том и порешили.

Конечно, я немного разочарован. Надеялся, что сразу же пошлют в страну, на нелегальную работу. Например, в Италию — лицом к лицу с дуче и его чернорубашечниками.

— Поедете в Минск и сделаете доклад на городском активе МОПРа о революционном рабочем движении, — сказал Лозовский, поглядывая на меня поверх очков. — Справитесь? Тут кое-какие материалы… Познакомьтесь.

Это уже когда в Профинтерне работал.

…Буш спел песню о «Красном Веддинге». Как бы мне хотелось сейчас быть в Испании. И не с пером, а с винтовкой в руках! Вилли Бредель сочувственно улыбнулся:

— Не волнуйся, геноссе! Фронт борьбы с фашизмом пройдет через всю Европу. Предстоит драка насмерть!

Еще не кончился тридцать шестой год…

…Позвонил секретарь нашего партийного бюро Кулагин и попросил меня тотчас же приехать. Дел в редакции невпроворот. Подписывалась верстка немецкого, французского и английского журналов.

— Ладно, Николай, приеду, как только освобожусь. А может, по телефону договоримся?

— Нет, не договоримся, товарищ Муромцев, — сухо ответил Кулагин и, почему-то обращаясь ко мне на «вы», пояснил: — Вы вызываетесь на экстренное заседание бюро.

— Но я же не член бюро… По какому вопросу? — спросил я, предчувствуя что-то недоброе.

Трубка помолчала секунду и вдруг бухнула:

— По-вашему, товарищ Муромцев.

В таком тоне Кулагин, человек доброжелательный и не лишенный чувства юмора, со мной никогда еще не разговаривал. А мы знали друг друга уже около трех лет.

И пока добирался от Кузнецкого моста до улицы Воровского — и всего-то каких-нибудь двадцать минут, — старался решить загадку: «экстренное заседание» и «по вашему вопросу». Если бы речь шла о журналах, ну там просмотрели какой-то ляп или допустили ошибку в оценках кого-либо из зарубежных писателей, на бюро прежде всего вызвали бы ответственного редактора Сергея Сергеевича Динамова. Ну, вместе с ним и меня. Но Кулагин сказал «по вашему вопросу», а не «по вопросам журнала». Выходит, что я, член партии Муромцев, сделал что-то такое, что заставило Кулагина назначить срочное заседание бюро для обсуждения моего вопроса. Персональное дело члена ВКП(б) с 1928 года Дмитрия Муромцева. Да, именно так… Но что же я всё-таки сделал? И я просеял всю свою жизнь и особенно тщательно последние ее годы через сито с мельчайшими ячейками. Нет, ничего, абсолютно ничего такого, чего следовало стыдиться или того хуже — бояться. Значит, могу прийти на бюро с высоко поднятой головой и спросить товарищей, чего они хотят от меня. Только так! И всё же неизвестность грызла сердце, как отвратительная крыса, и я вошел в комнату партбюро менее твердым шагом, нежели мне того хотелось.

Меня ждали. Предложили сесть. В устремленных на меня взглядах — и отчуждение и осуждение. А в узких черных глазах Эми Сяо — что-то похожее на ненависть.

И сразу же, как обухом по голове, вопрос Кулагина:

— Почему вы, Муромцев, скрыли от партии свое социальное происхождение?

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Сколько уже раз, в анкетах, автобиографиях, учетных листках, писал я, что отец мой — мещанин, а мать — дворянка. Я вспыхнул:

— И из-за этого вы оторвали меня от срочной работы! Достаточно перечесть мою автобиографию…

— Отвечайте по существу: зачем вы лгали партии?

— Я никогда не лгал партии…

— Хитло плитволялся всю зизнь! — гневно закричал Сяо. — Не селовек, а хамелеон.

— Всё-таки, товарищи, хочется знать, в чем дело? — спросил я, уже с трудом удерживаясь от резкости.

— Вы скрыли от партии, что происходили из богатейшей семьи помещика и являлись наследником огромного имения.

— Вот это действительно несусветное вранье! Отец мой до революции был мелким акцизным чиновником, контролером винокуренных заводов, а мать… мать получала наследство — пятьдесят три рубля в месяц. На это и жили. И обо всем я писал и рассказывал и когда чистка была, и при обмене партийных билетов… — Чувствовал, что задыхаюсь от возмущения и обиды. Вытащил из кармана коробку с папиросами, стал вытаскивать — пальцы дрожат и плохо слушаются.

— Ваша мать бывшая дворянка?

— Да, об этом я…

— Урожденная Елагина? — не дав мне договорить, спросил Кулагин.

— Да, Елагина.

— Вам принадлежало имение — тысяча двести десятин земли в Чернском уезде Тульской губернии?

— Нет, не принадлежало и не могло принадлежать.

— Вы опять говорите неправду, — сказал Кулагин.

— И не стыдно тебе выкручиваться? — спросил Касаткин.

— Как талакан на голячей сковолодке! — презрительно выкрикнул Сяо.

— Да что вы, товарищи… Это же просто бред какой-то! — Я наконец вытащил папиросу и зажег ее. — Было такое имение. Возможно, и тысяча двести десятин. Но я-то к нему никакого отношения не имел.

— У нас неопровержимые доказательства, — сказал Кулагин и, взяв со стола какую-то бумагу, помахал ею в воздухе. — Вот!

— Против фактов, Дмитрий, не попрешь, — жалостливо сказал Касаткин.

И мне показали эту бумагу. Заявление, адресованное в МК ВКП(б). От члена партии с 1935 года Ивана Полуектовича Прохорова, жителя деревни Тихвинки. В заявлении этом фиолетовым по белому было написано, что помещичий сынок Муромцев Дмитрий Иванович, из семьи кровопийц и эксплуататоров крестьянского труда, обманным путем пролез в партию. Далее сообщалось, что имение Елагиных — одно из крупнейших в Чернском уезде: тысяча двести десятин пахотной земли, три леса, луга, стада крупного рогатого скота и чуть не борзая охота… И единственным наследником всех этих богатств, оказывается, являюсь я, «молодой барчук», понуждавший ребят деревенской бедноты развлекать его играми в казаков-разбойников и всяких там индейцев.

И заявление это заверено было подписями председателя и секретаря сельсовета и круглой гербовой печатью.

«Вот так Ванюшка! Вот так крёстный братец!» — думал я, механически перечитывая его сочинение.

Месяца два назад появился он у меня в Леонтьевском переулке, этакий бравый молодчик в шевиотовом костюме и при галстуке, обзывал братцем и ужасно огорчался, что крёстная его мамочка, сиречь моя мать, живет не с нами, а в Ленинграде.

— Я бы ей в ножки, крёстной моей, поклонился за доброту ее и ласку, — возбужденно уверял Ванюшка.

Я тоже ему обрадовался, хотя по детству вовсе его не помнил. Выпили мы с ним чаю и еще кое-чего, и оба были растроганы встречей и опять обнялись, и при прощании договорились, что Ванюша непременно зайдет ко мне перед отъездом. Но не зашел. Ай да крёстный братик!

— Убедились? — спросил Кулагин, когда я вернул ему заявление Прохорова.

— Убедился. Сплошная брехня.

— Но ты же родился и жил в имении Елагиных, — сказал Касаткин. — Надеюсь, не будешь отрицать?

— Не буду, — сказал я.

…Мы жили во флигельке, отделенном от большого дома частью двора. Мы — это мама и я. Была, правда, еще и папина комната, едко пахнувшая лекарствами. Там стояли кровать и большой стол, обитый черной клеенкой, с ржавыми пятнами и дырами от каких-то кислот. И на столе, и на этажерке нестройными рядами выстаивали одетые в плотные пыльные наряды бутыли, бутылки, бутылочки и пузыречки. Папа приезжал редко: раза два в год. Его, как говорила мама, повысили в должности — сделали помощником надзирателя, и он должен был теперь разъезжать по всем уездам и волостям Тульской губернии. Но всё равно его комната была для меня «табу». Не дай господи переставить или, того хуже, трахнуть об пол одну из мохнатых от пыли склянок. А вдруг в ней какой-нибудь страшный яд! Но я прекрасно обходился и без папиной комнаты. У нас с мамой была спальня и еще маленькая столовая, где находилась этажерка с моими книгами и игрушками. Чуть левее, шагах в двадцати от флигеля, было птичье царство доброй бабы-яги Агафьи — девяностолетней старухи, помнившей еще нашествие Наполеона. В розовых, беззубых деснах у нее умещалась черная прокуренная трубка, ее темное, морщинистое лицо постоянно обволакивали клубы махорочного дыма, но бегала так, что попробуй догони! А за ней бегали куры, индюшки, утки и гуси. И всё хорошие ее знакомые… Меня пробуждала перекличка петухов. Особо громкоголосым были любимец Агафьи петух Петька, с оранжевым хвостом и отчетливыми метками дуэлей, — ему не хватало одного глаза и одной шпоры. Петушиную перекличку тотчас же перекрывал разноголосый собачий хор. Их в имении было штук четырнадцать, и все, как на подбор, дворняжки, а солистом хора, как я предполагал, был Горностай, обладатель густого, с некоторой хрипотцой баса.

День начинался очень рано и длился бесконечно. Но мне его никогда не хватало, так как владения мои были огромны: двор, верхний и нижний парки, фруктовый сад, и сразу же за приземистыми зданиями плотницкой и кузницы начинался Мутенск — веселый, насквозь просвечиваемый солнцем лесок, где водилась земляника, грибы и клады. Грибы меня интересовали куда меньше, чем клады, но сколько я ни рыл своей лопаточкой землю на лесной опушке, до клада так а не удавалось добраться.

Я считал себя безмерно богатым и долго не мог взять в толк, почему мама на мою просьбу купить в Туле какую-нибудь игрушку или книгу обычно говорила: «У нас на это нет денег. Я коплю их тебе на пальто», — или что-нибудь в этом роде…

Хозяйкой имения считалась «барышня» — тетя Леля, старшая сестра моей матери. Она была старой девой, хотя, по моим понятиям, девы не могли быть старыми. Достаточно повнимательней присмотреться к лику девы Марии. — а их в нашей спаленке было целых три, — чтобы убедиться, что у дев не бывает ни морщин, ни седых волос. Позже от отца я узнал, что тетя Леля не владелица усадьбы, а всего лишь арендаторша. А имение принадлежит дяде Коле, который офицерствует в Петербурге, и государь-император его оттуда не выпускает. И что оно, то есть имение, свалилось на Елагиных как манна небесная, отказано по завещанию какой-то бабушкой, вышедшей замуж за тульского помещика Черняева (черный мраморный крест за церковной оградой).

— Пойми, вы — бедные родственники, — говорил мне отец. — Здесь все чужое. Вам лишь предоставили крышу, но и она чужая. Единственная наша собственность — это Манька (речь шла о рыжей кобыле очень почтенного возраста) и шарабан, которые я купил, когда объезжал здешние заводы. Так вот что, брат, надейся только на самого себя. Учись получше и забудь о белых перчатках. (Сам отец умел все: шить, тачать сапоги, плотничать, выдирать зубы, выпиливать лобзиком красивые рамочки, за что и был прозван «великим человеком на малые дела».)

После Февральской революции мы с мамой переехали в город Чернь — мне надо было готовиться к поступлению в реальное училище, — а после Октября и большой дом, и наш флигелек, и все усадебные постройки были сожжены крестьянами.

Да, я жил со дня своего рождения и по февраль 1917 года, то есть целых девять лет, в елагинском имении. Но оно мне не принадлежало, и принадлежать не могло. Но как это доказать? В Тульском архиве не было и не могло быть документа, подтверждающего тот факт, что я не являлся наследником имения, в котором прошло мое детство. Письмо, нацарапанное коченеющими пальцами тяжелобольного отца, никого не убедило. И когда я, уже исключенный из партии общим собранием, вызван был на бюро райкома, секретарь его сказал сакраментальную фразу: «Все дворяне имели латифундии, так что вопрос с Муромцевым ясен».

И эти кому-то и когда-то принадлежавшие «латифундии» лишили меня партийного билета. Тут я и потерял почву под ногами. Обиделся. До того обиделся, что каждая жилка во мне дрожала. Сдавая дела по «Интернациональной литературе», не послушался Динамова, который хотел оставить меня литературным редактором русского издания до восстановления в партии. Не послушался и Михаила Ефимовича Кольцова — он тогда был председателем иностранной комиссии, — требовавшего, чтобы я апеллировал в Московскую контрольную комиссию, а если понадобится, то и в ЦКК. Закусил удила. «Не верите мне, ну и не надо. Не нужен вам, ну и ладно». И, мгновенно собравшись и не попрощавшись даже с друзьями, на которых была у меня глубокая обида, поехал «искать счастья» в Среднюю Азию — в пылающую жаром, сыпучую Туркмению. В конце концов, устроился в Чарджоу, работал как будто бы неплохо, но жестоко расплатился за легкомыслие… От тропической малярии умерла маленькая дочурка, Верочка… А когда я одумался, сердце отошло от обиды, комната в Москве была безвозвратно потеряна, а из Чарджоу до Москвы путь неблизкий. Ограничиться писанием пространных заявлений? Гм… гм… А может, и в Тулу поехать придется, разыскать людей, которые подтвердят, что я вовсе не верблюд… Да мало ли чего еще. Вот я и списался с Рязанским пединститутом и распрощался с Туркменией.

— …В Рязани остаться не смог, — говорил Дмитрий, — семью не хотели прописывать. Так вот и оказался в Пензе.

Сколько времени он ворошил свою жизнь? Да уж никак не менее часа. А Кабанов слушал не перебивая, не задав ни одного вопроса. Очень хорошо слушал. И когда звонил телефон, он коротко говорил в трубку «прошу попозже» или «я занят» и поощрительно кивал головой — продолжайте.

Только раз, когда негромко загудел телефон, стоящий на столике особняком от всех остальных, Кабанов знаком попросил Дмитрия подождать и сообщил кому-то на другом конце провода, что по этому вопросу как раз сегодня провел он совещание и может доложить Николаю Михайловичу, как только сводка будет готова. Дмитрий догадался, что на проводе товарищ Шверник.

— Я вам верю, — сказал Кабанов. — Круто судьба с вами обошлась. А вы малодушие проявили. Обиду в карман — и в Туркмению. Но давайте говорить напрямик. Как коммунист с коммунистом. Надеюсь, вы не перестали считать себя коммунистом? Вот это и должно стать отправной точкой нашего разговора. Так вот, помочь вам в самом главном я сейчас не могу. Решить ваш вопрос может только ЦКК. Значит, вам нужно быть в Москве. Сейчас это невозможно. Вступать в партию заново? Гм… Много еще до этого воды утечет. Мы же вас еще не знаем. Но отсекать таких людей, как вы, от всего воюющего народа нашего — непозволительно. Не-поз-во-ли-тель-но! Следовательно, нам предстоит решить, как и где вас использовать с самой большой отдачей. Фронт отпадает, поскольку вы инвалид. Итак, где же?

— Где угодно, Александр Федорович. В моем положении нельзя быть слишком разборчивым.

— Э-э… Вот это уже лишнее, — досадливо перебил Кабанов. — Если где угодно, то зачем вы пришли ко мне? Голова и руки нужны сейчас на многих предприятиях и в учреждениях. Но вряд ли вам имеет смысл пробовать свои силы, скажем, в коммунальном хозяйстве. Не лучше ли заняться искусством?

— Я там был. Но начальник отдела и смотреть в мою сторону не хочет. В театре резко сокращаются штаты. А Дом народного творчества закрывается.

— То есть как закрывается?

— Совсем. На время войны.

— Я этого не знал. Но вы, товарищ Муромцев, идите сейчас в отдел по делам искусств. Я почему-то убежден, что от вас больше не будут отворачиваться. И когда осмотритесь, пожалуйста, позвоните мне. Расскажите о своих впечатлениях. А теперь, простите, не имею больше ни минуты.

Поблагодарив Кабанова, Дмитрий вышел в приемную и, поймав на себе предупредительный взгляд секретарши — он пробыл у первого секретаря больше часа, — подошел к ней.

— Скажите, — спросил негромко, — эти два Степановых, что были у Александра Федоровича, родные братья?

— Что вы, просто однофамильцы. Генерал — начальник гарнизона, а тот, что с орденом, — директор велосипедного завода. А вы, значит, приезжий?

«Видимо, принимают за руководящую единицу», — весело подумал Муромцев.

— Теперь уже ваш, пензенский.

— Вот как! Ну, очень рада. Конечно, у нас теперь не так, как до войны. — И доверительно: — Ужас сколько этих эвакуированных. Не знаем, куда и деть. Вы-то хорошо устроились? В гостинице? Правительственный у нас там вполне приличный.

А ведь в самую точку попала: жил в правительственном номере целые сутки! И, продолжая играть в забавляющую его и соответствующую отличному настроению игру, сказал:

— Номер действительно неплохой. Но я уже на квартиру перебрался.

Выйдя из обкома, Дмитрий даже зажмурился. Так били в лицо горячие солнечные лучи, таким высоким и прозрачным казалось небо, таким многоцветно зеленым, до блеска отлакированным солнцем был городской парк.

На какое-то время отступили, потеряли свою непереносимую остроту мысли о войне, которые, как стальные клинья, вонзались в сознание. Разговор с Кабановым вернул Дмитрию уверенность в себе, в своих силах. Скорее всего, дадут какую-нибудь хозрасчетную бригаду, и уж только от него самого будет зависеть ее нужность и успех. Да что я, хуже этого Сологуба? Вон как он ворочает своим цыганским ансамблем! Даже афиши выпустил: вчера в Ахунах, сегодня в артиллерийском училище. Жмет товарищ Сологуб! Вот и я буду жать. Интересно, какая же это будет бригада? Может, та, где теперь Таська моя подвизается? Совсем здорово бы получилось! Или какая-нибудь работа в театре. Администратором? Подумаешь, страсти какие! Поработаю и администратором…

Миновав красное кирпичное здание, в котором размещался облисполком, Муромцев пошел, да нет, прямо полетел вниз по Московской, к театру, где под высокими, гулкими его сводами поджидала Дмитрия судьба. И казалось ему, что там, на горе, освободился он от той тяжести, которая навалилась на его душу уже более двух лет назад и давила, и пригибала к земле, а в дни войны стала настолько непереносимой, что и головы не поднять. «Как коммунист с коммунистом…» В этом-то все дело!

Подходя к театру, Дмитрий замедлил шаг, отдышался, в вестибюле закурил папиросу и появился в отделе словно бы совершенно случайно.

— Привет, Зоечка! Не заходил ли к вам Евгений Николаевич? Мы с ним договорились и…

— Дмитрий Иванович, дорогой, ну наконец-то! А мы вас ищем, ищем…

— Да-а?

— Ну как же! Я и в театре про вас спрашивала, и в гостиницу звонила. Сказали, что вы там уже не живете.

— Что-нибудь срочное? — осведомился Дмитрий, вновь с удовольствием включившись в игру.

— Самое срочное, Дмитрий Иванович. Начальник про вас беспокоится. Очень вы ему нужны. Идите, он один…

— Можно?

— А-а-а, товарищ Муромцев! Ну, наконец-то нашелся… — Начальник несколько раз крепко встряхнул руку Дмитрия и, ослепительно улыбаясь, усадил его на стул.

— Что не заходите?

— М-м-м-м… — Дмитрий неопределенно развел руками и с любопытством посмотрел прямо в глаза человеку, оказывается так жаждущему его видеть. Выцветшие, как голубенький ситчик, глазки вильнули в сторону.

— Я тут велел вас обязательно разыскать.

— Вот как? — сказал Дмитрий.

— Мы тут думали и решеньице одно приняли… Хотим вам предложить работу в отделе…

Дмитрий молча курил. Даже соломинки не протянул этому типу. Пусть сам выкручивается.

— Штатная единичка освободилась… Вот я и подумал… Старший инспектор по театрам, фактически мой заместитель. Вас бы это устроило?

— А почему бы и нет? — в свою очередь спросил Дмитрий, хотя, сказать по правде, ждал чего угодно, но только не этого. Заместитель, гм…

Начальник вздохнул облегченно, словно бы втащил на гору воз дров.

— У вас же, Дмитрий Иванович, опыт. Вот вы его, этого самого, и используйте. Время-то знаете какое? Военное время…

— А вас не беспокоит, что я — исключенный из партии и вообще?..

Дмитрий изучающе рассматривал дряблые, морщинистые щеки, невысокий, тоже в резких продольных морщинах лоб и жиденькие светлые бровки.

— Да что вы в самом деле, товарищ Муромцев! Да кто нам такое право дал, это самое, отсекать таких, как вы…

«Ага, ты и это сказал, Александр Федорович!» — подумал Дмитрий, а вслух поинтересовался:

— Выходит, за эти дни пересмотрели свою точку зрения. Искусство-то — идеология!

Начальник не захотел продолжать игру, в которой явно оставался без козырей. Суетливо потирая сухонькие, желтые свои руки, сказал:

— Значит, обо всем договорились. Сегодня — в приказ. А завтра — милости просим. Убежден, что сработаемся.

Крепкое пожатие рук, ободряющие восклицания и всё такое прочее…

Муромцев покинул кабинет, чувствуя себя триумфатором. И пошел в театр, дабы поделиться новостью с Евгением Николаевичем.

Белова он нашел в кабинете Анны Юльевны.

— Ну, как ваша пьеса, товарищ Кальдеронов? — спросил Белов. — Скоро ли удостоите нас чтением первого акта?

— Тюбетейку долой, когда говорите с начальством! — прикрикнул Дмитрий. — Не потерплю этого самого… панибратства…

— Ого! Какие коренные сдвиги в судьбе приезжего искателя приключений?

— Так точно, Евгений Николаевич. До разговора с вами снисходит старший инспектор по театрам города Пензы и области.

— Шутите, — сказал Белов и ухватился за подбородок.

— Что-то я не понимаю вас, товарищи, — сказала Веселер, вопросительно глядя то на Дмитрия, то на Белова.

Дмитрий коротко рассказал о своей беседе с Кабановым и о ее последствиях.

— Ну, поздравляю вас, товарищ Муромцев, от всей души поздравляю. — Веселер даже взволновалась. — Теперь вы, что называется, при месте.

— Инспектор по закрытию театров. Увлекательная работенка вам предстоит, — заключил Белов. — Но я очень за вас рад, Дмитрий Иванович.

Как в воду глядел Белов! На третий, то бишь на четвертый день работы Муромцева в отделе начальник завел с ним в высшей степени странный разговор.

— Вы, этого самого, побыстрее входите в курс. Предстоит командировочка в Нижний Ломов. Там у нас колхозно-совхозный театр обретается…

— Обследовать? А не рановато? Может, лучше подождать открытия сезона?

— Чего там обследовать! Подготовить документ о его, этого самого, ликвидации!

— Но позвольте, с чего бы его ликвидировать? Плохо работает? План не выполняет? Исполнительский состав неудачно подобран? В чем дело? Может быть, театр нуждается в помощи… Нельзя же так: взять и прихлопнуть.

— Война, товарищ Муромцев, а вы все с позиций мирного времени рассматриваете.

— Ничего не понимаю. Война войной, театр театром. Ежели он хорошо работает, то для чего же нам его закрывать?

Начальник отдела набычился, в голосе его зазвучал металл:

— Нашим труженикам сельского хозяйства сейчас не до зрелищ. На фронт должны работать, а не, этого самого… «Овечий родник» смотреть. Вы, я замечаю, в военные рамки никак уложиться не можете. Все на фронт, и всё для фронта. От этого и танцевать будем.

Указание о закрытии театров? Быть не может! Но закрыли же Дом народного творчества. И смету областного театра на сорок процентов скостили…

— Есть на этот счет какая-то директива? — недоуменно спросил Муромцев.

— А вы, видно, привыкли, что за вас дядя думает. Мы без директивы, по собственной, этого самого, инициативе.

— Никуда она не годная, да чего там, вредная, по-моему, инициатива. И нас за нее по головке не погладят. Помните, как в гражданскую Луначарский спасал Большой театр?

— Эк, куда хватил! Большой… А мы о колхозно-совхозном толкуем. — Начальник отдела был убежден в непогрешимости своей линии. И отрубил: — В Нижний Ломов сам поеду. А вы пока присматривайтесь.

Да, присматриваться было к чему. В небольшой комнате отдела, где стояли столы инспектора по репертуару Ногаева, главного бухгалтера, секретарши Зои, а теперь еще и Дмитрия, с утра топтались руководители учреждений искусства. Тут познакомился Дмитрий с Иваном Силычем Горюшкиным-Сорокопудовым, с директором госэстрады Николаем Илларионовичем Чарским, с директором музыкального училища и руководителями хозрасчетных бригад, вырастающих словно грибы после теплого дождя.

Сильнейшее впечатление произвел на него Иван Силыч. Смуглый, как туркмен, крепкий как можжевеловая коряга, этот старик чуть не разнес весь отдел по делам искусств. Пуская залпами дым самокрутки из собственного, до невозможности злого самосада в лицо деликатнейшего главбуха, он шумел:

— Да вы что это задумали, разбойники? Две штатные единицы долой! Истинно Гог ты есть, а начальник твой — Магог. Знаю, знаю, училище мое давно у вас как бельмо в глазу. Не таких, мол, Горюшкин художников готовит. Да у меня там будущие Суриковы и Левитаны силой наливаются, не чета теперешним мазилам. А вы что, окаянные, затеяли! Да я до самого Сталина доберусь!

— Да вы выслушайте, Иван Силыч, нельзя же так, — лепетал бухгалтер, тщетно отгораживаясь от дымового удара счетами.

— Чего мне тебя слушать? Ты же пенек на гладком месте! — гремел старый художник. — Я вот сейчас и начальнику юшку пущу. — И презрительно оглядев всех сидевших в отделе: — Тоже мне, де-я-те-ли…

Пройдя в кабинет начальника и так хватив дверью, что штукатурка с потолка посыпалась, Горюшкин-Сорокопудов еще маленько прибавил и высадил-таки начальника из его кабинета.

— Вы меня, этого самого, не оскорбляйте! К ответственности привлеку. В облисполком докладную писать буду.

Муромцеву показалось, что сейчас, вот сию секунду, художник огуляет начальника своей толстой суковатой палкой.

— А иди ты со своими докладными… Пишешь, пишешь а всё без проку. Баня по тебе скучает. Зря ты ее на музы променял.

Вот это и был гран ку[43], как говорят французы. Начальник отдела побледнел и схватился за сердце. Но разбушевавшийся Горюшкин-Сорокопудов не унялся до тех пор, пока ему не вернули обе штатные единицы.

Иной методы придерживался Николай Илларионович Чарский. В недавнем прошлом опереточный «простак», круглолицый, с мягкими округлыми глазами, он смахивал на упитанного кота при жилетке и галстуке. Он сразу же соглашался со всеми дурацкими прожектами начальника. И не только соглашался, но и развивал, доводя уж до совершеннейшего абсурда. Затем, когда все было решено, начинал задавать вопросы, храни бог, не по существу, а по частностям. Такие махонькие, такие цеплючие вопросики. И все чаще слышалось: «Так как же, этого самого, поступить? Что-то не получается?» И уже начальник застревал в шелковой паутине всех этих вопросов и, не находя ответа на них, играл отбой. А Чарский опять же с ним соглашался. И они расходились, довольные друг другом.

Но главным фаворитом начальника бесспорно был новый директор ансамбля цыган товарищ Сологуб. Он редко появлялся в отделе, никогда ни о чем не просил, а сам охотно и толково выполнял любое поручение, радуя начальство недюжинной энергией и деловитостью. Цыгане под его эгидой процветали, все площадки города наперебой предлагали себя, и Сологуб как-то незаметно всюду стал своим человеком. Пожалуй, недолюбливал его только Чарский, которому по статуту ансамбль цыган подчинялся. Чарский утверждал, что этот цыганский ансамбль далеко не лучший, а что шастает по далеким районам области цыганка Маша с сестрами, — так вот это уж настоящие цыгане, не чета сологубовским. Быть может, Николай Илларионович немного завидовал растущей популярности Сологуба и побаивался за свое место? Дмитрий с ним на эту тему не разговаривал, но чувствовал, что, когда оба они оказывались в отделе, в атмосфере прибавлялось электричества.

Познакомился Дмитрий и с московским режиссером Евгением Александровичем Бегаком, эвакуировавшимся в Пензу с немалой семьей: жена и три сына.

Бегак вынашивал грандиозный план создания в Пензе оборонного театра миниатюр. Он уже увлек своей идеей пламенную Елену Гилоди и, справедливо полагая, что в Пензе осядет еще немало актеров из городов, захваченных фашистами, предложил начальнику заранее вколотить заявочный столб, то есть признать де-юре существование будущего театра. Но на начальника, страдающего манией самоедства, обстоятельная и превосходно аргументированная речь московского режиссера подействовала, как мулета на быка. Он рассвирепел и, постукивая кулачком по столу, стал кричать, что не позволит превратить себя в ширму, за которой будут скрываться люди, потерявшие свою советскую совесть.

Евгений Александрович как ошпаренный выскочил из кабинета и подсел к столу Муромцева. Губы у него дрожали, а на скулах полыхал румянец человека с больными легкими…

— Зачем же оскорблять! — негодующе восклицал он. — Зачем обвинять в потере совести! Как это неблагородно и жестоко. У меня застарелый туберкулез легких. Кому я нужен на фронте? А тут реальная возможность организовать мобильный театр с целенаправленным патриотическим репертуаром: одноактные пьесы, театрализованные обозрения, художественное чтение… Есть уже Елена Борисовна Гилоди… Вчера приехала Вера Лейкина, отличная тюзовская актриса; кажется, здесь и Уварова из Камерного театра… Как же не использовать такие силы! И ведь я не просил у него ни денег, ни помещения, только — оформления. А он вдруг мне: «Всё на фронт, всё для фронта!» Так ведь и театр может стать фронтовым.

— Вот что я вам, Евгений Александрович, хочу посоветовать, — после некоторого раздумья сказал Дмитрий. — Вы пока что переговорите с актерами, соберите коллектив и составьте первую программу. Я здесь человек новый, и многое, как и вам, мне совершенно непонятно. Но ваше предложение очень интересное, и я думаю, что театр все же будет. Ну не завтра, так послезавтра.

Спустя несколько дней, когда Муромцев, побывав в музыкальном училище, возвратился в отдел, Зоя сказала значительным и немного таинственным тоном:

— А вам, Дмитрий Иванович, из приемной товарища Кабанова звонили. И номер оставили, по которому просят вас позвонить. Вот, возьмите…

Из отдела Дмитрий решил не звонить, а пошел за кулисы, в кабинет Анны Юльевны. Оттуда и соединился с приемной.

— Товарищ Муромцев? Подождите минуточку. С вами хочет говорить Александр Федорович.

«Вот ведь памятливый… Мало ли у него дел! А не позабыл позвонить», — благодарно подумал о Кабанове Дмитрий. И пока он держал возле уха трубку и невольно прислушивался к шумам, скрипу и стукам, ворочающимся как бы на дне эбонитовой воронки, в сознании выстраивались картины только что виденного в музыкальном училище.

В тесном классе — непротолченная труба. За роялем Федор Петрович Вазерский. Арию князя из «Русалки» поет какой-то невысокий блондин с милым, простодушным лицом. Тенор приятный, но слабый и очень неуверенный. Вазерский кивает головой, широко разевает рот и как бы вкладывает певцу слова и звуки.

— Стоп! Опять у вас, Николай Иванович, си провалилось. В купол, в купол звук посылайте, чтобы резонировало! — И он поет сам: — «А вот и дуб заветный…» — И звонко шлепает себя по лбу.

Мельников повторяет. Вступает княгиня — Мария Захаровна Харитонова. Гибкое меццо-сопрано. Изящная женщина, с плавными «певучими» жестами. И так все стараются — готовы репетировать хоть по двенадцать часов в сутки. А потом в классе — балет. Тася показывает четырем хорошеньким и страшно смущенным девушкам несложную хореографическую комбинацию на полупальцах. Одна из девушек просит:

— Настасья Алексеевна, вы на пальчиках, на пальчиках пройдитесь!

Тася становится на пальцы, делает несколько движений.

— До чего же смотреть радостно! — восторженно восклицает все та же девушка, — кажется, ее зовут Поля. Тут тоже уйма энтузиазма и терпения.

— Получается? — спрашивает Дмитрий.

— Ага, ты только не мешай! — И раскрасневшаяся, энергичная Тася хлопает в ладоши: — Ну, начали. Ра-аз, два, три…

— Здравствуйте, товарищ Муромцев.

— Здравствуйте, Александр Федорович.

— Освоились?

— Начинаю…

— Ну, и каково первое впечатление?

— Странное, Александр Федорович, очень странное, чтобы не сказать резче.

— А вы резкости не бойтесь. Хотелось бы знать ваше мнение.

— По-моему, отдел по делам искусств пытается ликвидировать искусство. Закрыт Дом народного творчества. Под угрозой театр в Нижнем Ломове. Пересматриваются все сметы, сокращаются штаты. И всё это — местная инициатива.

— Да, действительно странно… Вот что, товарищ Муромцев, прошу вас зайти к секретарю по пропаганде и всё ему подробно рассказать. И чем скорей, тем лучше. Я его предупрежу.

Через три дня начальник по делам искусств был брошен, «этого самого», на укрепление социального обеспечения, а дела у него принимал Константин Васильевич Королев — директор только что закрытого Дома народного творчества.

— Думаю, что оборонный театр миниатюр перестал быть мифом. Я уже говорил с Королевым, он целиком «за». Теперь от вас зависит. Жмите, Евгений Александрович!

Бегак безмолвно пожал руку Дмитрию.

Глава пятая

ВОЛНЫ НЕМАНА

Было что-то около десяти утра, когда в отдел впорхнула Лю — чудо и волшебство природы, «женщина без костей, «женщина — очковая змея», выкопанная из каких-то «запасников» эстрады Николаем Илларионовичем Чарским, — и, окатив Муромцева стойким ароматом «Белой сирени» и собственного трудового пота, показала Зое пеструю шелковую косыночку.

— Ну, скажи, скажи, от чистого селдца, лазве не плелесть? — пролепетала она.

— И в самом деле, чудесная вещица, — согласилась Зоя. — И где ты все это добываешь, Лю?

— Ах, дологая, нужно только очень захотеть. Мне был плосто необходим вот такой глациозный платочек, и вот: лаз, два, тли! — Она неуловимым движением правой ноги через левую подмышку набросила платочек на свой лимонный мелкотравчатый перманент.

— Кроме шуток, — потребовала сурово Зоя.

— Купила у одной пи-са-тель-ни-цы. Их вчела целая куча наехала.

Муромцев, вместо того чтобы попросить очковую змею уползти восвояси, и как можно скорее, — насторожился. Дело в том, что, «действуя обаянием и только обаянием», Лю прорвалась в гостиницу и обосновалась там всерьез и надолго. Значит, стала источником всевозможной информации.

— Какие писатели, Людмила? — спросил он.

— Ага, заинтлиговала! — торжествующе пискнула Лю, и Муромцев тут же обнаружил на своем столе ее голову, макушкой вниз, с завлекательно трепещущими ресничками.

— Оставьте ваши штучки! — сердито прикрикнул Муромцев. — Ну можете вы просто ответить, какие писатели приехали?

— Явные иностланцы, — сказала Лю, выпрямляясь и поворачиваясь к Муромцеву лицом. — Ливонские, латышские, литовские — кто их там лазбелет. Только не наши.

Много уже разных людей искусства приехало в Пензу или проезжало через нее. Артисты, музыканты, художники… но только не писатели. Кроме семьи Сергея Вашенцева — жены и трех дочек, обосновавшихся в Пензе, Муромцев никого еще не встречал. Естественно поэтому, что, не дождавшись Королева, он тут же сорвался с места и, бросив на ходу Зое: «Скажите Константину Васильевичу, что я в гостинице» — и благодарно улыбнувшись пораженной Лю, выбежал из театра, как если бы был врачом скорой помощи и торопился к месту катастрофы.

Администратор сказал, что да, писатели. Прибыли из Москвы. Да, нерусские. Похоже — литовцы. Двое мужчин, две женщины и один ребенок. Да, им предоставлено три номера из бро́ни.

Постучав в один из трех номеров и услышав «прашом», Муромцев вошел и отрекомендовался.

— Ве́нцлова, — поднимаясь со стула, назвал себя высокий плотный человек и протянул Муромцеву руку. Пожатие получилось довольно крепким. — Очень рад.

— Как добрались? Как устроились? — спросил Муромцев исподволь рассматривая собеседника. Тот был в хорошем сером костюме, в синей трикотажной рубашке, облегавшей широкую грудь. Очки с крупными стеклами, внимательный взгляд и светлые, сталью отливающие волосы делали его похожим на англосакса. Очень спокойный, может быть даже неестественно спокойный, если принять во внимание, что какой-нибудь месяц назад его, крупного, уверенного в себе человека, вырвало с корнем, словно дерево под ударом неимоверного вихря, закрутило и забросило вот сюда, за тысячи километров от родной, вспоившей и вскормившей его земли…

Но поломанным, искалеченным Венцлова не казался. Поздоровавшись с Муромцевым, он жестом предложил ему садиться и только потом вновь опустился на стул. Сел прочно, удобно, как человек, приготовившийся к долгой, неторопливой беседе.

— Ну, как вам сказать, из Москвы сюда — довольно комфортабельно. Немножко сложнее пришлось добираться до Москвы. Дело в том, что нам сказали, что покинуть Вильнюс придется ненадолго. На три-четыре дня. А потом — так нам говорили — всё безусловно наладится и мы вернемся. Ну вот мы и уходили совсем легкими… нет, это не будет вполне правильно по-русски…

— Налегке, — подсказал Муромцев.

— Вот именно, налегке. — И, сделав паузу, продолжал, как бы комментируя только что сказанное: — Видите ли, я был назначен народным комиссаром просвещения в нашем, еще совсем молодом правительстве, а комиссаров нацисты не очень-то долюбливают.

Только теперь Муромцев рассмотрел значок, краснеющий на лацкане пиджака Венцловы. То был флажок депутата Верховного Совета Союза ССР.

— Пятрас Цвирка тоже приехал в Пензу?

— Вы знакомы с Пятрасом? — потеплевшим голосом в свою очередь спросил Венцлова.

— Только по книгам. Очень понравилась его «Земля-кормилица».

— Я думаю, что наш Цвирка действительно хороший писатель. И знаете, он веселый, добрый человек. Это немаловажно для писателя. Пятрас и Костас Корсакас направились в Кировскую область…

— Вы здесь с семьей, товарищ Венцлова?

И тут же Муромцев понял, что зря задал этот вопрос. Лицо Венцловы стало похоже на маску: он опустил веки, стекла очков пусто поблескивали на неподвижном, гипсово-белом овале. Чуть дрогнули пальцы рук, спокойно лежащих на коленях, когда он коротко ответил:

— Я один. Я потерял жену и сына.

— Простите… — тихо сказал Муромцев.

— Нет, нет, вы не так меня поняли. Они не погибли. Я очень надеюсь на это. Но они остались там. И, видимо сделав какое-то внутреннее усилие, сбросил трагическую, сковавшую все лицевые мускулы маску и вновь взглянул на Муромцева внимательно и приветливо: — Видите ли, когда Hannibal ante portas[44], происходит нечто непредвиденное… То, чего нельзя учесть заранее. — И опять повторил: — Нам говорили, что через три-четыре дня мы обязательно вернемся.

— И вы вернетесь! — воскликнул Муромцев, вкладывая в эту фразу всю силу собственного своего убеждения, что уже завтра или, в крайнем случае, послезавтра в сводках Совинформбюро будет сказано, что Красная Армия перешла в решительное наступление по всему фронту, разгромила фашистские полчища и отбросила их за рубежи Советской страны. Завтра или послезавтра… Ну, а как же иначе!

Венцлова кивнул головой:

— Несомненно. — Но тут же перевел разговор на иные рельсы: — Как этот городок — ничего? Мы ведь знаем о нем только по ассоциациям. Тарханы — это Лермонтов… Чембар — Белинский. Хороша ли здешняя библиотека?

— Стыдно признаться, но я в ней еще не был. А город… ну как вам сказать?

В самом деле, что может Муромцев сказать о Пензе этому человеку, совсем еще молодому гражданину Страны Советов, почти иностранцу, заброшенному сюда с берегов далекого Немана. Еще месяц назад — средний областной город, стоящий в одном ряду с Тамбовом, Владимиром, Ярославлем. Город со своими традициями и привычным укладом жизни. Промышленность? Ну, это прежде всего велосипеды и очень хорошие часы фирмы «Зиф». Наверное, москвичу или ленинградцу жизнь в довоенной Пензе показалась бы слишком спокойной и, может быть, немного тягучей. Может быть. А сегодня! «Всё смешалось в доме Облонских»… Тысячи лучших людей, самых молодых, самых здоровых, самых твердых, покинули город… Пошли воевать. Их спешно заменили другие. Какими они — эти другие — окажутся? Собранными или растерянными? Трудно пока сказать. Ведь работать стало неизмеримо труднее. С запада неудержимым потоком хлынули в Пензу люди, уже обожженные войной. Из Бреста и Бобруйска, из Минска и Смоленщины, из Пскова и Ленинграда. А теперь еще и литовцы. Сколько горя и отчаяния — обнаженного, кипящего, не сдерживающего крика, сколько убитых надежд, искалеченных судеб и душевных мук вобрала в себя Пенза за эти три недели войны! Способна ли она стать временным, но теплым и добрым домом для этих всё или почти всё потерявших людей? Их тысячи и десятки тысяч. Красно-черные составы каждый день неотвратимо подползают к Пензе. Останавливаются. С платформ, на которых перевозили уголь и мел, щебенку и строительный лес, из «телячьих вагонов», пропахших навозом и химическими удобрениями, на перрон выходят женщины и дети, старики и старухи… Оглядываются. Расспрашивают. Как тут у вас? И прежде всего направляются туда, за здание драматического театра, где раскинулся рынок — огромный, шумный, пульсирующий — то ли водоворот, то ли воронка, методически вбирающая в себя бурлящую плазму. Рынок за эти дни неимоверно разросся и, как в древнейшие времена, перешел на меновую торговлю. Баш на баш. Я тебе это крепдешиновое платье — самое мое парадное, смотри, какое красивое, как василек голубое с маленькими белыми горошинками, — а ты мне этот кусок сала, завернутый в тряпочку, с крупицами соли на розово-прозрачной мякоти, и еще одну буханку хлеба… Поверь, у меня ничего больше нет. Только это платье… Я не могу вернуться без хлеба… Пойми, меня ждут дочка и бабушка. Они голодные… А за пол-литра «Московской» можно взять и туесок с душистым липовым медом, и янтарный комок масла со следами обжимавших его пальцев, положенный на капустный лист, и даже этот кусок жирной баранины. Баш на баш! Валенки нам ни к чему, мы их сами валяем, а вот туфельки у тебя «изячные» — для дочки сгодятся. Столковались! Вишь, сметана-то какая! Ложка стоит. Хлеб продается еще свободно. Даже белые булочки. Но попробуй купи! Очереди у булочных растягиваются на полкилометра. А вдруг мне не хватит?!

Город скрипит и стонет. Он как старый картонный ящик, настолько забитый всякой всячиной, что стенки его стали выпуклыми, как линзы, и того и гляди вывернутся вовсе.

А Венцлова спрашивает: «Городок — ничего?»

— У города довольно сложное положение. Он не был подготовлен к приему такой массы эвакуированных. И ему предстоит нелегкая перестройка, — осторожно сказал Муромцев.

— Да, конечно. Нам тоже нужно будет найти какие-нибудь квартиры.

— Но вы же один?

— Не совсем один. Приехал еще Людас Гира со своей женой и Саломея Нерис. У нее маленький и не совсем здоровый сын. Я познакомлю вас с ними.

И, точно подслушав сказанное Венцловой, кто-то коротко и торопливо постучал в дверь номера.

— Войдите, — сказал Венцлова.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел, нет, вбежал или, всего вернее, — влетел немолодой уже человек. Небольшое румяное лицо его заканчивалось жидковатой раздвоенной бородкой. Он держал голову, откинув ее чуть назад и налево, и два острия бороды торчали воинственно и бескомпромиссно.

— А вот и товарищ Гира, — сказал Венцлова. — Познакомьтесь. Это наш собрат по перу товарищ Муромцев.

На Муромцева устремился взгляд небольших голубых глаз. Любознательность и доброжелательность!

— Меня зовут Людас Константинович, — на отличнейшем русском языке сказал Гира. — Значит, будем жить и работать вместе! — И прежде чем Муромцев успел что-либо отметить, деловито осведомился: — Не знаете, где можно достать писчей бумаги? Хорошо бы побольше.

— Кажется, есть в театре для переписки ролей. Она, правда, голубая, но плотная — писать можно. Постараюсь выпросить для вас.

— Вот и отлично, вот и отлично, — быстро сказал Гира и потер руки, словно отогревая пальцы и подготовляя их для предстоящей работы. — Я люблю хорошую бумагу. У меня ее большой запас, всяких сортов. Но как-то не пришло в голову захватить ее с собой.

— Ну вот, товарищ Гира, — рассудительно и чуть иронически заметил Венцлова, — кажется, эта важнейшая жизненная проблема будет разрешена.

— Конечно, важнейшая! Что может быть для писателя нужнее бумаги и вот этого! — Он выхватил из карманчика пиджака карандашный огрызок и взмахнул им, как обнаженной, остро отточенной саблей. — Писать, писать, писать! Вот что требует от нас грозное время.

— Я сегодня же принесу вам бумагу, — пообещал Муромцев.

Он с интересом и все растущей симпатией наблюдал за своим новым знакомым. Такой живчик! По-видимому, состояние статики органически чуждо Гире. Короткими, быстрыми шажками он дважды прочерчивает комнату наискосок от угла до угла. Присаживается на кончик стула и пощипывает свою бородку, в которой немало уже седины. И на секунду уходит куда-то далеко-далеко из этого почти пустого — кровать, стол, три или четыре стула — номера. Взгляд его голубых глаз застывает — он о чем-то спрашивает сам себя и вот уже получает желаемый ответ. Оставляет в покое бородку, вскакивает со стула, пролетает через комнату туда, где у окна сидит Венцлова, прикасается легонько к его плечу и уже с открытой, ясной улыбкой — весь вопрос, весь ожидание — почти наскакивает на Муромцева и дает прицельный залп: есть ли в Пензе кто-нибудь еще из писателей? Каковы силы театра? Что в его репертуаре? А если предложить театру нечто вроде интермедии на тему борьбы с фашизмом? Кое-как он, Гира, может писать стихи и по-русски.

Он нервно-динамичен. На лице, как на экране, мгновенно меняются кадры настроения. Может быть, это результат перенесенного им потрясения или попытка спрятать свой травмированный, кровоточащий внутренний мир за этой пестрой мозаикой движений, взглядов, улыбок?! Как Венцлова укрывается за кажущимся покоем — вон его профиль на голубом фоне окна: широкий, нависающий над нижней частью лица лоб, крупный нос, выдающийся вперед, чуть раздвоенный подбородок. Профиль, будто вырубленный из камня. Но без очков, которые Венцлова снял и положил на подоконник, лицо его больше не напоминает англосакса. Скорее славянина. А в общем — лицо сильного человека, рабочего или, может быть, крестьянина!

— Я сейчас! — воскликнул Гира и стремительно выскочил из комнаты.

— Людас Константинович просто сгусток энергии, — сказал Муромцев. — А ведь он годится нам с вами в отцы.

— Да, пожалуй. Товарищу Гире будет сейчас… Да, ему уже пятьдесят пять. Он писатель старшего поколения. Начал писать, когда нас с вами, думаю, не было еще в пеленках. — Венцлова взял папиросу, неторопливо закурил и, лишь сделав несколько затяжек, продолжал: — Но у товарища Гиры — большое горе. Его единственный сын, уже совершенно взрослый, остался там. Лучше не напоминайте ему об этом.

Опять постучали.

— Прашом, — сказал Венцлова.

В комнату вошла немолодая, но очень красивая, статная женщина. И с ней — Гира.

— Мамочка, мамочка, познакомься… Это Дмитрий Иванович, русский писатель. Моя жена, Бронислава Игнатьевна.

Муромцев поцеловал сухощавую, смуглую руку женщины.

— Дмитрий Иванович обещал достать для меня бумагу. Я так ему благодарен, что…

— И всегда ты о пустяках, Людас, — низким грудным голосом сказала Бронислава Игнатьевна. — Будто бумагу можно есть! Сейчас, господа, я попробую напоить вас чаем.

И она захлопотала. На столе появилась скатерть, несколько граненых стаканов, кружка, заменившая чайник, серый сухой, тонко нарезанный хлеб и даже немного сахару.

— Конечно, в ресторане «Метрополь» в Каунасе мы бы приняли вас получше, — обращаясь к Муромцеву, сказала Бронислава Игнатьевна. — Какой чай вы любите? Покрепче?

— Ничего, мамочка, яства «Метрополя» от нас не уйдут. Мы пригласим Дмитрия Ивановича и в Каунас, и в древний Вильнюс, когда Красная Армия вышвырнет оттуда современных псов-рыцарей. Это будет, это будет! — взволнованно говорил Гира, брякая единственной на всех чайной ложкой по стакану. — Было бы, понятно, невредно поднять за нашу победу чарочку…

— Или тот самый рог, который вы, как легендарный герой, осушили до дна тогда, в «Арагви», — сказал Венцлова и пояснил Муромцеву: — Нас в прошлом году пригласили в «Арагви» московские писатели: Алексей Толстой, Михаил Шолохов, Константин Федин, Валентин Катаев… Ну, и еще многие. Было тогда очень дружественно и весело… И выпито было порядочно. И вдруг приносят немалый турий рог. Кто осушит его до последней капли? Из нас на этот подвиг решился только один — Людас Гира. И не посрамил литовских писателей!

Людас Константинович, закинув голову, расхохотался.

— Ну как же, как же, — торопливо выговаривал он в паузах между раскатами дробного, тенорового смеха, — осушил… Кто-нибудь должен был!.. Вот я и осушил.

Заговорили о Грюнвальдской битве. Те — псы-рыцари — и эти, со свастикой вместо крестов, куда более страшные, фанатичные, изощренные в жестокостях убийцы.

— И все же! — воскликнул Гира:

Твой дух, Литва, всегда могуч.

Нет, не случайною минутою

Решен крылатой птицы взлет,

И вечно-девственною рутою

Душа литовская цветет.

Своими чистыми озерами,

Своею пашней трудовой,

Прикованными к цели взорами

Литва останется Литвой.

— Звучные, красивые стихи! Ваши, Людас Константинович? — спросил Муромцев.

— Нет, нет… Это написал русский поэт. Но вы, пожалуй, не угадаете. Константин Бальмонт.

— Он посвятил это стихотворение Гире и другим нашим поэтам, которые встречали его на литовской земле, — сказала Бронислава Игнатьевна. — Но он мне не понравился: рыжий, самовлюбленный, очень жадный до всяких угощений. А у нас-то умеют готовить вкусные блюда.

— Но он был просто очень изголодавшийся, Бронечка. И он, и милая его супруга. Горькая судьба эмигранта, потерявшего родину, а значит, и истоки поэтического вдохновения, — попробовал защитить Бальмонта Людас Константинович.

— Нет, он мне не понравился, — непримиримо отрезала Бронислава Игнатьевна и спросила, кто хочет еще чаю. Разливая чай из кружки, она обратилась к Венцлове по-литовски с каким-то вопросом. Воспользовавшись этим, Гира нагнулся к самому уху Муромцева и зашептал:

— Прошу вас, не спрашивайте у товарища Венцловы о его семье. В Литве осталась его жена, Элиза, — такая очаровательная, очаровательная женщина, и маленький сынок. Ему будет тяжело об этом вспоминать…

Заговорило радио. Ничего утешительного! Советские войска продолжали вести тяжелые упорные бои с наступающими немецко-фашистскими войсками на Псковско-Порховском, Полоцко-Невельском и Смоленском направлениях.

— Мм-да… Пока мало веселого, — пробормотал Венцлова.

Людас Константинович торопливо хлебнул горячего чая и поперхнулся. Поежился под гневным взглядом больших карих глаз своей жены.

— А всей ли советски настроенной интеллигенции удалось покинуть Вильнюс и Каунас? — спросил Муромцев.

— На ваш вопрос не столь легко ответить, — медленно, подбирая слова, сказал Венцлова. — Ну, прежде всего, не все те, кто хотел бы уйти, имели такую возможность… Все произошло слишком внезапно… Ну, как обвал в горах. Тут я имею в виду ту часть интеллигенции, которая давно уже стояла на антифашистских позициях. Ведь и наше первое временное правительство было составлено из таких вот беспартийных интеллигентов, выступавших против сметоновской диктатуры. Писатель Креве-Мицкявичус, Повилас Пакарклис, генерал Виткаускас… Я ведь тоже попал в министры! Но были и другие. Примирившиеся, приспособившиеся к порядку, установленному «вождем нации». Им сложнее было сразу, безоговорочно принять новые веяния. Ведь это же был дух большевистской Москвы, которым их много лет запугивали, как верующего запахом серы. И когда в двери их родного дома вломились фашистские захватчики, они подумали, что, может быть, СС и СД — тот же Союз шаулисов[45], нацисты исповедуют те же догмы, что и таутининки[46], а Герман Геринг разве только в три раза толще генерала Нагевичуса… Ну, вот и рассудили тогда, что нет смысла бежать куда-то от немецкого фашизма, если у них есть немалый опыт сожительства с фашизмом литовским…

— И попали, как говорится, прямо к черту в зубы! — перебил Гира. — Уже хрустят и трещат их косточки под катком фашистского порядка. Плохо, плохо тем, кто пытается усидеть между двумя стульями…

«А у тебя где-то там сын, — подумал Муромцев, вслушиваясь в гневные, прямо пророческие слова старого поэта.

— Ну, не у всех, конечно, трещат кости, — спокойно продолжал Венцлова. — Есть же и такие, скользкие как угри, вроде нашего Людаса Довиденаса. Это, знаете ли, писатель, тесно связанный с буржуазной печатью сметоновской Литвы. А на второй сессия народного сейма он поразил всех нас. Так ликовал по поводу включения Литвы в Советский Союз, что кое-кто подумал, что Довиденас сам мечтал об этом с самого октября семнадцатого года. Ну, он, естественно, во пытался покинуть оккупированную Литву и, я не сомневаюсь, уже нашел общий язык с новыми хозяевами.

— Лижет немецкий зад! — воскликнул Гира.

— Ну что ты такое говоришь, Людас! — недовольно сказала Бронислава Игнатьевна.

— Но я же, мамочка, сказал зад, а не ж. . .! — оправдывался Гира.

Муромцев подумал, что, пожалуй, пора уходить. Для первого знакомства он и так пересидел все положенные нормы. Но с людьми, которых он видел первый раз в жизни, ему было хорошо и интересно. И потом, он еще не видел Саломеи Нерис.

Об этой молодой литовской поэтессе Муромцев уже слышал. Он знал ее стихи и поэмы. Даже в переводе они подкупали искренностью и теплым лиризмом. Так ребенок широко открытыми глазами, с радостным изумлением рассматривает открывающийся перед ним мир: горизонт, облитый густым сияющим багрянцем, маленькие звезды, вдруг проступившие сквозь небесную синеву, и большие цветы, с которых, как лепестки, срываются и летят по свету мохнатые шмели а хрупкие стрекозы со стеклянными крылышками.

И Муромцев не удержался и спросил:

— А Саломея Нерис… Она не придет?

Гира что-то сказал по-литовски. Венцлова пожал плечами. Тогда Гира вскочил:

— Сейчас приведу ее.

— Сиди, пожалуйста, Людас. Я сама схожу за ней. — И Бронислава Игнатьевна неторопливо выплыла из комнаты.

— Бедняжка, Саломея, бедняжка, — забормотал Гира, и Муромцеву показалось, что в глазах его сверкнули слезы. — Ей приходится труднее, чем нам всем.

— Но она не только Саломея Нерис, но и Мария Гирайте. Что не под силу Нерис, с тем справится Гирайте, — сказал Венцлова. И, заметив недоуменное выражение на лице Муромцева, пояснил: — Мария Гирайте — псевдоним Нерис по подпольной коммунистической печати буржуазной Литвы.

— Так она коммунистка?

— Она — большой и честный поэт. Буржуазная печать называла ее большевичкой.

Очень часто звучание имени вызывает какие-то зрительные ассоциации, понятно, весьма субъективные. Гедеонов, например, сверкал для Муромцева медью и гремел как торжествующий глас трубы. Константин представлялся обязательно высоким, светлым и стройно-подтянутым. Тупиков, при самом смелом взлете воображения, не мог, не должен был нести на челе своем признаки высокого интеллекта. И вот — Саломея Нерис. Саломея — Саламбо — Медея. И — Нерис. Неман и Нерис. Прозрачные, свежие струи воды, вечно текущие — «Я бегу, я спешу!» — ежеминутно меняющие свою окраску — от самой нежной, незабудковой голубизны до синего мрамора, от холодного, стального свечения до лакированной черноты. Имя гриновской героини. Саломея Нерис! Все должно быть в ней необыкновенно — фигура, разворот плеч, волосы, кисти рук… Именно такой ждал ее Муромцев.

А тут, пропустив вперед Брониславу Игнатьевну, в комнату осторожно, точно ступая по стеклу босыми ногами, вошла невысокая, довольно плотная молодая женщина с круглым лицом и с гладко причесанными на пробор темно-русыми волосами.

— Ла́бас, — сказала она, не поднимая головы.

Все встали. Саломея подошла к столу и присела, именно присела, как птица на ветку, на самый кончик подставленного ей Людасом Константиновичем стула. На простеньком, легком платье у нее также был депутатский флажок.

«Вот сейчас вспорхнет», — подумал Муромцев.

Венцлова сказал ей несколько слов по-литовски. Саломея на мгновение подняла голову, мельком взглянула на Муромцева и повторила еще раз:

— Ла́бас, — и затем чуть затрудненно: — Здравствуйте.

И тут Муромцев увидел ее глаза.

Боже мой, таких глаз он еще никогда не видел. Огромные, глубокого серого цвета, бездонные, невыразимо печальные глаза. Глаза-озера. Да нет, в них не было ни капли зелени… Они скорее напоминали… И вспомнилось Муромцеву изжелта-красноватое песчаное море Каракумов с отформованными и застывшими в безветрии волнами. И сумасшедшая, изнуряющая жара, опаляющая лицо, рот, гортань. Жара — как вечность, не перешагнешь через нее, не отстранишься… И, наконец, заросли саксаула, за ними — жерло бетонной трубы, погруженной в песок. Колодец. Глаз пустыни. Глубоко-глубоко проблескивает его темный, почти аспидный зрачок. Косой луч солнца тянется, чтобы прикоснуться к недвижимому темнеющему кругу. И вот дотянулся, тронул, и глаз пустыни сверкнул живым, ясным огнем. В нем награда, обещание, призыв. В нем сама жизнь, И Муромцеву захотелось еще раз глянуть в эти глаза.

— Как вы себя чувствуете в наших краях, товарищ Нерис? — спросил он.

И глаза пустыни раскрылись еще раз.

— Ничего, — мелодично, но каким-то бесцветным голосом и выговаривая «е» как «я», сказала Саломея и еще раз взглянула на Муромцева, и он прочел в ее взгляде откровенное недоумение: ну о чем ты спрашиваешь? Неужели сам не понимаешь, как можно чувствовать себя теперь?

Она заговорила по-литовски. Гира слушал, неторопливо вздергивая голову и оттягивая пальцами лацканы пиджака. Что-то коротко и уверенно сказал Венцлова.

— Простите, Дмитрий Иванович, но наша Саломея не очень уверена в своем русском языке, — сказал Гира. — Она очень встревожена. От кого-то слышала, что в Пензе нам жить будто бы не разрешат. Только в каком-нибудь районе.

— То есть как это не разрешат! — возмутился Муромцев. — Вы не беспокойтесь, товарищ Нерис. Кто-то слышал звон, да не знает где он.

— Какой звон? Я не понимаю вас… товарищ. Сейчас вот вспорхнет и исчезнет.

— Вам сказали неправду. Наоборот, вам обязательно помогут. Помогут устроиться здесь как можно лучше. Тут живут хорошие люди, товарищ Нерис.

— Хорошие люди, — повторила она, и мимолетная нежная улыбка сделала ее лицо непередаваемо прелестным. И тут же Саломея встала, и, извинившись, что не может больше оставаться, что сын один и очень боится, кивнула всем и ушла.

Вот и упорхнула!

Сказав Людасу Гире, что постарается сегодня же привести ему бумагу, Муромцев тоже распрощался.

Нет, он был далеко не уверен, что некто, смутивший покой Саломеи, слышал только звон.

Увы, похоже на правду. Город переполнен. А эвакуированные все едут и едут. Сейчас-то еще не страшно, можно ночевать на террасах и просто во дворе. А когда ударят холода? Естественно, что городские власти пытаются навести какой-никакой порядок. Приходится думать и о жилье, и о снабжении, и о топливе. И об устройстве на работу. Но всё это, понятно, не имеет никакого отношения к литовским писателям. Именно они, самые юные члены советской семьи, должны сразу же почувствовать себя в Пензе как дома.

И, не заходя к себе, Муромцев пошел в облисполком. Он прорвался на прием к тому заместителю председателя, которому поручено было опекать культуру и искусство в трудное военное время.

— А… Искусство! С чем пришел?

— Вчера к нам приехали литовские писатели.

— А что они у нас забыли?

— Очень известные писатели. Людас Гира, Саломея Нерис, Антанас Венцлова…

— Вот ты и организуй их выступления в госпиталях, на вокзале. Можно на велосипедном.

— Это само собой. Но прежде их надо устроить. А им какой-то умник сказал, что жить они будут не в Пензе, а в районах.

— И правильно сказал. Город не резиновый, да и нечего им тут делать. Пусть в колхозах поработают.

— Я же говорю тебе: крупные писатели. Потом, один из них старик. А у Нерис совсем маленький сынишка.

— Старика в ночные сторожа. Будет в колотушку стучать и песни сочинять. А мальчонку — в детский садик.

— Значит, и по-твоему, «когда говорят пушки, музы должны молчать»?

— Не молчать, работать, Муромцев. Засучив рукава работать!

— На колхозном огороде? — ехидно осведомился Муромцев.

Зампред насупился:

— Острословием нет у меня времени заниматься. Какие еще вопросы?

— У меня всё.

— И у меня всё. Решение правильное, и отменять его я не стану.

— Придется, — сказал Муромцев. — Есть, понимаешь ли, одна маленькая деталь. Товарищи Венцлова и Нерис — депутаты Верховного Совета СССР, а Людас Гира — депутат Верховного Совета республики.

— Ты что, шутишь со мной?

— Да уж какие тут шутки… Я, правда, документы у них не проверял, но депутатские значки видел…

Но зампред уже не слушал Муромцева. Сорвав телефонную трубку, он грозно кричал:

— Это твое распоряжение, Трубин, литовцев в район отправить? А чем ты, собственно, думал? Что да что… То, что члены правительства. Союзного, дорогой товарищ! Депутаты… А? То есть как это не знал? Для того и посажен, чтобы знать. Я-то, видишь, знаю! — И неожиданно хитровато подмигнул Муромцеву. — Где разместить? Ну, пока пусть в гостинице живут. Со всеми удобствами. Ты там скажи.

Положил трубку, вздохнул всей грудью и потянулся за папиросой:

— Успокой товарищей. Объясни, что недоразумение получилось. Ну, а по поводу снабжения вопрос будем с Зеленухиным решать. Так сказать, в общеобластном масштабе. Тут, брат, выше себя не перепрыгнешь.

Расстались, кажется, довольные друг другом. Муромцев уже с легкой душой отправился в театр. Коротко рассказал обо всем Константину Васильевичу, потом зашел к Веселер и стал выпрашивать у нее бумаги.

— Целую стопу! Да вы в своем ли уме, товарищ Муромцев? Да если я отдам вам столько, роли придется переписывать на старых обоях или на березовой коре. И наконец, у вас же в отделе свои фонды, — негодовала директорша театра, воинственно поглядывая на Муромцева сквозь пенсне.

Но когда Муромцев объяснил, для кого понадобилась бумага, сердце Анны Юльевны смягчилось и она сама достала из «секретного» шкафа увесистую кипу плотной голубой бумаги, перетянутую шпагатом.

— Вот передайте. Пусть напишут что-нибудь хорошее. И приглашайте всех их в театр. На «Парня из нашего города», скажем. Ведь неплохой спектакль!

— Обязательно. Но прежде чем говорить о зрелищах, надо подумать о хлебе. Что, если прикрепить их к нашей столовой?

— Если только на время, — задумчиво, словно подсчитывая что-то в уме, сказала Веселер. — Плохо у нас с продуктами, Дмитрий Иванович. Мука есть, лук есть. Ну, и постное масло. А крупа кончается. Вы со Степаном Степановичем посоветуйтесь, как всё это лучше устроить. Всё же иностранцы…

— Какие же они иностранцы? Совсем наши!

Получив «добро» директора театра, Муромцев отправился на поклон к Степану Степановичу, заведующему театральной столовой. Впрочем, тот предпочитал, чтобы величали его директором.

Степан Степанович — лицо примечательное, в некотором роде даже живой исторический памятник Пензы. Ну, как тот дом, где квартировал Емельян Пугачев. Как знаменитый пензенский художник репинской выучки Горюшкин-Сорокопудов. Или старожил и патриот города оперный дирижер Федор Петрович Вазерский. За Степаном Степановичем тянулся пышный шлейф былой славы. Во времена седой древности, когда еще в Пензу съезжались со всей России ремонтеры кавалерийских полков и торговали кровных скакунов на ежегодной конской ярмарке, Степан Степанович был владельцем модного ресторана. По слухам, он даже совершил длительное заграничное путешествие и побывал в лучших ресторанах Парижа и Лондона, чтобы подтянуть свой, пензенский, так сказать, к мировому кулинарному стандарту.

С вышки своего возраста — ему давно уже перевалило за семьдесят, — окруженный свитой едоков-призраков: лихих пышноусых лейб-гусаров, строгих уланов, позвякивающих лядунками, и тяжеловесных гигантов в медных касках, представляющих желтых и синих кирасиров, мысленно внимая мелодии серебряных шпор и хрустальных бокалов, он с брезгливым презрением принюхивался к довольно однообразным ароматам, доносящимся из кухни, где, как правило, изготовлялись щи и котлеты с макаронами. Мудрый и отстраненный, часами сидел он за служебным столиком, сложив на животе старые, жилистые руки и наполовину прикрыв всё еще зоркие глаза тяжелыми лиловыми веками. Казалось, что он бесконечно далек от всей этой суеты, поднимаемой в час «пик» поварами, судомойками и официантами. Иногда к нему почтительно подходили старейшие актеры театра, присаживались, выпивали по стопке водки и покорно принимали разнос, который устраивал им Степан Степанович за «Бесприданницу» или «Коварство и любовь».

— Ну какой же из тебя, братец, Паратов, — говорил он герою-любовнику театра Гримальскому. — Рыкаешь, аки лев, когда его укротитель за хвост дергает. А где осанка, где манеры барственные? Ты как ей вчерась шубу-то под ножки бросил? Как тряпку половую. А ведь это — бобры! — И обращался к художественному руководителю Владимиру Прохоровичу Вольмару: — Ну, скажи, Володя, прав я или нет? Я ведь ему битый час растолковывал, какой жест Константин Сергеевич делал. Показывал даже. И пол-литра при этом употребили, а толку — ни на грош!

Вольмар согласно покачивал своей тяжелой рыжекудрой головой, головой постаревшего Нерона, и добродушно замечал:

— Ты, душа моя Степушка, как всегда, почти прав. Темперамента у Григория через край, а шлифовка… гм… гм…

— А ты шлифуй, Володя, шлифуй! На то и поставлен художественным руководителем… Может, сделаешь из него бриллиант, — назидательно говорил Степан Степанович.

Вот и сейчас он сидел за служебным столиком в обществе Седова.

Лицо Седова изрядно раскраснелось, и даже на пергаментно-желтые, чисто выбритые щеки директора столовой пала нежнейшая заря.

«И где они только водку достают?» — подумал Муромцев, пожимая сухую, но всё еще сильную стариковскую руку.

— Присаживайтесь, товарищ Муромцев, — предложил Степан Степанович. — Мы тут по поводу премьеры тары-бары развели. Не по душе мне Нацкая. Ну что ты сделаешь! Вы только поинтересуйтесь, как она бальное платье носит! Запутается в юбчишке, ну и пошла лягаться. Ведь актриса, а не кобыла, господи прости. А вот он, Павлушка, всё ее защищает.

— Простите, но у меня к вам дело.

— Чем могу служить? — сухо спросил Степан Степанович, совершенно не переносящий, когда кто-нибудь прерывал его «рецензирование».

— Понимаете, Степан Степанович, в Пензу приехали писатели из Литвы. Я договорился с Анной Юльевной. Их надо на время прикрепить к нашей столовой.

Это был явный тактический просчет Муромцева.

— Начальству виднее, — неопределенно буркнул Степан Степанович и отвернулся.

— А мне, пожалуй, пора, — сказал Седов и точным движением ноги затолкнул бутылку из-под водки подальше, к самой стене.

«Придется теперь подлизываться», — мысленно усмехнулся Муромцев и, потоптавшись возле столика, присел напротив Степана Степановича.

— Вы же наш царь царей, Степан Степанович, — сказал он, трогая слабую струнку директора столовой.

— Муж царицы, муж царицы!.. — тотчас же хрипловатым фальцетом проскандировал Степан Степанович и отрывисто осведомился: — Ну, какие там еще литовцы?

Муромцев рассказал.

— Большие, говорите, писатели? — всё более мрачнея ликом, переспросил Степан Степанович. И неожиданно разъярился: — В какие же вы меня, Дмитрий Иванович, узкие обстоятельства ввязываете? Как же я им в глаза смотреть буду, если ничего, кроме мучной болтушки с клецками, предоставить не сумею? Ведь это же не блюдо, а пародия какая-то, господи прости. А по вашим словам, они с самим Константином Дмитриевичем Бальмонтом котлеты деволяй кушали.

— Клецки по теперешним временам тоже неплохая штука. Относительно Нацкой я с вами согласен. Слишком, пожалуй, суетится.

— Ножкой брык да брык. Разве так можно! Вот ведь Елена Павловна Половцева лебедью белой выплывает. Тут ничего не скажешь. Тут — старая школа. — И после многозначительной паузы: — Приглашайте на завтра. Пирожки с сагой прикажу испечь.

— Ну вот и договорились, Степан Степанович, — с чувством сказал Муромцев и благодарно пожал руку директору столовой.

В превосходном настроении пришел он в отдел и сразу же погряз в делах, решать которые надо было безотлагательно.

Евгений Бегак, окончательно сформировавший свой хозрасчетный оборонный театр миниатюр, пришел, чтобы согласовать первую программу.

В состав труппы вошли и заслуженная артистка республики Уварова, которую Муромцев отлично помнил по спектаклям Камерного театра, и талантливая актриса Московского детского театра Верочка Лейкина, подвижная, обаятельная, и несколько актеров из южных театров, «снятых» Бегаком с поезда. Молоденькая исполнительница интимных песенок Наташа Аксельбант, обитающая пока что на большом сундуке в квартире Муромцева, тоже была включена в труппу.

— Срочно нужна пьеса, — сказал Бегак. — Одноактная, ударная и постановочно не слишком сложная. Как стержень программы. Может, вы, Дмитрий Иванович, напишете?

— А когда она вам нужна?

— Послезавтра, — спокойно ответствовал Бегак. — В противном случае сильно задержится открытие театра.

Муромцев хотел было сказать, что это несерьезно, что написать пьесу, пусть даже одноактную, за сутки просто невозможно, если ты, конечно не Дюма-старший или не Всеволод Вишневский. Но с некоторых пор привычные понятия развалились, сгорели дотла и возродились в совершенно ином, противоречащем нормальной логике, качестве. Два месяца назад безоговорочно невозможным казалось, что женщины и подростки, ставшие к станкам на места опытных, квалифицированных рабочих, смогут выполнять производственный план. Сегодня они, эти матери, жены и младшие братья ушедших на фронт, выполняли задание на сто двадцать — на сто пятьдесят процентов. И из таких вот примеров отрицания невозможного складывался весь быт воюющей страны. Поведением людей ныне управляла логика военного времени, зачеркнувшая категорическое «невозможно» и надписавшая сверху торопливыми крупными буквами совсем простое слово — «нужно».

— А что, если попытаться инсценировать «Пышку»? Женщины у вас сильные, та же Лейкина! Назвать как-то иначе… Как? Ну, например, «Завоеватели»…

— Принимается, — сказал Бегак. — Итак, Дмитрий Иванович, послезавтра прочтете своих «Завоевателей» труппе. — И тут же на листке, выдранном из тетради, стал набрасывать эскизы декораций — «таких, чтобы можно было унести их под мышками».

Муромцев тем временем позвонил в Лермонтовскую библиотеку и попросил подготовить том Мопассана с «Пышкой».

Из кабинета Королева доносился мягкий, ласкающий баритон Николая Илларионовича Чарского, убеждающего в чем-то начальника отдела. «Сейчас позовут», — подумал Муромцев, и как в воду глядел. Дверь приоткрылась, сверкнули очки Королева.

— Зайди, пожалуйста, Дмитрий Иванович…

— Вот опять предлагает своих цыган, — поигрывая тяжелыми скулами, сказал Королев. — Я завтра с утра в художественном училище. Там война белой и алой розы в полном разгаре. Горюшкин-Сорокопудов против Котова. А ты уж посмотри его цыган. Какая-то сверхзнаменитая Маша с сестрами. Цирк, надо полагать!

Передали вечернюю сводку Совинформбюро. Те же направления, те же ожесточенные бои с превосходящими силами противника. Смоленское направление. А уже ползут нехорошие слухи, что и Смоленск оставлен и что направление это Смоленское лишь по названию, а на самом деле… Московское. Да нет, быть того не может! А паникеров здесь, к сожалению, переизбыток.

Так, успокаивая себя, подавляя щемящую тревогу, которую всякий раз вселял в него металлический голос Левитана, будто стальным щитом пытающийся прикрыть душу всего народа, попавшего в большую беду, Муромцев с головой ушел в дела не очень важные, но совершенно конкретные: достать, устроить, встретиться, выслушать, прочитать, договориться, в дела, которые в многообразии своем представляли теперь смысл существования Муромцева, смысл его жизни в глубоком тылу. И чем больше было этих дел, чем теснее смыкался их пестрый хоровод вокруг Дмитрия, чем, наконец, труднее, неподатливее оказывались дела, требующие своего разрешения, тем легче становилось ему шить.

Было уже довольно поздно, когда, отсидев первый акт «Варваров», Муромцев отправился в гостиницу к литовцам. Он вручил туго перевязанную кипу бумаги Людасу Константиновичу, и тот прижал ее к груди как младенца, завернутого в голубое одеяльце.

— Спасибо, преогромнейшее спасибо, Дмитрий Иванович, — говорил Гира, ласково поглаживая пальцами шероховатую кромку бумажного пакета. Торопливо развязал шпагат, снял первый лист, посмотрел на свет: — Отличная бумага, и как это вам удалось раздобыть ее столь быстро!

Бронислава Игнатьевна улыбнулась.

— Ну вот, Людас, можешь теперь писать сколько захочется. И совсем, как видишь, не нужно было загружать наши чемоданы бумагой. — Было что-то материнское в ее взгляде, устремленном на мужа. Мол, вот и получил игрушку, ну и забавляйся ею, пока есть возможность.

— Бронислава Игнатьевна, — сказал Муромцев. — Если хотите, то уже с завтрашнего дня можете обедать в нашей театральной столовой. Кормят, понятно, неважно, по-военному, но и булочки иногда бывают… Конечно, товарищи Нерис и Венцлова тоже прикреплены.

И, уже прощаясь, вспомнил:

— Да, и успокойте Саломею Нерис. Все эти разговоры о районах — абсолютная чепуха. Я узнавал.

Домой он попал в самый ответственный момент.

На искусном сооружении из всех привезенных чемоданов, как на двуспальной кровати, раскинулись и уютно посапывали Галя и Оля.

Лиля выполняла сложный акробатический номер, пытаясь примоститься на самом краешке, да так, чтобы не потревожить своих девочек.

Тася взывала к благоразумию Танечки, которой давным-давно полагалось спать, но она бодро гукала, требуя развлечений.

Мама на кухне приглушенно погромыхивала посудой.

Сундук Наташи Аксельбант стоял черный и голый. Наташа приходила поздно.

— Голоден? — спросила Тася. — Сейчас будет чай.

— А вот с керосином, граждане, плохо. Это уж твоя забота, Митя, — сказала мама, ставя на стол эмалированный чайник.

— Ох, забыл. Я же принес для ребят булочки.

Чай был чуть сладкий, но горячий и очень крепкий.

— Ты знаешь, Тася, — сказал Муромцев. — Вот и волны Немана докатились до Пензы.

И рассказал ей о своей встрече с литовскими писателями.

Глава шестая

VIA DOLOROSA[47]

21 июня народный комиссар просвещения, писатель Антанас Венцлова провожал приезжавшего в Литву Миколу Бажана.

Неторопливо прогуливаясь по проспекту Гедимина, два писателя вели между собой одинаково интересующий обоих разговор о судьбах советской литературы — для Венцловы он всё еще казался необыкновенным и потому полным очарования и особого смысла, ведь только год назад литовская литература обрела право называться советской, — о необходимости наладить дело перевода украинских поэтов на литовский, а литовских — на украинский и, уже совершенно конкретно, о сроках и именах участников проведения декады литовской литературы на Украине.

Но в спокойное развитие темы нет-нет да и врывался тревожный мотив войны: «если нам не помешают…», «конечно, только в том случае…». Но он не становился самодовлеющим, потому что существовал пакт о ненападении и так успокаивающе прозвучало последнее заявление ТАСС о советско-германских отношениях. К тому же у Венцловы, своими глазами видевшего красноармейские танки в Каунасе и Вильнюсе, когда мгновенно, словно изба, сложенная из гнилых бревен, развалился фашистский строй в Литве, а Гитлер и глазом не моргнул, когда его младшенький партнер по европейской игре «вождь нации» Сметона полетел вверх тормашками, сохранялась священная вера в непоборимую силу Красной Армии, разгромившей когда-то интервенционные корпуса четырнадцати — подумать только! — государств капиталистической Европы.

И два писателя, умные, не чурающиеся политики и уже научившиеся пользоваться мерками государственных интересов, пришли к выводу, что войны с Германией, по-видимому, избежать не удастся, но что случится это очень нескоро и лишь в том случае, если Гитлер сможет переварить те огромные куски европейского пирога, которые он, грубо говоря, сожрал за последние два года.

И попрощались они совсем накоротке: до скорой, очень скорой встречи в Киеве или в том же Вильнюсе.

А на следующее утро, воспользовавшись тем, что день был воскресным, а маленький сынишка все еще гостил у дедушки и бабушки, Венцлова предложил жене:

— Давай-ка проедемся в Тракай. Грешно в такой отличный денек сидеть в городе.

Тракай не только древняя столица Великого Литовского княжества, но и одно из красивейших местечек страны. Светло-синяя гладь озер, а на них малахитовые пятна уединенных островков. На самом большом — развалины когда-то неприступного замка, воздвигнутого Витовтом.

Решили покататься на лодке, но ни одной свободной уже не нашлось. Захваченные молодежью, они во всех направлениях полосовали сияющую поверхность озера.

Наркому было всего тридцать пять лет, и компания веселых загорелых студентов, оккупировавших большую четырехвесельную лодку, охотно приняла его и Элизу — прелестную молодую женщину — на свое «пиратское судно».

Пели песни, по очереди гребли, соревнуясь в бесшумности и быстроте гребков, «штурмом брали» островки, нарушая покой влюбленных, искавших уединения.

Венцлова все чаще поглядывал на красновато-серые руины замка. Столетия, дожди и ветер сделали то, что когда-то не могли сделать тараны и катапульты крестоносцев. Башни потеряли строгость своих очертаний и оползли, как догорающие стеариновые свечи, а в мощных стенах зияли черные провалы.

— Знаешь, Элиза, — задумчиво сказал Венцлова, — я всё же попробую просить правительство отпустить дополнительные средства на реставрацию замка. Нельзя, чтобы этот символ непреклонности и мужества нашего народа исчез с лица земли. И потом, ты только представь себе три эти мощные башни, вновь поднявшиеся во весь рост! Со всего мира ценители старины будут приезжать в Тракай, чтобы полюбоваться замком. Кое-что уже сделано…

Элиза улыбнулась:

— В тебе сейчас говорит скорей поэт, нежели министр… то есть комиссар просвещения. Боюсь, что средства сейчас нужны на другое… Школы, библиотеки…

— И еще на восемнадцать театров, — перебил, усмехнувшись, Венцлова.

Брови Элизы удивленно поползли вверх.

— Какие театры? Почему восемнадцать? И почему тебе смешно?

— Ну да ты же ничего не знаешь о новом проекте Гиры. Я вернулся из Москвы, и он ворвался ко мне так, словно за ним гнались черти. «Товарищ Антанас, товарищ Антанас!» — «Что случилось, товарищ Гира?» — спрашиваю его, а он: «Народ требует зрелищ, товарищ Антанас. И мы обязаны, обязаны удовлетворить это требование». Я по-прежнему ничего не понимаю, но на всякий случай поддакиваю, а потом осторожно спрашиваю, как обстоят дела с организацией образования для взрослых, которая была ему поручена. Но Гира затряс головой, замахал руками и заявил, что решил всерьез заняться театрами и пришел к выводу, что в Литве надо немедленно организовать восемнадцать театров. Я немного обомлел: «Черт возьми! Но почему же именно восемнадцать?» — «Э, товарищ Антанас, простой расчет… Вот: в Вильнюсе — четыре, в Каунасе — три, в Клайпеде — два, в Паневежисе — два, в Шауляе…» И когда на руках не хватило пальцев, он выхватил из стаканчика карандаши и организовал еще несколько театров — в Мариамполе, Укмерге… Посмотрел на меня, как Александр Македонский, и спросил: «Ну, что вы на это скажете?» — «Очень хорошо, товарищ Гира. Но скажите, ради бога, кто будет играть в этих ваших восемнадцати театрах? Актеров-то у нас нет». Тут он задумался и довольно жестоко обошелся со своей бородой — дергал ее и так и сяк… И потом, без всякой уже уверенности, забормотал: «Верно, верно, актеров нет… Ну, а врачи, а учителя? Те, кто приехал из Польши? Могут они играть, а? Ведь так можно решить вопрос об их трудоустройстве. Как вы думаете, товарищ Антанас?!» Вот так-то и был похоронен знаменитый проект товарища Гиры о восемнадцати театрах и поднялся над могилой высокий холм.

Элиза засмеялась. Венцлова очень здорово подражал интонационной манере маститого поэта. Если закрыть глаза, то начинало казаться, что Людас Гира вместе с ними вышел из лодочки и любуется сейчас руинами замка.

Кто-то из студентов воскликнул:

— Смотрите, сколько самолетов. И как высоко!

В самом деле, в сгущающейся голубизне совершенно чистого неба посверкивали самолеты. Отсюда, с земли, крошечные как комары.

«Барражируют границу», — удовлетворенно подумал Венцлова.

Уже далеко за полдень, подгоняемые голодом, сели в машину. Но не успел шофер включить зажигание, как подбежал какой-то военный с лицом бледным и мокрым от пота и отрывисто выкрикнул:

— Стоп! Машина мобилизована…

— Что такое? — спросил, высовываясь в окошечко, Венцлова.

Военный, подкинув ладонь к козырьку фуражки, извинился:

— Простите, товарищ нарком… Не знал, что ваша машина… Но… война…

— Война! Какая война? — недоуменно спросил Венцлова.

— Немцы… Фашисты… Сегодня на рассвете…

— Чем могу помочь?

— Нет, нет… Всё в порядке, товарищ нарком. Поезжайте…

— Скорей в Вильнюс, — бросил Венцлова шофёру. И когда машина рванулась, подумал: «Вот так нескоро!.. А мы-то с Бажаном…»

Ему казалось, что с каждой секундой всё растет расстояние между Каунасом и Вильнюсом… На десятки километров… На сотни километров… сынок… И совсем уже нелепая мысль — можно бы отсидеться за метровыми стенами Тракайского замка.

Усмехнулся и стал успокаивать себя. Граница на замке. Небо охраняется. Всё обойдется. Повернулся и тихо, ласково сказал:

— Ты только не волнуйся, Элиза. Их не пустят. А за сыном я съезжу вечером… Пожалуйста, не волнуйся.

Завез жену домой, а сам помчался в горком. Что, мол, делать, товарищи?

Балтушки — секретаря горкома — не было на месте: где-то с кем-то совещался. Но в общем-то настроение у горкомовцев было неплохое. Да, начали… Неожиданно… Предательски… Бомбили некоторые советские города… Но и наши не остались в долгу. Уже разбомбили Берлин. Да, да… Наши тяжелые бомбардировщики, подавив противовоздушную оборону, волна за волной накатывались на Берлин. Гитлеру уже жарко! Это совершенно точные сведения. Мы поддерживаем беспрерывную телефонную связь с Каунасом. ЦК требует дисциплины и порядка.

Почти успокоенный поехал домой. И только было сказал шофёру, чтобы налил бензин для поездки в Каунас, как что-то оглушительно и коротко ударило и из всех окон совершенно синхронно вылетели стекла. И еще удар. И еще… Началась бомбежка Вильнюса.

«Сейчас, вот сейчас появятся наши истребители и отгонят», — думал Венцлова, вспоминая маленькие серебряные самолетики в небе над Тракаем и всё еще не ведая, что то были воздушные разведчики немцев.

Но бомбежка продолжалась, а наших истребителей всё не было. Только с кладбища, как-то неуверенно, не в такт, стали бить зенитки…

Хотел позвонить в Каунас. Долго прижимал телефонную трубку к уху. Ни звука. Особая, пустая тишина. Телефон перестал работать.

Пошел в горком, но там уже никого не оказалось, кроме дежурного, который сидел за столом, окруженный четырьмя телефонами. Ни один не действовал. Пожаловался Венцлове:

— Что-то неладно у нас со связью… Боюсь, не повреждена ли линия.

Венцлова побежал домой. Бомбы продолжали рваться. Там и здесь занимались пожары.

Узнал, что одна из бомб разорвалась возле их дома. Осколок попал во второй этаж и оторвал обе ноги Жюгждене — жене заместителя Венцловы по Наркомпросу. Телефон молчал. Побежал за врачом. Женщина истекала кровью. Врач делал перевязку и покачивал головой — Жюгждене умирала.

Во дворе дома собрались почти все жильцы. Пришел Гира с женой. Настроен он был воинственно.

— Опять псы-рыцари, опять они… Ну, товарищ Антанас, теперь литовцы не одни. Немцам не поздоровится! — восклицал он, грозя западу маленьким кулачком.

Ждали нашего воздушного контрудара… Когда стемнело, бомбежка прекратилась.

— Ну вот и всё. Отогнали! — вздохнул кто-то с облегчением.

Вдруг защелкали пистолетные выстрелы. Командир с двумя шпалами в петлицах яростно расстреливал из пистолета лампочки, вспыхнувшие под колпаками уличных фонарей, и страшно матерился:

— Ориентиры для бомбардировщиков оставили, так вас и так… Пятая колонна действует, так ее и этак… Мерзавцы! Предатели!

Пятая колонна… А вдруг! Венцлова вспомнил кадемов, таутининков — всю эту черную свирепую мразь, забившуюся в глубокие щели подполья. Они-то ждут своего часа!

В комнатах было темно и неуютно. Элиза не зажигала света, видимо испуганная расправой с уличными фонарями, учиненной сердитым командиром. В комнаты сквозь пустые оконные рамы врывался ветерок, шевелил гардины, разбрасывал по столу бумаги.

Телефон по-прежнему молчал.

Венцлова считал себя уравновешенным, умеющим владеть собой человеком. И не трусом. Уж во всяком случае, не пугливым. Кроме того, он был членом правительства молодой республики, одним из ее народных комиссаров. Значит, нес ответственность за судьбу своей страны; значит, должен что-то предпринять, во что-то вмешаться. Тем более что и ЦК и правительство еще оставались в Каунасе. В Вильнюс перебрался только Наркомпрос и Наркомсобес. Значит, он, как народный комиссар, — уполномоченный правительства в Вильнюсе. Так велят обстоятельства. Но что он должен делать? С чего начинать? Подумал: «Но я же беспартийный…» И тут же, мысленно, прикрикнул на себя: «Пытаешься уйти от ответственности!.. А разве ты бы сейчас иначе думал, если бы в кармане у тебя лежал партийный билет?»

Решил: завтра же с утра пойдет в горком и во что бы то ни стало свяжется с Гедвиласом или Палецкисом. Есть же телеграф, радио, наконец! А делами Наркомпросу пусть займется Гира. Ведь Жюгжда еще не вернулся из Каунаса. Бедняга не знает, что его жена стала одной из первых жертв войны.

И тут как раз позвонили, и сразу же застучали во входную дверь. Услышал радостный крик Элизы. Выбежал из кабинета — ребенок на руках у матери. Элиза рыдает, а сынишка смеется и что-то оживленно рассказывает.

Сразу стало легче дышать.

— Видишь, и Томас с нами. Как-нибудь обойдется! — сказал жене. Пожал руку Корсакене, привезшей из Каунаса и свою маленькую дочку. — Ну, как там у вас? Как Корсакас?

Молодая женщина растерянно улыбалась:

— Ну ничего… Пока ничего… Вот, доехали… Костас говорил — всё наладится. Правительство принимает меры…

Потом пили кофе, слушали радио. Полевые части Красной Армии двинуты к границам, чтоб выбросить вон фашистских захватчиков…

Венцлова долго не мог заснуть. Вспомнилось, как еще в ту мировую войну он, тогда восьмилетний мальчишка, впервые увидел немецкого солдата. Пришел солдат в Тремпиняй и тум… тум… тум… прямо к их дому. Мать заохала: наверное, расстреливать начнет. Навстречу солдату вышел угрюмый, подавленный отец. Спрашивал, что угодно пану солдату. Спрашивал по-литовски, по-польски, по-русски. А тот выкрикивал что-то свое, гортанное, непонятное. А усы у солдата, как крылья орла на железной каске, торчали вверх. Кое-как объяснились жестами. Солдат требовал сала и меда. А когда получил, то весь просиял, прижмурившись понюхал коричневые, в золотистых капельках соты, вытащил из кармана пригоршню медных монеток и сунул отцу. Сказал: «Зер гут… Данке!» И тум… тум… тум… — ушел, мурлыча какую-то песенку. Слава пресвятой деве, пронесло беду! Мать истово перекрестилась. Беда прошла мимо их дома, но не мимо Литвы. Пожары, расстрелы, аресты… А после железная длань оккупантов сомкнулась на литовском горле. Отдай то, отдай другое, подавай третье. Свирепые крайсгауптман и амтсфорштеер[48] своими реквизициями и поборами едва не довели всю округу до голодной смерти. Впрочем, помещики, ксендзы и лавочники отдавали только часть нажитого. И восполняли потерянное, сдирая последнюю шкуру с мужика, хотя, сказать по правде, и шкуры-то никакой не было, немцы сами оказались первоклассными шкуродерами… И вот опять они, немцы. Спустя двадцать семь лет. Но теперь захватчикам придется туго. Сталь столкнется со сталью, и чудовищный звон и лязг встречных ударов отзовется во всех углах покоренной, навзничь опрокинутой Европы эхом пробудившейся надежды…

Телефон молчал и на следующее утро… То, что казалось простым и ясным вчера, в часы ночных раздумий, — во что бы то ни стало выполнить свой долг, долг народного комиссара, — оказалось практически невыполнимым. Все средства связи были нарушены. Город жил какой-то новой, не поддающейся объяснению жизнью. Люди больше не верили прозрачности неба и шли по тротуарам вжав головы в плечи, почти притиснувшись к фасадам домов. Легковые и грузовые машины куда-то пропали. Лишь изредка чья-то одинокая «эмка» суматошно проносилась по улицам и, нарушая все правила движения, круто срезала углы.

Возможности народного комиссара оказались предельно ограниченными. Из всего большого хозяйства Наркомпроса в его распоряжении оставались легковая машина с ограниченным запасом бензина и ее водитель. Единственно, что смог сделать в то утро Венцлова, это организовать переброску женщин и детей дома, в котором он жил, в ближайшую деревню.

— Я останусь в городе, — говорил он жене, — и как только всё войдет в норму, приеду за вами. Так что расстаемся на два-три дня, не больше.

И если бы в тот час какой-нибудь досужий прорицатель сказал ему, что эти два-три дня разлуки с женой и сыном растянутся на целые три года, и что за это время у него не будет ни одного дня, свободного от тревоги, тоски и боли за судьбу самых близких ему людей, и что, наконец, не ему, а именно Элизе — тоненькой и хрупкой, выросшей в благополучной и всеми уважаемой профессорской семье, предстоит попасть в лапы белоповязчиков — литовских приспешников Гитлера, и жизнь ее — жены «красного комиссара» — повиснет на тончайшей ниточке, — Венцлова рассмеялся бы такому прорицателю в лицо.

Нет, он отправлял своих в деревню «на всякий случай», чтобы оберечь их от дурацкого осколка, близнеца того, что лишь вчера убил в их доме Жюгждене. И когда машина вернулась обратно и шофёр сказал, что доехали без происшествий, Венцлова глубоко вздохнул — точно скинул с плеч непомерно тяжелый груз — и приказал ехать в комиссариат.

— Бензин кончается, товарищ Венцлова. На нуле, — предупредил шофёр.

Но что делать в Наркомпросе, когда на месте едва ли десятая часть служащих и все слоняются по комнатам как потерянные и шепчутся и вздыхают, а в глазах мечется испуг?!

Не пришел и его заместитель Гира.

Сказал, чтобы расходились, а сам сидел в своем кабинете, словно загипнотизированный непривычной тишиной. Телефоны так и не обрели голоса. Сколько раз он снимал трубку то с одного, то с другого аппарата и ждал, что вот-вот прозвучат ровные гудки, которые стали бы сейчас позывными жизни; он наберет номер, и из трубки возникнет спокойный бас Гедвиласа: «Драугас Венцлова? Ну, как там у вас?»

Наконец появился шофёр.

— Бензина нет нигде.

Сказал так, словно извещал о конце мира.

Решили добраться до выезда на Каунас, где находился самый большой резервуар с горючим. Уж там-то бензина вдоволь!

Но не помогли ни депутатский значок, ни удостоверение члена правительства. Резервуар опустел еще вчера.

Молчит телефон… Нет бензина… Молчит, молчит… Нет, нет, нет… Телефон… Бензин… Это как рефрен, неумолчный и навязчивый… Глухонемой с парализованными ногами. Тошнотно подступала к горлу растерянность. Что же делать?

И опять в горком.

Та же пустота, что и в Наркомпросе. Только в кабинете второго секретаря два товарища что-то делают возле большого распахнутого сейфа. Метнулось яркое пламя, повалил дым.

Один повернул почерневшее от копоти лицо и удивленно воскликнул:

— Товарищ Венцлова! Почему вы в Вильнюсе?

— А где все товарищи?

— Уехали из города… Есть директива… И вы уезжайте. Куда-нибудь… Но лучше в сторону Минска.

В сейфе, как в паровозной топке, бушует огонь. Корчится, чернеет, сгорает бумага. Много бумаги. А двое подбрасывают в пламенеющее чрево сейфа всё новые и новые кипы. И это настолько нереально, так противоречит устоявшимся представлениям о деятельности городского комитета партии, что Венцлова на мгновение прикрывает глаза ладонью то ли от едкого дыма, то ли чтобы избавиться от наваждения.

— Не теряйте времени, товарищ Венцлова… Уезжайте.

— Да, да… Понимаю… Постараюсь уехать!

Но, по правде говоря, он ничего не понимает. Почему нужно куда-то уезжать из Вильнюса, если Берлин уже в развалинах, а полевые части Красной Армии колоссальной своей мощью давят сейчас на прорвавшиеся через пограничный заслон войска агрессора?

Шофёр докладывает: удалось достать три литра бензина. Куда поедем?

— Домой, — решает Венцлова.

И опять поражающая пустота улиц. Ни одного милиционера, нет ни машин, ни пешеходов. Возле дома застает Гиру с женой.

— Что же будем делать, товарищ Антанас? — каким-то не своим, сиплым голосом спрашивает маститый поэт.

— Прежде всего нам надо достать побольше бензина. Садитесь-ка в машину, выедем на дорогу, может, где-нибудь найдем бензин.

Сунул в портфель пару белья, бритвенные принадлежности, перебросил через руку пальто…

— Пошли!

Подивился выдержке и хладнокровию Гирене. У нее уже были заготовлены два небольших, туго набитых чемодана и тючок с самым необходимым.

Выехали за город. Шоссе забито машинами. Два потока: на восток и на запад. Восточный гуще и стремительнее. Пробки. Заторы. Стояли на обочине шоссе, пока шофёр, вооружившись канистрой, метался между машинами, разыскивая знакомых водителей.

Достал чуть-чуть, заправился, но предупредил, что хватит километров на двадцать, не больше. А ведь нужно было вернуться в Вильнюс и проехать еще пять-шесть километров, чтобы добраться до деревни, где ждет своя семья, жена Корсакаса.

Всё же дотянулись до Ошмян. Чудовищный затор. Ни взад, ни вперед. Дальше начинается Белоруссия. Военные проверяют документы.

Вдруг такой знакомый, негодующий голос:

— Ты понимаешь, Антанас, они не хотят меня пропустить! Не верят, что я — это я. Черт их возьми! Я даже показал им книжку моих рассказов, а они требуют паспорт!

Ну конечно, Марцинкявичус! Широколицый, лохматый, давно небритый и весьма разгневанный.

— Так предъяви паспорт, Йонас, и дело с концом!

— А где мне его взять? Неужели ты воображаешь, что я набил свои карманы всякими ненужными бумагами!

Что ж, Марцинкявичус верен себе. Война, землетрясение, глобальная катастрофа, а ему — море по колено.

Венцлова берет Йонаса под руку, пробивается сквозь толпу галдящих, размахивающих бумагами людей к суровому военному со знаками различия подполковника и коротко представляет:

— Йонас Марцинкявичус. Известный литовский писатель.

— У него нет никаких документов, — хмурится подполковник. Но, заметив депутатский значок на пиджаке Венцловы, смягчается.

— Но если вы, товарищ депутат, ручаетесь…

— Да, да, ручаюсь… Если надо, могу и написать.

— Это лишнее. Пусть проходит.

Марцинкявичус озорно подмигивает:

— Спасибо, Антанас. Ты утвердил меня в звании писателя. — И, засунув руки в карманы брюк, неторопливо переступает невидимую пограничную черту. Широченная спина… Длинные темные волосы чуть кудрявятся на затылке.

Но где же все-таки добыть бензин? Мелькает знакомое лицо. Бойкий репортер из газеты «Труженик». Но прежде чем Венцлова успевает задать ему вопрос о бензине, репортер говорит негромко:

— Дела, товарищ Венцлова, совсем плохи. Каунас уже занят. Немцы на подступах к Вильнюсу.

— Откуда вы знаете? — резко спрашивает Венцлова.

— Увы, сведения абсолютно точные… Да вы прислушайтесь.

Какофоничному шуму шоссе: скрежету тормозов, шороху резины, трущейся о бетон, топоту ног, вспыхивающей и потухающей перебранке аккомпанируют далекие тяжелые удары — словно одна за другой рвутся басовые струны, натянутые от земли до самого неба.

А сотрудник газеты, почти касаясь слюнявыми губами уха Венцловы, всё шепчет и шепчет:

— Вы остерегайтесь… Они проникают… Всюду их люди. Шпионы… Этот ваш значок… выдаст с головой! Вы бы его сняли!.

— Убирайтесь к черту! — крикнул Венцлова, и репортер тотчас же исчез в толпе.

Пробившись еще раз к знакомому подполковнику, Венцлова сказал, что намеревается ехать обратно.

— Это что же, прямо к немцу в зубы? — удивился подполковник. — На восток, на восток, товарищ депутат, поезжайте. Только на восток!

На летучем совещании с Гирой приняли решение добраться до Минска — а там посмотрим. Но опять подвело горючее. На последнем вздохе машина свернула на проселок и дотянула до какого-то колхоза.

И вновь всё было как во сне. Мальчишки не выбежали навстречу, не окружили машину, не просили покататься. Вообще ни в одной избе не раскрылась дверь, хотя к стеклам окон прижимались и тут же исчезали чьи-то бледные, плоские лица. Запомнилось много беленьких, чем-то обескураженных кур, пышные кусты уже отцветающей сирени возле школы да красная доска, на которой каллиграфически было выведено мелом: «Мы не рабы… Мы…»

Вместе с ночью, роящейся звездами, пришла и глубочайшая тишина — перестали рваться басовые струны. Но она не принесла успокоения. Казалась коварной, обманчивой. Короткую июньскую ночь провели в школе. И хотя все страшно устали — никто не заснул. Наскоро подкрепились бутербродами, захваченными из дома заботливой Гирене. А шофёр торжествовал: здесь, в колхозе, он разыскал бочку с бензином и доверху залил бак. Можно было отправляться дальше.

Когда ранним утром вышли они, измятые бессонницей и тревогой, из школы, это утро, солнечное, тихое, бесконечно простое, пахнущее росными травами и пробудившимися цветами, заставило их усомниться в реальности пережитого. За ширью зеленых полей, над которыми уже звенела песня жаворонка, далеко, возле самого горизонта, громоздился огромный город. И ведь он сиял и искрился, отражая кровлями и стеклами зданий лучи поднявшегося солнца. А из множества заводских труб кудрявились дымы, образуя над городом серо-розовое облако, массивное и неподвижное. Война как бы растворилась вместе с ушедшей ночью и ощущалась сейчас как тягостный, но, к счастью, уже преодоленный, разрушенный явью кошмар.

Гира достал гребеночку и, расчесывая свалявшуюся, устремленную куда-то вбок редкую свою бородку, задумчиво сказал:

— Видишь, мамочка, Минск. И, может статься, мы с тобой и с товарищем Антанасом просто едем в гости к нашим милым белорусским друзьям. Пройдет час, другой, и попадаем в объятия Янки Купалы, Петруся Бровки, Максима Танка… Мы скажем им: бежали к вам от войны… А они удивленно воскликнут: «Война! Какая война? Что это вы придумали, товарищ Гира?»

— Не фантазируй, Людас, — нетерпеливо перебила Гирене. — В этой сумасшедшей спешке я, кажется, забыла захватить твой плед. Так что у нас с тобой только одно одеяло.

Гирене каким-то чудом удавалось сохранять присущую ей элегантную подтянутость: даже гладкая прическа ее серебрящихся волос ничуть не пострадала от многочасовой тряски на машине и ночных часов, проведенных на школьной парте.

— Пожалуй, пора ехать, — сказал Венцлова.

Он твердо рассчитывал, что именно в Минске узнает что-то самое главное, то, чего так и не удалось выяснить в Вильнюсе и что должно поставить точки над «и» и определить все его поступки, более того, весь образ жизни на ближайшее время. Территориальная близость столицы Белоруссии и Вильнюса создавала иллюзию, что уж не так-то велика пространственная разобщенность между ним и его близкими, отправленными в деревню. «Поживу несколько дней в Минске, сделаем солидный запас бензина, и обратно», — успокаивал он себя, внимательно приглядываясь к тому, что делается на шоссе, уже менее плотном от машин: уже не поток, а мельчающая речка машин на восток. Минск оказался для них западней.

Лишь только они въехали в пределы города, обманутые тихим утром, почти успокоившиеся, поверившие, что огненно-громовой вал войны откатился на запад, как началась бомбежка Минска. И была она в десятки раз сильнее той, которую пришлось пережить в Вильнюсе.

Не в Совнаркоме, не в уютной квартире Бровки, а в глубоком подвале какого-то недостроенного многоэтажного дома, под резонирующими железобетонными балками, стонущими и гудящими после каждого разрыва фугасной бомбы, под осыпью кирпичей и штукатурки, в гуще человеческой плоти, вжимавшейся в бетонный пол подвала, под испуганные вопли, зубовный скрежет и деревянный хохот мгновенно сошедших с ума, без еды, без глотка воды провели они свои первые десять часов в Минске. Поздним вечером кто-то, неразличимый во мраке подвала, сказал с нелепым смешком:

— Немец, он аккуратный… Днем вот поработал, а ночью спать желает!

И тогда, словно по сигналу, все стали выбираться из подвала в призрачно-красный вечер, словно бы освещенный густо-багровой, мигающей луной. Пожары сухо шелестели, точно на город опускались миллиардные полчища саранчи.

Машина не пострадала. Стояла тут же, забросанная землей, глиной, кирпичной крошкой.

Решили воспользоваться ночными часами, чтобы продолжать путь, теперь уже на Москву. Уму непостижимо, как удалось их шофёру миновать все ловушки: воронки, в которых легко можно было похоронить трехтонный грузовик, каменные завалы, пересекающие улицы, вставшие на дыбы трамвайные вагоны и вывороченные рельсы, превратившиеся в стальные челюсти капканов. И всюду полыхали пожары, которые никто уже не пытался тушить.

Уже на выезде из Минска вторглись в огненный тоннель — жарко горели деревянные домики по обеим сторонам улицы и причудливые языки огня, как ветви кумачовых деревьев, покачивались и смыкались над головой.

Только под утро выбрались на магистраль Минск — Москва. Перед глазами предстала уже знакомая картина: шоссе шевелилось, дышало, разговаривало. В сумраке предрассветного часа многочисленный поток идущих почти сливался с графитной лентой асфальта. А позади пылал Минск, и небо над ним было слепяще-красным, словно при восходе солнца.

Когда сделали очередную остановку — что-то не ладилось с подачей горючего, — Венцлова вышел из машины и долго-долго смотрел на горящий город. Вот так, должно быть, выглядел Рим, подожжённый Нероном. «Но я-то не из числа поджигателей, — пытался успокоить себя Венцлова. — И эта страшная красота неистовствующего огня вызывает во мне только горечь и гнев. Горящий город отгородил меня от родины, от жены, от сына, от родных и друзей… Но всё ли делал я, как писатель, как деятель культуры, наконец, как советский гражданин, чтобы не допустить поджигателей на свою родину, чтобы предостеречь всех людей от фашистской опасности? Делал, конечно, делал, но… Мне кажется теперь, что мог бы сделать еще больше, гораздо больше. Я-то знал фашизм. Не теоретически, не по книгам, а непосредственно, сталкиваясь с ним каждодневно, ежечасно на протяжении почти четырнадцати лет сметоновской диктатуры. И я мог бы еще больше и еще ярче рассказать о нем советскому народу…»

И может быть, именно в эти мгновения, здесь, на развилке шоссе, писатель и народный комиссар, беспартийный литовский интеллигент Антанас Венцлова решил, что нет для него иного пути, чем тот, по которому шли Капсукас и Каролис Пожела, по которому идут сейчас Палецкис, Снечкус, Гедвилас и тысячи других литовских коммунистов. Пойти вместе с ними и в полной мере разделить ту тяжкую ответственность за настоящее и будущее, которую они добровольно приняли на себя.

И еще одно летучее совещание. Что же будем делать? Не возвращаться же назад, чтобы сразу попасть гитлеровцам в зубы.

Решили двигаться в сторону Москвы, пока есть бензин в машине, а там, если придется, то и пешком.

Добирались долго: через Смоленск, Вязьму, Можайск.

В Можайске впервые увидели пленного гитлеровца. И был он не рыжий, в веснушках, с волосатыми лапами, как позже изображались военными корреспондентами и некоторыми писателями немецкие захватчики, а стройный, с великолепно тренированным телом, темноволосый, с гордо закинутой головой и презрительной усмешкой на искусанных в кровь губах.

Вели его два милиционера с наганами, а сопровождала задохнувшаяся от ярости толпа. Люди не отрывая глаз рассматривали живого фашиста. Как гадюку с перебитым хребтом. И все молчали.

Только старуха глухо выкрикнула:

— У-у, проклятущий!

Пленный еще выше задрал голову и не сказал, а выплюнул:

— Шайзе!

И тут из машины неожиданно выскочил Гира. Подняв к небу побледневшее, искаженное ненавистью лицо и потрясая кулаками, он срывающимся голосом закричал:

— Я отомщу! Я страшно отомщу им… За всех! За сына! Слышите, товарищ Антанас? Да, страшно, страшно отомщу гуннам…

Накал ненависти был так силен, что превратил эти слова в заклятие.

Но как мог попасть сюда, под самую Москву, этот напыщенный немецкий мальчишка в форме болотного цвета? Этого Венцлова никак не понимал и обратился за разъяснением к одному из сопровождавших пленного.

— Вам-то что нужно? Кто вы такой? — Но, увидев депутатский значок, охотно рассказал, что несколько часов назад, перед самым рассветом, вблизи Можайска — вы небось заметили: бор густой такой справа от шоссе — сброшена была группа парашютистов-десантников. Но комсомольцы заметили и вместе с милицией прочесали лес. Была перестрелка. Десантников перебили, а этого красавчика живьем захватили. Но помяли, понятно, на совесть!

— Ты слышишь, мамочка! — торжествующе воскликнул Гира. — Храбрые комсомольцы победили целый отряд вооруженных до зубов головорезов. Вот так и расправится русский народ с фашистскими вояками!

«Да, но что же смотрели летчики, охраняющие воздушные подступы к Москве?» — подумал Венцлова.

Только на шестой день добрались до Москвы. И сразу же — на улицу Воровского, в постпредство Литовской республики. Постпредство — вот оно, в небольшом особнячке под номером 24, на тихой, чуть, пожалуй, чопорной московской улице, где с давних пор размещены посольства многих иностранных государств. А республика? Остался ли от нее хоть клочок свободной земли?

Пожимая руку Повиласа Ротомскиса, Венцлова, наперед зная ответ, все же спросил:

— Как там… Вильнюс?

— Вчера оставили Минск, — сказал Ротомскис и, видя, как замкнулось лицо Венцловы, почуял недоброе: — А ваши, товарищ Антанас, жена, сын… Где же они?

— Там, — махнул рукой Венцлова. — Отправил в деревню. Думал, на несколько дней, и видите, что получилось!

— Да, — сказал Ротомскис и отвел глаза.

— Ну, а что будем делать здесь? — взяв себя в руки, спросил Венцлова.

Постпред оживился:

— Вы подоспели ко времени. Дела хватит. Предстоит организовать передачи по радио на Литву. Мне уже звонил товарищ Поликарпов. Но прежде всего отдохните и осмотритесь!

Он всё сделал, чтобы беглецы сразу же почувствовали себя под родной кровлей. Достал одежду, курево, даже лезвия для бритв. Поели, приняли ванну, выспались и уже назавтра отправились на Пушкинскую площадь, в радиокомитет. И через несколько дней Литва услышала голоса своих поэтов Людаса Гиры и Антанаса Венцловы. Они с листа переводили передовые «Правды» и «Известий», сводки Совинформбюро, читали свои стихи, написанные год назад, когда Литва стала советской. Работали до одури, до изнурения. Только при такой работе удавалось затолкать вглубь тоску о потерянном.

Москва представала перед ними в новом обличий города-воина.

— Совсем, совсем не похожа новая Москва на ту Москву-матушку, где мы с вами, товарищ Антанас, побывали. И ведь недавно, ох, как недавно это было! — восклицал Гира, когда они торопливо переходили площадь Восстания, чтобы по бульварам добраться до радиокомитета.

— Да и мы с вами, товарищ Гира, совсем не те, какими были год назад, — возражал Венцлова.

Прошло несколько дней их московской жизни, и — наконец-то! — в постпредстве появились и каунасцы: члены ЦК партии, народные комиссары. С ними были Пятрас Цвирка и Костас Корсакас. До Москвы они добирались другими дорогами. Через Укмерге, Зарасай, на Двинск и Великие Луки. Тоже несколько раз попадали под сильные бомбежки. Но тут были всё люди закаленные, борцы, не раз делившие место на тюремной койке со смертью. Подпольщики, за плечами которых и долгие годы заключения в страшном форте возле Каунаса, и постоянные стычки с полицейскими: Антанас Снечкус, Адомас-Мескупас, Мечис Гедвилас, Александрас Гудайтис-Гузявичус… Да, это были люди сильные духом!

Но где же Саломея? Почему же ее не оказалось среди каунасцев? Никто толком не знал, что с ней. Да, видели в Каунасе, в день, когда началась война. Сохраняла спокойствие и мужество наша милая Саломея Нерис. Конечно, должна была эвакуироваться вместе с нами. Но куда-то исчезла… Никто и подумать не мог, что осталась «под немцами». И было стыдно, что в этот самый трудный час не вспомнили о хрупкой женщине, да еще с маленьким больным сыном.

Но пришла в Москву и Саломея. Оборванная, исхудавшая, до черноты загорелая, почти босая. И привела своего Баландукаса, грязного, перепуганного, не выпускающего руку матери.

Долго молчала и на все вопросы нетерпеливым жестом отбрасывала с широкого, выпуклого лба прядь спутавшихся, выгоревших волос.

— Ну вот, пришла!

Казалось, что вместе с мешающей ей прядью она старается отбросить от себя видения и призраки дороги страданий, по которой пришлось ей пройти. Окруженная друзьями, понемногу оттаяла и тихим своим голосом рассказала вот что.

Утром 22 июня она проснулась от короткого и страшного раската грома. Ей показалось, что их маленький домик подпрыгнул вверх как мяч. «Какая гроза!» — хотела она воскликнуть, но увидела в окнах солнце.

— Просыпайся! Что-то случилось. — Муж теребил ее за плечо.

— Я проснулась. Это война, — сказала Саломея, холодея от мысли, что, может быть, это и взаправду война.

— Наверное, какие-нибудь маневры. Война не приходит так внезапно, — успокаивал ее и себя муж.

Саломея быстро оделась в лучшее свое платье. Так же скоро одела и Баландукаса… Еще несколько воздушных ударов. Выбежала на улицу. Лес стоял рядом, зеленый и певучий. Но он обманывал. Там, где Каунас, на небе бледное зарево и сизые столбы дыма. Да, это война. Значит, опять? Мысль метнулась через двадцатипятилетие в прошлое. Тогда, десятилетней девочкой, она впервые встретилась с войной, на железных, громыхающих ногах проходившей по Литве. И в Судовскую долину, в родную ее деревеньку Киршай, заглянула война. Немецкие солдаты в касках со злыми остриями, трупы убитых ими людей… На проселочных дорогах, на лесной опушке, в струях светлой Ширвинты. И в серых солдатских шинелях, и в темной домотканой мужицкой одежде. Поэтому, наверное, в трагическом изломе застыли темные ее брови, так трудно в улыбке раскрывались губы, а в ее поэзии кровоточила тема войны.

Но вот за ней в Палемонас приехала машина из Каунаса с наказом товарищей-писателей прибыть как можно скорее.

— Я скоро вернусь. Береги сына, — сказала она мужу.

Саломея тихо вошла в небольшой зал Дома писателей, где Монтвила, Симонайтите, Тильвитис, Корсакас и другие сидели возле репродуктора и слушали речь Молотова. Вошла, кивнула головой и, стоя возле двери, выслушала конец речи. И когда задвигали стульями, заговорили — как быть, что же теперь делать? — в быстрый, нервный обмен мнениями вошло ее простое и ясное предложение:

— Возьмем винтовки и пойдем защищать наш город.

— Ну что вы, Саломея, разве речь идет о баррикадных боях? Нас оборонит Красная Армия!

Ясность внес товарищ из Центрального Комитета. Женщинам и детям хорошо бы на некоторое время уехать в какую-нибудь деревню. Подальше от большого города. Чтобы избежать возможных бомбежек. Через три-четыре дня можно будет вернуться. На том и порешили, и Саломея поехала в Палемонас, расположенный слишком близко от Каунаса, всего в пятнадцати минутах езды. Рассказала обо всем Бернардасу, собрала кое-какие вещи, и прежде всего свои рукописи и записные книжки, на всякий случай надела на Баландиса теплую курточку. Попрощалась с мужем: «Хорошенько сторожи наш домик. Я скоро вернусь». Втиснулась в машину, стараясь занять как можно меньше места. Тронулись в сторону Зарасая, так как все основные транспортные артерии страны немцы бомбили и обстреливали из пулеметов.

Но Зарасай горел. Горели Двинск, Себеж… Есть ли сейчас во всей Литве деревня, которая могла бы укрыть мать с ребенком? Говорят, что из подполья вылезли сметоновские недобитки и уже творят расправу над советскими людьми. А Нерис — депутат Верховного Совета СССР. Она написала поэмы «Путь большевика», «Четыре»… И кадемы и таутининки занесли ее в список злейших своих врагов. Ей небезопасно оставаться в какой-нибудь деревне.

Пришлось добираться до Двинска. Там Саломею с ребенком втиснули в вагон отходящего поезда. У Зилупе пикирующий бомбардировщик вывалился из облачка и коршуном пал на поезд. Посыпались бомбы, запылали вагоны. Саломея схватила на руки сына, выскочила из вагона — прямо под град пулеметных пуль. И тут, в стонущей, кричащей толпе, среди истерзанных осколками трупов, случилось самое страшное — она потеряла сына. Она наклонялась над мертвыми. Она подбегала к стонущим раненым. Она спрашивала живых:

— Вы не видели мальчика, совсем маленького, трехлетнего мальчика? На нем теплая курточка…

Вещи, рукописи сгорели. Она о них даже не вспомнила. Думала, что сходит с ума. Ей казалось, что со всех сторон окружают ее вырезанные из дерева, темные от времени и непогод, как бы распятые на стволах деревьев фигурки Христа, точно такие, что встречают и провожают путников на развилках деревенских дорог Литвы. Взгляд деревянного Христа укорял: «Где же твой сын, твой бедный маленький Баландукас?» Теперь она брела пешком. Заходя в деревни и хутора — это уже была Латвия, — задавала каждому встречному все тот же вопрос о мальчике в теплой курточке. И заходила в каждый дом. Уже не помнила, когда ела. Только пила ледяную колодезную воду. В какой-то деревне ее задержали айзсарги: «Советская баба! Попалась-таки, стерва!» Собирались прикончить. Ей-то было все равно… Но теплилась надежда, что, быть может, отыщет сына. И когда ей сказали, что сейчас ее расстреляют, она заговорила со старшим по-немецки — холодно и презрительно. В чем, собственно, ее обвиняют?! И айзсарг сразу стал почтительным, сказал, что вышла ошибка. Саломею отпустили, и в этой же деревне она нашла сына.

Его привела с собой какая-то пожилая литовка, ехавшая в том же поезде. И Саломея шла по пыльным дорогам Латвии, мимо горящих городов и притаившихся хуторов, все дальше и дальше на восток. Великие Луки… Теперь — Ржев. Говорят, что уже недалеко до Москвы. Но силы на исходе. Ведь она все время несет на руках сына. И уже не помнит, когда спала. И когда поняла, что нет, не дойдет, впервые робко подняла руку. Остановилась легковая машина. Рядом с водителем — командир Красной Армии.

— Что вам нужно, гражданка?

— Помогите добраться до Москвы. Нет больше сил у меня…

Командир покачал головой. К сожалению, он едет не в Москву. И тогда, насилуя свою совесть, Саломея вытащила из кармана свою депутатскую книжечку.

— Но почему вы здесь одна, пешком? — удивленно расспрашивал командир.

Она только рукой махнула:

— Ну, так случилось…

— Садитесь, товарищ депутат. Я довезу вас.

И уже в пути спросил деликатно: кто же она?

Саломея назвала себя.

— Так вы же знаменитая поэтесса! Я хорошо вас знаю.

Накормил мальчонку и ее хлебом и колбасой и доставил прямо на улицу Воровского…

— Я три недели не слышала ни одного звука о Литве. Какие вести?

— Ничего утешительного. Уже вся Литва под немцем, — сказал Венцлова.

— А Бернардас? Вы ничего о нем не знаете? Он не приехал?.. Нет? Значит, остался там…

— Элиза тоже там, — сказал Венцлова.

— И Витаутас — наш сынок… Он ведь тоже… Его нет с нами, — горестно забормотал Гира.

— Простите меня, — тихо молвила Саломея. — Теперь у каждого свое горе.

И надолго-надолго замолчала, будто выполняя обет, как сестрица двенадцати братьев-воронов.

Но всё же им всем вместе стало легче. И была работа, всё в том же радиокомитете. «Может, и ты услышишь мой слабенький голос», — думала Саломея, ежечасно вспоминая мужа. Держалась она молодцом. Даже когда начались бомбежки Москвы. А к бомбежкам невозможно привыкнуть, и каждое их повторение кажется еще более ужасным. Когда бомба попала в здание аптеки на углу улицы Воровского и Арбата, тугая тетива воздуха бросила Венцлову в стену, и он пришел в постпредство почти глухим. Саломея побелела:

— Ну, как ты себя чувствуешь, Антанас? Убийцы! Что они делают? Где их культура?

И Москва, по улицам которой беспрерывно проходили войска, Москва заколоченных и заложенных мешками с песком зеркальных витрин, с белеющими бумажными крестами на окнах, подтянутая, суровая и удивительно чистая, нравилась Саломее. «В мои жилы вливается кровь Москвы, кровь мужества. Я это чувствую!» — говорила она.

А вот досадные мелочи порой ее очень травмировали.

Москва тоже не избежала шпиономании. Одной из жертв этой эпидемии стали и литовские писатели. Однажды Шимкус, Банайтис и кто-то еще заглянули в ресторанчик на Арбате. Принимая от литовцев скромный заказ, официант не без торжественности сообщил, что каждый посетитель может заказать по сто грамм водки. Но они попросили «по чарке» на брата. Официант сразу же заподозрил неладное. Где это видано, чтобы русский человек, имея возможность хватить по сто грамм бодрящей влаги, ограничил бы себя рюмочкой! Теперь смотри в оба! Он так и поступил. И вот уже к столику, за которым сидят литовцы, подходят военные с красными повязками и требуют предъявить документы. А за их плечами маячит настороженная физиономия бдительного официанта. Как же он был разочарован, бедняга! Хохоча и перебивая друг друга, трое «заподозренных» рассказали о забавном происшествии в постпредстве. На том все и кончилось.

А вот Саломея… Она гуляла со своим сыном на Никитском бульваре. И ребята, такие же маленькие, как и Баландукас, хотели, чтобы он играл с ними. Он же, тяжко ушибленный войной, испугался и побежал от них и кричал:

— Не хочу! Не хочу! Возьми меня, мама…

И тогда ребята стали его дразнить:

— Шпион! Эй ты, шпион!

Саломея схватила сына и почти бегом бросилась в постпредство. И там неожиданно для всех разрыдалась.

— Я так больше не могу. Мы здесь чужие… Никому не нужные…

Всё больше литовцев съезжалось в Москву. Еще не был решен вопрос о месте для временного пребывания литовского правительства. И когда Саломее Нерис, Гире и Венцлове предложили перебраться в Пензу, отойти от бомбежек и тревог, привести в порядок мысли, они охотно согласились. А почему бы и не пожить им в этой самой неведомой Пензе две-три недельки, пока окончательно не станет ясным — где надлежит быть им в месяцы или… годы войны?

Вот они и приехали в Пензу, и Муромцев уже на другой день встретился с ними в гостинице «Московская».

Дмитрий очень обрадовался их приезду. Товарищи по профессии, люди одного с ним цеха. И большие мастера, у которых есть чему поучиться. Ему нравились все трое: Антанас Венцлова своим поразительным умением держать себя в руках, широтой кругозора, значительностью четко и ясно выраженных мыслей; Людас Гира — неуемной энергией, живостью, которой он значительно превосходил своих; молодых друзей, мягкостью и контактностью характера… А к Саломее Нерис он сразу же почувствовал щемящую сердце нежность.

Быстрее всего Дмитрий сдружился с Гирой. Они перешли на «ты». Стали встречаться каждодневно и много и горячо говорили о назначении писателя в дни войны, и уже намечали планы своей писательской деятельности в Пензе.

Венцлова был вежлив, неизменно дружествен, но пока не больше.

А с Саломеей отношения никак не налаживались. Она дичилась Дмитрия, всё больше молчала, хмурилась, и в печальных глазах ее читался всё тот же недоуменный вопрос: «Что нужно тебе от меня?»

Глава седьмая

«ЛОВЛЯ ЖЕМЧУГА»

Всё больше красно-черных составов проходило через Пензу, иногда мимо, не сбавляя хода на зеленый глаз семафора, но чаще задерживаясь на много часов на одном из далеких резервных путей. И шли они всё дальше и дальше на восток.

Пенза больше не принимала эвакуированных. Трещала по швам, как старый чемодан, который пытаются набить пожитками, ровно вдвое превышающими его вместимость. И всё же кое-кому удавалось прорваться через все рогатки и оградительные препятствия, расставленные горисполкомом и милицией, и испытать счастье потерпевшего кораблекрушение, наконец-то ощутившего под ногами твердую землю.

Тут не обошлось без «интриг» и решительных действий, предпринятых отделом по делам искусств.

В отличие от своего предшественника, Королев полагал, что пушки не в состоянии заглушить голос муз. И свою задачу как руководителя отдела он видел не только в сохранении драгоценного фонда мастеров искусств, так сказать, до лучших времен, но и в максимальном расширении этого фонда и, главное, в незамедлительном вторжении искусства в военную действительность. Поэтому он энергично поддержал и идею Евгения Бегака создать оборонный театр миниатюр, и Федора Петровича Вазерского, бесстрашно замахнувшегося на — шутка сказать! — оперный театр, пусть пока хозрасчетный, без стационара, но с оркестром, хором и даже балетом, и Николая Илларионовича Чарского, организующего всё новые и новые эстрадные бригады.

В лице Муромцева Константин Васильевич встретил единомышленника и верного помощника, неутомимого и жадного до работы.

Что же касается Дмитрия, то он, дорвавшись наконец до настоящего дела, готов был работать хоть по двадцать пять часов в сутки.

Он говорил Тасе:

— Знаешь, это ни с чем не сравнимо — знать, что ты нужен. И не только знать, но видеть, что твои замыслы не остаются втуне, а превращаются в конкретную реальность. Черт его знает, но, пожалуй, что-то похожее я испытывал только в юности, когда организовывал пионерские отряды… Мы с Королевым превратились в «ловцов жемчуга».

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Очень просто: мы ищем для Пензы нужных, талантливых людей. Ты только посмотри, что происходит возле театра!

Да, на это стоило посмотреть. Почти каждый день с красно-черных составов, застрявших на Пензе-II, в город проникали актеры, певцы, художники, музыканты, эвакуируемые в глубокий тыл. Утомленные долгой дорогой, почти всегда голодные, некоторые в состоянии глубокого шока, приходили они к театру, чтобы встретиться с товарищами по профессии, узнать новости, помыться и, может быть, получить горячий обед.

— Ну, как тут у вас? Не бомбили?

— Как, и затемнения нет?

— И театр работает? Открываете сезон?.. Просто не верится!

— Кто у вас худрук? Вольмар?.. Ну как же, как же, я с ним два сезона работала… А где его можно найти?

— Опера организована? На хозрасчетных началах? Кто? Вазерский! Здравствуйте, Федор Петрович, дорогой. Не узнаете? Ну конечно, я сейчас на ведьму похожа…

— Сало и масло у вас можно купить? А где базар? Близко? Говорите, прямо за театром… Пальто я захватила совсем новое… На жиры хочу обменять.

— Неужели ни одного налета?.. А нам-то говорили, что Пенза сгорела.

— Товарищи, а что, если мне здесь остаться? Будет какая-нибудь работа?

— Нет, нет, не уговаривайте! Подальше от этого ужаса. Куда угодно, но только подальше.

— Выскочила в чем мать родила… К счастью, на машину попала… Говорят — последняя… А Курантовского на моих глазах…

— Так где же всё-таки базар?

Полдень. Солнце над самым театром. Театр огромный, белый. На щитах возле входа — афиши. Открытие сезона 1941/42 года. Константин Симонов. «Парень из нашего города». Постановка Е. Н. Белова. Спектакль оформлен главным художником театра И. В. Эгерт.

Очень жарко. Слабый южный ветерок доносит до театра гастрономические ароматы. Базар совсем рядом. Базар пахнет луком, яблоками, медом и свежеиспеченным хлебом. Медленно плывет в воздухе паутинка. Какая тишина! Разве так бывает в дни войны?!

У бокового «актерского» входа в помещение театра, в тени, отбрасываемой стеной, несколько человек недоверчиво оглядываются по сторонам и говорят между собой вполголоса. Точно опасаясь спугнуть тишину, такую успокаивающую и совсем забытую…

— А где же у вас бомбоубежище? — И поглядывают на чистое голубое небо.

Окружившие их наши, пензенские, говорят громко, жестикулируют широко, свободно и на небо не смотрят…

— Всё пока нормально. Ну, с продуктами стало много хуже, но на базаре есть что угодно. Выручает театральная столовая. Всё больше из теста, но и то слава богу… У нас идут прогоны «Парня»… Какое чудесное оформление сделала Эгерт!

Из «актерских» дверей появляется Белов в своей неизменной тюбетейке. Несколько гнусавым голосом он сообщает:

— Прогон второго акта. Прошу всех занятых на сцену. — Смотрит на часы. — Опаздываем на двенадцать минут. Это уже безобразие, товарищи!

Репетиция. Режиссер гневается. Будто и нет никакой войны! А может, и в самом деле приехали все они сюда, в Пензу, чтобы предложить свое дарование, так и не признанное за талант, и игранные и навечно запомнившиеся роли Областному драматическому театру имени Луначарского, этому самому, плотная синяя тень которого поглотила их короткие, полуденные тени? Что-то вроде театральной биржи: «Я начинала у Тепера еще в Архангельске… Теперь, конечно, характерная, но могу и острогротескные»; «В роли Кота в сапогах меня Лопухов смотрел и очень одобрил мою трактовку. Но в ТЮЗе я ненадолго задержалась, пригласили в калужский драматический…»; «Мое амплуа — гранд-дама. Но в общем играю благородных старух. У вас уже есть на эти роли две актрисы? Какая жалость!»

Нет, так они могли бы говорить, не будь за плечами красного, грохочущего призрака войны… Ведь они и здесь, в нашем глубоком тылу, всё так же настороженно оглядываются, прислушиваются и торопятся, всё время торопятся… И потому встречают предложения о работе, которые делают им руководители театра, хозрасчетной оперы и эстрады, недоверчиво, почти как шутку.

И всё же «добыча жемчуга» идет полным ходом.

Вазерский уговорил двух певиц, обе лирико-драматическое сопрано, остаться в Пензе. Партии Лизы, мадам Баттерфляй, Микаэлы… Найти квартиры поможем. К столовой прикрепим. Согласны? Вот и превосходно, жалеть не будете! И к Муромцеву:

— Дмитрий Иванович, большая к вам просьба — дотолкуйтесь с властями. Надо их снять с поезда. Голоса — милостью божьей. Украсят наш оперный коллектив.

И вот уже Дмитрий совершает очередное восхождение по Московской к трехэтажному из красного кирпича зданию, где находится облисполком. И у зампреда, что шефствует над культурой и искусством, выпрашивает разрешение оставить в городе двух «Неждановых».

— Сестры ее, что ли? — любопытствует зампред.

— Да нет, это я фигурально выражаюсь. Голос и тембр неждановские.

— Кто это тебе сказал?

— Вазерский.

— А ты ему верь побольше. Я этого черта неуемного давно знаю. Услышит, как кто-нибудь заголосит, и сразу: Собинов, Нежданова, Барсова… Ты не очень-то его слушай!

— Федор Петрович очень добрый человек. Кто в беде, тому руку помощи.

— Так, так, выходит, что он — добрый, а я — злой. Так чего же ты к злому суешься?

Но, поговорив еще и обязательно напомнив, что Пенза не резиновая, разрешение, конечно, дает.

Муромцеву невыносимо жаль всех этих людей и как-то совестно за собственное благополучие. Ведь ему, приехавшему в Пензу не с запада, а с далекого юго-востока, не пришлось, слава богу, нестись вперегонки с войной. И семья его, эвакуировавшаяся из Ленинграда, испытала лишь некоторые неудобства длительного путешествия по земле и по воде, да, пожалуй, затаенный страх ожидания: а вдруг всё же попадем под бомбежку! Но, добираясь до Пензы, ни Тася, ни мама не были вышиблены из колеи обдуманности и целеустремленности своих поступков. Они оставляли ленинградское гнездо «так, на всякий случай», и, главным образом, для того, чтобы в грозное военное время соединиться с Дмитрием, который сам ни при каких обстоятельствах не мог бы приехать к ним в Ленинград. В спешке, но не в катастрофической, отбирали они необходимые вещи: одежду летнюю и зимнюю, немного посуды, даже любимые Танины игрушки, паковали тюки, обвязывали веревками чемоданы, покупали билеты на поезд, на пароход и вновь на поезд. И приехали очень утомленными, взволнованными, но уж никак не в состоянии шока.

А вот у Елены Гилоди, чуть не босиком пришедшей сюда из горящего Смоленска, лицо сведено судорогой ужаса и темным, мрачным огнем пылают глаза. При встречах с ней Дмитрий начинает говорить словно бы на цыпочках, в этакой приглушенно-успокоительной манере.

Или вот такой случай. Пришел в отдел взлохмаченный, давно не бритый человек в помятом, запачканном костюме. Прижимает к груди скрипку в кожаном футляре. Терпеливо сидит возле двери на краешке стула. Из кабинета вышел Дмитрий.

— Вы к кому, товарищ?

— Могу ли повидаться с начальником отдела? — спросил человек со скрипкой и поднялся со стула.

— Его сейчас нет. Но может быть, я…

— Я могу играть на скрипке.

— Вы скрипач?

— Нет, нет… Скрипачом я себя назвать не имею права. Но я… довольно прилично играю на скрипке. И я слышал, что у вас организуются хозрасчетные эстрадные бригады.

— По этому вопросу вам надо поговорить с Чарским. Николай Илларионович Чарский. Директор госэстрады. Поднимитесь на третий этаж, там его и найдете.

— Вы думаете, это не безнадежно? — спрашивает посетитель и умоляюще смотрит на Муромцева из-под тяжелых, набрякших век.

— Если вы играете… Но, простите, а ваша основная специальность?

— Я — дирижер. Может, слышали… Натан Рахлин.

— Натан Рахлин! Вот тебе и раз… Как вы здесь очутились? — И тут же Дмитрий ловит себя на том, что вопрос-то, прямо скажем, глуповатый.

Рахлин чуть приподнимает плечи.

А Дмитрий берет его под руку, страшно осторожно, будто эта рука по меньшей мере вывихнута, и ведет к двери.

— Пойдемте, я провожу вас.

Чарский, как несокрушимый утес, выдерживает накатывающиеся на него волны чтецов, вокалистов, фокусников, персонально — Лю — «женщины без костей» — и особо — всего цыганского ансамбля, звенящего серьгами, монистами и браслетами, наступающего на Николая Илларионовича под испытанным водительством самого Сологуба.

Протолкавшись сквозь заслон жаркой, потной, разящей чесноком и луком, благоухающей духами плоти, Дмитрий подтаскивает к директорскому столу явно оробевшего Рахлина:

— Коля, это — Натан Григорьевич Рахлин.

— Очень приятно, — говорит Николай Илларионович, величаво поднимаясь из-за стола. — Чарский.

Ну совсем как на великосветском рауте!

— Коля, надо помочь Натану Григорьевичу. Прошу тебя.

Чарский задумчиво сверлит пальцем румяную, пухлую, отлично выбритую щеку.

— Так ведь оркестра симфонического пока не предвидится, Дмитрий Иванович. Право и не знаю, чем могу…

Его безмолвно, перебивает Рахлин, подняв на вытянутых руках свою скрипку в потертом кожаном футляре.

— А удобно ли? На скрипочке пиликать… Всё же такой известный дирижер!

— Я буду не пиликать, а играть… иг-рать! — взволнованно восклицает Рахлин.

— Прежде всего, Натана Григорьевича надо прикрепить к театральной столовой. Ты на Степана Степановича влияние имеешь? — спрашивает Муромцев.

— Это сделаем, — заверяет Николай Илларионович и затем, обращаясь; к Рахлину: — Включаем вас в бригаду. И, как говорится, прямо на бал. Сегодня в шесть вечера выступите на агитпункте. Чтец, вы и наша обворожительная змейка — Лю.

— Вы налочно, налочно меня длазните, Николай Иллалионович… Телпеть не могу плотивных холодных змей! Они — узасные! — И Лю, картинно содрогаясь, делает глазки одновременно и Чарскому, и Дмитрию, и, на всякий случай, Рахлину.

— Я вам бесконечно благодарен, — негромко говорит Рахлин, пожимая Дмитрию руку.

— Полноте, такие пустяки! — Муромцев чувствует себя не в своей тарелке.

В самом деле, направить известного дирижера «пиликать на скрипочке», как выразился Николай Илларионович, в паузах, необходимых гуттаперчевой Лю, чтобы привести в боевую готовность все свои косточки, хрящики и мышцы. Великое достижение, что и говорить!

Покидая Лысую гору, как неофициально именовалось буйное ведомство Чарского, он слышит и воркование Лю — «такие лумяные, лумяные булочки», и хрипловатый басок «цыганки Азы» — «Ах, золотой ты наш Илларионович, не слушай ты наветов, завистница она, только и может, что грудями трясти, да на ушко тебе нашептывать», и жидкий тенорок политкуплетиста Сорокера-Доброскова, «прочищающего» горло.

Вечером, как было заведено, Дмитрий и Тася делились впечатлениями об уходящем дне.

— Знаешь, какая неожиданная была у меня встреча? — сказала Тася. — Пошла утром на почтамт. Ну, «до востребования», понятно, очередь большущая. Пока добралась, по крайней мере десяток разных историй услышала. Трудно здесь людям приходится. И с жильем плохо, и на рынке цены невообразимые. Так вот, понимаешь, впереди меня какой-то мужчина в светлом костюме. Подошел к окошечку и спрашивает: «Натану Рахлину есть?»…

— Натан Рахлин! Можешь себе представить…

— А что такое?

— Да нет, рассказывай. Я потом…

— Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Рассказывай, Тася, сперва ты…

— Ну, в общем-то ничего не произошло… Я не удержалась и спросила: «Вы Натан Рахлин?» Он живо обернулся, смотрит на меня как-то изумленно, растерянно… «Вы меня знаете?», — «А что же тут удивительного?» — спрашиваю.

И, можешь представить, на глазах у него выступают слезы, он хватает меня за руку и торопливо рассказывает всю свою историю. Оказывается, когда его эвакуировали, жена находилась в родильном доме. Только-только родила и прямо в поезд. В дороге умер ребеночек, и они почему-то решили сойти в Пензе. А тут никакой работы, никаких перспектив… Конечно, ужасное у него положение!

— Он уже работает, — сказал Дмитрий. — На скрипке играет. Чарский его в одну из хозрасчетных бригад включил.

— Вот, значит, в чем дело, — задумчиво протянула Тася. — А ведь это противоестественно: такой дирижер, как Рахлин, носится по эстрадным концертам!

— Думаю, что ненадолго. О нем обязательно вспомнят и вызовут в Куйбышев, а может, и в Москву.

— А к столовой-то его прикрепили?

— Чарский обещал устроить.

Несколько дней спустя в кабинет Королева зашел Евгений Николаевич Белов.

— Хочу с вами посоветоваться, товарищи. Есть реальная возможность загарпунить кита!

Королев неторопливо сворачивал цигарку.

— Иван Силыч своим самосадом одарил. Не табачок, а динамит! Хочешь на закрутку, Дмитрий Иванович?

— У меня моршанка, — сказал Муромцев. — Так что же это за кит, Женя?

Белов ухватился за подбородок и интригующе поглядывал то на Королева, то на Муромцева.

— Здесь Треплев, товарищи, — сказал он наконец.

— И Заречная?.. — ухмыльнулся Королев. — В каком смысле Треплев?

— В самом прямом. В Пензе — проездом. Да вы что, товарищи, на свет только что родились — Треплева не знаете? Это же крупнейший периферийный режиссер. Художественный руководитель Одесского русского драматического театра.

Королев и Муромцев смущенно переглянулись.

— Мы же с ним журналисты, Женя, — извиняюще пробубнил Королев.

— Что ж, братцы журналисты, придется мне просветительную кампанию провести. Значит так: Треплев — звезда первой величины. Свердловск, Саратов, Горький — вот его масштабы. В нормальных условиях Пенза о нем и мечтать-то не могла. А сейчас, коли постараться, можем заполучить. Запросто!

— Очередным режиссером? — спросил Королев.

— Губа у тебя не дура, Костя, — усмехнулся Белов. — Нам бы еще Охлопкова или там Рубена Симонова… Чтобы в очередь ставили! Нет, товарищи, надо уговорить Треплева стать художественным руководителем нашего театра.

— Постой, постой, — вмешался Муромцев. — А ты что будешь делать?

После скоропостижной смерти Вольмара худруком театра был назначен Белов, и случилось это каких-нибудь две недели назад. Коллектив театра радостно встретил его назначение. Покойный худрук бы добрым и порядочным человеком, но, как говорится, по уши погряз в традиционности, характерной для средних периферийных театров. Он тяготел к классике и любезной его сердцу мелодраме. Бертольд Брехт оставался для него непонятным, как китайский язык, и он требовал для его пьес тех же ритмов, что и для Островского, который, кстати, открывался перед ним гораздо отчетливее и полнее, нежели Чехов. Белову трудно работалось под его руководством. Между тем Евгений Николаевич был режиссером талантливым, смелым и, что особенно важно, превосходно чувствовал пульс времени. И Королев и Муромцев считали, что лучшего худрука не сыскать. И вдруг…

— Я останусь очередным режиссером, — сказал Белов. — Вот ты, Костя, шахматист. Так кого бы ты послал отстаивать нашу советскую школу: Ботвинника или какого-нибудь мастера? Ну-ка?

Королев хмыкнул, глубоко затянулся чинариком, вспыхнувшим трескучим огоньком между пожелтевшими кончиками пальцев.

— Если ты всё это серьезно продумал и решил, — начал он неуверенно.

— Я-то решил. Но надо, чтобы и Треплев решил. Пойдемте.

— На вокзал? — спросил Королев.

— Зачем так далеко! Он сейчас в моем кабинете.

В большой светлой комнате за кулисами они застали четверых незнакомых людей. Мужчину и трех женщин. Мужчина был высок, худ и остронос. Он сидел на стуле, как на жердочке, так и не сняв черного драпового пальто с поднятым воротником. Густые пряди черных волос со струйками седины падали ему на лоб. Большие темные глаза за стеклами очков казались искусственными в своей неподвижности.

Немолодая женщина с живым, приветливым лицом разливала чай и прикрывала кусочки черного хлеба розоватыми лепестками шпика.

Другая — молодая, крупная, с длинными руками и ногами — бесцельно бродила из угла в угол и всё поправляла смятый воротничок кофточки, обнимавший ее высокую шею.

Крохотная полная старушка примостилась в уголке роскошного бутафорского дивана с позолоченной спинкой и непрерывно покачивала головой справа налево, как фарфоровый болванчик. В комнате густо пахло горем.

— Вот, Авраам Давыдович, привел всё наше начальство, — сказал Белов.

— Хотите чаю, граждане? — спросила женщина с живым лицом. — Меня зовут Нелли Карловна. Я теща Авраама Давидовича. А это моя дочь Кира.

— Скажите, я могла бы где-нибудь помыться? — спросила Кира и попыталась расправить воротничок.

— Начальник отдела Константин Васильевич Королев. Инспектор театров Дмитрий Иванович Муромцев, — сказал Белов.

— У меня умер отец, — сказал Треплев, вставая со стула и как-то странно взмахивая рукой. — Тело на вокзале. Он там совершенно один.

— Перестань. Я тебе говорю, перестань! — закричала Кира.

— Успокойтесь, дружочек! Вот вам чай. Очень крепкий, — сказала Нелли Карловна.

— Его надо предать земле. Ему нельзя оставаться на вокзале.

Старушка зарыдала.

— Это мать Треплева, — шепотом сообщил Белов. И громко, как глухонемому: — Вы не беспокойтесь, Авраам Давыдович, мы всё организуем.

— А какая же нужна организация, чтобы зарыть умершего? — спросил Треплев и с ненавистью посмотрел на Белова.

— Я уже заказал гроб нашим плотникам. К вечеру будет готов.

— Так что же вы от меня хотите? — в отчаянии спросил Треплев и опять слабо взмахнул рукой, как журавль перебитым крылом.

— Вам нет смысла уезжать отсюда, — твердо начал Белов. — Во всяком случае, не сегодня. Надо восстановить силы.

— О господи, если бы только можно было принять горячую ванну! — воскликнула Кира.

Старушка на алом бархате дивана всё еще всхлипывала, но уже совсем тихо.

— Мы обеспечим вам номер в гостинице. И может, там будет горячая вода, — не слишком уверенно обнадежил Белов.

— Обстановка сложная, — негромко сказал Королев. — Думаю, о делах говорить преждевременно. Ты, Дмитрий Иванович, задержись еще немного, а я пойду. Мне еще в облисполком…

Муромцев остался, хотя тоже чувствовал себя очень неловко.

Воображение рисовало драматические картины ухода семьи Треплева из Одессы. Совсем дряхлые родители. Давка, теснота, духота. Задыхающийся старик в тяжком сердечном приступе. Врача, ради бога, врача! Инъекция камфары, и подхлестнутое сердце перестанет захлебываться. «Нелли, вы захватили шприц?» Нелли Карловна судорожно роется в своей сумочке. Шприца нет. Только пузырек с валерьянкой. Умирающему вливают в рот валерьянку. Она вытекает на свалявшуюся седую бороду. «Доктор, наконец-то!» — «Я — хирург». — «Укол ему надо сделать, укол!» Пальцы врача обхватывают запястье — кости, обтянутые пергаментом.

Колеса вагона ритмично погромыхивают на стыках рельсов. А пульс молчит. «Укол не нужен. Простите, но он умер». Старик, как ни в чем не бывало, продолжает сидеть на нижней полке возле окна, уронив голову на грудь.

Очень уж тесно в купе…

«О чем же я буду с ним говорить?» — спрашивал себя Муромцев, с жалостью наблюдая за семьей, тяжко придавленной горем. Он вопросительно посмотрел на Белова, но тот едва заметно кивнул головой: мол, не будем отступать, всё образуется.

И в самом деле образовалось! Но только благодаря Нелли Карловне. Она оказалась первоклассным организатором если не хорошего, то, во всяком случае, приемлемого настроения. Усадила за стол всех, включая мать Треплева, Белова и Муромцева. Предложила крепкий, душистый чай. Сказала, что и речи не может быть о том, чтобы куда-то двигаться сегодня: Кира совсем ослабла, да и Авраам Давыдович простудился — вон ведь как нехорошо кашляет.

Треплев пил чай жадными глотками. Стекла очков запотели от пара. Он снял их и старательно протирал платком, тревожно и беспомощно поглядывая на Киру большими темно-карими глазами. Некурящий Белов вытащил коробку «Казбека» — и где он ее только раздобыл! — предложил Треплеву. Все, кроме старушки, закурили. Белов с явным отвращением выпустил густые струи дыма из ноздрей, фыркнул как лошадь и взглядом подтолкнул Муромцева.

— Авраам Давыдович, — начал Дмитрий, стряхивая пепел в банку из-под свиной тушенки, — мы хотим предложить вам сделать из плохого, ну, скажем лучше, очень посредственного театра хороший театр. — И, не давая Треплеву времени для возражений, продолжал: — Пенза стала перевалочным пунктом. Ежедневно через нее проходят тысячи красноармейцев. С востока на запад, с запада на восток. Надо ли говорить, что настоящее искусство — тоже оружие. Давайте же дадим его в руки парням, которые всякий вечер валом валят в театр. Возьмитесь за это, Авраам Давыдович!

Треплев надел очки, недоверчиво посмотрел на Дмитрия и дотронулся кончиками длинных вздрагивающих пальцев до висков.

— Вы переоцениваете мои силы. Я разбит и опустошен. Сейчас я ни на что не гожусь.

— А Шостакович в осажденном Ленинграде тушит зажигательные бомбы на крыше и пишет новую симфонию. Ему, Авраам Давыдович, наверное, тоже очень трудно!

— Нельзя с меркой гения подходить к душевным силам обыкновенного человека! А кроме того, одним режиссером больше, одним меньше — что изменится в театре?

— Мы предлагаем вам возглавить театр, стать его художественным руководителем, — сказал Муромцев.

— Как же так? Не понимаю… Ведь у вас есть художественный руководитель. — Он повернулся в сторону Белова. — Евгений Николаевич… Ведь я не ошибаюсь?

— Я охотно стану вашим учеником, — просто сказал Белов. — Вернусь к роли очередного режиссера.

— Нет, нет! Не в моих правилах переступать кому бы то ни было дорогу. Евгений Николаевич молод, энергичен. Он потянет.

— Потянуть-то я потяну, — чуть гнусавя, согласился Женя Белов. — Да ведь не об этом сейчас речь. Вы меня как режиссера, не знаете. Я молодой режиссер. А я вас — знаю. И «Три сестры» в вашей постановке видел. Вы тогда МХАТу такую ножку подставили! Очень мне хотелось под вашим руководством поработать. Но полагал, что это несбыточная мечта, вроде маниловской… В довоенную нашу Пензу Треплева заполучить… Категорически невозможно!.. А ныне вы сидите напротив, и мы на вас самые серьезные виды имеем. — Схватился за подбородок и посмотрел на Киру так, будто впервые ее увидел: — Вы ведь — молодая героиня? Совсем хорошо. По пословице: на ловца и зверь бежит. Есть свободная ставка.

Треплев стиснул виски.

— Отца нужно похоронить. Ничего не знаю и обещать ничего не могу. Нет, нет, не могу!

И опять положение выправила Нелли Карловна.

— Давайте так, товарищи, Аврааму Давыдовичу надо в себя прийти, передохнуть, подумать. Вот если бы номер в гостинице…

— А знаете что? — предложил Белов. — Устраивайтесь-ка здесь, в моем кабинете. Просторно, светло, а кроватями я вас обеспечу.

— Да, но как же вы-то?.. — слабо запротестовала Нелли Карловна.

— А я к кабинету еще не привык, — весело сказал Белов. — И привыкать не намерен. Так что устраивайтесь, отдыхайте. Обед вам принесут. А мы с Дмитрием Ивановичем вас пока покинем.

Когда они вышли, Белов спросил:

— Какое у тебя впечатление? Уговорили?

— Мы — нет, а вот Нелли Карловна, та, пожалуй, — усмехаясь своим мыслям, ответил Дмитрий.

Да, три женщины — мать, жена и теща — самоотверженно оберегали время, здоровье и талант Треплева. Он был повелителем, султаном, самодержцем, но одновременно и малым ребенком, за которого все вопросы бытового устройства решали три женщины. «Лишь бы только они сговорились между собой», — подумал Дмитрий.

Треплев остался в Пензе.

Приказом начальника отдела по делам искусств он был назначен художественным руководителем, а его жену Киру Владимировну Фесенко зачислили в штат театра.

Белов выполнил все свои обещания: похоронили отца Авраама Давыдовича, бывший кабинет Евгения Николаевича оборудовали под квартиру для семьи Треплевых, и никто из работников театра не тревожил нового худрука, не обращался к нему с вопросами, а при редких встречах ограничивался короткими словами привета. Треплев пока только находился в стенах театра, дышал, спал, ел, но духовно, если так можно выразиться, всё еще отсутствовал.

Кто-то из театральных остроумцев уверял, что Треплев — это псевдоним, а подлинное имя нового худрука — Киже.

Да, он не посещал репетиций и всё откладывал на «ужо» свой приемно-сдаточный разговор с Беловым. А ночная сторожиха театра Ксения Петровна, женщина решительная, строгая, с всё еще мощной мускулатурой, оставшейся от стародавних ее выступлений в бродячем цирке, авторитетно утверждала, что новый худрук «ума решился».

— Как стану в ночные часы обход делать и в залу, значит, захожу, он та на сцене шебаршится. По первому-то разу я думала, что ворюга какой забрался. Ходит и ходит кто-то по сцене. Я со всей осторожностью подкрадываюсь и шмыг за занавес — сейчас, думаю, я тебя, миленочек, сграбастаю и, еще до сдачи в милицию, пропишу тебе по первое число… Чтобы неповадно было… И вижу: длинный он такой, худющий, по сцене шаландает, туда-сюда, туда-сюда… А на сцене — ух темень какая! Одна контрольная лампочка за кулисой горит. Не светит, а мерцает… Ну, я и ошиблась… Захожу со стороны и хвать его за плечо. «Попался, — говорю, — Арлекин мой распрекрасный!» А он обернулся и довольно спокойно: «А почему вы меня в Арлекины произвели?» И представьте, по имени и отчеству величает. Я тут и ужаснулась — сам худрук наш новый. Извинилась, туда-сюда и ушла, конечно… Из деликатности. Так он и во вторую ночь пришел, и в третью… Бродит по сцене и всё что-то разглядывает. Это в темноте-то! Словно и не человек, а рысь или кот какой-нибудь! И глаза красным огнем горят… Хотя, правда, и от очков так бывает… Я, конечно, уж больше ни-ни ему… Как-никак, а сам худрук. Но только, граждане, уж поверьте — не всё у него на чердаке ладно!..

Треплева мучила бессонница, и он действительно, сунув ноги в теплые туфли и накинув на плечи пальто, тихо выходил из комнаты и поднимался на сцену. Ночью она казалась устрашающе огромной и высокой. Нотр-Дам. Исаакиевский собор… Из черной, бездонной выси падали и застывали почти неразличимые площади далеких городов, фасады величественных зданий-дворцов, крепостные стены, тихие аллеи парков, целые рощи… Призывно пахло клеевой краской, пылью — словом, ни с чем не сравнимым запахом кулис.

Треплев жадно впитывал в себя эти привычные, успокаивающие запахи. Каждую ночь проведя на сцене час-полчаса, он отвоевывал что-то из отнятого у него войной. В первый раз ему не удалось еще окружить себя любимыми героями. Они таились в подсознании, неясные, неразъединенные — комок ощущений, скорее печальных, нежели радостных. Но запахи кулис, но шероховатая фактура боковин, к которым он притрагивался кончиками пальцев, но полная ожиданий пустота сценической коробки затягивали Треплева в круг привычных ему дум и интересов. И уже выступали из тьмы кулис, тянули к нему руки и Астров, и дядя Ваня, и Треплев, тот, чеховский. Шепнул ему свое заветное слово Тиль Уленшпигель, позвенел шпагой носатый и бесстрашный Сирано де Бержерак. А чаще всего подступали к Треплеву муж и сыновья «Матери» Чапека, убитые на войне, но для него живые, как и для их матери. Сколько уже раз встречался он с ними со всеми! Сколько раз оживлял и старался показать их людям, приходившим в театр, такими, какими видел их сам. И никогда не был вполне доволен и, словно скульптор податливую глину, мял в своем воображении уже созданные образы и лепил их по-новому. И здесь, в Пензе, предстоит ему всё та же мука-мученическая — поиск совершенного, который так и останется только поиском! Но жить без этого он не может.

Когда однажды утром Треплев пришел в отдел и попросил уделить ему время, Королев и Муромцев переглянулись удивленно и радостно. К ним зашел совсем другой человек — сосредоточенный, с острым и быстрым взглядом, уверенный в себе, готовый отбить любые возражения.

— Я бы хотел, чтобы вы оба прочли пьесу Карела Чапека «Мать», — начал он, легонько похлопывая ладонью по книге, которую принес — Тогда, думаю, мне нетрудно будет убедить вас утвердить ее в репертуаре нашего театра как первую мою постановку.

— Я ее читал, — сказал Дмитрий.

— Прочтите еще раз, — возразил Треплев. — С прицелом. Я уже ставил ее в Одессе и убежден, что это как раз то, что нам сейчас необходимо. Лично я вижу только одно затруднение: в труппе нет актрисы, способной сыграть роль матери.

— Весьма существенное, однако, затруднение, — сказал Королев и протянул коробочку с самосадом Треплеву. — Закуривайте, Авраам Давыдович, по мне чуть слабоват.

Треплев довольно неуклюже свернул здоровенную цигарку, запалил ее от королёвской зажигалки и окутался едким дымом.

— Н-да, гавана… — И веско сказал: — С моим приходом, Константин Васильевич, труппа театра претерпит некоторые изменения. Полагаю, что найду в вашем лице союзника и единомышленника! У меня на примете есть несколько актеров высшей и первой категории. И они приедут в Пензу, если я попрошу их, а вы поможете в устройстве.

Так и сам Треплев вступил в команду «ловцов жемчуга», и телеграммы за его подписью полетели на восток, в далекие тыловые города воюющей страны.

Скоро в Пензу приехали заслуженный артист РСФСР Климов, артист Жулинский и молодой, очень одаренный Володя Стебаков, с появлением которого весьма пошатнулась позиция рыкающего горе-любовника Гримальского.

Прибыло и в полку литовских писателей.

Встретившись как-то с Дмитрием возле театра, Венцлова, очень оживленный, улыбающийся, предложил:

— Если есть у вас времечко, Дмитрий Иванович, то, может, зайдем ко мне? Хотел бы познакомить вас с одним моим другом.

— Цвирка приехал? — воскликнул Муромцев.

— Пока нет. Но приехал Костас Корсакас. Это, знаете ли, наш литовский Добролюбов.

Сухощавый молодой человек, примерно одного с Муромцевым возраста, поднялся ему навстречу и энергично тряхнул руку:

— Корсакас.

— Я уже много о вас слышал, товарищ Корсакас. И от Антанаса, и от Гиры.

— Поругивали немного… как это по-русски… Да, и в хвост, и в гриву, — чуть усмехаясь, сказал Корсакас и внимательно посмотрел на Дмитрия своими узковатыми глазами. — Они — поэты, а я критик. Пламя и лед.

Нет, никто из новых литовских друзей Муромцева не сказал худого слова о Корсакасе. Напротив, его считали выдающимся критиком, явлением в молодой революционной литературе Литвы. При Сметоне его, за радикальность взглядов, посадили в одиночную камеру Шауляйской тюрьмы, но и оттуда друзья и недруги слышали его голос. Удалось установить связь. Корсакас участвовал в создании журнала «Третий фронт», сблизился с Венцловой и своими статьями, бескомпромиссными, с четко выраженной позицией, помог молодому журналу найти свой путь. В Советской Литве Корсакас поначалу возглавил телеграфное агентство «Эльта», а потом стал директором Госиздата.

— Товарищ Костас напрасно воздвиг стену между поэтами и критиками, — усмехаясь, сказал Венцлова. — Он такой, знаете ли, кентавр: топчет поэзию и сам же ее создает. Разве не так, Костас?

— Ну, какой же я поэт, — возразил Корсакас, и губы его тронула смущенная улыбка. — Так… чтобы поправить свое плохое настроение…

— Да, вот и Пенза становится маленьким литературным центром, — задумчиво сказал Муромцев. — С приездом товарища Корсакаса вас уже четверо. Немалая сила! Приехал еще и московский поэт Яков Тайц. Совсем неплохо!

И тотчас Корсакас загорелся:

— А ведь товарищ Муромцев прав. Мы бы могли как-то организационно оформить нашу группу. Уж если судьба наша — перезимовать в Пензе…

— Почему только перезимовать? — спросил Дмитрий.

— Видите ли, Дмитрий, — вмешался Венцлова. — Я уже говорил вам, что первоначально мы думали прожить в Пензе две, ну три недельки. Да, так мы думали, но война думала совсем по-другому. И теперь наше правительство будет временно находиться в Пензе. Пока немцев не погонят на запад. Всего вероятнее, до весны.

— Что ж, и за зиму можно кое-что сделать, — сказал Муромцев. — И если инициатива будет исходить от вас, Гиры и Саломеи Нерис…

— Я составлю письмо Александру Фадееву, — перебил Корсакас. — И мы все его подпишем.

Когда уже пили чай, литовский критик спросил Дмитрия:

— А удается ли вам, товарищ Муромцев, писать немного?

Дмитрий коротко рассказал о своей пьесе «Контрудар», вчерне уже законченной.

— Я в общем-то скорее публицист. Работал в газетах и журналах, — как бы оправдываясь, добавил он.

Корсакас с сомнением покачал головой.

— По пересказу судить трудновато, но мне кажется, что вы, товарищ Муромцев, как это сказать… в плену у иллюзии… Это по-русски? Изнутри фашистский режим не сокрушится… Нет, нет… Убедить немцев в их трагическом заблуждении теперь могут только советские танки.

— Я говорил Дмитрию Ивановичу примерно то же самое, — сказал Венцлова.

Так оно и было. Литовские друзья не одобряли концепцию, положенную Муромцевым в основу его пьесы. Гира, читавший ее всю, наскакивал на Дмитрия, как боевой петух:

— Хорошо, хорошо написано, Митя. И динамичное развитие действия, и выразительный диалог, и сильный характер у твоего любимого Карла. Я кое-что понимаю в драматургии! Но поверь, прошу тебя, поверь мне, что гитлеровская Германия совсем не такая, какой ты ее представляешь. Мы, в Литве, имели возможность исследовать гитлеровскую породу. На собственной шкуре! Они оккупировали нашу Клайпеду. Они дергали за ниточку Сметону. И ведь у нас был свой собственный, маленький литовский фашизм. Колоссальный эксперимент массового гипноза целой нации! Постепенно он принял формы массового самогипноза. Каждый немец убеждал себя в своей исключительности и в конце концов уверовал в это. Твои Карлы — одиночки. Сегодня, в громе побед и всеобщего ликования, массы не пойдут за Карлом. Тевтонам нужна колоссальная встряска. Новый Грюнвальд.

Дмитрий внимательно слушал, но не мог согласиться с доводами Гиры. Он всё еще был во власти представлений о революционности и боевитости революционного рабочего класса Германии, которые сложились у него за годы работы в Коминтерне молодежи и Профинтерне. В его сознании туго сплетались революционные события в Германии — Баварская и Саксонская советские республики, вооруженное восстание гамбургского пролетариата и т. п., уже ставшие славной историей, — и личные впечатления от встреч с немецкими товарищами, — такими, как Тельман, Маддалена, Нидеркирхнер, кимовцы Лейбрандт и Бленкле, писатели-антифашисты Курелла, Бехер, Вайнерт, Вилли Бредель и десятки других коммунистов и комсомольцев, бывавших в Москве. Он вспоминал конгрессы Коммунистического Интернационала и КИМа, на которых присутствовал, речи немецких делегатов, их убежденность в близкой победе… Что же произошло? Не могли же исчезнуть, потерять свою сущность четыреста тысяч коммунистов и несколько миллионов шедших за ними людей труда! Конечно, Гитлер — великий магистр ордена лжи, но и ему не под силу перестроить сознание целого народа. И, думая так, Дмитрий сделал кульминацией своей пьесы двойной контрудар, который наносится гитлеровскому режиму: извне, силами Красной Армии, и изнутри — пробудившимся пролетариатом.

В образе его героя — Карла, символической фигуры немецкого солдата, повернувшего штык против гитлеризма, незаметно для самого Дмитрия, сочетались черты вождя немецких коммунистов Эрнста Тельмана и Эриха Вайнерта — пролетарского поэта. И хотя в ходе событий ничто пока не оправдывало надежд Муромцева: фашистские армии накатывались уже на дальние рубежи Москвы, батальоны и полки их не переходили на сторону Красной Армии, вся Германия восторженно плескалась под бодрящим душем непрерывных побед, — он всё еще верил в своего Карла.

Но пьеса пьесой — Дмитрий колдовал над ней в ночные часы, пристроившись на краю единственного в комнате обеденного стола, — а вот как практически использовать литературные силы, сосредоточившиеся в Пензе? Москва, сиречь Александр Александрович Фадеев, пока никак не откликнулась на письмо, составленное Корсакасом. Впрочем, осложнявшаяся с каждым днем военная обстановка под Москвой и не позволяла надеяться, что руководство Союза писателей тотчас же займется решением вопроса о создании в Пензе временной писательской организации. Так что же, сложить руки и ждать?

Выручил Гира.

— Послушай-ка меня, Митя, — сказал Людас Константинович, как-то заглянув в отдел. — Вы организуете всякие эстрадные бригады. И это очень полезно. Так почему бы и нам, литераторам, не создать свою бригаду и начать выступления на агитпунктах, в госпиталях, на заводах? Возьмись-ка за это дело!

— Взяться-то можно, — неуверенно протянул Муромцев. — Но выйдет ли толк? Вы же пишете по-литовски… Переводчика мы не найдем, а по подстрочнику…

— Постой, постой, — перебил Гира и, дернув себя за бороду, хитро посмотрел на Муромцева. — Можно обойтись без переводчика. Я кое-как могу писать стихи по-русски. Уже пробовал. Получается, получается. А ты можешь писать короткие рассказы. Ну вот, примерно такие, как пишет теперь для газет Эренбург. Поэт и прозаик. А? И потом, есть же здесь еще один поэт — Яков Тайц.

— Я с ним незнаком.

— А ты познакомься и предложи. И будет нас уже троица.

— Но может, и Саломея и Венцлова согласятся? — оживился Муромцев. — Ты с ними, Людас, поговори.

— Вот с ними сложнее. Наша Саломея и товарищ Венцлова пишут только по-литовски, но мы будем их уговаривать. И ты, и я.

Когда об этом сказали Венцлове, он задумался.

— Да, так было бы очень славно, — сказал он наконец. — Но боюсь, что от меня будет пользы столько, сколько с козла молока. Это наш товарищ Гира — полиглот и может сочинять стихи и по-литовски, и по-польски, и по-русски, и может даже еще на других языках. Я таким даром не обладаю, да и никаких стихов сейчас не пишу. Лучше уж без меня, Дмитрий!

С приездом Корсакаса Антанас был с ним неразлучен. Вместе приходили они в театральную столовую поглощать вареное тесто в разных вариантах, вместе на целый день уходили в библиотеку имени Лермонтова или в парткабинет, где от доски до доски прочитывали все газеты и бесконечно, до одури, до головной боли, обсуждали каждое событие, хотя бы и косвенно связанное с войной.

Чтобы немного отдохнуть от неумолчных тревожных мыслей о войне, родине и Элизе, Венцлова перечитывал по-русски свои любимые книги: «Войну и мир», «Героя нашего времени», «Тихий Дон» — и словно бы пил сказочную живую воду — утверждал свою веру в несокрушимую силу русского народа.

Нерис отказалась наотрез от участия в писательской бригаде. Глядя на Муромцева печально-укоризненно, почти гневно, она тихо, с трудом подбирая слова, сказала:

— Я уже много дней не поэтесса, а только одинокая, измученная женщина. Неужели вам это так трудно понять?

Муромцев попробовал убеждать:

— Но ваша поэма, она переведена. Достаточно прочесть какой-нибудь отрывок… Ну почему вы не хотите нам помочь?

— Есть разница между «не хочу» и «не могу». Великая разница! Вот вы… Разве вы не хотите идти защищать родину от проклятых захватчиков? — Она требовательно смотрела на Муромцева своими огромными глазами. В упор. В его сердце.

Дмитрий развел руками:

— Вы же знаете… Я рассказывал. Но…

Чуть улыбнулась Саломея. Примирительно:

— Есть у вас «но». И я скажу «но». Зачем выталкивать меня на эшафот? Лобное место. Так?

— Но вы же воспели тех четырех расстрелянных… Каролис Пожела, Грейфенбергерис, Гедрис, Чарнас. А они превратили свое лобное место в стартовую площадку будущей победы. Простите, Саломея, что у меня так высокопарно всё получилось.

Она удивилась по-детски искренне. Даже всплеснула руками:

— Вы и это знаете, Дмитрий! Но мне непонятно — откуда? Будто бы незаметно для меня всматриваетесь в мое прошлое. Ну да, если угодно, Каролис и его товарищи и смерть свою на рассвете сделали подвигом. Но ведь это — особые люди. Вся их жизнь — сильное дыхание подвига. А я простая женщина. Жена и мать. И могу только плакать. А разве слезы помогут великому горю? Оно как темная туча лежит от горизонта до горизонта. Над всем бедным миром людей…

— Я знал, что Саломею еще рано трогать, — говорил Гира, выслушав рассказ Дмитрия. — Ей кажется, что все пули войны направлены в ее грудь. Но это пройдет, пройдет. Ну, а я уже выполнил социальный заказ и написал по-русски одно стихотворение. «Красные розы». Претенциозное название? Да, в духе Бальмонта. Но прежде чем осудить, ты послушай.

Основой стихотворения «Красные розы» стал такой случай: когда летом 1937 года, в качестве официальных гостей правительства Сметоны, в Литву приехали Николай Тихонов и Всеволод Иванов, на литовской границе их встречала группа писателей во главе с Гирой. Людас Константинович бурей ворвался в купе, где находились гости из Страны Советов. В его руках был букет ярко-алых роз.

— Литовцы не имеют возможности встретить вас так, как бы им хотелось, — сказал он, оставшись на несколько минут наедине с Тихоновым и Ивановым, — но мы верим в лучшие времена и в знак нашей веры дарим вам эти розы.

А потом выбрал две самые крупные и вложил в петлицы пиджаков советских гостей.

— Так мы условились, — пояснил он, — чтоб вас можно было сразу же узнать.

И вот эти алые розы не увяли, не засохли. Их лепестки пропитаны кровью русских братьев, погибших за свободу и счастье литовского народа. И сегодня, в непреходящей ночи фашистской оккупации, литовцы верят — эти розы будут пламенеть на красноармейских шинелях освободителей.

— Здорово написал! — восхитился Муромцев. — И очень подходит. Сам себя переводил?

— Да нет, попробовал сразу по-русски… По-твоему — ничего?

— Говорю же тебе — здо́рово! Просто удивительно, как ты владеешь русским.

Людас Константинович был явно доволен. Потирая руки, он приговаривал:

— Ну вот, вот… Много теперь читаю. И только по-русски. Вспоминаю забытое. Обогащается словарь, и я крепче сижу в седле.

Пример Гиры вдохновил Дмитрия. Он написал два рассказа, совсем короткие. Один о детях, бродящих по черным улицам сожженного города, другой о партизанах — всё чаще в сводках Совинформбюро появлялись сообщения о боевых делах народных мстителей. В свою очередь прочел их Гире. Тот одобрил.

Поначалу Дмитрий собирался читать на вечерах их сам, но потом передумал. Почему бы не включить в состав писательской бригады профессионального чтеца? И он предложил читать его новеллы Елене Гилоди. Елена Борисовна, познакомившись с материалом, согласилась. Оставался Тайц, плотный, с рыжеватыми и чуть вьющимися волосами, близорукий и доброжелательный. С ним было совсем легко. Он радостно принял предложение Муромцева. «Хоть что-то полезное делать буду», — сказал он. И хотя обычно писал только для ребят, пообещал подготовить несколько стихотворений специально для выступлений перед взрослой аудиторией.

Итак, формирование литературной бригады благополучно закончилось, а вслед за этим появились и скромные афиши с именами писателей Гиры, Тайца, Муромцева и драматической актрисы Елены Гилоди.

Начались выступления… На вокзале — на агитпункте, в госпиталях, в артиллерийском училище и, наконец, в клубе велозавода. К этому выступлению бригада готовилась особенно тщательно. Было известно, что крупнейшее в Пензе промышленное предприятие — велосипедный завод — выпускает теперь не только безобидные велосипеды. Завод выполнял какие-то чрезвычайно важные военные заказы. Поговаривали, что в цехах его создается новое могучее оружие для Красной Армии. Но какое именно, знали, понятно, лишь несколько человек, а остальные давали полный простор своей фантазии. Зато точно было известно, что женщины и подростки, вставшие к станкам вместо ушедших на фронт, работают замечательно, осваивают сложнейшие «чисто мужские» профессии, перевыполняют производственные нормы, увеличивают свой рабочий день за счет фронтовых вахт.

На велозаводе возникли и первые в городе фронтовые комсомольско-молодежные бригады, принявшие как незыблемый закон правило работать за двоих — за себя и за товарища, ушедшего на фронт.

Зал клуба битком набит. Собралось человек шестьсот, не меньше. Даже в проходах стоят. А ведь позади трудный и долгий день, и еще слабые, неумелые руки, и недостаток питания, и требовательный голос собственной совести: быстрее и лучше! Еще быстрее и еще лучше!

Женщины не в шелках, а в грубых мужских робах. Подростки с суровым взглядом глубоко запавших глаз, с подтянутыми недоеданием и тяжелым трудом лицами…

— Надо как можно лучше… Они же работают на победу… Днем! Ночью! — взволнованно шептал Гира, поднимаясь на сцену.

Как уже было заведено, Дмитрий открывал литературный вечер коротким вступительным словом. Представляя участников, он, естественно, прежде всего назвал Людаса Гиру. Поэт, государственный деятель молодой Советской Литвы, писатель, имеющий международное имя… Ему и первое слово.

Людас Константинович, одернув свой единственный и уже порядком поношенный синий пиджак, быстрыми мелкими шажками прошел на авансцену и, переждав аплодисменты, на своем отличном русском языке, громким, но вздрагивающим от волнения голосом начал:

— Мои товарищи, друзья и братья! Я прочту вам то малое, что успел написать здесь, в Пензе.

И прочел «Ленинград» и «Красные розы», написанные по-русски. Когда из зала стали кричать: «Что-нибудь по-литовски!», «Прочтите на своем языке!» — он быстро смахнул платком слезы, вздернул голову и прочел по-литовски «Порабощенной родине». Сел возле Муромцева, опять полез за платком — в глазах стояли слезы — и негромко сказал:

— Я начал с «Ленинграда», потому что ты — ленинградец. — И, уже обращаясь к залу, объяснил, что сейчас актриса Елена Гилоди прочитает рассказ, написанный Дмитрием Муромцевым. А сам, выхватив из кармана огрызок карандаша и листочек голубой бумаги, стал что-то быстро писать. И пока зал наполнялся звучным, гневным голосом актрисы, пока читал свои стихи Яков Тайц, он все писал, зачеркивал и вновь писал, бормоча что-то под нос. А когда короткий литературный вечер подошел к концу, вновь вышел на авансцену.

— Я только что написал маленькое стихотворение, посвященное вам — велозаводцам, и сейчас, с вашего соизволения, прочту его.

И, заглядывая в листок бумаги, начал.

Зал с веселым оживлением слушал экспромт Гиры — шуточное, немудрящее стихотворение.

Но вот — последняя строфа:

Пусть же для победы

Служат сложенные вами

Здесь…

И после «здесь» поэт сделал долгую, многозначительную паузу.

Зал замер!.. А вдруг этот лукаво улыбающийся дяденька с седеющей растрепанной бородкой выпалит со сцены что-нибудь такое, что и в памяти своей не следует задерживать, рассекречивающее нашу специальную продукцию, о которой и мы-то толком ничего не знаем. Кто его разберет! Поэт…

Но рифма уже предопределяла непроизнесенное слово.

…ве-ло-си-пе-ды! —

во всю мочь гаркнул Людас Константинович, и зал ответил ему облегченным смехом.

На сцену поднялся директор завода Степанов.

— Спасибо за доброе слово, товарищ Гира, — говорил он, пожимая Людасу Константиновичу руку. — Верно вы заметили: служат победе наши… велосипеды. И, ей же ей, неплохо служат!

…Одной из последних «жемчужин», извлеченных из водоворота человеческих судеб и выброшенных на пензенский берег, стал Михаил Школьников — дирижер Тамбовской филармонии.

Он зашел в отдел по делам искусств и осведомился у Муромцева, справедлива ли весть, дошедшая до Тамбова, что в Пензе создается или уже создался оперный театр. Дмитрий отвечал утвердительно и, в свою очередь, спросил посетителя, почему его это интересует.

Школьников довольно долго молчал, хлопая тяжелыми веками и судорожно сдерживая зевоту.

— Видите ли, — молвил он наконец, — я, как бы это сказать… э-э-э… — И опять надолго замолчал. Явно боролся с непреодолимой зевотой.

«Бедняга, наверное, всю ночь не спал», — подумал Муромцев и, помолчав некоторое время, напомнил:

— Я вас слушаю, товарищ Школьников.

— Так вот… э-э-э… я довольно хорошо знаю… э-э-э… оперный репертуар… — Тут он не сдержался и зевнул так, что и у Дмитрия заныли скулы. Несколько мгновений посидел с широко разинутым ртом, славно щелкунчик перед тем, как разгрызть большой грецкий орех, потом, сверкнув золотыми коронками, сомкнул челюсти и умолк.

— Так, — сказал Дмитрий, — Знаете, следовательно, оперный репертуар. — И с нарастающей жалостью к посетителю подумал: предельное утомление. А быть может, заболевает какой-нибудь дьявольщиной.

— Э-э-э… — сказал Школьников.

— Я вас слушаю, — сказал Дмитрий.

— Жена… э-э-э…

— Ваша жена?..

— Она — лирическое сопрано…

— Отлично! — сказал Муромцев, полагая, что неумеренным проявлением восторга, быть может, пособит Школьникову разрешиться от бремени.

— Тоже большой репертуар… — Последовал еще один могучий зевок.

— Вам бы отдохнуть. Наверное, не спали?

— Я… э-э-э… как бы сказать… Совсем теперь не сплю… Никогда…

Вот тебе и раз! И не думал и не гадал, что встречусь с уэллсовским «спящим». Псих какой-то… В больницу придется положить…

— Скверная штука — бессонница. Вам бы, Михаил Юльевич, верональчик попринимать.

— Не помогает, — печально возразил Школьников и после уже привычной паузы сообщил: — Вот я и приехал.

— Хорошо. Конечно, хорошо, что вы приехали, — говорил Муромцев, соображая, как поступить с этим явно больным человеком, и сам с трудом удерживаясь от зевков и междометия «э-э-э». — Отдохнете у нас немного. Отдохнете, ну и всё, надеюсь, наладится…

И тут дверь распахнулась и в кабинет шагнул Вазерский.

— Михаил Юльевич, дорогой мой! Узнал о вашем прибытии и кинулся искать. Вовремя, вовремя приехали! А как супруга — тоже с вами?

Школьников начал очень медленно подниматься со стула:

— Федор… э-э-э… Петрович, — выговорил он и двинулся, чуть приволакивая ногу, навстречу распростертым к нему дланям главного дирижера. Они обнялись.

— Вы уж извините, Дмитрий Иванович, — торопливо говорил Вазерский, хваткой собственника притискивая к своему боку приезжего. — Я у вас Михаила Юльевича похищу, поговорим с ним по душам, а потом все и решим с Константином Васильевичем и с вами.

И выволок Школьникова из кабинета, не дав ему даже напоследок зевнуть. А часа через два уже докладывал Королеву и Муромцеву:

— Обо всем договорились. Согласился работать у нас вторым дирижером. Очень образованный музыкант. Мягкий, душевный. И не только симфонист. Отлично читает оперную партитуру. А супруга у него поистине жаворонок. Фиоритуры — дай бог колоратурному сопрано. Богатейшее приобретение делаем!

— А вот Дмитрий Иванович утверждает, что у вашего Школьникова тут, — Королев выразительно повинтил пальцем у виска, — не совсем…

— Ну как можно! — возмутился Федор Петрович, и лысину его облил румянец. — Образованнейший, деликатнейший человек. Вот уж, можно сказать, и мухи не обидит. Зря вы это, Дмитрий Иванович, придумали.

— Да я не о том совсем, — оправдывался Муромцев. — Речь у него странная, — замедленная, и все время зевает. Я уж подумал, не энцефалит ли у него.

— Зачем же энцефалит! Фриц, черт его мать, нагадил. Оказывается, какой-то воздушный пират сбросил на Тамбов фугасную бомбу. Одну-единственную! А Михаил Юльевич поблизости находился. Человек тончайшей духовной конституции, а тут — извольте радоваться — адский какофонический грохот. Ну и он не смог вынести… Парез, но, к счастью, совсем пустяковый.

— И… «Гарун бежал быстрее лани», — констатировал Королев. — А как же, Федор Петрович, совместить парез с дирижерской палочкой?

— Так не ногой же он дирижировать будет, — разумно возразил Вазерский и с присущим ему оптимизмом заключил: — Оправится у нас. — И как о решенном:. — Прошу в приказ. И Школьникова, и его супругу.

Как это часто случается, первое впечатление о Школьникове было ложным. Михаил Юльевич на поверку оказался храбрейшим человеком и на все последующие разрывы немецких бомб — а их набралось порядочно — реагировал с завидным хладнокровием. Но это уже другой сказ…

В середине сентября и в октябре еще больше составов, минуя Пензу, двигалось на восток. И много, очень много москвичей ехало в битком набитых вагонах.

Обгоняя тяжело нагруженные составы, зловещие слухи, словно на курьерском, прибывали в Пензу и бередили уже изрядно травмированное сознание эвакуированных.

Зашел в отдел заслуженный артист Анатолий Горюнов. Несколько лет назад Дмитрий видел его в роли Селестена в «Интервенции». Веселый, неунывающий острослов. Он и сейчас пытался скрыть терзавшую его тревогу. Даже шутил. Но глаза не смеялись. В них застыло недоумение. Рассказал, что догоняет свой театр, что в Москве спокойно, но на улицах появились надолбы, противотанковые ежи, противопехотные заграждения. Почти каждую ночь объявляются воздушные тревоги.

— Вы слышали, наверное, товарищи, и о нашем огромном несчастье, — говорил Горюнов и поводил, будто от озноба, своими массивными плечами. — Бомба попала в здание театра. Погиб Куза. Он дежурил на крыше.

А спустя несколько дней все словно бы повторилось. Только теперь центром внимания стал не Горюнов, а народный артист республики Зускин.

Он появился в отделе рано утром и, дождавшись прихода «начальства», постучал в дверь кабинета.

— Войдите, — хмуро буркнул Королев. — И кого это в такую рань принесло!

— Здравствуйте, коллеги. Моя фамилия Зускин. И у меня к вам громаднейшая просьба.

Подозревая, что Зускин слышал его воркотню, Константин Васильевич с несвойственной ему суетливостью встал навстречу, усадил знаменитость на стул и заверил, что всё будет сделано, если только это не выше сил отдела по делам искусств.

— Билет железнодорожный не могу достать, — растерянно сказал Зускин. — Обещали мне, а на поверку — пустой номер. Я, товарищи, в вашу Пензу за дочкой заехал. Тут она у родственников гостила…

— А дочка-то у вас большая? — спросил Королев.

Лицо Зускина посветлело и стало еще более добрым. Он кивнул на окно:

— Да вот бегает… Что ей-то, стрекозе, до наших тревог!

Девочка лет семи-восьми, в красненьком платьице и с пышным бантом, старательно прыгала на одной ножке, преодолевая воображаемые классы.

— Да, играет, — тихо сказал Королев. — А по поводу вашей просьбы… Это по твоему, Дмитрий Иванович, ведомству. Достанешь броню?

— Сейчас позвоню полковнику Синицыну. А нет, так в обкоме.

Зускин вскочил и мягкими, теплыми ладонями сжал руку Дмитрия.

— По гроб жизни должником вашим буду, товарищ…

— Муромцев… А ведь мы по Москве знакомы. Помните, в редакции «Интернациональной»… И вы, и Михоэлс тогда были.

— Да, да… Припоминаю… Ну как же, как же! С вами, кажется, и Бехер был… — И как собрату по несчастью: — Когда же вас из Москвы эвакуировали?

— Я не эвакуирован. Но это длинная история, — сказал Дмитрий и потянулся к телефону. — Сейчас попытаемся… Пожалуйста, соедините с полковником Синицыным… Это из отдела по делам искусств… Да, Муромцев… — И поговорив по телефону: — Вот и всё. Броня будет, завтра уедете. Я сейчас за ней сбегаю…

— Ну, милый вы мой, зачем же, скажите только куда, и я сам…

— Мне это проще и быстрее. Вы покамест пообедайте в нашей столовке…

Исчез и Зускин с пензенского горизонта.

Волна за волной накатывались на Пензу тревожные слухи. И каждая новая волна была выше предыдущей. Кровопролитное сражение под Москвой не утихало, и чаша весов медленно, очень медленно склонялась в сторону наступающих гитлеровских армий.

Как-то Королев угрюмо пошутил:

— Две яркие звезды промелькнули на нашем небосводе… Ну, у них свои орбиты! А вот не станут ли исчезать теперь и наши скромные звездочки… Как твое мнение, Дмитрий Иванович?

Глава восьмая

АСТРОНОМ ВЕРЕН ЗВЕЗДАМ

Около шести вечера Гира зашел в отдел.

Дмитрий сидел в кабинете Королева и раздраженно правил свою «Партизанку», написанную для оборонного театра миниатюр. Уже напечатанная на машинке, она воспринималась как текст, сочиненный не самим Дмитрием, а каким-то другим человеком. Перепечатанный текст помогал Дмитрию превращаться в редактора собственных мыслей и оценивать написанное как бы со стороны, взглядом постороннего, и, следовательно, довольно объективно. «Вот так фразочка!..», «И что за осел мог такое написать?» Иногда, правда очень редко, некоторые эпизоды вызывали радостное удовлетворение, даже изумление: «А ведь неплохо получилось. Ей-богу, здорово!» Но уже следующие строчки выворачивались стертыми штампами, являя собой вопиющее несоответствие между задуманным и его воплощением. И Дмитрий яростно тыкал в чернильницу перо и жирно зачеркивал стыдные строчки. «Бездарность! И чего суешься?» — шептал он, скручивая очередную сигаретку из немыслимого самосада и стреляя короткими выдыхами в потолок, под которым пошевеливалась уже довольно плотная, синеватая мантия табачного дыма.

Гира закашлялся, вытащил большой белый платок и вытер выступившие слезы.

— Однако ты накурил! Дышать невозможно, невозможно… Может, все-таки открыть окно?

— А? Какое окно? Здравствуй, Людас. К чертям всё это! — Дмитрий резко отодвинул от себя рукопись и загасил в пепельнице недокуренную самокрутку. — Садись. Я сейчас открою окно. Ты прав. Я, кажется, переусердствовал.

Распахнулось окно, и подпотолочное чудище, выбросив щупальца, неторопливо поползло наружу.

— Ты пойдешь со мной на Гоголевскую? — спросил Гира.

— Постой! — Дмитрий потер ладонью глаза и лоб, изгоняя «Партизанку». — А что произойдет на Гоголевской улице?

— Ты чем-то расстроен, Митя? Ну скажи, скажи мне, что у тебя случилось? Ты забыл, что сегодня мы будем читать свои новые стихи. Товарищ Антанас, и товарищ Корсакас, и я… В семь часов.

— Да нет, собственно, все в порядке… Я тут написал одну штуку для Бегака, ну и стал перечитывать…

— И недоволен?

— Просто ужасно. Годится только на растопку.

Гира неожиданно засмеялся. Закинув голову назад и немного набок и целясь в Дмитрия двойным острием своей бородки, заклохтал, выкрикивая в промежутках:

— Всегда так… всегда… всегда…

Очень заразительно хохочет Людас Константинович. Всё лицо у него смеется: рот, щеки, бородка, брови и, главное, глаза, светло-голубые сияющие глаза… И Дмитрий не выдержал, тоже засмеялся, хотя было ему совсем не до смеха.

— Вот и хорошо, вот и хорошо! Можешь смеяться — значит, все поправится. — И вновь вытирая слезы: — А что ты, Дмитрий, написал?

Муромцев покосился на рукопись.

— Пробовал драму. В одном действии. Старуху партизанку делал с расчетом на Уварову. Но, кажется, ничего не получилось!

— Дай-ка я прочту, — попросил Гира. — У нас еще есть время.

— Говорю тебе, не получилось!

— А я всё-таки прочту. И если не удалось, скажу тебе прямо. Мы же и товарищи по профессии, и друзья. Должны, должны помогать друг другу. Я видел твоих «Завоевателей», и мне очень понравилось, и Брониславе Игнатьевне тоже понравилось.

— Ну прочти, — нерешительно сказал Муромцев и протянул рукопись Гире.

Пока Людас Константинович читал, а делал он это на удивление быстро, далеко отставляя от себя страницы и роняя их на колени, Дмитрий стоял перед открытым окном, не поворачиваясь, чтобы не подглядывать за выражением лица своего друга.

Площадь перед театром наливалась красным, как спелеющее яблоко. Приближался вечер, и, хотя воздух был по-летнему тепел и прозрачен, осень тихо шелестела желтыми листьями, сорванными с деревьев сквера. Или то шелестели страницы под нетерпеливыми пальцами Гиры?

Да, вот и осень уже, а война всё набирает силу. Что-то реже приходят письма от Залесских, что-то в них недоговаривается, успокаивают нас, утешают… А Тася, прочитав и перечитав ленинградское письмо, тревожится еще больше и спрашивает меня взглядом: что же будет с отцом и мамой и чем можно им помочь? Чем, когда из Ленинграда, если верить слухам, уже нет выезда! Значит, он окружен?! Он — в блокаде? Чепуха! Кто-то заинтересован в распространении панических слухов. Ни Москвы, ни Ленинграда им не взять!

Голос Гиры вырвал Дмитрия из круга тревожных дум:

— Вот и прочитал. Пьеса — ничего себе. Поверь моему чутью. И будут смотреть… Будут… Скажи, ты долго ее писал?

— Одну ночь. Вчера. А сегодня Зоя мне ее перепечатала. Почему ты спросил?

— На ней печать спешки. Мы все торопимся. Я тоже пишу стихи прямо по-русски. Быстрее, как можно быстрее. Стреляем из пулемета: та-та-та… та-та-та… Но это пройдет. Уже проходит. Чувствую, чувствую по себе. Я только временно на службе у войны. — Поворошил бородку и спросил: — Ты слышал об Улугбеке?

— Какой-то знаменитый астроном средневековья… И кажется, потомок Тимура, — стал вспоминать Дмитрий. — Но почему, Людас, ты вдруг заговорил об Улугбеке?

— Внук «железного хромца». Правитель Самарканда. Знаешь, что он сказал когда-то? «Религии рассеиваются, как туман. Царства рушатся. Но труд ученых остается на вечные времена». Именно так сказал великий звездочет, и за это ему отрубили голову. За его верность звездам…

— Прости, Людас, но я всё еще не уловил твою мысль. Астроном верен звездам. Хорошо! Ну, а дальше?

Гира захлопал в ладоши:

— Астроном верен звездам. Именно так, именно так!.. Верен звездам и ныне и присно и во веки веков. А поэт, ты понимаешь, Дмитрий, верен рифмам и ассонансам. Костас Корсакас, наш строгий аналитик… Ну, да ты уж его хорошо знаешь… Так вот, наш товарищ Костас, посаженный Сметоной в Шауляйскую тюрьму, совсем тогда еще юный, писал стихи. И подписывал их «Гельвайнис». Да, да… Теперь ты понимаешь наконец мою мысль? — И, сорвавшись со стула, на котором вертелся и так и сяк, стал быстро, мелкими шажками, прохаживаться по комнате. — Так как же поступил Улугбек? Он отказался от дальнейшей борьбы со своим нелюбимым сыном Лятифом, приехал в Самарканд и попросил одного — разрешения продолжать наблюдения за звездным небом. Суд шейхов, еще недавно целовавших пыль, по которой ступала нога повелителя, отказал ему и в этой милости… Я думаю, что Улугбек и сам не верил, что враги сохранят ему жизнь. Но звезды были ему важнее собственной жизни.

И хотя Дмитрий вдруг представил себе Гиру в белой чалме и пестром длинном халате и ему стало смешно, он задумался над словами поэта. Ведь в них звучал настойчивый призыв не забывать о главном, о деле всей жизни, и ни в коем случае не отступать под напором войны, не отдавать ей своего будущего. А так как призыв этот исходил от человека, получившего нежданный и очень тяжкий удар войны, Дмитрий понял: люди начинают выходить из шокового состояния и уже способны заглядывать вперед, через войну.

А Гира продолжал несколько сумбурно, в присущей ему ассоциативной манере, развивать свою мысль.

— Когда мы с товарищем Антанасом прибежали, да, именно прибежали в Москву, а тевтоны дышали нам прямо в затылок, я, представь себе, забыл, что пописывал стихи. Мы все работали в литовской редакции радиокомитета. Переводы, переводы… Сводки Совинформбюро, статьи из «Правды» и «Красной звезды». Думал: сейчас не до поэзии. Да, да, она казалась мне далеким зеленым берегом. Доберусь ли я до него когда-нибудь?

— Но ты же написал в Москве «Мы вернемся», — перебил Дмитрий.

Гира махнул рукой:

— Не в счет, не в счет… Попросили. Годовщина вступления Литвы в Союз Советских Республик… Я его сделал. Но вот — Пенза. Ну, ты же знаешь, первые дни мы были словно потерянные. Венцлова ходил в библиотеку, читал. А я и этого не мог. Даже прекрасная бумага, которой ты снабдил меня, не помогала. Стихи не получались… Опускались руки… И разговоры только об одном: о войне и потерянной родине. Мы с товарищем Антанасом мечтали: пойдем на фронт и отомстим. Но когда это будет и будет ли вообще? А ты уже писал «Контрудар» и рассказывал мне о своей работе. И признаюсь, я тебе тогда сильно позавидовал… Да, да, позавидовал, Дмитрий. Но однажды проснулся — это уже не в гостинице, а в домике на Стахановской, — и меня точно варом обожгла мысль: выходит, что фашисты пленили не только мою родину, но и мою поэзию! О, в какую ярость привела меня эта мысль! Я вскочил с постели и стал бегать по комнате, потрясая кулаками. «Что с тобой, Людас?» — спросила меня Бронислава Игнатьевна. И я закричал: «Лютый враг не сможет торжествовать свою победу над литовской поэзией… Ее го́лоса не заглушить реву войны!» И я вновь почувствовал себя поэтом и, если ты помнишь, согласился принимать участие в литературных выступлениях, которые ты организовал. И конечно, первые стихи «пензенского периода», написанные мною, понес на суд Венцловы и Корсакаса. Пошел к ним на Гоголевскую, читал свои новые вещицы… Ты их тоже знаешь: «Березка», «Дуют ветры от Урала», «Фашисты в литовской деревне»… Я заслужил одобрение своих товарищей. Ну, а потом и они преподнесли мне приятный сюрприз. Первым был товарищ Антанас. В ответ на прочитанные мной стихотворения он вышел в другую комнату и принес несколько маленьких листочков. Немного смущенно предложил послушать. Я посторонился. Стихи! И какие меткие, какие задушевные… Особенно понравился мне его сонет «К Неману». Я стал аплодировать и воскликнул: «Товарищ Антанас, поздравляю. Пензенские дни вновь зажгли в тебе огонь поэта-лирика. Литовская поэзия жила, живет и будет жить!» А потом и Корсакас. Это уже было совершенно неожиданно… Я и Венцлова по очереди читали то новое, что написали. И вдруг Костас с таинственной улыбкой говорит: «А теперь, товарищ Гира, послушайте нового поэта». — «Какого же поэта?» — спрашиваю удивленно. Ведь в комнате нас только трое. Два поэта и один критик. «А Костаса Корсакаса», — говорит Корсакас и читает одно, другое, третье. Слушаю, затаив дыхание. Сочно, образно, хорошо! Вот так молодец наш строгий, нелицеприятный критик! И теперь нас уже трое. И это тоже небольшая победа над фашистами и большая — над собой.

— Как удивительна жизнь, — задумчиво сказал Дмитрий. — Выходит, что здесь, в такой далекой от родных краев Пензе, зарождается новейшая литовская поэзия. И создатели ее не ксендзы, а вы — мужественные антифашистские бойцы.

— Зачем ты обижаешь Донелайтиса и Майрониса? Во-первых, Донелайтис был пастором, а не ксендзом. И они — великие поэты… Но всему свое время.

— Это просто к слову… Благодаря тебе я полюбил «Времена года» и стал терпимее относиться к этим — как их? — пасторам. Но почему вас все-таки трое, а не четверо?

— Не говори, не говори… — Розовощекое лицо Гиры сморщилось и сразу постарело.-Саломея… Она такой замечательный поэт! Но она, бедняжечка, никак не может прийти в себя. Совсем одинокая, с больным сынком. И живет она так далеко от нас. На самой горе. Но сегодня и она обещала быть на Гоголевской. Знаешь, теперь нам, пожалуй, пора.

И вот дом на Гоголевской улице. Это резиденция постоянного представителя Литовской ССР по Пензенской области. Крошечный островок Литвы. Дмитрий не раз заходил в этот двухэтажный, ничем не примечательный домик, но никогда еще не было в нем столь многолюдно и шумно, как сегодня. Из Москвы приехали Антанас Снечкус, Юстас Палецкис. Собрались и все, живущие в Пензе: Гедвилас, Прейкшас, Шумаускас, худощавая, энергичная женщина в высоких сапогах — Мешкаускене… Ну и, конечно, жены, матери, сестры…

— Драугас Муромцев — наш новый друг. Хороший, хороший… Война и его закинула в Пензу… Митя, вот секретарь нашей партии товарищ Снечкус…

— А мы уже знакомы, — сказал Снечкус, пожимая Дмитрию руку. — Помните, в гостинице… Вы интересовались судьбой Цвирки.

Коренастый и крепкий, он производил впечатление человека, очень твердо стоящего на земле. Неторопливые жесты, ровно звучащий голос, внимательный, изучающий взгляд. В его лице было что-то монгольское: то ли маленькие темные усики, опускающиеся к уголкам губ, то ли хитроватый прищур чуть удлиненных карих глаз. Опытный подпольщик. В свои тридцать восемь лет — а ведь это совсем немного! — стал руководителем коммунистов Литвы вслед за такими людьми, как Винцас Мицкевичус и Каролис Пожела. А вот того, что стоит рядом с ним, — голубоглазого человека с рыжеватыми волосами — Дмитрий видел в первый раз. Человек этот негромко назвал свою фамилию, ничего не сказавшую Муромцеву.

— Садись, Митя, садись… Вот сюда, рядом с Брониславой Игнатьевной… Ты, мамочка, помоги Дмитрию Ивановичу, переводи ему, переводи, — суетился Гира.

— Я, конечно, постараюсь, если только ты, Людас, не будешь читать стихи так же быстро, как говоришь сейчас, — рассудительно, низким своим голосом сказала Бронислава Игнатьевна и показала Дмитрию на стул рядом с собой.

Пришли неразлучные Венцлова и Корсакас. Навстречу им поднялся высоченный Юстас Палецкис, известный литератор и общественный деятель, председатель президиума Верховного Совета Литовской республики. Он вытянул длинные руки, вцепился в плечи Венцловы и дружески потряс.

Огромный Прейкшас сидел рядом со своей маленькой, похожей на японскую гейшу, хорошенькой женой.

Звучала мягкая и певучая литовская речь, не похожая ни на один иностранный язык, когда-либо слышанный Муромцевым. В ней часто повторялся звук «эл», и произносился он как-то особенно округло. Людас говорил, что литовский язык имеет нечто общее с древним санскритом. Отдельные слова Муромцев уже понимал, и ему казалось, что Палецкис обсуждает сейчас с Венцловой и Корсакасом какие-то литературные дела…

— О чем они говорят? — спросил Дмитрий у Брониславы Игнатьевны.

— Ну, я не смогу перевести вам всё дословно… А смысл вот какой: товарищ Палецкис спросил — правда ли, что они, то есть Венцлова и Корсакас, здесь, в Пензе, вернулись к поэзии? И они это подтвердили, а товарищ Палецкис обрадовался и сказал, что, быть может, именно здесь, так далеко от родины, откроется новая страница литовской поэзии… И еще сказал, что война никогда не может победить поэзию. У войны — короткая жизнь. Что-то в этом роде.

Бронислава Игнатьевна очень хорошо говорит по-русски.

— Астроном всегда верен звездам, — задумчиво сказал Дмитрий.

— Тут нет ни одного астронома, — возразила Гирене. — Государственные деятели и поэты.

— Они тоже астрономы, в верности своей. Я лишь повторяю слова Людаса Константиновича.

— А я и не знала, что Людас интересуется астрономией, — несколько раздраженно сказала Бронислава Игнатьевна и поискала глазами мужа.

Он стоял возле маленького столика и что-то горячо доказывал рыжеватому лобастому человеку, которого Дмитрий видел впервые.

— С кем разговаривает Людас Константинович? Он назвал мне свое имя, но я не расслышал.

— Это же товарищ Адомас Мескупас, — почти торжественно возвестила Бронислава Игнатьевна.

— Но кто же он?

— Второй секретарь партии. Знаменитый конспиратор. Можно даже сказать, что он человек-легенда. Работал в коммунистическом подполье Германии, попал в лапы гестапо. Его пытали, требовали, чтобы он назвал адрес конспиративной квартиры. Ничего не добившись, отправили его, едва живого, этапом в Литву. Но Мескупасу удалось перехитрить жвальгибу[49], и он целых три года жил нелегально в Каунасе и вел большую работу в партии. Он вам ничего не расскажет про себя. Очень скромный человек товарищ Адомас!

«Да, — подумал Дмитрий, — ничего не скажешь, собрались здесь закаленные антифашисты, бойцы самых ранних битв с гитлеровцами. Вот, оказывается, Мескупас встречался с ними грудь с грудью еще в Германии, Прейкшас сражался с фашистами на фронтах Испании, а все вместе они долго и самоотверженно подрывали фашистский режим в собственной стране. И вот собрались в Пензе, чтобы послушать своих поэтов. Поэзия сильнее войны!»

Последней пришла Саломея. В голубой косынке и пушистом пальтеце в клетку. Чуть склоняя голову в ответ на приветствия, она высмотрела свободный стул, как раз рядом с Дмитрием.

— Лабас, Дмитрий. Можно сесть?

— Садитесь, садитесь, Саломея. А где же ваш сынок?

— В другой комнате. С детьми.

— Вы что-нибудь прочтете сегодня?

Она упрямо склонила голову и искоса и, как почудилось Дмитрию, неприязненно взглянула на него:

— Зачем спрашивать одно и то же! Я способна только плакать.

Дмитрию стало неловко. Наверное, своим вопросом он причинил ей боль.

Тактично вмешалась Бронислава Игнатьевна, спросила что-то по-литовски. Нерис отвечала односложно, каким-то стертым голосом, так и не поднимая головы.

К маленькому столику подошел Палецкис и открыл литературный вечер. И первым пригласил к столу старейшего из присутствующих здесь поэтов — Людаса Гиру. Он, кажется, и вообще-то был самым старым среди собравшихся на вечер. Пятьдесят семь лет. Седеющая бородка. «Наш аксакал», — шутливо говорит о нем Венцлова…

Быстрыми, мелкими шажками подходит Гира к столу. Заметно взволнован. Подергивает головой, словно пытаясь ослабить тугой воротничок рубашки. Нашел глазами Брониславу Игнатьевну, как-то жалобно ей улыбнулся. Потом что-то сказал.

— Хочет прочесть «Дуют ветры от Урала», — перевела Гирене.

И вот Людас Константинович, откинув назад и чуть вбок голову, начал:

Дуют ветры от Урала,

И снега метут.

Время мщения настало,

Мстители идут!

Преобразился старый поэт. Дмитрию кажется, что с каждым прочтенным четверостишием он прибавляет в росте, раздается в плечах. Гудит и ревет уральский ветер, ворвавшийся в комнату. Он приносит в тугих своих струях грозный лязг оружия и ритмичный, тяжкий топот множества солдатских сапог.

Для того отлиты пули

И остры мечи,

Чтоб над немцами сверкнули

Заревом в ночи.

Гремит голос поэта, сливается с шумами уральского ветра и несется над необозримыми просторами сражающейся страны… Может быть, услышат его и в Литве?

Воли ждут нетерпеливо

На Литве моей!

Дмитрий поглядывает на собравшихся. Всех захватил стремительный и грозный ритм: «Дуют ветры от Урала… Мстители идут!» Покачивают в такт головами. Твердеют лица. Непроизвольно сжимаются кулаки. Это стихотворение, как боевая песня, зовет к битве и победе.

— Здорово получилось, — шепчет Дмитрий на ухо раскрасневшейся, торжествующей Брониславе Игнатьевне. — Ритм порывов ветра. Всем понравилось.

Гира читает еще два стихотворения: «Фашисты в литовской деревне» и «Дорога партизан». Дмитрий их уже слышал: Гира читал их ему и тут же переводил на русский язык. Своей напевностью и образной ясностью они похожи на древние песни — дайны. И в то же время — какая страстность! Какая точная прицельность! Обращаясь к партизанам, он давал им совершенно практические советы, словно был не поэтом, а опытным партизанским командиром. Молодец старик! Но какой же Людас старик? Годы не в счет! Седая борода не в счет! Поэтический темперамент — вот подлинный критерий его возраста. Дмитрию вспоминаются слова Венцловы: «У нас в Каунасе, в кафе Конрада, где частенько собирались литераторы, пользовалась успехом шутка по поводу товарища Гиры: «У молодого Гиры — старый сын». И я вам скажу, что это вполне справедливая оценка поэтического темперамента их обоих. Дело в том, что сын Людаса Константиновича, который так и не смог вырваться из оккупированной Литвы, — Витаутас — тоже поэт. Витаутас Сириос Гира! Вот такое дело».

Теперь к столику в центре комнаты подходит Антанас Венцлова. У него совсем иная манера читать стихи. Вот он, крупный, широкоплечий, в неизменном сером костюме, несколько секунд стоит недвижимый и молчаливый. Роняет какую-то короткую фразу.

— Будет читать свои сонеты, — переводит Бронислава Игнатьевна.

Начал! Взгляд его, скользнув над головами собравшихся, устремляется куда-то далеко-далеко. Лицо, с крупными резкими чертами, мягчает и светлеет. На губах бродит легкая, мальчишеская улыбка.

Веретено стучит и суетится.

Тонка кудель, растет охапка льна.

Уж скоро полночь: матушке не спится.

Как много за ночь напрядет она!

О чем же это он? Веретено. Охапка льна. Долгая ночь в избе, едва освещенной керосиновой лампой… А война?, А фашисты? А разрывы фугасных бомб?

Над полями дрожат завитки паутины.

Разгорелся костер, и, картофель копая,

Нагибаются матери, дети, мужчины…

И шуршит и бормочет ботва золотая.

Нет никакой войны. Есть деревня Тремпиняй в южной Литве. Есть леса и перелески, звон речных струй, узорчатая тень старого клена. И есть маленький крестьянский мальчик, светлыми, широко раскрытыми глазами вбирающий в себя все чудеса, все прелести познаваемого мира. Есть родина. Есть Литва. И вот Венцлова протянул к ней руки и бережно, на раскрытых ладонях перенес через огромные пространства России, через огненный рубеж войны, перенес сюда, в эту комнату, и вернул ее, зримую, близкую, любимую, всем своим товарищам. Пусть ненадолго, но вернул! Сейчас все собравшиеся в комнате мысленно перенеслись в Литву. Лиетува… Край теплых дождей, холмов и тихих, мечтательных рек.

Дмитрий никогда не был в Литве. Но за месяцы общения и дружбы с литовскими писателями, слушая их рассказы о древней готике Вильнюса и о светлых песчаных берегах Паланги, о руинах Тракая, отраженных в голубых зеркалах озер, и падающих листьях со старых лип на знаменитой Лайсвес-аллее в Каунасе, о странных космических полотнах Чюрлениса, затаивших в себе неразгаданную тайну гения, и о тихих деревушках и хуторках, где проходило их нелегкое детство, он, как ему казалось, понял и полюбил Литву. И, вслушиваясь в негромкий голос поэта:

Пепелище деревни темнеет пустынно, уныло.

Где когда-то под окнами жарко пионы цвели,

Там скрипят обгорелые ветви, теснятся могилы

Да на бревна навалены мокрые комья земли…

Дмитрий остро переживал тоску по утраченному за каждого пришедшего на вечер, да еще за себя самого, ведь Ленинград в блокаде, и кто знает, как там сейчас и на Мойке, и на Кировском проспекте…

Саломея подняла голову. Лицо ее было залито слезами.

— Как мягко, как лирично, — шепнула она. — Я видела сейчас наш маленький домик. Даже входила в него.

— Но не надо плакать, Саломея, — почему-то по-русски, низким, хрипловатым голосом сказала Бронислава Игнатьевна. Слезы стояли и в ее ярко-карих глазах. — Мы же вернемся!

Теперь голос Венцловы зазвучал громко и призывно. Он читал стихотворение «Край Немана будет свободным»:

Солнце вспыхнет над отчизной

И развеет пожарищ дым!

Покараем тяжко недругов,

Родину освободим!

И в созвездии народов,

Точно яркая звезда,

Опоясанная реками,

Ты засветишься, Литва!

Поэт вытер платком побледневшее, покрытое росинками пота лицо и уступил место у столика Костасу Корсакасу.

Костас худощав, строен, энергичен. Стремительный, четкий жест протянутой вперед руки, тренированный, звучный тенор. Воинственно поблескивают стекла очков.

О родина моя! Закон судьбы твоей —

Стоять на том пути, где бури, грозы, кручи…

И в соках вечных битв вся мощь твоих корней,

И в бурях твой народ мужал, как дуб могучий.

Стучат отодвигаемые стулья и табуретки. Все поднимаются и окружают трех поэтов. Обнимают, хлопают по плечам, жмут руки. Высокие, широкоплечие люди с крупными чертами, твердыми скулами и волевыми подбородками. Сильные люди… Бойцы! На память Дмитрию приходит почему-то Лонгин Подбипента и богатырский меч в его руке. И Каролис Пожела с поднятой головой, вместе с молодыми своими товарищами идущий на расстрел. И легендарный ксендз-революционер Людас Адомаускас, чуть не полжизни своей проведший в тюрьмах. Настоящие люди! Немногословные, даже чуть флегматичные, но с могучими прямыми характерами. Непокоренные! Вот, пожалуй, самое точное определение всех, собравшихся сегодня на Гоголевской.

Подскочил разгоряченный, стремительный Людас:

— Ну как, Дмитрий? Ты доволен? Как тебе всё показалось? Броня, ты ему переводила?

— Как могла. Ты очень частил.

— Огромное впечатление, Людас, — сказал Муромцев. — Какие молодцы! Ты прав — астроном верен звездам.

Гира подергал себя за бороду.

— Ты обратил внимание на Корсакаса? Отличнейшие стихи. Кто бы мог подумать, что ему, чтобы вернуться к поэзии, понадобится аккомпанемент орудийных залпов! Кажется, все очень довольны вечером… Очень довольны. А почему ты не пригласил Анастасию Алексеевну?

— У Таси вечерние репетиции. Они задумали поставить «Демона». Ей очень трудно. Некому танцевать лезгинку.

— А почему бы им не поставить «Кармен»? Я люблю эту оперу, — низким и звучным голосом Кармен сказала Бронислава Игнатьевна.

— Ты, мамочка, сама была бы весьма недурной Кармен, если бы, конечно, умела петь…

— Перестань говорить глупости, Людас. Я рассержусь.

Но Людаса уже и след простыл. В другом конце комнаты он что-то рассказывает Мешкаускене. А Бронислава Игнатьевна, сказав: «Ну, вы уже самоопределились», оставила Муромцева и подошла к группе женщин, в центре которой — старая, но все еще могучая мать Гедвиласа.

Дмитрий собрался было уйти «по-английски», как вдруг рядом прозвучал тихий голос Саломеи:

— Вы знакомы с Межелайтисом, Дмитрий?

— Межелайтис? А кто он?

— Юноша, который носит в груди своей искру гётевского гения. Ему всего только двадцать третий год. И он учился у меня в каунасской гимназии, где я одно время была учительницей. Хотите, я вас с ним познакомлю?

— Конечно. Я буду рад.

— Эдуа́рдас! — негромко позвала Саломея.

К ним тотчас же подошел молодой человек. Он был высок и очень худ. Чрезвычайно резкий профиль. Пристальный взгляд задумчивых серых глаз. Дмитрий отметил нежно-восхищенный взор, брошенный Межелайтисом на Саломею.

— Как вам понравился вечер нашей поэзии? — вежливо спросил Межелайтис.

— По-моему, отличный вечер… А почему вы не выступали?

Молодой человек пожал угловатыми плечами:

— С чем? Сейчас я не пишу стихов. Да кроме того, я еще не заслужил права выступать вместе с Гирой и Венцловой. Это действительно большие поэты.

— Не скромничай, Эдуардас, — вмешалась Саломея. — Я знаю несколько очень недурных стихотворений, написанных тобой.

— Но моя учительница тоже не выступала сегодня!

Лицо Саломеи затуманилось.

— Ты же знаешь, я… я не могу… — И, сказав какую-то фразу по-литовски, она отошла в сторону, оставляя Дмитрия наедине с молодым человеком.

— Я вижу вас здесь впервые. Вы только что приехали? — спросил Дмитрий.

— Уже порядочно. Но я не живу в Пензе. Есть стекольный завод в Николо-Пестровском районе. Не очень далеко, но я не могу часто приезжать. Работаю там в конторе. Счетоводом.

— Вы разве финансовый работник?

— О, нет. Недоучившийся студент. А в Советской Литве нежданно-негаданно стал редактором «Комъяунимо тиеса». Ну, это наша «Комсомольская правда».

— Так вы комсомолец! — обрадовался Дмитрий.

— Ну конечно. Даже член нашего ЦК.

— Я тоже был на комсомольской работе. Одно время работал в Исполкоме КИМа. Тогда секретарем Исполкома был Рафик Хитаров.

— Ну, для меня это уже древняя история. Я вступил в комсомол совсем недавно, только в тридцать шестом году.

— Ого! Значит, пришлось поработать в подполье? Тогда считайте, что ваш стаж увеличен по крайней мере в три раза. Сидели в тюрьме?

Межелайтис рассмеялся. Лицо его стало веселым и открытым, будто раздернулась занавеска и на свет божий выглянула присущая ему доброта, мечтательность и озорство городского паренька.

— Мне невероятно повезло. Только удар прикладом по черепу во время демонстрации… Таков мой личный счет к сметоновской жвальгибе… Сущие пустяки. Наша подпольная комсомольская организация в третьей гимназии Каунаса оказалась, как бы это сказать… довольно неуловимой. Может быть, вы слышали об Александрасе Гудайтисе-Гузявичюсе? Известный прозаик. Большевик-подпольщик. Это он преподал нам азбуку марксизма-ленинизма…

— А Саломея — азбуку поэзии?

— Ну, не совсем так. Саломея — это сама поэзия. Возникает в такой привычной и очень прозаической обстановке: парты, изрезанные перочинными ножами и в несмывающихся чернильных кляксах. Вот столик учителя, на котором, как на аналое Евангелие, раскрыт классный журнал… И вдруг у окна — она. — Тут Межелайтис перешел на шепот. — Наша учительница литературы — барышня Бачинскайте. Добрая, простая, ласковая. Но вот же чудо — наша учительница еще и поэтесса. Да еще какая! Ее стихи заставляют наши сердца то петь, то сжиматься от горя. Я протираю глаза. Не сон ли это? Возле окна в нашем классе невысокая фигурка молодой женщины. Мы шалим, перебрасываемся записками… Но она ничего не замечает. Блуждает в лабиринтах своего мира. И медленно, медленно возвращается оттуда. И вот уже ходит между партами и приглушенным голосом рассказывает нам про несчастную любовь поэта Венажиндиса. Нет, она не учила нас поэзии. Но сама была ею, и потому поэзия проникала в поры даже таких толстокожих оболтусов, какими мы тогда были. А собственно поэтическим наставником моим был Казис Бинкис. Поэт с натурой широкой, словно бескрайнее поле, и понимающий, что поэзия не заключена в одной только башне Гедиминаса. Он помог мне понять и полюбить не только своих литовских, но и Верлена, Рильке, Тувима, наконец, Есенина, Блока и Маяковского… Жаль, что вы не знаете Бинкиса. Настоящий ураган! Когда я впервые пришел к нему со своими стишками и робко топтался возле калитки, он, смеясь, сказал мне: «Поэт должен обладать львиной решимостью! А то его любой котенок походя загрызет…» Мне исполнилось тогда пятнадцать, и я не ощущал в своей груди сердца льва!

Они поговорили о поэзии и еще о комсомоле и как-то не заметили, что колея их беседы вдруг круто съехала в огненные глубины… Война, война! Это она посадила молодого поэта и комсомольского вожака за гроссбухи на далеком стекольном заводе, а вот его — Дмитрия Муромцева — заставила заниматься театральным искусством.

— Нет, нет… — предупреждающе поднял руку Межелайтис. — Я не в претензии. Делаю здесь что могу. Ведь это меньше чем полустанок. Я чувствую себя в пути. И верю, что не сегодня, так завтра мне скажут: «Иди!» — и я тогда надену на себя красноармейскую шинель.

— А я не могу… нога! — с едва сдерживаемой яростью сказал Дмитрий.

— А я вот здоров как бык, но, видите, занимаюсь совсем тихой работой.

— Но никто не отнял у вас права писать стихи! Или вы склоняетесь к точке зрения Саломеи Нерис? Кстати, куда же она исчезла? Неужели ушла? И одна. Ведь она живет неблизко — на самой горе.

Так и есть. Саломея забрала своего Баландукаса и ушла. И так, что никто не заметил. Поздно хватились! «А ведь надо было бы проводить ее», — сокрушенно корил себя Дмитрий. И разговор с Межелайтисом оборвался как-то внезапно. Они наспех распрощались, и, пожимая Дмитрию руку, Межелайтис только сказал:

— Быть может, еще встретимся. А Саломея… Вы недостаточно ее знаете. Она реально существует только в мире поэзии. Она находит ее и в траве, и в опадающих листьях, и в запахе ржаного хлеба, в крике новорожденного. Скоро, скоро ее голос зазвучит вновь, и ничто не в силах будет заглушить его. Но теперь я должен спешить на вокзал. Прощайте, Дмитрий Иванович!

Было что-то около одиннадцати. Небо, полное звезд, вздымалось над чернотой затемненного города. Ни одного огонька, ни просвета, ни светлой щелочки в этих ущельях тьмы. И звезды казались особенно яркими. Дмитрий находил дорогу по звездам. Так, по крайней мере, он уверял сам себя, когда, чертыхаясь, проваливался в какие-то ямы или зацеплялся носком сапога за невесть откуда взявшуюся корягу. И всё же он действительно держал сегодня свой путь по звездам. Большой путь в будущее. Опорой ему служила твердь неизменности этих крошечных зеленоватых точек. А если прищурить глаза и посмотреть на звезды, то от них к земле протянутся тончайшие лучики-паутинки. Сеть вечности. Уцепиться за эти зеленоватые, как весенняя трава, нити — и никакие земные ураганы не будут над тобой властны… Дмитрий усмехнулся… Он всё еще под впечатлением случайного семантического сочетания: ас-тро-ном ве-рен звез-дам. И оно вдруг изменило для него картину мира. Она сейчас совсем иная, нежели сегодня утром. Настоящее — только микрочастица, едва различимая деталь ее…

Он шел по темным, пустынным улицам рано заснувшего города, и лишь шарканье собственных шагов нарушало плотную, застоявшуюся тишину. Лишь однажды сипло гавкнула собака за черным, как сама ночь, забором, лишь однажды отрывисто гукнул маневренный паровоз. Вслушиваясь в тишину, Дмитрий улавливал иногда шелест опадающих листьев. И вдруг в душе его зазвучала музыка. Робкая, будто в нем самом родившаяся. Он подумал о Дмитрии Шостаковиче и о его Седьмой симфонии, написанной в осажденном Ленинграде. Седьмая! Симфония жизни, восторжествовавшей над аккуратной, как прусский шаг, смертью и жестокостью — спутниками фашизма.

И под эту настойчиво звучащую музыку Дмитрий, в каком-то прозрении, ясно представил себе, как гениальный композитор со странным лицом озорного мальчишки не в родном Ленинграде, а в Куйбышеве, куда забросила его война, противоборствуя ей, уже задумывается над новой своей симфонией, которая родится из победоносного финала Седьмой.

Он увидел и своих новых друзей Людаса Гиру, Антанаса Венцлову, Костаса Корсакаса склонившимися над еще не написанными рукописями своих новых поэм, романов и стихотворений…

Он увидел и Натана Рахлина, но уже не со скрипкой, прижатой небритым подбородком к плечу, выступающего в агитпункте на вокзале, а за дирижерским пультом оркестра Киевской филармонии.

И Ивана Силыча Горюшкина-Сорокопудова, освободившегося от нудных дрязг с руководством музыкального училища имени Чайковского по поводу помещения, от хлопот за пайки для своих преподавателей и вновь задумавшегося над полотном с ожившей русской природой…

И Леню Когана и Игоря Безродного — полуголодных подростков, для которых сегодня белая булочка — большущая удача, — гастролирующими в крупнейших концертных залах Европы и Америки.

И Авраама Давыдовича Треплева, опять — уже в который раз! — обдумывающего экспликацию своего любимого спектакля «Три сестры», с тем чтобы еще, хотя бы чуточку, приблизить его к тому, что видел или хотел увидеть сам Чехов.

И о Федоре Петровиче Вазерском — сегодня он и швец, и жнец, и в дуду игрец, лишь бы сохранился маленький коллектив хозрасчетной оперы, лишь бы от холода и голода не пропали голоса у его солистов, только бы не разбежались лабухи в погоне за малыми материальными благами: полбуханки хлеба и по яйцу на брата в наследство от очередного жмурика, — о Вазерском, страстном, неутомимом пропагандисте оперной музыки, мечтающем о настоящем оперном театре в его родной Пензе.

А звезды продолжали свое колдовство, перепластовывая время, сдвигая настоящее в прошлое и утверждая будущее. Настала минута, когда Дмитрий увидал и себя самого уже не бредущим впотьмах по улицам и переулкам затемненного тылового города, но сидящим за столом в какой-то незнакомой, абстрактной комнате, еще размытой движущимся временем, и пытающимся восстановить в памяти, а затем и на бумаге и этот вечер, выхваченный из прошлого, и эту звездную тишину, и ярость, клокочущую в устах старого литовского поэта, и, словно окаменевшее, широкое лицо Венцловы, и вымученную улыбку на бледных губах Саломеи…

Потом мысли Муромцева перекинулись на высокого, худощавого молодого человека с угрожающе резким профилем и чарующе смущенной улыбкой. Что же будет с сегодняшним счетоводом стекольного завода? Вернется, конечно, на руководящую комсомольскую работу, и некогда ему будет писать лирические стихи. Но ведь Саломея сказала, что он талантлив. А она — сама нежность — сурова и неподкупна, когда удаляется в страну своей души, страну поэзии. Так, может быть, и он, «недоучившийся студент» Эдуардас Межелайтис, оставаясь верным революции и преобразованиям, которые принесла она его Литве, не изменит поэзии? Станет литовским Маяковским?..

Думая так о приглянувшемся ему парне и отыскивая для Эдуардаса место в послевоенном будущем, Муромцев всё же не предполагал, что, не став ни литовским Блоком, ни литовским Маяковским, он достигнет большего, оставшись просто Межелайтисом, воспевшим Человека обновленной земли, более могущественного, нежели Фауст с его приобретенной у Сатаны властью.

Добравшись до дому, Дмитрий костяшками пальцев трижды постучал в мутно синеющий квадрат окна.

Калитку открыла Тася.

— Что так поздно?

— Астроном верен звездам, Тася, — торжественно, как заклятие, вымолвил Дмитрий.

— Какой астроном? Ты же был у литовцев.

— Вот именно. — Дмитрий всё еще находился под звездным гипнозом. — Там-то всё и стало на свои места. Я расскажу тебе…

— Но ты, наверное, голоден? Я сама только что вернулась из театра, и Софья Александровна приготовила чай. Мы ждали тебя.

Мама хлопотала у стола.

— Картофельные котлеты с луковым соусом, — возвестила она тоном маршала, выигравшего крупное сражение. — Садитесь, ребята, и ешьте, пока они горячие.

— Так что же это за астроном, Чиж? — спросила Тася.

— Это фигурально… Идея Людаса… Но исключительно верно… Прямо в яблочко… — с набитым ртом пытался объяснить Дмитрий.

— Было интересно? — спросила Тася.

— Ужасно жалею, что ты не могла пойти. Сказать, что было интересно, — значит, почти ничего не сказать. — Он проглотил третью котлету и принялся за чай. — Я тебе все расскажу… Постой! Откуда такой великолепный чай, мама?

— Лиле выдали на службе целых две пачки. Вот она с нами и поделилась. Пришла и принесла одну. Ну, а я отлила в баночку меда для ее девочек.

— Чертовски вкусный чай! Вот уж спасибо Лильке… Да, тебе бы, Тася, было очень интересно. Понимаешь, выступали и Людас, и Венцлова, и Корсакас. Хорошие стихи! Но не в этом дело. Самое главное — атмосфера. Убежденность какая-то удивительная. Словно не в Пензе проводился вечер поэзии, а в Каунасе или Вильнюсе…

— Бронислава Игнатьевна довольна? — спросила мама.

— Ну еще бы! Ведь Людас выступал первым. Не стихи, а целая программа боевых действий. Замечательный старик. Да вот, всё по порядку…

И тут Дмитрий внезапно обнаружил, что рассказывать, собственно, и нечего. Ну, выступили поэты со своими новыми стихотворениями… Ну, их очень доброжелательно, прямо радостно встретили… Ну, познакомился с молодым Межелайтисом, хорошо поговорили с ним. И наконец, возвращаясь с Гоголевской, смотрел на звездное небо и здорово размечтался. Но Тася словно бы прочитала партитуру его так и не прозвучавших мыслей.

— Вот уж не ожидала, что Грачев сможет так спеть Демона, — сказала Тася. — Бормотал себе под нос и вдруг, знаешь, попросил повторить и запел… И как! Сбереженный впрок, звучный и красивый голос.

— Лучше Батистини я Демона не слышала, — сказала мама. — Впрочем, из теперешних молодых мне нравится Мигай. — И вдруг засуетилась: — А вы знаете, дорогие, который сейчас час? — Мама демонстративно взяла с полочки свою гордость — мужские серебряные часы «Павел Буре» — и щелкнула крышкой. — Семь минут второго! А Таня проснется ровно в восемь.

— Вы ложитесь, Софья Александровна, я уберу…

— Нет уж, Тася-матушка. Вы с работы и опять на работу. Без вас управлюсь.

Она почти неслышно ходила в своих шлепанцах по комнате, моя и прибирая посуду. Иногда слабо звякала чашка о блюдце, позванивала ложечка и плескалась вода в эмалированном тазу.

— Так и ты, Чиж, у меня теперь астроном? — тихо спросила Тася.

В ближайшее воскресенье Дмитрий пошел проведать Саломею Нерис. Денек выдался отличный: солнечный, безветренный, ясный. Только осенью иногда выпадают такие дни хрустальной прозрачности воздуха, удаленности и четкости линий горизонта, будто бы видишь его через линзы полевого, бинокля. На горе багрово-желтым облаком клубился парк, Саломея была в своем клетчатом пушистом пальто. Стояла перед маленьким зеркалом, повешенным на оконный наличник, и повязывала голубую косынку.

— Как хорошо, Дмитрий, что вы зашли! — сказала она, делая пышный узел под подбородком.

— Лабас, драуге Нерис! Но вы, кажется, куда-то собираетесь?

— Немного погулять. В парк. Вы хотите?

— Ну конечно. С удовольствием. Погода изумительная.

— Баландукас не дает покоя с самого утра: гулять, мама, гулять! Возьмем с собой этого дядю?

Мальчик заулыбался, закивал головой и что-то пролепетал.

— Он очень хочет, чтобы вы пошли с нами, — перевела Саломея. — Погуляем немного, а потом… потом вернемся и попьем чаю. Правда, у меня совсем ничего нет. Только чай. Но я прошу вас согласиться на это. Будет один совсем маленький сюрприз.

«Вот так чудеса, — подумал Дмитрий, — что с Саломеей? Будто ее сегодня подменили».

В самом деле, редкие визиты на улицу Карла Маркса всегда были для Дмитрия трудными. Он говорил, а Саломея молчала, изредка роняя односложные ответы: да, нет, не знаю, может быть. И не то чтобы Дмитрий улавливал какую-то неприязнь. Нет, его посещения Саломея даже встречала слабой полуулыбкой, и ей было приятно, когда Дмитрий рисовал для Баландукаса индейцев или красноармейцев, расправляющихся со страшными фашистами в рогатых касках. Но она замыкалась в раковину отчуждения или, точнее, окружала себя полем отталкивания. И в ее мимолетных, настороженных взглядах исподлобья Дмитрий прочитывал всё тот же недоуменный вопрос: что нужно тебе от меня, такой, какою я теперь стала? Не мог же он, в самом деле, пускаться в пространные объяснения и говорить этой гордой женщине, молчаливо несущей на своих хрупких плечах всю трагедию своей маленькой страны, о том, что он очень ее жалеет и готов сделать все, что угодно, лишь бы облегчить ее тягостную ношу! И вот сегодня что-то произошло, сдвинулось во внутреннем мире Саломеи. Ее радость, вызванная приходом Муромцева, была несомненно искренней.

— Вам интересно было на нашем вечере? — спросила она, когда они неторопливо шли по парку. Баландукас убежал вперед, но всё время оглядывался, точно проверяя, не исчезла ли, не провалилась ли сквозь землю его мама.

— Очень интересно. Это-был вечер настоящего мужества.

— Вечер мужества, — задумчиво протянула она. — Мужества! Вы это хорошо сказали. Но жаль, что вы не знаете нашего языка.

— Бронислава Игнатьевна старалась переводить как можно точнее.

Нерис чуть пожала плечами:

— Только торопливый подстрочник! Вряд ли вы смогли уловить индивидуальность каждого из выступавших. Какие мягкие, льющиеся стихи у Антанаса! Издали он точно статуя из камня. А прикоснешься — тепло, и пальцы начинают вздрагивать от ударов его пульса. Он — сильный человек. Очень сильный!

Саломея взяла Муромцева под руку:

— Мы с вами прохаживаемся по Лайсвес-аллее… Нет, нет, идем погулять в Ажуолинас… Это такой старый, старый парк в Каунасе, в Жалякальнисе… Это я сейчас придумала. Если бы вы только могли представить себе Каунас. Какой это город!

— Я уже знаю его по рассказам и полюбил его.

— Так не случается.

— Да вот, случилось! А этот Межелайтис, он действительно талантлив?

— Думаю, очень. Если только не налетит буря и не вырвет молодой росток из земли… А почему вы о нем спросили?

— Славный парень. Он мне сразу понравился.

— Был такой смешной длинный мальчик… Однажды я отняла у одной гимназистки листочек бумаги. Не текст диктанта, а стихотворение. Туманные признания в высокой и вечной любви. Сразу же узнала почерк Межелайтиса. Прочла и… — Вспыхнула улыбка, и появились ямочки на бледных щеках.

— И?

— Прочла и вернула листочек той, кому он принадлежал по праву Хотела быть строгой, но поэтесса переборола учительницу. Только улыбнулась. «Скажи ее автору, чтобы он и дальше писал». И сразу же совсем другим голосом, не мелодичным, а приглушенным, вздрагивающим, спросила: — Они не возьмут Москвы?

— Конечно нет, Саломея. Не могут они ее взять. И сводки уже не такие угрожающие. Гитлер разобьет свои лоб о Москву.

— Я боюсь слушать сводки. Когда прохожу мимо репродукторов, готова заткнуть уши: вдруг что-нибудь страшное… Такое, что и не перенесешь.

Они уже вошли в парк, и толстый, багрово-оранжево-желтый ковер шуршал под ногами.

— Если бы я не верила, что Грюнвальд повторится, я не смогла бы жить. Но вы, Дмитрий, действительно так думаете или говорите, чтобы утешить меня?

— Ни на одну минуту не сомневался в нашей победе. И старую Россию трудно было победить. Новую — невозможно. — Дмитрий медленно сжал пальцы в кулак. — Вот так русские, украинцы, литовцы — все вместе. Ничто не разомкнет их. Нет такой силы на свете!

— Мне теплее вот здесь, — Саломея дотронулась до груди когда вы так говорите. Ох, какие красивые листья. Давайте соберем большой-большой букет. — Ладно. Но только красный.

И они стали выбирать кленовые листья, точно срывали цветы растущие под ногами. Крупные листья всех оттенков красного цвета. И только переходящие из густо-оранжевого, как корка мандарина, в алое, и с яркими, как кровинки, брызгами на бледно-матовом золоте, и сплошь омытые киноварью и темнеющие тяжелым пурпурным атласом.

Нерис села на скамейку, а Дмитрий и Баландукас все несли и несли ей ворохи сухо шелестевших красных кленовых листьев. И она составляла из них причудливый хвост райской птицы — букет.

— Как он вам нравится? — спросила Саломея и прикрыла улыбающиеся губы и ямочки на щеках веером из листьев, пламенеющих на солнце. И впервые увидел Дмитрий распрямившиеся от трагической судороги и как бы взлетевшие тонкие брови и смеющиеся серые глаза.

— Вы — Феникс. А листья — это языки пламени, — сказал Дмитрий.

— До чего красиво! Вы, случайно, не поклонник Бальмонта?

— О, что вы! Терпеть не могу его позерство!

— А вот у нас он кое на кого произвел сильное впечатление. Туманности в поэзии у нас в Литве было предостаточно — целая эпоха. Но теперь мы с этим должны расстаться. И без всякого сожаления.

— Позвольте задать вам один вопрос, — несколько неуверенно начал Дмитрий. — Тогда, на вечере, ваш ученик Межелайтис сказал мне одну очень верную вещь…

— Да? Что именно?

— Смысл в общем такой: ничто не в силах заглушить голоса настоящей поэзии. Ни войны, ни катаклизмы… И сказал он это применительно к вам. — Увидел, как морщинка пересекла широкий лоб Нерис, и заторопился: — Подождите, прошу вас… Ведь это же ваши слова: «Отныне я сознательно выступаю против эксплуататоров рабочего класса»? Это в «Трячас фронтас». Десять лет назад. Я не ошибся?

— Вы и это знаете? Да, это из моей декларации… Но что вы хотите меня спросить?

— Вы избрали путь борьбы. Борьба продолжается. Еще никогда, пожалуй, она не была такой трудной… Вот и всё… Это даже не вопрос. Но я давно собирался сказать вам это.

— Пойдемте погуляем еще немного. А отвечу я вам, когда придем домой. Согласны?

— Ага, сюрприз, о котором вы говорили…

Она вдруг покраснела:

— Очень маленький… Жаль оставлять эти листочки. Бедные, думали, что так же красивы, как и те, что я отобрала. Ну, пусть лежат на скамейке.

Аллеи были совсем безлюдны. Только они двое и Баландукас. И такая тишина! Шелест листьев и редкий вороний грай.

— Что за черт! — Муромцев изумленно смотрел на буфетную стойку, вынесенную на одну из полян парка. Пожилая женщина в белом халате, натянутом на толстое осеннее пальто, сидела на стульчике с металлическими ножками и, по-видимому, дремала. — Чем она может торговать? Подождите минуточку, я посмотрю.

Он перебежал лужайку и остановился возле стойки. Под стеклом покоилось несколько розанчиков из относительно белой муки.

— Эти булочки… Они продаются? — осведомился он неуверенно.

Женщина заворочалась на стуле.

— Эти-то? Продаются… — Она сладко зевнула и торопливым, отработанным за десятилетия движением перекрестила рот. — И напитком клюквенным торгуем. Налить стаканчик?

— А сколько булочек можно купить?

— Да хоть все забирайте. Сейчас закрываться буду. Не идет нынче напиток.

Булочек было пять. Вот это повезло так повезло! Дмитрий смотрел, как женщина медленно и неумело заворачивала булочки, точно вылепленные из глины, в мятый обрывок газеты. Потом достал деньги и расплатился.

— Вот бы и напиток взяли, — лениво предложила женщина. — Булочки запивать. А то, не ровен час, и зубы об них поломаешь.

— Дмитрий! — позвала Саломея. — Идемте же…

— Сейчас, сейчас! — Дмитрий притиснул к груди пакет с розанчиками, почти упавшими с неба, и помчался навстречу Саломее.

— Неслыханная удача! — закричал он. — Толстая волшебница была к нам милостива. Она одарила нас булочками к чаю.

— Вы купили булочки? — расширив глаза, спросила Саломея.

— Ну да, настоящие булочки. Кажется, даже из пшеничной муки. Правда, ими можно забивать гвозди, но если попробовать разогреть…

— Тогда побежим, — предложила Саломея и сунула свою прохладную маленькую руку в ладонь Муромцева.

Они побежали. Нерис прижимала к груди ворох красных листьев, а Дмитрий — сверток с булками. Громче зашуршал пестрый ковер. Баландукас несколько мгновений удивленно смотрел на свою бегущую об руку с дядей маму, потом радостно улыбнулся и обогнал их.

…— Так вот, Дмитрий, — говорила раскрасневшаяся, оживленная Саломея, — пока закипит вода и подогреются ваши замечательные булочки, я хочу вам что-то прочесть.

Да, такой Саломею Нерис видел Муромцев впервые. Она хлопотала возле стола, перетирала тряпочкой разнокалиберные чашки. Мелькали обнаженные до локтей округлые, быстрые руки. Голос звенел, точно с него внезапно сняли какую-то пленку.

Подошла к кровати, взяла сумочку и достала из нее несколько листочков бумаги. Но тут просительно забормотал Баландис.

— Он хочет булочку… Как же быть?

— А вы дайте ему.

— Но она очень твердая.

— Ничего, он справится.

Мальчик жадно вцепился зубами в булку. По его худенькому личику разливалось блаженство.

— У тебя крепкие зубы, Баландукас. Как у большого серого волка, — сказал Дмитрий.

— Волка… Волка, — подтвердил мальчуган.

— Это стихи, Дмитрий, — сказала Нерис — И вы первый, кому я их буду читать… — Тут она чуточку смешалась. — Нет, не вполне первый… Вчера я их прочла Антанасу. А теперь слушайте.

И, чуть склонив голову к левому плечу, негромко, мелодичным голосом, не заглядывая в листочки бумаги, которые держала в руках, она прочла первое стихотворение. В нем было всего шесть строф. Прочла, вздохнула, посмотрела на Дмитрия в упор, точно дожидалась его слова. И тут же вспомнила:

— Какая я глупая. Вы же ничего не поняли. Это стихотворение… Я назвала его «Любовь к Родине». Попробую перевести… Но, конечно, только смысл.

Любовь к родине — это не слова, а дела. Трудные, кровавые дела. И кровь на шинели павшего героя (она произнесла «г» очень мягко, почти как «х») распускается алым, или нет, наверное, темно-красным цветком. Кажется, мак. И земля впитает эту кровь героя и будет хранить ее вечно. Так можно сказать? А в руках у нас — оружие. Железо. Нет, не так… Сталь, сталь, которая сверкает. И этой сталью мы уничтожим все эти, ну как же это?.. Ну, крапиву, репейник, злые травы… А, сорняки! Сорняки, которые выросли на священной земле отчизны.

— Что-то в этом роде. Я очень плохо перевожу?

Дмитрию трудно было справиться с волнением. Он понимал всю значимость происходящего. Большой поэт излечился от немоты.

— Теперь послушайте второе. «Солдатская мать» или, может быть, лучше «Мать солдата»…

Она прочла.

— Но подождите. Еще одно. После буду переводить. — И прочла третье, подлиннее, в другом, более сложном размере. Оно звучало как приказ, гневный, прямой приказ. И в голосе поэтессы пробудилась незнакомая еще Дмитрию сила.

— Это о партизанах, — сказала Саломея. — Переводить или не надо?

Дмитрий встал, взял руку Нерис и прижал ее к губам.

— Вы — молодец. Вы — умница, Саломея! И вы даже не представляете, как я рад.

— Вы правда рады? — как-то растерянно спросила Нерис, всё не отнимая своей руки. — Но почему?

— Я всё время ждал. Я верил, что пушки не заглушат вашего голоса. И знаете что? Может, у вас найдется бумага? И тогда мы попробуем перевести ваши стихи.

Она достала несколько листков всё той же плотной темно-голубой бумаги, которой Муромцев, ограбив театр, снабдил литовских писателей.

Дмитрий сел рядом и стал записывать.

— Последнее стихотворение о птицах-братьях. Есть такие птицы. Не ястребы, а другие. Помните у Горького?

— Сокол?

— Да, да, «Соколы-братья». Но так будет не совсем точно. Лучше маленькие соколы, нет не птенцы, а совсем еще молодые… Как это по-русски?

— Наверное, соколята.

— Соколята! О, это лучше, гораздо лучше. — Она даже хлопнула в ладоши. — «Соколята-братья» — так называется это стихотворение. Ну, в первом четверостишии — мой вопрос: где они, братья-соколята, где?

И Дмитрий написал на восьмушке темно-голубой бумаги:

Где вы, соколята-братья?

Где вы, дубки лесные?

Может быть, вы уже истлели в земле

Или прячетесь в лесной чащобе?..

Когда подстрочник был написан, они прочли его вновь и внесли исправления.

— Я думаю, что мы сделали очень точный перевод, — сказала Саломея. — Жаль, что вы, Дмитрий, не поэт. Хотя кому нужно их сейчас печатать?

— Опять неверный тон! Вы же сами говорите здесь: «Я иду за вами, братья, иду вольными тропами, партизанскими дорогами, рядом со смертью». Ведь так?

— Да, так. Смысл правильный.

— Значит, вы вновь на пути борьбы! Как обрадуются все литовцы, услышав ваш голос.

— А они его услышат?

— Ну конечно! Представляете… Снечкус, Палецкис, Гедвилас… Они же сделают всё, чтобы ваш голос зазвучал над всей нашей страной.

Саломея уронила руки на колени и опять тихо вздохнула:

— Спасибо за вашу веру, Дмитрий. А теперь будем пить чай.

— Подождите. Я хочу взять эти переводы на память. Можно?

Она кивнула головой.

— И очень прошу вас подписать их.

Саломея легонько засмеялась.

— Ну, если вы хотите… — И на всех трех восьмушках голубой бумаги поставила свое имя: «Саломея Нерис. 1941. Пенза».

Глава девятая

КОНТРУДАР

— Эй, эй, Митя!.. Дмитрий Иванович… — И пулеметный стук в оконное стекло.

— Это Гира… Что случилось?

Накинув на плечи телогрейку, Муромцев нырнул в морозный воздух и отодвинул жгущую пальцы щеколду. В распахнутую калитку стремительно проскочил Гира. За ним, куда более медленно, вошла плотная закутанная фигура женщины. Ого! И Бронислава Игнатьевна…

— Слушай, Митя… Слушай… Новость… Такая новость…

— Заходите в хату, друзья.

С порога двери Людас Константинович ликующе завопил:

— Фашистская свинья получила удар в самое рыло!

— Что такое! Какая свинья?

— Мы с Людасом вышли на дежурство… — неторопливо начала Бронислава Игнатьевна.

— Подожди, мамочка, подожди… Ты не так скажешь… Их разгромили под Москвой… Вдребезги разгромили… Они бегут, а мы их преследуем. На пятках у них сидим, на пятках…

— Людас! Не торопись… Так вот мы с Людасом вышли на дежурство. Одного его я никогда не отпускаю. Отморозит нос или щеку и не заметит… И вот, когда мы дошли до углового дома, оттуда выскакивает человек и кричит… Очень он мне показался странным: без шапки, рубаха на груди распахнута и, кажется, в ночных туфлях. А на улице такой мороз! У нас нет градусника, но…

— И не так, Броничка, вовсе не так! Он сперва не кричал, а только оглядывался. А когда нас увидел, то действительно стал кричать…

— О чем? — спросил Дмитрий, весь напрягшийся, уже поверивший, что наконец произошло то самое, что должно было произойти, но всё еще, по привычке, укрощающий свои чувства.

Людас Константинович, в длинном пальто с поднятым воротником и в маленькой шапке-ушанке из серой бумазеи, с изморозью в бороде и на бровях и красным, как помидор, лицом, стоял посреди комнаты и не мог совладать с потоком слов, клокотавших в горле. Веселый-превеселый Дед Мороз, принесший детишкам мешок с сюрпризами.

Бронислава Игнатьевна, накрутившая под пальто и поверх пальто всё теплое, чем располагала, не совсем отвечала представлению о Снегурочке.

Из разных углов комнаты на них нетерпеливо смотрели чуть побледневшая Тася и Софья Александровна, почему-то схватившая эмалированный чайник.

— О чем? — повторил свой вопрос Дмитрий.

— У него радио. Он слышал последнюю сводку. Немцев размолотили как сноп овса.

— В театр. Сейчас же в театр! — крикнул Дмитрий и стал одеваться.

— Да, да, пойдем в театр. — Тася бросилась к вешалке и сорвала свой полушубочек.

— И я с вами, — сказал Гира. — Можно бы в наше постпредство, но далеко, далеко…

— Ты думаешь, Людас, что я останусь одна? Так нет же, я тоже пойду в театр, — решительно сказала Бронислава Игнатьевна.

— А я приготовлю вам чай, — пообещала мать Дмитрия и встряхнула чайник. — Поставлю его на керосинку… Господи, какая радость!

Торопливо вышли на улицу. Ночь была мутно-сизой от мороза внизу и очень прозрачной сверху. На безоблачном небе белел ломоть луны и остро посверкивали звезды. Вокруг всё потрескивало и позванивало, точно ночь надела на себя множество колокольчиков из хрусталя.

Шли очень быстро, и уже через несколько минут перед ними возникла громада театра. Но в замаскированных окнах внутренних помещений проступали золотистые ниточки света. А к служебному, боковому входу всё шли и шли размытые морозом и туманом и потому неузнаваемые люди.

В артистическое фойе уже собралась куча народу. Актеры драматического театра, эстрадники, Вазерский и Харитонова с целой свитой и весь оборонный театр миниатюр во главе с Евгением Александровичем Бегаком.

Поблескивали стекла очков на квадратном лице Королева.

Горячилась Нацкая, секретарь партийной организации театра.

В центре фойе рабочие выдвигали длинный стол, уже покрытый чем-то красным…

Входная дверь на тугой пружине выстреливала чуть не каждую секунду, и из голубоватого морозного облака возникали всё новые фигуры актеров, певцов и обслуживающего персонала. А было уже за полночь, и в театре, кроме пожарного, ночной сторожихи и проживающей в нем семьи Треплева, никому быть не полагалось.

— Так ты сам слышал?

— Левитана-то? Да вот, как тебя сейчас.

— Разбили?

— Полностью! Введены свежие резервы!

— Сколько дивизий?

— О твердыню московскую, как о скалу!

— Радость-то, радость, товарищи, какая!

Дмитрий подошел к Королеву:

— Ты тоже слышал сводку? Верно, что полная наша победа?

— Только самый кончик… Но всё равно. Большая победа. Тут сводку кто-то записал. Кажется, Нелли Карловна. Смотри, Дмитрий Иванович, а народ-то всё подходит. Сейчас митинг проведем.

Пришел Сологуб и авторитетно разъяснил всем желающим его послушать значение фактора внезапности: немец-то взял наших за горло, душит и думает, что уже и дух вон… Ан нет… Мы ему под микитки, под самое дыхало и врезали. Неожиданно! Ну, он и скис. В общем, Сологуб сел на своего любимого коня.

Тут появился Треплев. Пальто внакидку, белейшая рубашка, галстук. Вид словно на юбилейном торжестве. С ним, конечно, и Кира, и Нелли Карловна, тоже при параде. Взмахнул Авраам Давыдович рукой — в пальцах зажат листик бумаги — и ясным, высоким голосом известил:

— Вот она, сводка Совинформбюро, товарищи! Записана со стенографической точностью. Слу-шай-те! — И в наступившую огромную, удивительную тишину как бы впаял слова, час назад прозвучавшие над всей воюющей страной, над всем миром: «…в итоге за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков — 1434, автомашин — 5416, орудий — 575…» Потери немцев убитыми — свыше 85 тысяч человек… Противник выбит из ряда населенных пунктов… Противник отступает на всем участке фронта… Советские войска преследуют отступающего врага и наносят ему всё новые и новые удары… — И совсем просто кончил, уже от себя: — Битва под Москвой выиграна, товарищи!

«Ура» не кричали. Только «а-а-а-ах!» — одновременно выдохнули воздух, как дровосек, наконец-то расколовший неподатливое, суковатое бревно.

И тут же Нацкая подошла к столу, накрытому старым кумачовым полотнищем, и объявила митинг открытым.

Выступали не по чинам, не по ранжиру. Те, кто хотел. А хотели, наверное, все, кто прибежал в ночные часы в театр. Но только далеко не каждый умел это делать.

Говорил, гнусавя больше обычного, Евгений Николаевич Белов.

Взял слово Вазерский. Размахивал длинными своими руками и несколько раз всхлипнул. «Светлый у нас сегодня праздник, товарищи!» И уж не смог больше ни слова вымолвить, махнул рукой и полез за платком.

Попросил слова Сологуб. Ну, ему, как говорится, и книги в руки. Чуть не первым встретился с захватчиками, чудом ушел от огня и смерти с железным немецким подарком в плече. Прочувствованно, солидно говорил Сологуб. И даже простоватость и одновременно вычурность употребляемых им выражений вроде: «…И охнуть фашист не успел, как его под бока вдарили — тактически непредугаданный ихним командованием фланговый удар наших резервных армий…» — на этот раз не раздражали. Как-никак — осколок в плече!

А после Сологуба, как-то неожиданно для себя самого, попросил слова и Дмитрий. Каждая жилка дрожала в нем, когда он шел к столу, зная, что должен сказать что-то необыкновенно важное и для себя самого, и для всех, кто сейчас будет его слушать, но не найдя еще ни одного слова, которое должно было сорваться с его языка вот сейчас, в это летящее мгновение.

…Я ведь знал, что это настанет. Не могло не настать, потому что иначе — катастрофа, пропасть, пустота, ничто… Опровержение всего, чему мы верили, что стало нашей новой природой. Мы же сильнее всех в мире! Своим духом, своей убежденностью… Нас нельзя победить потому, что мы победили сами себя, порвали тяжи, связывавшие с жизнью в прошлом, когда каждый только сам за себя, когда не знаешь, для чего живешь, для чего уходит сегодня и приходит завтра. И мы стали всесильными, но никто не знал этого. Ни Гитлер, задумавший раздавить нас сталью своих боевых машин и нечеловеческой жестокостью, ни наши случайные союзники, с многозначительным невежеством рассуждающие о «русском чуде»: «Поразительно! Москва всё еще держится…» Нет никакого чуда, как нет и «загадочной» русской души. Есть другое — молодость мира, созданного нашими руками и любимого так, как мать любит своего первенца. Дождались, дождались, дождались! И теперь Гитлеру — крышка. Не завтра, так послезавтра. А нас ни победить, ни завоевать нельзя!

Вот что-то в этом роде говорил Дмитрий, и ему было легко и просто, потому что каждое его слово, как зерно, падало в жаждавшую принять его почву. А когда он кончил говорить, была тишина, потом аплодисменты, а у него стучали зубы о кромку стакана, который протянула ему Нацкая.

— Да вы, Дмитрий Иванович, оказывается, вот какой оратор! — сказала она и как-то странно, по-новому посмотрела на Муромцева.

Тася молча взяла руку Дмитрия в обе свои ладони и тихонечко пожала.

— Отлично, Дмитрий, совсем отлично, — прошептал Людас Константинович. — А я вот думаю: может, стихотворение напишу в честь великой, великой нашей победы под Москвой.

Кончился митинг, но никто и не думал расходиться. Неразделенная радость тускнеет, сжимается и, став привычной, исчезает. Стоит ли ставить на стол бутылку шампанского, так и не откупорив ее! Всем в эту ночь хотелось быть друг с другом, и, хотя никто не знал подробностей победоносного сражения под Москвой и черная круглая радиопасть, замкнувшись, набирала силы к рассвету, каждый, всяк по-своему, комментировал сводку Совинформбюро.

С гордостью произносились имена военачальников, осуществивших разгром фашистов под Москвой. Жуков… Рокоссовский… Талантливейшие стратеги! А вы слышали историю с Рокоссовским? Да, да, на самолет и прямо в Москву, к Сталину… Он-то и разработал весь план… Ну, положим, не он, а Жуков был начальником Генерального штаба. Действительно пол-ко-во-дец! Ему-то и поручил Сталин осуществить разгром. А Боку-то всё боком вышло! Что, недурный каламбурец получился? Бок уж и не стои́т, а на боку лежит. Да, и под Тулой им изрядно досталось… Гудериану с его танками! И Тихвин освободили. Теперь и под Ленинградом им добрую западню устроят.

Двигались дивизии, корпуса, целые армии… Рассчитывались, подготовлялись и наносились всё новые и новые удары по гитлеровской военной машине. И она уже хрипела словно медведь, напоровшийся на двойное жало рогатины. И на какое-то время позабылось, что огромная часть территории захвачена фашистами, что они в Киеве — в твоем городе, Натан Рахлин, в Вильнюсе — в твоем городе, Людас, в Одессе — в твоем городе, Авраам Треплев, и под самым Ленинградом — под нашим, Тася, Ленинградом, и что на всех окнах театра темно-синяя плотная бумага, и что всё идут и идут на восток черно-красные составы беды.

Разошлись часа в три после настоятельных напоминаний директоров, режиссеров, администраторов: на завтра не отменены ни репетиции, ни спектакли, ни выступления. Так что давайте-ка, братцы, по домам, да и поспим немного.

Тася предложила Гирам зайти, попить чайку. Но запротестовала Бронислава Игнатьевна:

— Он-то готов и до утра болтать! А потом мне же станет жаловаться: и голова не такая, и в горле першит, и ноги ослабли. Нет уж, Людас, идем домой.

— Постой, мамочка, а как же мое ночное дежурство? — спохватился Людас Константинович.

— А ты уже отдежурил… В театре! — И, выпустив эту парфянскую стрелу, решительно двинулась навстречу всё крепчающему морозу. Людас Константинович хотел что-то сказать, но только махнул рукой и бросился вдогонку.

Дмитрий и Тася несколько раз постучали в окно, не слишком громко, чтобы не потревожить Танюшку, но не достаточно громко, чтобы разбудить Софью Александровну. Но стук услышала Любочка Офицерова и открыла калитку. Так поздно ее квартиранты возвращались впервые. Узнав причину, она тут же растолкала мужа Виктора:

— Вить, а Вить! Слышишь, наша победа! Да проснись ты, чурбан бесчувственный…

Софья Александровна, прикорнувшая на краешке постели в удивительно неудобной позе — круто завернутым комочком, проснулась, бодро, по-молодому сбросила ноги на пол и деловито сказала:

— Пришли! А чай-то у меня давно готов. Оба чайника под подушками. Вы, Тася-матушка, уж распорядитесь. А я попила… Ну, рассказывайте.

Постучались Офицеровы:

— Говорят, вы с новостями, Дмитрий Иванович?.. И с хорошими? — спрашивал Виктор, растирая затекшее от сна лицо.

— С самими великолепными, — подтвердил Дмитрий. — Сейчас бы, граждане, не помешало бы и водочки хлебнуть. За нашу победу, — И вопросительно посмотрел на мать.

— Ты что же не предупредил, Митя? Я ее сегодня на мед обменяла, — сокрушенно сказала Софья Александровна.

— Если бы, мамочка, я мог заранее предсказывать наши победы, то, вероятно, находился бы сейчас в Генеральном штабе…

— Обойдемся чаем, — сказала Тася. — С медом.

— А у меня варенье есть, — сообщила Любочка. — Баночка вишни. Сейчас принесу.

Вот так и просидели они до самого утра, поднимая чашки с чаем за победу под Москвой. И хотя каждому из них предстоял долгий, трудный день, никто и не думал о сне. Сон заменила радость, и она принесла такие силы, какие бы не мог дать и самый крепкий продолжительный сон. Безмятежно спали двое: Таня и дочурка Офицеровых — Инночка. А зачем им было просыпаться? Война-то еще не кончилась этой светлой звездной ночью на подмосковных, истерзанных огнем и железом, снегом припорошенных просторах… Нет, не кончилась еще!

Утром приходят и трезвость мысли, и сдержанность чувств. Поражение гитлеровцев под Москвой, оставаясь событием первостепенной важности, приобрело ограничительные рамки. «Правда» писала: «Враг ранен, но не убит. Начатый разгром должен быть доведен до конца, пока не будут освобождены все наши города, все наши земли, пока не останется ни одного живого немецкого захватчика в нашей стране». И Муромцев, как и другие участники ночного ликования, приходил к выводу, что развернулся только первый виток оборонительной спирали и что должно пройти время — месяцы, долгие месяцы, если не годы, — прежде чем все витки спирали развернутся во всю свою гигантскую мощь и вышвырнут за наши пределы всех до последнего захватчиков.

Красная Армия освобождала города и населенные пункты, еще недавно находившиеся в тылу немцев, рвавшихся к Москве. Истра, Клин, Рогачево, Епифань, Ясная Поляна… Цела ли могила Льва Толстого? Не сожжен ли дом Чайковского?

После победы под Москвой легче дышалось, да и виделось всё как-то иначе. Дома на Московской казались выше и красивее, морозный воздух прозрачнее, снег — белее. Он аппетитно похрустывал под валенками Муромцева и Королева, когда они совершали очередное восхождение «на вершину руководства», туда, где высилось трехэтажное из потемневшего кирпича здание облисполкома.

Говорил Муромцев, а Константин Васильевич неопределенно похмыкивал, и под скулами у него играли тугие желваки.

— Понимаешь, Костя, — говорил Дмитрий, развивая свою излюбленную тему, — если человек никому, кроме своих близких, не нужен, он ноль, пустышка, не человек, а существо… Помнишь, я пришел к тебе, когда только сюда приехал. Худо мне тогда было, Костя! Один, и никому в городе до меня нет дела. Никому не дорог, никому не нужен. А потом всё круто изменилось, и я почувствовал себя нужным для других. Таким, что могу без всякого постучаться в любую дверь любого дома и, уверен, мне там будут рады… Это, понятно, только внутреннее ощущение — врываться в чужие дома я не намерен…

— Хм, — то ли одобрительно, то ли недоверчиво уронил Королев.

— Нет, ты погоди, погоди… Разве сам-то ты этого не чувствуешь? Разве ты когда-нибудь работал так, как сейчас: не ставя никаких условий, без всяких ограничений… Во всю силу, на которую ты только способен?

— Допустим, — сказал Королев. И после паузы — скрип, скрип, скрип — постанывал снег под тяжелым его шагом — спросил: — Какой же вывод желательно тебе сделать?

— Надо жить, работать, чувствовать, всегда так, как получается у нас теперь, в дни войны, — быстро ответил Дмитрий. — Тебе, мне, каждому, всем…

— Выходит, не было бы счастья, да несчастье помогло, — усмехнулся Королев. — Заносит тебя, Дмитрий Иванович, не в ту сторону. Эдак можно договориться до того, что война — явление положительное и необходимое.

— Да ты что в самом деле! — возмутился Дмитрий. — Неужели так меня понял? Я же вот о чем говорил…

Дмитрию казалось, что беда, принесенная войной, как бы сплавила сердца советских людей в гигантский монолит, сделала их близкими, понятными и очень нужными друг другу.

…Такое ощущение единства со всеми было у меня, пожалуй, в двадцатых годах, когда начинал свой комсомольский путь. Тогда я мог подойти к любому вовсе незнакомому человеку, о котором лишь знал, что он коммунист или комсомолец, и запросто открыть перед ним душу, поделиться свои им горем или радостью. Он же — единомышленник, свой, более близкий мне, чем какой-нибудь родственник — тетушка или двоюродный братец, с которыми и встречался-то раз в год по обещанию, в дни непременных и скучнейших семейных праздников. Кровная близость… Глупости всё это! Какая же близость могла быть у меня с тетей Верой, фанатично религиозной женщиной, принявшей монашеский постриг, или с другой тетушкой, Варварой Александровной Ван-Заам, знаменитой в теософских кругах царского Питера, а позже и Петрограда времен нэповского расцвета… У меня, комсомольца Митьки Муромцева! Иное дело — родство идей. Верят в то, во что веришь ты. Во имя этого работать. Любить. Обрушивать всю свою ненависть в единую цель! Но с годами я как-то утратил это чудесное ощущение сопричастности ко всему, что делал каждый и все вокруг меня. Люди отдалились от меня, будто я смотрел на них сквозь обратные стекла бинокля. Что-то происходило со мной, а может быть, и с другими… Или всё дело в возрасте? В вечерние часы, когда в миллионах окон Москвы или Ленинграда вспыхивают огни и делают чужую жизнь более доступной взору, за легкими, просвеченными занавесками возникают фигуры и лица — старуха, тяжко волоча грузное тело, подошла к окну, отвернула край занавески и долго всматривалась в вечер безнадежным взглядом бледных глаз; человек с всклокоченной бородой кривит лицо над чертежной доской, а мальчик — сын или кто? — подходит и кладет ему на плечи ладошку; девушка в белой блузке протянула руку к полке, уцепилась пальцами за корешок книги, да так и застыла, закусив губу; или тени, то крадущиеся, то стремительно проскальзывающие по стенам, по их причудливой перебежке можно, пожалуй, разгадать характер, почувствовать настроение того, кто скрыт от взгляда и будто замаскировался собственной тенью, — я часто ловил себя на странном желании проникнуть в одну из этих ячеек гигантских человеческих сот.

А иногда мне хотелось подойти к любому встречному, остановить и — глаза в глаза — пожаловаться ему на неудачу или похвалиться своим успехом. Быть откровенным как с другом, как с попутчиком по купе вагона, чью исповедь ты уже выслушал и теперь сам легко и охотно исповедуешься перед ним. Наверное, это и есть естественная норма отношений между людьми. Доверие друг к другу, доброжелательность и взаимный интерес. Кажется, совсем просто, но если попробуешь поступать так, то в лучшем случае прослывешь чудаком. А может и хуже получиться: тебе-то какое дело до моих болестей?! Не лезь грязными лапами в мою душу!.. Откуда всё это приползло в нашу жизнь, откуда взялось столько человеков-улиток, так осторожненько прощупывающих себе подобных рожками-локаторами? Но что совсем уже дико — и я сам, как-то незаметно для себя, примирился с этими чуждыми, ненавистными мне и кем-то узаконенными нормами общения и тоже стал выпускать тоненькие усики недоверия к окружающим меня людям. Но вот неистовый удар обрушился на нас — война! И оказалось — все мы вместе, полны доверия и сопричастности друг к другу, и можно войти в любой дом, как в свой, потому что живем-то мы все под одной крышей надежд и усилий наших и никому в мире не позволим крышу эту сорвать.

…Дмитрий вдохнул ледяного и бодрящего воздуха и, широко улыбнувшись, сказал:

— Теперь-то, Константин Васильевич, ты меня понял?

Королев попробовал нахмуриться, но ничего не получилось, и он ответно улыбнулся:

— Я не Вольф Мессинг. Но если ты, Дмитрий Иванович, о хорошем думал, то я с тобой заодно. — И деловито: — Потри-ка щеки и нос, они у тебя что-то побелели.

Шли они в обком и в облисполком, чтобы получить согласие на одно хорошее дело. Инициатором его стал не кто иной, как Горюшкин-Сорокопудов. После победы под Москвой старый художник послал свой золотой портсигар генералу Жукову. И написал Георгию Константиновичу очень теплое письмо, в котором просил употребить скромный его дар на укрепление мощи славной Красной Армии. Жуков поблагодарил Ивана Силыча и подарил ему свою фотографию с надписью.

Художник сделал красивую рамку и поставил фотографию Жукова на полку, где хранил самые дорогие раритеты: портрет своего учителя Репина, маленькую акварель Левитана, резную фигурку из бивня моржа и что-то еще.

Конечно, рассуждали Королев и Муромцев, у нашей актерской братии не только золота, но и лишней одежды не найдется, но можно подготовить дополнительные спектакли, провести внеплановые концерты, выступления, весь сбор от которых пойдет на военные нужды. Например, на строительство боевого самолета «Советский артист». Чем плохо? Предварительно Королев собрал у себя всех руководителей учреждений искусств: Треплева и Белова, Вазерского и Чарского, Бегака и Сологуба и заручился полным их согласием. И, как всегда, первым высказался Константин Акимович Сологуб: ударим, мол, фашистов нашим трудовым артистическим рублем, И заверил, что руководимый им цыганский ансамбль и в этом патриотическом начинании не подкачает, не останется позади.

— Хм… Энергичный всё же товарищ этот самый Акимыч, — задумчиво говорил после совещания Королев. — Может, довольно ему с цыганами возиться? Что-нибудь посерьезнее ему поручить?..

— Больно уж дубоват, — сомневался Дмитрий. — Чего стоит один, его «артистический» рубль!

— А тебе вынь да положь эрудита, — недовольно пробурчал Королев, но разговор о выдвижении Сологуба так и остался незавершенным.

А всё-таки здорово изменилась атмосфера в городе после победы под Москвой. Словно бы подкачали в нее добрую дозу кислорода. Кое-кто уже уехал по вызову — так незаметно исчез Натан Рахлин, а кое-кто все чаще посматривал на запад и нетерпеливо ждал своей очереди.

Венцлова и Корсакас при встрече с Дмитрием загадочно улыбались. И когда он говорил, что пора бы здесь оформить писательскую группу, и, черт их знает, этих руководителей Союза, чего они тянут с ответом, Корсакас отвечал, что, пожалуй, не так теперь и важен их ответ — скоро предстоит решать новые задачи. А Венцлова однажды прямо сказал Дмитрию, что они с Корсакасом сидят на чемоданах — «каковых, о чем вам, Дмитрий, хорошо известно, у нас не водится» — и ждут только сигнала, чтобы тронуться с места.

— Куда же? — спросил Дмитрий.

— Немножко поближе к родному краю… На запад, на запад… — неопределенно сказал Венцлова.

Забавный разговор произошел у Дмитрия с Лёней Коганом. Этот юноша чаще других учеников музыкального училища заглядывал в отдел по делам искусств. Вообще-то это училище со своими знаменитыми педагогами и потенциально еще более знаменитыми учениками, эвакуированное из Москвы еще ранней осенью, вовсе не подчинялось отделу. Разве что Королеву приходилось выступать в роли арбитра постоянно вспыхивающих жарких стычек и перепалок между Горюшкиным-Сорокопудовым и руководством «золотого резерва» советской музыки, потеснившего будущих Рембрандтов и Суриковых областного масштаба. Просьбы же отдела разрешить кому-либо из учеников старших классов выступить в концертах обычно отвергались. «Детям это может повредить», — утверждала профессура. Исключение, правда очень редко, делалось для Леонида Когана и Игоря Безродного. Им позволялось иногда играть.

Так вот, однажды, зайдя в отдел и оставшись наедине с Муромцевым, импульсивный, живой подросток совершенно серьезно спросил:

— Вы ведь москвич, Дмитрий Иванович?

— Нет, Леня, туляк. И учился в Туле, и в комсомол там вступил.

— Я не о том. До войны-то вы в Москве работали. Значит, в Москву и вернетесь?

Не только Лёне, но и себе самому трудно было ответить на этот вопрос. Муромцев пожал плечами:

— Там видно будет. Думать о своем будущем рановато. Война-то только набирает силу.

— Ну да, скажете тоже! Мы их уже расколотили и дальше будем бить. Теперь уже скоро!

— Что скоро?

— Наша победа. Вот я и решил пригласить вас на свой первый концерт. Дайте слово, что придете.

Дмитрий хотел было отделаться какой-нибудь шуткой, но, встретив устремленный на него требовательный и доверчивый взгляд юноши, внезапно смутился — ведь и Леня Коган сохранял свою верность звездам.

— Обязательно приду, обещаю, — сказал Дмитрий и крепко пожал Лёне руку.

А возвращаясь домой и намереваясь рассказать Тасе об этом разговоре с юным скрипачом, невольно задумался и о себе. На что же ты сам рассчитываешь? Возвращение в литературу? А с каким багажом? «Контрудар»-то пшиком оказался… Пьесы нет, одно дурацкое воображение. Карл поднимает восстание. Как же! Дожидайся своего Карла. А чего это меня повело? Не рано ли о своей судьбе думать? Сам же Лёне сказал: война только набирает силу. Вот и работай на то, чтобы она скорее кончилась. И всё. Точка. Ну да и провидец я уж не такой плохой. Контрудар-то всё-таки нанесен. И какой! Я же уверен был… Не ты один, — все были уверены. Вот в этом-то и главное, что все!

Глава десятая

СТУЧАТ В ОКНО

Тук… Будто маленький снежок легонько ударился о стекло. И еще несколько раз: тук… тук… тук… тук… тук…

— Кого-то бог принес, — пробормотала Софья Александровна, подошла к окну, растворила дыханием легчайший узор, положенный ночью, и, сделав из ладоней шоры, несколько секунд вглядывалась в темноту. — Незнакомый. В полушубке, — сказала она и утвердительно кивнула головой в окно — мол, сейчас впустим.

— Я открою, мама, — сказал Дмитрий.

С полчаса назад они с Тасей пришли из театра, озябли безбожно, набросились на чай и сейчас сидели на кровати, откинувшись к стене и вытянув ноги, расслабленные, не желающие ни двигаться, ни говорить, ни даже думать. Холод неохотно покидал тела. Отступив от спины и груди, он щипал и покалывал пальцы рук и ног, словно пробуравливая в них каналы для выхода.

Рывком, насилуя себя, поднялся Дмитрий с кровати и, набросив на плечи телогрейку, шагнул к дверям.

— Первый час уже, — сказала Тася. — Не поздно ли для гостей?

…Единственное окно комнаты Муромцевых, как и два соседних по фасаду, глядело на улицу из-под крутых железных надбровий первоначально зеленой крыши.

Когда оно распахивалось, в комнату скопом, отпихивая друг друга, но в конце концов сливаясь воедино, вступали запахи и шумы.

Весной улица пахла травой, летом — на рассвете сиренью, а с утра и до вечера — пылью. Запах пыли был почти неощутимым, нейтральным и угадывался лишь по легкому щекотанию в ноздрях. Зимой иногда пахло свежими огурцами. Но и весной, и летом, и зимой, даже при легчайшем ветре, густо и сильно пахло вокзалом: смешанный дух угольного дыма, разгоряченного металла и карболки. Так обстояло дело с запахами. Что же касается шумов, то они почти не тревожили — улочка была довольно тихая. Изредка прогромыхивал грузовик, гулькали голуби, чирикали воробьи да поскрипывал снег под валенками прохожего, подбитыми толстой красной резиной. Ну и, понятно, сигналили и дискантом и басом маневровые паровозы. Когда же ветер дул с запада, порывы его доставляли слова Левитана, пропущенные через черную тарелку репродуктора, как раз напротив театра. И слова, словно гвозди, вбивались в сознание: «От… Советского информ… бюро…»

Но окно открывалось редко. Летом из-за пыли, а зимой по причине скупых топливных возможностей. Ведь комната-то была сдана Муромцевым «за дрова для всех», то есть и для хозяев квартиры Офицеровых, уплотнившихся теперь в одной, меньшей комнате.

Дмитрий и Тася, естественно, вели счет всякому поленцу, каждому комку бурого, плохо разгорающегося угля. Тепло сберегали тщательно. Если бы можно, то и его закутывали бы в старое ватное одеяло, да еще накрывали подушкой, как горшок с пшенной кашей, припасенной к ужину.

И всё же окно выполняло очень важные функции: заменяло отсутствующий телефон, было постоянным средством связи комнаты Муромцевых с внешним миром.

Все дело в том, что калитка во двор замыкалась на засов, крюк и щеколду в восемь-девять вечера, и тогда уже не только стуку кулаком, но и подкованному копыту какой-нибудь предприимчивой лошади, вздумай она попроситься на ночлег, не было бы ответа. Мало ли кто вздумает тарабанить в калитку! Откроешь, а он тебя оховячит по темечку чем ни на есть тяжелым, ну и будь здоров! Война же! Да и улица окраинная, глухая. Милиционер и раз в год в нее не заглянет. А для своих — окошечко. Постукай в него аккуратненько, дай на себя взглянуть, и жди без нетерпения, когда калитку откроют.

Так, в ультимативной форме, заявлено было Софье Александровне двумя старухами-салопницами, обитавшими в той части дома, окна которой выходили во двор. К ним-то, к Прасковье Ильиничне и Марфе Ивановне, никто и никогда не стучал, а спать они заваливались, едва лишь темнело. Однако хранительницами калитки считались именно они, так как если и отлучались со двора, то лишь утречком, на базар, и неукоснительно по очереди. Софья Александровна безропотно приняла их диктант, памятуя пословицу насчет чужого прихода. Да и Любочка Офицерова посоветовала не портить отношений с кузиночками, потому что за долгие годы ничегонеделания они превзошли все тонкости коммунального бытия и могли бы смело претендовать на степень honoris causa[50], ежели бы таковая присуждалась за исключительное умение портить жизнь своим ближним.

В интересах соблюдения истины надо признать, что некая часть запасов мизантропии, тщательно сберегаемой кузиночками, уходила теперь на фрицев, так внезапно и нагло смешавших колоду привычных представлений и понятий двух старых дев. Прасковья и Марфа люто возненавидели немцев, главным образом, за то, что они, начав войну, осмелились нарушить весь жизненный уклад Пензы, который был для них привычным и милым, как болотце для лягушки. Но в амплитуде их ненависти, где-то вблизи от фрицев, размещались эвакуированные, «выковыренные» — слово-то какое омерзительное и по смыслу, и по звучанию! — а не надо забывать, что семья Муромцевых принадлежала именно к этой части человечества, обитающего в Пензе. Следовательно, на снисхождение со стороны фурий калитки рассчитывать не приходилось.

Но, в конце концов, дьявол с ними, с Прасковьей и с Марфой, дрыхнут они сейчас в четыре победно посвистывающие ноздри и не слышат этого позднего стука в окно. И кого это в самом деле бог принес?

ПИСЬМО КНЯЖНЫ РЕПНИНСКОЙ

— …А я от вашей матушки с письмецом, — глуховатым баском выпалил ночной гость, едва Дмитрий распахнул калитку и вышел на улицу. Был он черен и огромен и словно бы воткнут острием в сугроб под окном.

— Ошиблись адресом. Моя мать дома, — сказал Дмитрий, вглядываясь в стоящего возле окна. Так и есть, одноногий, а костыли прислонил к стене дома. — Вам какая улица нужна?

— Железнодорожная. — Человек подхватил костыли и, как бы падая на них плечами, саженными скачками приблизился к Дмитрию. — Адресок точный. Матушка ваша сама написала. — Он нависал над Дмитрием, плечи, приподнятые костылями, казалось не протиснутся в калитку, от полушубка несло прокопченной овчиной, в заиндевевшей бороде застрял клочок лунного света.

— Правильно. Значит, вам другой дом нужен…

— Как же так! По описанию вы вроде и есть Муромцев, Дмитрий Иванович. А супругой вашей Настасья Алексеевна должна быть.

— Верно. Всё верно, — удивленно подтвердил Муромцев. — Да вы-то сами откуда?

— Я с вокзала. Поезда дожидаюсь. На Нижний Ломов. А к вам прямиком из Ленинграда.

Дмитрий тихо ахнул — значит, от Залесских — и повел гостя в хату. Вот какие многослойные пироги выпекает иной раз жизнь!

Роман Петрович Колесов работал в Луге завхозом больницы. Мобилизации не подлежал по причине преклонного возраста — перевалило за полсотню лет, — хотя и здоровье, и силы у него богатырские: лишь на вершок пониже Петра Великого и двухпудовиком крестится, словно хворостинкой. За несколько часов до захвата Луги гитлеровцами Колесов ушел партизанить. Тяжело раненный, он был доставлен в Ленинград, где ему и ампутировали ногу. В госпитале он встретился с Александрой Ивановной, давшей ему свою кровь.

— А у меня к ней письмецо было. От подруги, — рассказывал Колесов. — Я так и располагал — подлечусь и ее навещу. Ну, а в госпитале разговорились, я ей рассказываю, что поручение от одной партизанки имею разыскать, некую Залесскую, Александру Ивановну, и письмо ей передать, а она засмеялась и говорит: «На ловца и зверь бежит, Роман Петрович, я и есть Александра Ивановна Залесская». А она мне уже близким человеком стала, ведь по моим жилам ее кровь бежит. Приятная такая женщина, неунывающая! Я тут же и вручил письмо. Совпадение, одним словом. А дальше получилось и того интереснее. Когда пришло время выписываться, я задумался — куда себя, безногого, пристроить.

В Ленинграде, кроме вашей матушки, ни одного знакомого…

В Нижнем Ломове младшая сестренка замужняя, уже и трех племянниц мне народила. Не в самом городе живет, но близко в общем, в колхозе… Вот я и решил к ней. А Александра Ивановна, как узнала, что я через Пензу поеду, так и засветилась лицом. «Это, — говорит, — просто чудо какое-то, Роман Петрович. У меня же, — говорит, — в Пензе дочь с зятем находятся. Гостем у них будете и письмо мое передадите». Я заверяю, что не только письмо, но и груз какой, если нужно, доволочу, даром что обезножел. А письмо — тьфу! Спрятал поближе к сердцу, и хоть на край света! Так всё вот и получилось. Перевезли меня на Большую землю по ледовой дороге, в Москве наградили партизанской медалью, документы выправили и на поезд…

Пока Колесов расправлялся с тушеной капустой, оставшейся от обеда, Тася читала письмо Александры Ивановны. Как всегда, полное оптимизма. Голодновато и холодновато, конечно, но, слава богу, все пока живы и здоровы. Митюшка обороняет Пулковские высоты, и, хотя бои там жестокие, он даже не поцарапан. Иной раз к нам заглядывает и всегда что-нибудь из продуктов приносит. То банку горохового супа, то несколько кусочков сахара, а то и сухари. Алексей Алексеевич бодр, и хотя немного ослабел, но на работу ходит каждый день, и в мороз, а морозы в этом году просто ужасные, и просит передать вам всем, что немцы разобьют лоб о твердыню Ленинграда, непременно разобьют, и произойдет это теперь уже скоро. А Александра Ивановна, как началась война, дает кровь, и ее за это подкармливают — получает целый обед, такой же, как и раненые. Вот познакомилась с Романом Петровичем, человек он очень хороший, и просит Тасюту принять его потеплее, как совсем своего… В самом конце писала, что посылает письмо Натальи Сергеевны Репнинской, которое ей передал Роман Петрович. Вам будет безусловно интересно его прочитать. Удивительная с ней история.

— А кто она, эта Репнинская? — спросил Дмитрий.

— Неужели не помнишь? Она же к нам приезжала. Бывшая княжна Репнинская. Хроменькая такая. Старая мамина подруга. — Тася вынула из конверта маленький бумажный треугольник. — А мы-то думали, что она у немцев осталась. — Развернула и громко прочла: — «Дорогие мои! Надеюсь, что письмо мое до вас дойдет. Посылаю его с верным человеком, лишь бы господь сохранил ему жизнь. Немцы захватили Детское Село, и я оказалась отрезанной от Ленинграда. Но не могла же я оставаться у немцев! Вот я и ушла из Детского Села. Пробиралась к Гатчине — там тоже были немцы, потом к Луге. Искала партизан. И ведь нашла! Они меня хорошо приняли, называют «хозяйкой». Я готовлю еду, стираю и чиню им белье. Живем дружно, база у нас отличная и вокруг немало деревень, где осталась советская власть. Подробно обо всем расскажет Роман Петрович. Надеюсь, что еще свидимся, потому что, если все будут сражаться с немцами так храбро, как наши партизаны, Гитлеру несдобровать. Верю в это всем сердцем. Мысленно не расстаюсь с вами. Наталья Репнинская».

— Вот это княжна! — воскликнул Дмитрий.

— Все как есть описала Сергеевна, — подтвердил Колесов. — Большую подмогу нам оказывает. Приняла все хозяйствование на себя. Даром что хроменькая. — И невольно, должно быть, взглянул на пустую правую брючину, аккуратно пристегнутую английскими булавками.

— А помнишь, — сказала Тася, — мы читали, что обе внучки Багратиона вышли на оборонительный рубеж Ялты. Надели форму сестер милосердия, георгиевские кресты, медали… Кажется, «Правда» о них писала.

— Так то Багратион. Ты же сама рассказывала — воинственные, боевые старухи! А у Репнинской — иная судьба.

— А неужели ты, Митя, думаешь, что я бы осталась при немцах? — вмешалась Софья Александровна. — Ну уж нет! Пока ноги меня носят… А Репнинская — молода!

Дмитрий с нежностью посмотрел на мать. Недавно ей исполнилось семьдесят, но годам она не поддавалась: ходила быстро, держалась прямо и делала вид, что ничуть не устает. Репнинская одного возраста с Александрой Ивановной. Выходит, ей около пятидесяти. Но дело не в возрасте, а в судьбе. А судьба обошлась с ней вовсе не милостиво. Коренная петербурженка, она в 1918 году потеряла мужа, умершего от сыпного тифа. Из родных остался у нее только старший брат Борис Сергеевич, тоже недавно овдовевший. Собственно, и жизнь брата висела на волоске, так как был он прокурором Судебной палаты и сразу после Октября взят был на Гороховую в ЧК. Но когда — совершенно случайно — выяснилось, что он хоть и царский прокурор, но именно тот, который не нашел состава преступления по делу Красина и еще нескольких питерских большевиков, его отпустили и даже снабдили некоей охранной грамотой, как имеющего заслуги перед революцией. Вот тогда-то брат и сестра перебрались в Одессу, где и познакомились с семьей Залесских. Знакомство перешло в дружбу. Борис Сергеевич, человек блестящего ума, — теперь Дмитрий его вспомнил: высокий, статный, со смуглым чернобородым лицом, — устроился в каком-то учреждении юрисконсультом, вторично не женился, хоть и считался завидным женихом, и скромно жил с сестрой, ведшей немудреное хозяйство. Но понадобилось ему почему-то перебраться в Херсон. Там-то его и арестовали, как царского прокурора. Бумажка, подписанная то ли Урицким, то ли самим Дзержинским, давно затерялась, а вот данных, что он в царское время прокурором был, собралось предостаточно, да Репнинский и не собирался это отрицать. Наталья Сергеевна осталась совсем одна, вернулась в Ленинград и поселилась у далекой своей родственницы в Детском Селе. Специальности не имела и кое-как сводила концы с концами, продавая оставшиеся вещи. Тяжелая, одинокая жизнь! Единственный близкий человек у нее — Александра Ивановна. Приезжала в Ленинград, проводила вечерок у Залесских. «Вот, Шурочка, — говорила она грустно, — у меня вчера едва на хлеб и картошку хватило, а в Румынии, на самой границе с Бессарабией, — имение. И верный нам до гроба человек им управляет. Еще у покойного папа́ служил. Борин ровесник. Ну не нелепо ли все это, Шурочка? У него там амбары ломятся от запасов пшеницы, масла, а я картофелины считаю! Господь один знает, для чего это имение сохранилось!» Когда же гитлеровцы захватили Детское Село, Александра Ивановна, что называется, крест поставила на своей подруге. Конечно, она не эвакуировалась. И, скорее всего, уже в Румынию перебралась, в имение. И по-человечески понять ее можно: уж больно нескладно, да что там нескладно — трагически сложилась у нее жизнь. Вот кончится война — может, и получим от нее весточку. Оттуда. Из Румынии…

И вот весточка княжны пришла. Но только из Партизанского края.

ВАСИЛЕК

Воскресенье. Торопиться некуда. Спи сколько влезет. Но мама уже ушла на промысел, за молоком для Танюшки, и Тася встала и вот — шорк, шорк носками туфель по полу — делает свои батманы. Солнце бьет в окно, просвечивает легкий Тасин халатик, силуэтом выступает стройное, сильное тело, вот нога взлетает к плечу, еще раз, еще… А если подремать под этот ритмичный шорк да шорк и под негромкий разговор за стенкой — Любочка что-то выговаривает Виктору, — но только поплотнее стиснуть веки, чтобы не пустить солнце, — и малиновое переходит в багровое, затем в коричневое, и цыганка Аза над самым ухом постукивает в бубен — все сильнее, а солнце пробивается сквозь сжатые веки, темнота опять краснеет, и все… и какого черта так колотить в окно!

Дмитрий окончательно проснулся, протер глаза, успел увидеть, как метнулся к двери пестрый халатик, и еще раз чертыхнулся: уж, наверное, неймется нашему Степану Степановичу Драго, примчался с очередным колоссальным проектом, как укрепить бюджет хозрасчетной оперы… Но нет, не он, не его голос… За дверью кто-то восторженно восклицает: «Таська! Тасюта!» Чей же это голос, ведь совсем незнакомый?.. И едва успел натянуть на себя одеяло, как Тася ворвалась в комнату:

— Входи, входи… Знаешь, кто это? Догадайся! Да нет, ни за что не догадаешься… Это же Василек!

И высокий человек в кожаном реглане вытягивается у порога и бросает ладонь к шлему:

— Лейтенант Василий Тезавровский. Прибыл в ваше распоряжение.

И в самом деле Василек! Ну и дела, ну и чудеса…

Дмитрий соскочил с кровати и босиком, в майке и трусах, бросился навстречу летчику.

— Василек! Вот это да… Откуда? Какими судьбами?

— Здоро́во, Митя! — крепчайшее рукопожатие и голос-то какой! Солидный, командирский баритон. Мужчина!

— А ну, повернись-ка, сынку… Эк ты вымахал… Да сколько же тебе лет?

— Ты бы оделся, Митя… А ты, Василек, снимай шлем, сбрасывай роскошную кожу, — суетилась Тася. — Ну какой ты? Покажись, покажись!

— Подрос, должно быть, немного. А ты, Тасюта, не изменилась, всё такая же…

— Ну скажешь тоже… Старухой стала.

— Ну и старуха! А это кто? Твоя дочка?

Таня сидела в постельке и молча рассматривала незнакомого дядю.

— Можно ей шоколадку дать? Как ее зовут? Таня? Таня, ты хочешь шоколаду? — И в руке у Василька — толстая плитка знаменитого авиационного шоколада.

— Хотю, — решительно заявляет Танюшка.

— Да постой ты… Она еще не мылась… Митя, сколько же времени ты будешь надевать штаны! Я сейчас…

А Митя всё разглядывал Василька. Ну до чего же ладный парень! Широкоплечий, в талии — горец, глаза синие-синие, и румянец во всю щеку.

— Да как же ты попал в Пензу?

— Военная тайна. А где же Александра Ивановна? Что с Митей-младшим?

— Садись вот сюда. Я только помою Таню, и будем завтракать. Митя на фронте. Мама и папа в Ленинграде. А вот и Софья Александровна, Софья Александровна, это Василек! Вася Тезавровский…

— Здравствуйте, Вася. Тася-матушка, вы уже занимайтесь своим гостем, а Танюшку я сама помою.

— Да положи ты свой шоколад… Рассказывай подробно, что и как. Папа где?

— В Москве, в театре. А я вот здесь, ненадолго…

— Почему же не приходил?

— Так ты же не дала своего адреса.

— Значит, ты не знал, что мы в Пензе?

— До вчерашнего дня! А вчера вижу афишу: «Русалка». Танцы в постановке Анастасии Залесской. Ай да Тасюта! Ринулся на поиски. Одесситы — народ дотошный. Всё разузнал — и к вам. А помнишь, Тася, как ты меня учила брассом плавать? Как этого самого Берлагу в воду пускала! А я — собачьим стилем…

— Как ты здесь оказался? — спросил Дмитрий.

— Дело было, — ответил Василек. — Завтра отправляюсь.

— Куда же? — спросила Тася. — И почему именно завтра?

— На фронт. Пришел и наш час.

— Сколько же тебе лет, Василек? — вновь спросил Дмитрий.

Взгляд синих глаз был прям и тверд.

— Двадцать два. Более чем достаточно, Митя. Пора дать им по зубам.

«Тебе пора, а мне? — жалея себя, подумал Дмитрий. — Мне тридцать три, но мое завтра всё не наступает и, может, никогда не наступит. Как же так получилось, что синеглазый мальчишка так обогнал меня? Ведь ему только тринадцать…»

…В то лето я впервые приехал в Одессу. В Тасину Одессу, о которой она столько мне рассказывала. Чтобы быть рядом с Тасей да посматривать в оба: уж слишком много у нее всяких Котиков да Юрочек — друзей детства. Выросли эти друзья, давно уже бреют бороды и вовсе не детскими глазами поглядывают на свою Таську. Так что у меня хлопот полон рот и целая куча неприятностей.

— А где же Тася?

— Да, кажется, пошла с Юрой купаться.

Ах, черт! Скорее к морю. Вниз, вниз по крутому обрыву, только камни вырываются из-под ног — мчатся вперед… А берег пустынен. Только вылизанные прибоем, нагретые солнцем валуны. Море синее, литое, в золотистой паутинке. Где же Тася? Куда она делась! И вдруг у самого горизонта, там, где на закатах может появиться изумрудный луч, словно поплавки две едва различимые головы. Боже, куда она заплыла!

И вдруг появляется горбоносый, бронзовый — то ли индеец, то ли копченая тарань — Юрка:

— Где Тася?

— Вот именно, где Тася!

— Так это не с тобой она плывет во-о-н там?

— Как видишь, я здесь. Бери лодку, Юра, плыви навстречу… Да торопись, торопись…

Юрка прямо в штанах бултых в воду и к шаланде.

— А ты?

— Торопись, торопись! — кричу я и тоже для чего-то плюхаюсь в воду. А Тася хохочет.

Встретила знакомого морячка.

— Поплывем?

— Давай.

И пошли ровным, неторопливым брассом.

— Тоже мне спасители сыскались, — издевается Тася. — Вы же оба и плавать-то как следует не умеете.

— Вот так-то, дружище, — бормочет Юра, обжимая штаны, — она просто удрала от нас, мелководных животных.

На время из моего соперника он становится моим союзником…

В то лето в частном фешенебельном пансионе Лидии Карловны Федоровой жили все знаменитые люди. Например, Мейерхольд и Зинаида Николаевна Райх. Михась Паньков, украинский писатель, человек большого мужества: парализованные, словно свинцовые, ноги, а на смуглом красивом лице постоянно живет приветливая улыбка. И Юрий Карлович Олеша в зените своей славы. Его пьеса «Список благодеяний», поставленная Мейерхольдом, имела шумный успех. Райх играла Лелю Гончарову, О. Мартинсон — Улялюма. А Олеша целыми днями мастерил и запускал воздушных змеев. И какие это были замечательные змеи! Плоские треугольные морды с развевающейся бородой. Хвостатые чудища. Целые китайские пагоды. Не змеи, а драконы, планеры, летающие этажерки. Олеша бежал по берегу, откинув крупную свою голову, и синяя полотняная куртка надувалась, как парус.

Ветер с моря рвал из рук бечеву и всё выше, под самые летящие облака, уносил трещащее или посвистывающее сооружение — новую воздушную фантазию Юрия Олеши.

А за невысоким крупноголовым человеком неслась то умолкающая, то вопящая, то замирающая от восторга — и тогда только «троп, троп, троп» из-под облаков — ватага окрестных мальчишек, и среди них самый стройный, самый длинноногий, с самыми голубыми глазами, мальчишка из мальчишек — Василек. А я его воспринимал тогда лишь как частицу Тасиного мира, в который старался проникнуть. Да, да, очень славный мальчишка, поскольку Тася позвала его поплавать на шаланде.

Василек смотрит на Митьку-младшего как на некое обугленное солнцем божество, и это мне нравится, потому что Митька — брат Таси.

А вообще-то мне тогда мало было дела и до Василька, и до прославленного Всеволода Эмильевича Мейерхольда, и до раскрасавицы Зинаиды Райх. Была только Тася, а все остальные лишь окружали ее.

Десять лет минуло с того лета. И вот явился Василек, как полпред нашей юности, явился, чтобы, может быть, уже завтра пойти за нее на смерть…

— Истребитель? — наугад сказал Дмитрий.

— Спрашиваешь! — На миг из личины молодого, но серьезного лейтенанта выскочил отчаянный одесский пацан. — Знаешь, как на «ястребке»… По-чкаловски! А бомбардировщики — тихоходы. — Он пренебрежительно отмахнулся. — Это не для меня. Ты, Тасюта, непременно напиши, что я — в истребительной и не подкачаю.

Прежде чем попрощаться, Василек запустил руку в необъятный карман своего реглана. На стол легли еще одна толстая плитка шоколада с орехом «Кола», две коробки «Казбека» и фунтик с сушеным урюком.

— Может, пригодится? — спрашивал Василек и все больше заливался краской. Полез в другой карман и вытащил мягкий кожаный шлем. Подержал его на растопыренной ладони и с сомнением покачал головой:

— Ношеный… Но, может, пригодится в хозяйстве, Тасюта? Говорят, зима будет лютая… А у меня новый есть.

И ушел, тряхнув руку Дмитрию и нежно улыбнувшись Тасе.

Небо заполонили мохнатые, с лиловой подбивкой тучи. И в комнате потемнело.

Тася держала в руках шлем, подаренный Васильком.

— Какой он мягкий! И тепленький, — сказала она. — Ну-ка примерь.

Дмитрий попробовал.

— Что-то тесноват!

— Обидно. Ну да что-нибудь придумаем.

— Из него можно сделать хорошую шапочку Танюше, — вмешалась Софья Александровна. — И хватит еще на рукавички.

— Пусть пока полежит, — решила Тася.

И шлем этот очень пригодился. При довольно странных обстоятельствах.

Как-то, уже зимой, Тася привела с собой молодого офицера. Тоже летчика. В шинели, с пистолетом, но… без головного убора. Парень был чрезвычайно смущен и каждую минуту извинялся. Как выяснилось, у него исчезла ушанка! Смотрел «Волки и овцы». В театре как в леднике — никто не раздевается. А когда спектакль кончился, он задумался, пошел к выходу, позабыв о своей шапке. Спохватился уже в холле и, переждав, когда выльется поток зрителей, вернулся в зал. Хвать-похвать, а шапки-то нет. Тут и билетерши стали искать, ахали, удивлялись, негодовали: что же это за мерзавец такой, чтобы у офицера шапку слямзить! Но ведь сочувствие на голову не напялишь! А как в эшелон возвратиться без головного убора! Вот топчется бедный парень возле театра и думает горькую думу. Наталкивается на него Тася. «Что с вами? Потеряли что-нибудь?» — «Да вот, шапка пропала. Не знаю, как и быть. Хоть бы какую-нибудь достать. Чтобы голову только прикрыть…» Тут Тасю и осенило: «Пойдемте со мной. У нас дома шлем авиационный есть. Может, подойдет». — «Да вы же меня просто спасете! Не беспокойтесь, я вам заплачу…» — «Глупости какие! Лишь бы он вам подошел».

Летчик оказался майором, командиром эскадрильи. И шлем Василька ему тютелька в тютельку! Словно по заказу. Майор просиял и снял с руки золотые часы.

— Возьмите, пожалуйста. Очень точные. Швейцарские.

Тася и Дмитрий подняли его на смех.

— Да вы же, товарищи, меня от срама великого избавили. Никогда этого не забуду! Позвольте хотя бы адрес ваш записать.

— Вот это правильно. Рады будем получить от вас весточку.

И весточка пришла. Посылка с шоколадом. С тем самым горьковатым, особенно питательным — для летчиков. Килограммов пять, наверное. Целое богатство. И записочка: «Ребята собрали для вашей дочурки. Примите с моей горячей благодарностью». Вот так-то!

Что же касается виновника всей этой шлемо-шоколадной эпопеи, то есть самого Василька, то он год спустя еще раз посетил Муромцевых. И опять без предупреждения… Уже привычно постучал в знакомое окно:

— Откройте. Это я, Василек.

И в комнату вошел совсем другой человек. Таким мог бы быть старший брат Василька. Лицо его утратило нежную округлость. Побледневшее и обветренное, оно приобрело законченность, твердость, быть может даже жестокость. От уголков рта потянулись ниточки морщин, губы потеряли свою яркость. И синь глаз словно бы чуть притушилась.

На погонах — четыре звездочки, а на кителе — ордена Красного Знамени и Красной Звезды.

— Ого! Уже капитан. И боевые награды. Поздравляю тебя, Василек, — говорил, обнимая гостя, Дмитрий.

— Добавь: уже без зубов и рука плохо пока слушается.

— Ранен?

— Всяко было. А у вас, кажется, без перемен? Как родители, Тасюта? От Митьки что-нибудь имеется?

— Митя от тебя отстал — всё еще лейтенантом воюет. Мама пишет редко: трудно им приходится. Да ты о себе расскажи.

— А что рассказывать? Воевать учился. Да недоучился — в госпитале долго провалялся. А сейчас прибыл на переформирование, машины новые получаем.

Говорил как-то нехотя, отрывисто. Голос потерял свою сочность, стал резким и чуть сипловатым.

— Интересуетесь, как я воевать учился? Да очень обыкновенно… Знаешь, как мальчишек плавать учат: в воду бросят, и изволь плыви. Так вроде бы и я…

Полк, в котором служил Василек, был направлен на Волховский фронт. Первый воздушный бой. Поднять истребители навстречу приближающимся бомбардировщикам врага… Первое звено — лейтенанта Тезавровского. В воздух! «Ишачок» Василька пробегает взлетную полосу и, воинственно задрав короткий тупой нос, с угрожающим ревом — вот я вас сейчас! — набирает высоту. Назад и вниз Василек не смотрит. Только вперед. А впереди и выше синь, усыпанная крошечными поблескивающими крестиками, и всё нарастающий гул. А вот в шлемофоне — абсолютная тишина. Почему?.. Не успел об этом подумать — еще круче набрал высоту, чтобы сверху, ястребом, упасть на один из этих уже желтеющих крестов. И тут оглянулся. И увидел, что один, совсем один идет на сближение с десятками «юнкерсов» и сопровождающих их «мессершмиттов»… Целая воздушная армада! А он, Василий Тезавровский, один как перст. Но и об этом уже нельзя было подумать. Прямо под ним проплывал огромный самолет, и Василек нажал гашетку и клюнул его железной струей в самый хвост. Но и над ним уже нависла смерть. Две смерти сразу! Два «мессера» расстреляли его короткими очередями из своих сдвоенных пулеметов. Тяжелый удар по руке, чуть пониже плеча, и рука повисла. Обожгло глаза, и стало темно, как в подземелье. Успел подумать, что вот и кончился первый и последний его бой. И тут инстинкт принял на себя руководство поступками летчика.

Незрячий, действуя только левой рукой, он выбросился из кабины и летел сквозь черную бездну, а потом рванул кольцо, услышал где-то над собой хлопок парашюта и… прозрел. В глазах мучительная, разъедающая боль, но он видит… Видит много ниже свой истребитель в дыму и бледном пламени, а еще ниже — поднимающуюся навстречу сине-желтую, слепящую и всё расширяющуюся ленту реки, и зеленые берега ее, и темный гигантский утюг лесного массива. И жив, и не слепой. Вот это дела! И стал уже действовать сознательно, противясь сильным порывам ветра, сносящим его прямо в Волхов. Попробовал управиться со стропами одной рукой. Не получилось. Ухватился за стропы зубами. Они захрустели, но Василек еще крепче стиснул челюсти. До берега всё же не дотянул и плюхнулся в реку. К счастью, совсем неглубоко. А когда кое-как освободился от парашюта и тяжело шагнул к берегу, его остановило грозное восклицание: «Стой! Стреляю!» Два красноармейца, выйдя из-за кустов, очень точно навели дула винтовок ему в грудь. «Братцы! Я свой… советский!..» — закричал Василек. «Стой! Руки вверх!» Он поднял левую. «Обе подними. До трех считаю…» Правая висела плетью. «Не могу… я ранен… летчик… офицер…» — «Раз… Два…» И вдруг понял, что вот сейчас, в следующую секунду, его застрелят. И от отчаяния и полнейшей своей беспомощности яростно выругался. Крепкий мат прозвучал как пароль. «А и вправду свой!» — удивился красноармеец и опустил винтовку…

— Ну, а теперь угадайте, что они мне сказали, когда вытащили на берег, — предложил Василек. — Тю, да разве вы угадаете? Тот, который собирался меня застрелить, первым делом спросил: «А закурить у тебя, лейтенант, найдется?» Я стал хохотать, боюсь, что несколько истерично, и вытащил из кармана кисель из табака и бумаги. За этот нелегкий бой я получил «Красное Знамя». Дело в том, что у меня отказала рация, и я не услышал, что приказ подняться в воздух отменен. Вот и выскочил один против целой сотни самолетов. Ну, меня и сбили. А потом отлеживался в госпитале, лечил руку, вставлял зубы. Довольно долго.

— И больше в воздушных боях не участвовал? — спросил Дмитрий.

— Как так не участвовал! А что я еще умею?

— Сбивал?

— Приходилось. Да только меньше, чем хотелось. Понимаешь, скорость у них… Зайдешь ему в хвост, всё честь по чести, приноровишься — попался голубок, — а он только задом вильнет, и поминай как звали. Обидно, просто до слез. Будь тут братик твой, Тасюта, он бы меня понял. Это как рыбина здоровущая с крючка срывается. Только сверкнула в воздухе — и шлеп в море. Но в сто раз обиднее.

Василек с трудом ворочал языком. Видно, здорово устал. И даже не упрямился, когда Тася постелила ему постель на трех чемоданах и сказала:

— А ну-ка ложись немедленно. И не рассуждать!

Разделся, лег и заснул мгновенно.

И когда он уже спал так крепко, что хоть бей чечётку, хоть на трубе играй — всё равно не проснется, Дмитрий подошел к его ложу.

Лицо на подушке менялось на глазах. Работая тончайшими кисточками, сон убирал горькие складки рта, разглаживал поперечную морщинку на лбу, снимал тени под глазами, трогал легким румянцем скулы. И, как в фильме «Невидимка» из смутного абриса возникло вдруг прекрасное лицо убитого Гриффина, здесь, на белом квадрате подушки, обозначилось наконец милое, мальчишески нежное лицо Василька, такое, каким было оно до встречи с войной.

МАДМУАЗЕЛЬ ПОЛЕТТ И ДРУГИЕ

На этот раз обошлось без стука. Окно было широко раскрыто, и в него лился успокаивающий свет заходящего солнца. Дмитрий и Тася только что пообедали. Софья Александровна угостила их превосходным домашним пловом, заменив сугубо дефицитный рис пайковым пшеном.

В комнате пахло тушеной бараниной, луком и настоящим чаем. Восхитительные запахи мирного времени!

— А не хватить ли еще чашечку? — вопросил Дмитрий, демонстративно поглаживая свой живот.

— Только уж не такого крепкого, — сказала его мама и потянулась за чайником.

— Простить, пожалюста, — с резким иностранным акцентом вмешалось окно. — Хотель видеть Муромцев. Это возможно?

— Я Муромцев, — сказал Дмитрий, вставая и подходя к окну.

— Очень карашо! Мне говориль вас Эренбур… — И для большей точности: — Иля.

— Так заходите… Сейчас… Я покажу…

Дмитрий выскочил во двор, распахнул калитку. Навстречу ему шагнул худощавый молодой человек в незнакомой военной форме.

— Ву зет франсэ? — спросил Дмитрий.

— Да, да… Вы говорите по-французски, мсье? Какая удача! Мсье Эренбург дал мне ваш служебный адрес. Я зашел, но, увы… Впрочем, очаровательная девушка подробно объяснила, как вас найти, — быстро говорил незнакомец, и улыбка вспыхивала под маленькими черными усиками, сопровождая каждую фразу. — Но пора представиться. Пьер. Эскадрилья «Нормандия». Лейтенант.

— Пойдемте, Пьер. — Дмитрий подхватил его под левую руку. Правая, запеленатая в марлю, покоилась в черном шелковом платке. — Моя жена отлично говорит по-французски.

— Да, я знаю, — ошеломил Муромцева француз. — Как парижанка.

Совершенная мистика! Могу трижды поклясться, что вижу тебя первый раз. А Илья Григорьевич с Тасей не знаком. Откуда же ты знаешь?..

Но они уже входили в комнату, и Дмитрий знакомил француза с мамой и женой. Сейчас и мама заговорит по-французски и предложит чаю. Так оно и вышло. Пьер еще больше расцвел. Действительно, парню повезло. Но все же откуда ему известно, что Тася хорошо говорит по-французски?

— Вы курите? Но могу предложить только махорку, — сказал Дмитрий, и полез за кисетом.

— Макорка… макорка! — пропел Пьер. — Почти как капораль. Но может быть, сигареты? Вот, — из нагрудного кармана он вытащил пачку «Житан», — крепко, но не слишком.

Закурили.

— Великолепный табак! — сказал Дмитрий, с наслаждением затягиваясь.

— О, вы любите наш черный табак! Тогда я сделаю вам маленький подарок. — Пьер запустил руку уже в боковой карман френча и вынул еще две непочатые пачки сигарет. — Эти — для вас.

— Могу отдариться только махоркой или… самосадом…

— Са-мо-сад… Что это?

— Тася, уж лучше ты переводи, а то у меня что-то плохо получается. Спроси Пьера, какими ветрами занесло его в нашу благословенную Пензу.

Пьер пожал плечами:

— Дороги войны неожиданны. Их не предугадаешь. Крошечный кусочек стали, застрявший вот здесь, возле локтя. — Он подвигал подвязанной рукой и сморщился от боли. — И мне пришлось отправиться в Куйбышев. Но до этого я побывал в Москве и встретился с Эренбургом. Я хотел разыскать вас и спросил…

— Меня? — удивился Дмитрий. — Вы сплошная загадка, Пьер.

— Всё очень просто. Я спросил Эренбурга, не знает ли он, где вы находитесь. Ведь писателей даже в вашей огромной стране не так уж много! Было бы труднее искать Муромцева-инженера. Эренбург сказал, что вы в Пензе. И вот я тоже в Пензе. — И обращаясь к Тасе: — Он прав, вы, мадам, говорите прекрасно, как француженка.

— Кто он? — вытаращил глаза Дмитрий.

— Он — это она, — не моргнув глазом, продолжал нести абракадабру милейший Пьер. — То есть, вернее, она — это он. Я обещал передать вам большой привет. От мадмуазель Полетт и некоторых других. И я исполняю обещание. — Пьер встал и отвесил церемонный поклон Дмитрию и Тасе.

— Черт возьми! — зарычал Дмитрий. — Что за мадмуазель Полетт? Я не знаком с мадмуазель Полетт…

— Но мадмуазель Полетт хорошо вас знает, И вашу жену.

— Сдаюсь, — признался Дмитрий и поднял руки.

И тогда Пьер захохотал. Его смуглое, продолговатое лицо заиграло всеми мышцами и морщинками. Подпрыгивали усики и густые брови, сверкали белые крупные зубы… И даже слезы выползли из темных прищуренных глаз…

— Ох… ох… — покряхтывал он, пытаясь обуздать громовой пантагрюэлевский хохот. — Браво, Пьер! В тебе погибает первоклассный актер! Мадмуазель Полетт — всего только старина Жан.

— Жан! — ахнул Дмитрий. — Слышишь, Тася… Он от Жана!

— Где вы его видели? Давно? Как он живет? — спрашивала Тася.

— В разных местах, но преимущественно в Париже. Несколько месяцев назад. Как канатоходец: одно неловкое движение, и… Впрочем, таков удел всех честных французов. Короче, он — боец Сопротивления.

— Ты слышишь, Тася!.. Жан-то наш, а?.. Ну до чего здо́рово!

…Жан заглянул к нам в маленькую уютную комнату на пятом этаже дома-ящика в Леонтьевском переулке, в котором размещалось общежитие сотрудников Профинтерна, и на плохом русском языке спросил, не можем ли мы помочь ему найти Жаклин. А с Жаклин мы тогда уже подружились и встречались чуть ли не каждый день. И когда Тася заговорила с ним по-французски, он расцвел, ну точно так, как сейчас Пьер. Жан, в моем представлении, не слишком походил на стандартного француза. Невысокий, с вьющимися каштановыми волосами и мягкими чертами лица, он был скорее молчалив, чем разговорчив, бесспорно умен, но лишен галльского острословия. Предпочитал слушать и задумываться над тем, что услышал, а не болтать. Ну, в общем, с вышки моих двадцати семи лет и руководящего поста редакции «Интернациональной литературы», он в двадцать один год казался просто славным мальчиком, студентиком, только еще приноравливающимся к схватке с жизнью. Да так оно и было. С блеском кончая Эколь Нормаль в Париже, он всё еще оставался парнишкой из Бальбини — деревушки, примостившейся недалеко от Роанна. Там жила его семья, и глава ее, отец Жана — деревенский учитель, оставался верным природе и ритмам девятнадцатого века. Жан с удовольствием рассказывал нам об огородных грядках, кустах смородины, тяжелых и черных от ягод, о запахе парного молока и возмущенном чириканье воробья, выставленного скворцами из не принадлежащего ему дома. По-моему, он и видел себя в завтрашнем дне в том же Бальбини, в той же школе, за той же учительской кафедрой, на которую много-много лет поднимался его отец.

В Советский Союз он попал как турист, за отличные успехи в Эколь Нормаль ему было предоставлено право бесплатного заграничного путешествия. Вот он и выбрал СССР. С возрастающим интересом наблюдал жизнь народа, о котором в Европе говорилось так много и так чудовищно глупо. Сколько доморощенных специалистов по «русской душе» предлагали свое толкование «большевистского эксперимента». Питирим Сорокин и Петр Струве, Александр Федорович Керенский и генералы белого воинства, на старости лет ставшие мемуаристами и толкователями снов. Мсье Нуланс и мистер Рейли. Разведчики, выдающие себя за дипломатов, и дипломаты, выполняющие функции разведчиков. Сколько же их, пытающихся раскрыть «русскую душу» ключом, оставленным Федором Достоевским! Жан не очень-то верил во все эти россказни об инфернальности всего происходящего в России, как, впрочем, не слишком доверял и нашим газетам, всячески муссирующим известный лозунг «догнать и перегнать». В отличие от Жаклин, сделавшей стремительный бросок из мира двухсот «золотых» семейств в мир осуществленных идеалов Парижской коммуны и полагавшей, что она понимает кое-что и в философии истории, и в социологии, и в политической злободневности, Жан почти не интересовался политикой и, во всяком случае, избегал споров на политические темы. Смотрел, слушал и думал… Во второй свой приезд в Москву Жаклин прибежала к нам на Леонтьевский и первым делом вытащила из сумки красную карточку и торжественно положила ее на стол: «Вот, посмотрите! Теперь и я настоящая коммунистка…» Я помчался за шампанским. В какой-то мере Жаклин была моей крестницей.

Жан тоже в следующем году приехал в Москву. Уже прилично знал русский. «А ты не собираешься стать коммунистом? Как Жаклин?..» Он чуть пожал плечами: «Но я думаю, что это не так обязательно. Я ничего не смыслю в политике. А если остаться просто честным человеком?» — И обезоруживающе улыбнулся. А улыбка у него была совсем особенная — какая-то тихая, едва трогающая уголки глаз и губ. Мы с ним хорошо проводили время в те часы, которые оставались у него от занятий в залах белого румянцевского особняка. Он готовил диссертацию по Белинскому. А Тася даже с ним подружилась, с нашим рассудительным и немногословным Жанчиком, хотя и относилась к нему покровительственно, как и подобает старшей… И вот выясняется, что он вовсе даже и не Жан, а «мадмуазель Полетт», то есть подпольщик, активный участник Сопротивления. И посылает нам свой привет…

А Жан, окончив военную школу, носил погончики младшего лейтенанта и командовал взводом одного из пехотных полков. Школа, которую он окончил, ничего общего с Сен-Сиром[51] не имела и не привила Жану трепетной любви к военной карьере. Напротив, он нетерпеливо считал дни, оставшиеся до демобилизации, и командовал своим взводом так, как будто бы продолжал играть в оловянные солдатики. Но началась война, та самая «странная война», которая долгие месяцы вдохновляла карикатуристов «Канар аншенэ́»[52] и строителей фортификационных сооружений линии Мажино. Французская армия отсиживалась в окопах. Отсиживался и Жан со своим взводом. В землянках, отрытых на берегу Рейна, между Страсбургом и Виссенбургом. Сыро. Холодно. Тоскливо. Вокруг, куда ни посмотришь, — поля. Сперва зелено-желтые, потом просто желтые и, наконец, присыпанные снегом.

Так прошла вся зима, и война действительно казалась «странной», ибо противник был совсем рядом, на том берегу не слишком широкой реки, и нет-нет возникала ленивая перестрелка, и потерь почти не было, а бомбы, которые иногда роняли «юнкерсы», были с пропагандистской начинкой — довольно глупыми листовками, сочиненными в ведомстве доктора Геббельса. И Жану, как и большинству французов, казалось тогда, что «странная война» вот-вот так же странно кончится вничью и он отправится в Париж, чтобы продолжать образование.

И в самом деле он попал в Париж. Но как! Пешим ходом, в результате стремительного, если не сказать панического, отступления полка, в котором он служил. Да, после того как весной 1940 года гитлеровские войска прорвали бельгийский фронт, война перестала быть «странной». Немцы наносили удар за ударом, рассекая оборонительные линии и зажимая танковыми клещами разъединенные воинские части французов. Танки появлялись совсем не оттуда, откуда их ждали. Небо Франции полностью оккупировал «Люфтваффе». Беспрерывно бомбились дороги, забитые отступающими войсками и беженцами. Во взводе Жана уже шесть человек убито и много ранено. Жан вел остатки своего взвода по Большим бульварам Парижа. Пытался убедить себя, что не всё еще потеряно, что Гамелен, Вейган и другие генералы имеют какой-то стратегический план и в конце концов осуществят его. Но отступление продолжалось. Прошли еще 180 километров к югу от Парижа. Ну, и попали в окружение. Жана послали в разведку. Маленький городок Ля-Ферте-Але. Кажется, всё спокойно. Утомленные солдаты спят. Бодрствуют лишь Жан и капрал. И вдруг рассвет взрывается железным грохотом. Танки. Но не с севера, откуда их ждали, а с юга.

Быть может, наши, прорвав немецкие порядки, устремились к нам на помощь? Увы, это враг! И он уже на улицах города. Жан приказал солдатам: разбегайтесь, ребята, кто куда сможет. А сам не успел удрать, — во двор дома, где он находился, ворвался немецкий мотоциклист. Жан перемахнул через забор и залег в малиннике. Ему представилось, что он играет в индейцев, как в детстве, в своем Бальбини. Пригревало солнце. Сильно пахло созревшей малиной, а над головой настойчиво гудел шмель, а не самолет. Но буквально в двух шагах, за забором, были немцы. И они могли запросто пристрелить французского офицера, притаившегося под кустами малины. Раздумывая над тем, как же избежать нежелательной встречи, Жан пощипывал душистую ягоду и, неожиданно для себя, крепко заснул. А когда проснулся, был уже вечер, а над ним стоял француз, очевидно владелец сада, и изумленно его разглядывал:

— А я думал, что вы убиты, лейтенант… Что вы тут делали?

— Ел малину, потом спал. А теперь собираюсь подмазать пятки и дать деру…

— Думаете, так просто? Всюду боши. А мне некуда вас спрятать. О, черт! Но если я вам дам гражданскую одежду и вам повезет…

— Я готов рискнуть.

— Тогда подождите.

Владелец сада принес поношенный костюм, рубашку, туфли. Получил взамен офицерскую форму, каску, бинокль. Пистолет Жан оставил себе.

Склонились над картой.

— Имейте в виду, вчера вечером боши уже достигли Луары. Они нас расколотили. Увы, Гамелен — не Жоффр, а Вейган и в подметки не годится Фошу. Да, не те времена! А ведь я, лейтенант, дрался под Верденом и должен заметить…

Жан поспешно переодевался. Вежливо сказал:

— Пожалуй, вы расскажете мне об этом в следующий раз. Не стоит искушать судьбу.

— Да, да, вы правы. Так вот, вы выйдете из города здесь… — Он чертил кратчайший путь щепочкой по влажной от росы земле. — Тут железнодорожное полотно. Переходить его опасно. Лучше идти параллельно. Вот так… Вы голодны?

— Я объел целый куст малины. Благодарю за всё. Каска — бесполезна, но бинокль вы можете продать. Хороший Цейс.

До рокового железнодорожного полотна не дошел. На окраине города его задержал немецкий солдат.

— Стой! — уперся дулом автомата в живот. — Кто есть? — спросил по-французски.

— Солдат. Иду домой, — ответил Жан по-немецки. Немец провел рукой по одежде Жана и вытащил из заднего кармана брюк пистолет.

— Откуда пистолет?

— Подобрал в городе… Ну, на всякий случай.

— Я вас взял в плен. Придется возвратиться. А где ваш дом?

— На юге.

— Гм… Тогда, пожалуй, пойдем вместе. Но помните, я взял вас в плен. — Вывел из-за дома велосипед и пошел рядом с Жаном.

Глубокая тишина. Звезды над головой. Спящие деревни. Так прошли километров восемь-девять. Вдруг немец забеспокоился:

— Понимаете, я опаздываю. Должен ехать на велосипеде.

— Но не могу же я бежать следом за вами!

— И не нужно. Идите сами. Я же вас обезоружил. — Вскочил на велосипед и крикнул уже издалека: — Помните, в плен вас взял Людвиг Густав Гешке — фельдфебель.

— Постараюсь не забыть, — пообещал Жан. Он улыбался. Вот и пронесло!

Шоссе Париж — Лион. На обочине валяются приведенные в негодность велосипеды. Жан выбрал лучший, но без седла. Использовал свернутый пиджак и в дальнейший путь тронулся уже на «собственном коне». Вспомнил д’Артаньяна, гарцующего на мерине неправдоподобно желтой масти. На шоссе было тесновато от стремительно накатывавшейся на юг немецкой техники. Жан решил уступить ей «бровку» и взял чуть восточнее — на боковые дороги. Не было ни документов, ни денег, ни еды. Каждая встреча с гитлеровцами могла бы кончиться катастрофой. Но судьба была по-прежнему благосклонна к Жану. Он добрался до Роанна, и хотя немцы обогнали его примерно на час и уже были в городе, Жан благополучно из него выбрался и помчался в Бальбини. И когда уже виднелись родные крыши — уф, кажется, я уже дома, — его задержал немецкий патруль. «Ну вот я и в плену, — успел подумать Жан, — не хватило одного километра!» Но опять выручил то ли немецкий язык, то ли остаточные явления «странной войны». Задержавший его немецкий офицер не потребовал документов и, узнав, что дом Жана совсем рядом — «Видите, господин обер-лейтенант, эту крышу? Нет, чуть правее… Вон там… Это мой дом!» — окинул его критическим взглядом и изрек: «Что ж, отправляйтесь». Очень худой бородатый человек, в одной грязной рубахе, на велосипеде без седла, по-видимому, не показался тогда немцу опасным для рейха. Если бы он только знал, какие неприятности доставит в недалеком будущем этот бродяжка фашистским оккупантам! Впрочем, не знал этого и сам Жан, полагавший, что для него, как лейтенанта французской армии, война уже кончилась…

— Все это поведал мне Жан, когда мы встретились в Париже, — продолжал Пьер свой рассказ. — Был ноябрь тысяча девятьсот сорокового года. Париж изрядно подтянул живот и вздрагивал от холода. Но жить еще было можно. Нас, докторантов, собралось человек десять. По инерции нам еще выплачивалась стипендия, и мы кое-как сводили концы с концами. Жан засел за свою диссертацию по Белинскому. Написал несколько глав: «Бакунин и Белинский», «Станкевич и Белинский»… Что-то еще. Жаловался, что трудно сосредоточиться. Я понимал его. Ведь и мои свидания с Монтенем были скоротечны и не приносили удовлетворения. В комнате мы соорудили печурку из рифленого железа и, бросив в нее два-три куска угля, часами просиживали возле нее, грея руки и обсуждая судьбу Франции, а заодно и нашу. Наивные слепые щенки! Нам казалось, что мы сможем просуществовать, как советует отец Кьеркегор, спрятавшись от действительности за страницами своих диссертаций. Как-нибудь всё образуется, устроится… Мы с надеждой вглядывались в рыжий узор Эйфелевой башни. Она, как и прежде, вздымалась над Марсовым полем. Всё образуется… Без нас и помимо нас?! Увы, нельзя оказаться в будущем, минуя настоящее. Его не перепрыгнешь, как ограду фруктового сада, принадлежащего соседу. Короче, мы запрятали свои неоконченные диссертации в долгий ящик и стали кое-что делать. Собирали и передавали продукты интернированным англичанам. Помогали их детям. Давали уроки. Рассказывали правду о том, что делается в мире. И всё еще не сознавали, что только теперь для нас начинается война, в которую мы вступили как добровольцы. И тут на нашем горизонте появилась Жаклин, которую вы, кажется, знаете.

— Еще бы! — воскликнул Дмитрий. — Но это как в романе! Значит, Жан и Жаклин опять с нами.

…Для Жана встреча с Жаклин была неожиданной и радостной. Они не встречались уже несколько лет, с тех пор, как Жан был призван в армию. И вот их жизненные дороги вновь скрестились. Жаклин избрала для себя довольно рискованную специальность — добывала нужные документы для тех, кто в них нуждался. Они стали встречаться. Жаклин жила вблизи церкви Монруж. Иногда они разговаривали по-русски, вспоминая своих московских друзей. Как-то они там? Ведь фашисты под самой Москвой. Но однажды Жаклин не пришла на встречу. Что случилось? Не подозревая самого худшего, Жан поехал к ней домой. Консьержка с ужасом сообщила, что мадмуазель арестована сегодня ночью людьми в черной форме. Гестапо. Что ей грозит? В чем ее подозревают? Уже начались расстрелы непокорившихся и заложников. А если они дознаются, что Жаклин — коммунистка?! И Жан отправился на авеню Форш — в гестапо, чтобы попытаться что-нибудь разузнать о Жаклин.

Принявший его чиновник спросил:

— Кто вы? Почему вас так интересует судьба арестованной?

— Я ее жених.

— Вы плохо наблюдали за своей невестой.

— Но я уверен, что она ни в чем не виновата. Девушка из аристократической и весьма состоятельной семьи.

— Гм… Может быть, может быть… Зайдите к нам как-нибудь на днях. Возможно, у нас будут сведения…

Но прежде чем еще раз появиться в гестапо, Жан провел небольшое расследование. Нет, никаких прямых улик против Жаклин у немцев не могло быть. Дурацкий случай! Один из добытчиков документов, связанный с Жаклин, работал недостаточно чисто. Он попался, а в его записной книжке был телефон Жаклин. Значит, арестовали ее на всякий случай.

И вот гестаповец предъявляет Жану фотографию арестованного:

— Узнаёте?

— Понятия не имею, кто этот человек.

— Очевидно, у всех французов скверная зрительная память. А вот это?

— Боже мой, это она.

— Вы уверены?

— Зачем так зло шутить, господин майор! Моя невеста. Но где она находится сейчас?

Немец усмехнулся, пожал плечами и бросил фотографию в ящик стола.

— Там, где ей и надлежит быть.

Жан упаковал кое-какие продукты и обошел все женские тюрьмы Парижа. В Шерш-Миди передачу не приняли, В Санте — «Такая у нас не значится». Пришлось отправиться в тюрьму Френ, что километрах в восьми от внешних бульваров Парижа. И тут повезло. Передачу взяли. Больше того: вручили Жану пакет с грязным бельем и короткую записку от Жаклин — просила достать нужное лекарство. Теперь каждую неделю Жан совершал прогулку во Френ, доставлял Жаклин еду и нужные ей вещи. И скоро узнал, что есть способ общения с заключенными. Довольно простой. Надо было лишь стать в определенном месте против фасада тюрьмы и кричать, кричать во всё горло. Он так и сделал.

— Жаклин! Жаклин! Жакли-и-ин!!

Орали десятки голосов, называя десятки имен. А навстречу из окон, забранных решетками, летели женские голоса. Кажется, он различил голос Жаклин… И Жан приходил и, сдав передачу, становился в позу оперного певца и, набрав полные легкие воздуха, выкрикивал отрывисто:

— Жаклин! Всё идет хорошо. Они ничего не зна-а-а-ют. Абсолютно ничего. Жакли-и-ин! Ты слышишь? Не теряй бодрости!

Жан частенько заходил к знакомому гестаповцу и задавал всё тот же вопрос:

— Когда же, господин майор, вы освободите мою невесту? Она из очень хорошей семьи и, уверяю вас, ни в чем не замешана.

— Мы разбираемся… Но вам придется подождать…

…— Жакли-ин! Всё идет хорошо…

…— Девушка из аристократической семьи… Господин майор, она…

…— Ничего не знают… Ни-че-го. Ты слышишь, Жаклин!..

…— Когда же моя невеста будет на свободе?

Через три месяца Жаклин вышла из тюрьмы Френ. Ее освободили из-за отсутствия улик, а может быть, и потому, что Жан прекрасно говорил по-немецки.

…Жаклин допрашивали в гестапо, Жаклин сидела в тюрьме…

Я уже собирался уходить, когда Фаина Школьникова зашла ко мне в кабинет и сказала, что пришли две француженки и интересуются переводами «на французский».

— Наверное, хотят немного подработать, — сказала Фаина.

— Так пусть заходят. Я поговорю с ними.

И они зашли в мой кабинет. Одна — бесцветная и горбоносая — почти не говорила по-русски. А другая… Я только взглянул на нее и совершенно обалдел. Такая большеглазая, такая стройная, с блестящими смоляными волосами, падающими на плечи, укрытые зеленой кожей пальто. Да, они предлагали переводить русские тексты для нашего французского издания. Я сказал, что поговорю с товарищами и тогда дам ответ. Мы болтали о всяких пустяках, и я ломал голову, как задержать ту, что в зеленом пальто. И придумал. Сказал, что хочу брать уроки французского языка.

— Быть может, мадмуазель Жаклин взялась бы за такое нелегкое дело?

— Я думаю, что я плёхой педагог, — сказала Жаклин. — Но я немного подумаю.

Я стал уговаривать.

— Вот если бы вы, мсье, в свою очередь, учили меня по-русски!..

— Великолепно! Просто великолепно! — сказал я.

И тогда горбоносая — ее, кажется, звали Сюзан — взглянула на часики и извинилась — ее где-то ждали. А Жаклин осталась, и мы продолжали болтать, и она уже почти согласилась давать мне уроки. Но тут скрипнула дверь, и в кабинет вдвинулась Мотя со шваброй и укором на лоснящемся, румяном лице.

— О, я вас очень задержала! — воскликнула Жаклин.

Но мне не хотелось, чтобы она ушла, и я предложил:

— Если вечер у вас не занят, пойдемте ко мне. Я познакомлю вас с женой. Она хорошо говорит по-французски.

Она обрадовалась:

— Я рада. Этот вечер не будет одиноким.

Мы вышли на Кузнецкий. Холодный, косой дождь встал у нас на пути. Лица стали мокрыми. Под светом фонарей зеленое пальто Жаклин блестело, как кожа царевны-лягушки. Я взял ее под руку и повел сквозь непогоду по темным и мокрым улицам чужого для нее города. И когда мы наконец дошли, чертовски вымокшие, но явно довольные друг другом, я, открыв дверь и чуть подтолкнув Жаклин вперед, сказал Тасе:

— А это — Жаклин. Мы совершенно промокли.

Этот год мы называли французским. В Москву приехала известная журналистка Симон Тери — дочь еще более известных Андре Виолис и Гюстава Тери, бывшего редактора газеты «Эвр», в которой впервые был опубликован роман Барбюса «Огонь». Симон оказалась отличным парнем! Юрий Либединский уверял, что она никакая не француженка, а наша рязанская Маша или Глаша. Она стала частым нашим гостем и похваливала вишневое и клубничное варенье — дело рук Таси. Побывал на Леонтьевском и Шарль Вильдрак, считавшийся гостем нашего журнала. Но Жаклин больше всех пришлась ко двору. Во-первых, она была чертовски умна, а во-вторых, ее окружала некая таинственность. Папа — рантье, владелец скаковых конюшен, мать — миллионерша, тетка — миллионерша, а она… исповедовала коммунистическое мировоззрение и даже схватывалась врукопашную с молодчиками из «Аксьон Франсез» и «Круа де фё»[53].

— Мы заказали себе огромные ключи. Вот такие. — Жаклин отмерила на столе добрых двадцать сантиметров. — И очень удобно! Полиция не может придраться! Всего только ключ от моей калитки.

Наши с ней французско-русские уроки довольно скоро прекратились. Приходя к нам, она предпочитала говорить с Тасей по-французски, чтобы немного отдохнул язык. У нас же она познакомилась с Симон Тери, а позже, через нас, и с Жаном.

Как-то она показала мне свою фотографию. Стоит на трамплине, вся вытянувшись, на цыпочках, тугая, удивительно стройная — сейчас взлетит в воздух…

— Ох ты! — не сдержался я. — Какая вы здесь…

— Ну, какая? — якобы с простодушным интересом спросила Жаклин.

Но я мог бы поклясться, что она очень довольна этим мгновенным эффектом. Пуля в сердце!

— Шея, плечи, ноги… Фигурка точеная и вообще…

— Обыкновенные ноги. Может быть, слишком длинные… А вы, Митья, не очень наблюдательны. Эта фигурка много-много раз лежала с вами совсем тесно… кажется, правильнее сказать — совсем близко?

Нет, тесно мы с ней никогда не лежали, диван «Самосон» широкий. Шкура медведя средних габаритов распласталась на нем как раз вровень с краями. Только лапы с длинными черными когтями свисали, как кисти у знамени. Она ложилась рядом, болтала о своей «странной» любви.

— Он — как греческая статуя из мрамора и холоден, как мрамор.

Допрашивала нас с Тасей, что мы думаем о ней:

— Я очень безнравственная, правда?

Говорила о своей раздвоенности — гражданка двух миров, — со страстью препарировала собственную душу и сама для себя расставляла психологические ловушки. Потом закрывала огромные глазищи и задремывала возле меня. И на подушке лежали ее локоны, тяжелые и до синевы черные, и от них чуть-чуть пахло миндалем. А я боялся шевельнуться, чтобы не разбудить ее, и чувствовал только теплоту и доверчивость ее расслабленного сном тела. Ведь она была дружком моим и Тасиным, взбалмошным, склонным к рефлексии, совсем еще молодой девчонкой, увлекающейся философией и проходящей практику русского языка и практику любви, в которой, по моему убеждению, преобладала не страсть, а непреоборимое любопытство избалованного ребенка к дотоле неведомой игрушке. И потом — она же дралась этим своим ключом с фашистами…

— Ваше знаменитое кожаное пальто, Жаклин, почти как рыцарские доспехи, — сказал я.

— Но я никогда не ложусь в кожаном пальто на ваш диван, — возразила она.

— Но у вас очень толстый и пушистый свитер. Вы в нем похожи на плюшевого медвежонка.

— Значит, вам показалось, что я очень толстая? Я не хочу, чтобы вы так думали, и теперь буду снимать его, когда позовет этот диван, ваш «Самосон»…

Черт возьми! Ее глаза смеялись, хотя смугло-матовое лицо, обращенное ко мне, не дрогнуло.

— Хотите, я сниму его сейчас?

— Ну, если вам жарко… — Пуля всё еще оставалась в сердце, и я бормотал какую-то ерунду. А Тася, как назло, задерживалась в кухне, жарила, что ли, блинчики и не спешила мне на помощь. Приходилось выворачиваться самому. Я закурил папиросу, пустил несколько хорошеньких колечек и этак небрежно спросил:

— А как вы ко мне относитесь, Жаклин?

Тут она не выдержала и рассмеялась. Я — тоже, и пуля выскочила вместе со смехом.

— Вы, Митья, совсем плёхой ученик.

— И это всё?

— А вы хотите что-то еще?

— Нет, серьезно…

Жаклин задумалась.

— Ну, это слишком слёжно, — призналась она.

Всё для нашей Жаклинки было сложным. И очень, и слишком. Любой пустяк, бытовая неурядица, взаимоотношения с близкими и друзьями, движения чувств… Но вот когда понадобилось рискнуть жизнью, она это сделала совсем просто, без всякой психологической подготовки. И насколько же эта простота оказалась значительнее и прекраснее самой крученой и перекрученной сложности!

…Ну, а что Жан? По словам Пьера, после освобождения Жаклин он уже прочно связал свою судьбу с движением Сопротивления. Когда создавалась эскадрилья «Нормандия», он, как и Пьер, мечтал отправиться в Советский Союз и сражаться там с Гитлером. Но не получилось. Ведь Жан не был летчиком, а всего только лейтенантом пехоты. Кто-то из активистов Сопротивления посоветовал Жану перебраться на юг, в Лион. «Мы подумаем, что тебе делать». И Жан в конце концов уехал из Парижа.

— Я знаю только, что он там развернулся вовсю. На совершенно секретной и опасной работе, — говорил Пьер. — Сперва он стал там «мадам Антуан», а потом «мадмуазель Полетт». А что он там делал, вы, может быть, узнаете от него позже, когда мы окончательно побьем бошей!..

Так и случилось. Дмитрий встретился с Жаном после войны, в Москве, и тот рассказал о своем пути борьбы за освобождение Франции, опасном как заминированное поле, который привел его к победе и, одновременно, в партию коммунистов Франции.

Человек, пригласивший его в Лион, — коллега Жана по Эколь Нормаль — был арестован полицией как коммунист, но удачно бежал и, очутившись в Лионе, стал одним из вожаков группы Сопротивления, подготовлявшей площадки для посадки самолетов на территории одиннадцати департаментов юга. А высшим руководителем группы считался Шарль Анри (под этой кличкой скрывался Ривьер, и теперь он депутат французской палаты от департамента Луары). Он ведал всеми операциями, связанными с тайным приемом и отправкой самолетов и приемом парашютистов.

Так вот, как только Жан приехал в Лион и обосновался у своей младшей сестры Маргарит, ему предложили работать в этой же группе. И как только он приобрел некоторый опыт, помощник Шарля Анри — «мадам Готье» — перешел на работу в движение, руководимое КПФ, а Жан — «мадмуазель Полетт» — занял его место. Организация имела чисто военный характер. В каждом департаменте, а под ведомством Жана было их десять — Ардеш, Луара, Рона, Сона и Луара, Юра, Эн, Верхняя Савойя, Савойя, Изер, Дром, — был один человек, ответственный за все площадки. Человек этот знал только тех, кто отвечал за каждую площадку, но дальше своего департамента уже не знал ни адресов, ни подлинных имен участников организации. Жан и его шеф Ривьер знали каждого ответственного за департамент, но не знали их адресов. Таким образом, группа была строжайшим образом законспирирована и провалы стали только делом случая. Встречи, как правило, с одним человеком; очень редко, в исключительных случаях, — с двумя. О них договаривались так: в такой-то день, в таком-то часу. Нет — на этом же месте, через десять минут. Вновь нет — тогда только через неделю. Существовало обязательное правило для всех: выполнять ни о чем не спрашивая. Даже постоянная связная Жана, молоденькая сильная крестьянская девушка из Савойи — Эльвир, знала только то, что ей полагалось знать.

— Эльвир, сегодня вечером отправимся…

— Хорошо.

— Эльвир, эту корзину с фруктами ты передашь человеку в лиловом шарфе.

— Хорошо. Ух, какая она тяжелая…

Конечно, нелегкая, если под двумя рядами персиков — пистолеты и патроны!

Только по прошествии нескольких месяцев Жан позвал ее на прием самолетов:

— Сегодня вечером мы должны встретить три самолета.

— О, вот, значит, для кого мы работаем! — воскликнула Эльвир. — Впрочем, я так и думала…

Больше всего площадок для приземления находилось в департаментах Эн и Юра. Ничего особенного — сравнительно ровные луга. Худо было, когда они размокали под дождем. Однажды в департаменте Юра ждали приземления тяжелого самолета типа «Дуглас». А весь день шел сильный дождь. Ночью, в положенное время, самолет совершил классную посадку, а вот взлететь уже не смог. Попросту застрял в жирной, липкой земле. Пришлось срочно мобилизовать десять пар волов, чтобы «разогнать» самолет. Волы трудились изо всех сил, но только в критический час рассвета самолет поднялся в воздух…

А одна площадка была вроде двуликого Януса. Запасной немецкий аэродром! С шести утра до шести вечера он принимал немецкие самолеты, ну а с полуночи люди Жана встречали на нем английские самолеты. Понятно, легкие, на три-четыре человека, типа нашего знаменитого «кукурузника». Конечно, не слишком часто, так сказать, не злоупотребляя немецким гостеприимством… И всё же один раз совсем было влипли. Поджидали самолет. Но дали два световых сигнала, а третий — забыли. Ведь и так случается! Естественно, что самолет не появлялся. Жан и его люди стали тревожиться. Вдруг из низких быстрых туч вывалился самолет и, как ночной жук, начал кружиться над аэродромом. Жан начертил лучом электрического фонарика условную букву, с самолета ответили тем же, и он, без огней, кое-как сделал посадку. Ну, хорошо, приняли троих, которых ждали, и посадили в самолет троих, покидавших Францию. А мотор не заводится. Хоть ты тресни! И час, и два с ним возились — и всё без толку. Тем временем зашла луна, посветлело небо — близился рассвет. Что делать? Прежде всего отвели и хорошенько спрятали прибывших и тех, кто должен был улететь. Самолет решили сжечь. Достали десять литров бензина, облили фюзеляж, подожгли. Языки бледного пламени рванулись ввысь. Одному крестьянину поручили бежать в немецкую комендатуру и сообщить, что он видел, как сгорал какой-то самолет. И всё это в ужасающей спешке — вот-вот на аэродроме появится немец. Обошлось, но на долгое время эту площадку пришлось законсервировать.

Еще драматичнее обстояло дело при приеме контейнеров с оружием в долине Соны. Ривьер и Жан встречали самолет, с которого должны были быть сброшены на парашютах восемь контейнеров. Ночь выдалась темная, будто всё вокруг залито черной тушью. Самолет прилетел в положенный час, сделал круг над лугом и улетел. И никаких контейнеров! Искали их несколько часов при свете электрических фонариков. Дохлое дело! Где же они? Или, быть может, по каким-то причинам груз вообще не сброшен? Встревоженный и утомленный, Жан зашел в деревенское кафе подкрепиться. Было около пяти утра. Вбегает незнакомый крестьянин:

— Эй! Вы знаете, на обочине дороги лежит какая-то штука с парашютом. И дядюшка Руссель уже сообщил об этом жандармам.

Жан и его товарищи бросились к месту происшествия. Действительно, контейнер! А другие, как гигантские плоды, свисают с деревьев. Что тут было! Забрались на деревья, ножами рубили стропы парашютов, откатывали стокилограммовые контейнеры подальше от дороги, засыпа́ли их землей, замаскировывали кустами и травой. Успех зависел от быстроты. Каждую минуту ждали жандармов…

Люди, оружие, радиоаппаратура, деньги… Почти каждую ночь, согласно принятой по радио условной фразе: «Жанна идет на пляж», «Полетт любит свою собаку», «Петух запел», «У диплодока болят ноги». Трижды переданная, она означала, что самолет приземлится или груз будет сброшен на такой-то площадке, в такой-то день и час… В исключительных случаях в наушниках звучало личное обращение к Жану: «От артишока к своему сердцу».

И всегда, ночью и днем, на залитых лунным светом лугах Эн и Юра, в деревенских кафе, на улицах и площадях Лиона ощущение дула пистолета, приставленного к затылку. Выстрелит на этот раз или обойдется? С группой Ривьера боролись и немцы, и петэновская жандармерия, и доброхоты, проповедующие принципы коллаборационизма.

Да, это верно, что жизнь Жана больше всего напоминала балансирование на туго натянутой проволоке через Ниагару… Вот он вместе с сестрой заходит в ресторан «У матушки Дюдю», в котором столуются немецкие офицеры. Конечно, у него документы аспиранта Лионского университета и на лбу не написано, что он-то и есть «мадмуазель Полетт», с которой давно уже жаждут познакомиться и оккупанты, и их петэновские приспешники. Но кто из гитлеровцев, отдающих должное кухне мамаши Дюдю, заподозрит, что эта таинственная Полетт сама полезет черту в зубы! Очень вежливый молодой человек скромно угощает свою девушку. Не густо у него, бедняги, с деньгами!

А скромный молодой человек только вчера отправил в Лондон на маленьком трехместном самолете Шабан-Дельмаса, а несколько дней назад получил на нужды Сопротивления восемьдесят миллионов франков. Целая машина, набитая тугими пачками тысячефранковых бумажек… На этот раз «ситроен», и неплохой. И у Жана и у двух его товарищей — фальшивые документы, причем один выдает себя за полицейского.

Решили так: при въезде в Лион, в час второго завтрака, когда все разойдутся по ресторанам, кафе и бистро, на Жана наденут наручники. Арестованный франтирер! Так и сделали. Въезжают в город, не обратив на себя внимания. Но когда до места оставалось совсем немного, свой «полицейский» вытащил пистолет. На тротуаре — трое немецких солдат и какой-то штатский в длинном пальто. И он властно поднимает руку. Попались! Придется отстреливаться…

— В чем дело? — спрашивает «полицейский».

— Господа, ради бога, подвезите меня к вокзалу. Опаздываю на поезд. Я дам вам сто франков.

А немецкие солдаты идут своей дорогой. Человека в длинном пальто встретили неудержимым хохотом. Он удивился: чего это так веселится арестованный франтирер? Его же отправят на тот свет…

На тот свет хотел отправить Жана и некий капитан Роман, представитель правого крыла Сопротивления департамента Эн. Он обвинил Жана в том, что слишком много оружия достается коммунистам. Состоялось что-то вроде суда. Присутствовали: Буржес-Монури, представлявший правительство в Лондоне, генерал Жанвиль — шеф франтиреров и партизан юга Франции, обвинитель — Роман и обвиняемый — Жан.

— Его следует немедленно расстрелять, — горячился Роман. — Согласно решению, маки́ получают одну треть оружия, а мы — две трети. А у него получается всё наоборот, и почти всё оружие оказывается в руках коммунистов.

— Но кто в этом виноват? — спросил Жан. — Не вы ли, капитан? Я же передаю вам оружие согласно договоренности, а за дальнейшее не отвечаю.

Расстрел не состоялся, но случай этот заставил Жана еще более насторожиться. Лондон делал всё возможное, чтобы партизаны, руководимые коммунистами, не получали оружия. «Плевать мне на капитана Романа, — решил Жан. — Пока оружие будет проходить через мои руки, его получат те, кто лучше всего им пользуется». Так он и поступал.

Однажды его разыскал «мадам Готье». Они давненько не встречались, хотя оба жили в Лионе.

— Ты хорошо работаешь, — сказал «мадам Готье». — У меня есть вопрос: не пора ли тебе окончательно определиться?

— Что ты имеешь в виду?

— Мы давно считаем тебя своим. Но не пора ли тебе вступить в партию?

— Если вы считаете, что я подхожу… Понятно, я согласен.

— Ну, ты молодец. Я поговорю с товарищами и дам тебе знать.

Через несколько дней он зашел за Жаном:

— Тебя ждут.

Сперва ехали на автобусе до конечной остановки. Потом долго бродили по улицам и переулкам городской окраины. «Мадам Готье» был опытным конспиратором, да и Жан за эти годы кое-чему научился. Убедившись, что «хвоста» нет, «мадам Готье» постучал в дверь маленького дома и спросил:

— Но в конце концов, где же находится Ля Плен?

Из-за двери ответили:

— Сегодня равнина под водой.

Они вошли. В комнате с зашторенным окном их ждал человек с седеющими волосами и совсем молодым лицом. Жан тотчас же узнал в нем одного из руководителей Коммунистической партии Франции Раймона Гюйо. Он отвечал за организацию франтиреров и партизан южной зоны. Беседа носила сугубо деловой характер. Жан ждал, что его будут расспрашивать о политических взглядах и настроениях — ведь он же вступал в партию! А его попросили как можно подробнее рассказать, как часто и в каких количествах получает оружие из Лондона группа Ривьера, как это оружие распределяется, в каких местах подготовляются новые площадки для приема самолетов, как сложились отношения Жана с Ривьером…

— Мы решили, что лучше всего тебе остаться на своем месте, — сказал Гюйо. — Работай так же хорошо, но постарайся еще лучше… Как коммунист.

И Жан продолжал обследовать места для новых площадок и сообщать о них в Лондон. Там уже решали, годится ли, есть ли к ней воздушные коридоры. И по-прежнему рисковал жизнью. Сопровождал одного парня с большим тяжелым чемоданом, в котором находилась рация. Их задержали немцы. Проверили документы.

— Что у вас в чемодане?

Спутник Жана побледнел, но заставил себя ухмыльнуться.

— Здесь Сопротивление, — сказал он и похлопал по чемодану дрожащей ладонью.

Шутка пришлась немцам по вкусу. Они посмеялись и не стали открывать чемодан.

Но в другой раз, когда Жан привез два чемодана с радиоаппаратурой в Анси и передал их участнику группы парикмахеру Андреасу, уже через несколько часов нагрянули нацисты, обнаружили рацию и тут же на месте расстреляли Андреаса.

Тяжело было терять своих боевых товарищей. И всякий раз Жану казалось, что это его вина — чего-то не учел, не был достаточно осторожным. А как определить меру осторожности и меру риска, этих слагаемых всей конспиративной работы? Жана арестовали в городке Вилье-ле-Гран, лежащем в горах Юра. Почему? Вероятно, как новое лицо, появившееся в городке, — на всякий случай. Немецкая комендатура разместилась в кафе. Туда и привели Жана. Дожидаясь обыска, он вспоминал, что́ находится в его рюкзаке. Колбаса, яйца, масло, хлеб. Вполне безобидно. Документы аспиранта Лионского университета достаточно надежны… Ах, черт! В кармане для часов — компас. Это уж совсем ни к чему. И Жану удалось незаметно сунуть компас в лузу бильярдного стола. Но о деньгах, лежащих на дне рюкзака, Жан позабыл. А их было что-то около семи тысяч франков. Откуда такие деньги у скромного аспиранта? Стрелка барометра поползла к «буре». Жана допрашивал капитан в черном мундире гестаповца и еще один офицер, знающий французский язык. Но Жан сказал, что переводчик не нужен — он достаточно знает немецкий.

— А откуда вы так хорошо знаете немецкий язык?

Жан сказал, что часто бывал в Германии: в Берлине, Дрездене, Штутгарте…

— Штутгарт — мой родной город, — радостно сообщил офицер, говоривший по-французски.

Жан признался, что провел в Штутгарте немало хороших дней. Нить разговора причудливо извивалась… Поэтика Рильке, живопись Кранаха и Дюрера… Странный разговор, за которым последует пуля в затылок.

Гестаповец спросил:

— Но откуда у вас столько денег и почему вы их держите в рюкзаке?

— Мои родители — состоятельные люди… Ну, а рюкзак… Такая толстая пачка оттопыривает карман. Это неэлегантно.

Гестаповец скептически разглядывает арестованного. Мешковатый пиджак, давно не глаженные брюки, полинявшая от пота рубашка. Гм… Элегантно!

— Не слишком убедительно, — пробурчал он. — Однако что же с вами делать: расстрелять или отпустить?

— Я бы предпочел второе, — скромно признался Жан.

— Ну еще бы! А скажите-ка, что вы думаете о нас — немцах? Но только откровенно…

— Думаю, что было бы лучше и для нас и для вас, если бы вы ушли. И как можно скорее.

Долгая пауза. И неожиданное признание гестаповца:

— Да, пожалуй…

Жан повеселел. Приятно иметь дело с умным человеком, даже если он в черном мундире! Год назад разговор был бы иным. Во всяком случае, не об искусстве…

— Если мы вас отпустим, куда вы поедете?

— Откуда приехал. В Бальбини, к родителям.

А офицер-переводчик уже что-то писал на четвертушке бумаги. Дал капитану. Тот кивнул головой и поставил свою подпись:

— Вот, мсье, ваше освобождение. Но уезжайте немедленно.

Жан так и сделал. Уехал в Лион и сообщил в Лондон, что принять самолеты на площадку возле Вилье-ле-Гран на этот раз не сможет. На расспросы товарищей по Сопротивлению — как ему удалось вырваться из лап гестапо — Жан только пожимал плечами. Он и сам не понимал, какая добрая муха укусила гестаповца. Знак времени, что ли!

А операции по приему самолетов всё расширялись.

«Принять на площадку «Аргонавт» 36 контейнеров…»; «В ночь с 8 на 9 августа на площадке «Алис» принято 72 контейнера, а в следующую ночь на площадке «Гелиотроп» — 72 и еще 54 контейнера, и в ту же ночь на площадке «Ренет» — 13 и 6 контейнеров…»

Пулеметы, автоматы, ручные гранаты, взрывчатка… И так каждую ночь. Работают с полной нагрузкой площадки. И «Савон», и «Индейка», и «Зарзуель»… Тяжкий железный град падает непрерывно… Жан не вел записи принятых им самолетов. Но кажется, их было не менее двухсот!

А когда Лион освободили, он, уже в чине майора, дослуживал свою военную службу. Вытаскивал из узких, темных щелей затаившихся вервольфов и коллаборационистов. Работа ассенизатора! Что поделаешь, приходилось пачкаться самому, лишь бы вокруг стало чисто.

Все эти подробности Дмитрий, как было сказано, узнал только после войны. Ну, а пока, поглядывая на Пьера, разомлевшего от чая с медом, Дмитрий представлял, что рядом с ним сидит и Жан. Память вырвала у времени его облик: юношески округлое лицо, румянец, милую, обезоруживающую улыбку. Ну чем не мадмуазель Полетт? Но такой ли он теперь? Сопротивление — это прежде всего игра в прятки со смертью. Она крадется за тобой неотступно. Она становится твоей тенью. И к ней надо привыкнуть, — иначе ничего не получится. Но достаточно ли для этого одной твоей честности, Жан? Честно умереть… То есть не выдать, не предать, не заплатить за свою жизнь смертью товарища. Но чтобы пройти сквозь эту густую, без звезд, без грозовых всполохов долгую-долгую ночь, павшую на твою родину, и дойти наконец до рассвета, нужно и мужество — не взрыв чувств, когда холодно в груди и всё вкладывается в мгновение, в одно только мгновение, — а постепенное наращивание храбрости: поджигать, поджигать, поджигать эту тускло-черную полосу горизонта, пока не засветится, не запылает она алой яростью и испепелит ночь.

Рассвет не наступил еще ни для тебя, ни для нас, Жан.

Но как здорово, что ты вместе с нами сегодня!

И в прощальное рукопожатие, которым он обменялся с Пьером, Дмитрий вложил всю силу братского чувства, которое испытывал сейчас и к самому Пьеру, пролившему свою кровь на советской земле, и к Жану, который готов пролить свою ежечасно за то же самое где-то там, во Франции.

Так далеко… да нет же, совсем близко от нас.

ДРАУГАС ГИРА

Январь сорок второго выдался на редкость жестоким и снежным. Пенза стала белой и пухлой. В сугробах, заваливших улицы и переулки, по утрам прокладывались тропы, и по ним шли гуськом, закутанные кто во что горазд, горожане. Но налетал ветер, срывал снежный покров, подхватывал его, крутил, заметал тропы и переваливал сугробы. Снег был колким и искристым. Он проникал за поднятые воротники, сквозь связанные шарфы, в рукава, и не было от него защиты, как от песка, растревоженного жарким «афганцем».

Досужие стратеги, удовлетворенно потирая замерзшие, красные руки, ставили в ряд с талантливыми военачальниками Красной Армии, разгромившими под Москвой ударные силы фон Бока, «генерала Мороза», начисто забывая при этом, что суровые климатические условия затрудняют действия не только фашистов, но и советских воинов.

В один из январских вечеров на огонек к Муромцевым заглянул Людас Константинович.

— Хорошо, что застал тебя, — говорил он Дмитрию, осторожно снимая потяжелевшее от снега пальто. — Есть новость. Хорошая новость, Митя. Уверен, что ты порадуешься вместе со мной. — И так как Гира не любил тянуть и делиться новостями по крошечке, как из капельницы, он тут же выпалил: — Завтра я уезжаю из Пензы. И товарищи Венцлова и Корсакас тоже. Великая радость, Дмитрий!

— Завтра?.. Как же так… Куда? — растерянно спрашивал Дмитрий, держа в руках пальто Гиры.

— На фронт. Бить лютого врага! — На красном от мороза лице Людаса Константиновича воинственно посверкивали его добрые голубые глаза. — Ну, не так сразу… Сперва под Горький, в Балахну. Знаешь такой городок? Там формируется наша литовская дивизия. — От уголков глаз к вискам побежали веселые морщинки. — Ты понимаешь, я выдаю тебе тайну, военную тайну… Товарищ Венцлова тоже хотел зайти к тебе…

— Но у тебя, Людас, не призывной возраст, — грустно сказал Дмитрий. — Никто не пошлет тебя на фронт.

— Ошибаешься, ошибаешься! Обо всем уже договорились. Я получу воинское звание. У меня большие счеты с тевтонами…

— А как на это смотрит Бронислава Игнатьевна?

По лицу Гиры промелькнула тень. Он подергал свою мокрую от растаявшего снега бородку.

— Броничка немного расстроена… Но ведь быть подругой поэта так же трудно, как и женой воина. Ведь правда? Но об этом потом, потом… Почему ты хмуришься, Дмитрий? Неужто не рад?

— Очень рад за тебя, — сдержанно сказал Дмитрий. — Но пойдем в комнату. Сейчас мама напоит нас чаем… — И, пропустив вперед Гиру, возвестил: — Мамочка, Тася, слышите? Людас Константинович едет на фронт.

Начались восклицания и расспросы. Людаса усадили за стол, поставили перед ним чашку чая.

— Горяченький, горяченький, — бормотал он благодушно, прихлебывая маленькими глотками чай. — Вот теперь-то и для нас, литовцев, наступит праздник. Долго ждали и всё-таки дождались!

— Но почему так внезапно? — спросила Тася.

— Ну, не так уж внезапно. Мы предполагали и надеялись с первых дней войны, что рано или поздно нас позовут. Но ведь создать целое воинское соединение, собрать тысячи литовцев, разбросанных по всей огромной стране, не столь легкое дело. На днях приезжал товарищ Снечкус и сообщил, что всё решено и согласовано. Нашей дивизией будет командовать генерал Балтушяс-Жемайтис.

— Нам будет очень не хватать вас и Брониславы Игнатьевны, — сказала Софья Александровна, подставляя Гире баночку с медом. — Вы для нас стали близкими, совсем родными…

— На всю жизнь, на всю жизнь подружились! — взволнованно сказал Гира. — Но Бронислава Игнатьевна остается пока в Пензе. Как и все наши женщины. И я прошу, очень прошу вас и Настасью Алексеевну не оставлять Броничку… Ей будет трудно одной. — Он постарался незаметно смахнуть слезинку, но лишь размазал ее по щеке.

— Об этом и говорить нечего, — сказала Тася. — Бронислава Игнатьевна — член нашей семьи.

Гира порывисто вскочил и попытался поцеловать Тасину руку. Но Тася обняла его.

А Дмитрий молчал, всё еще стараясь разобраться в обступивших его противоречивых чувствах. Конечно же, он был рад за своего друга, потому что поставил себя на его место и представил, как получает телеграмму от Фадеева и наспех прощается с семьей, со своим временным домом — Пензой и ему только чуть грустно, ибо исполняется самое большое его желание: кем угодно и куда угодно, но только бы на фронт! Так что возбужденность и торжество Людаса вполне понятны. Но почему Гира, а не он?

Дмитрий ломал в себе зависть к другу, а она всё выскальзывала и убегала за ковер, как хитроватый, но трусливый борец. И раньше чем он ее не припечатал на обе лопатки, Дмитрий предпочитал молчать. Было и другое чувство — его можно не стесняться! — чувство неизбежного, расставания с очень близким человеком. Жизнь Дмитрию в Пензе очень скрасила дружба с товарищами по цеху — литовскими писателями. Прошло меньше полугода после первой встречи, а Дмитрию казалось, что он знает их уже очень давно. И вместе с ними не раз побывал в Литве, на этой самой Лайсвес-аллее в Каунасе — излюбленном месте литературных встреч, ну и, конечно, там, где неистовый дух мечтателя и сказочника Чюрлениса навечно запечатлен в пастели и темпере, и возле древней башни Гедиминаса, и в маленьких деревеньках, вправленных в неяркий, чуть печальный пейзаж, где родились Саломея и Антанас Венцлова… С ними можно было говорить о литературе, и они понимали Дмитрия с полуслова, потому что это была их общая возлюбленная. А теперь они уезжали, а он оставался, и расставание будет во сто крат тяжелее для Дмитрия, нежели для тех, кто уезжает. Что ж, и это запишем в наш длинный счет гитлеровской Германии!

И только для того, чтобы как-то закрепить совместно пережитое, увы, уже в прошлом, в Пензе, Дмитрий спросил Гиру:

— Но ты будешь вспоминать Пензу?

— А как же, а как же!.. Ты мог бы и не спрашивать, Митя. Ведь именно здесь зародилось начало новейшей литовской поэзии. Ну да, в поэзию вновь вернулись Венцлова и Корсакас, и как неожиданно, как оригинально! И наша Саломея поборола здесь свою немоту. Я тоже написал кое-что… Теперь у каждого из нас троих, уезжающих завтра, в кармане по томику новых стихов. Нет, нет, мы не можем пожаловаться на Пензу. Именно в ней в активную единицу литовской литературной мысли сплотилась наша четверка и не отступила перед лютым беснованием фашистских насильников, захвативших нашу страну. Мы с тобой тоже славно поработали. Наша маленькая литературная бригада… Я не забуду наши выступления. Они дали мне самое главное — сознание, что я нужен, полезен и здесь, в глубоком тылу сражающейся России. И ты не грусти, Дмитрий. Теперь скоро, о, уже очень скоро Красная Армия вновь освободит Литву и ты приедешь к нам, наш драугас Муромцев. Ведь верно? Но кто-то стучит. Должно быть, товарищ Антанас.

Да, это пришел Венцлова.

— А-а… Товарищ Гира уже здесь! — воскликнул он, и Дмитрию показалось, что пришел не Венцлова, а его более молодой и счастливый брат. Куда делась сдержанность и отчужденность Антанаса? Может, он сбросил их с себя вместе с тяжелой шубой? Широкая улыбка прочно обосновалась на его бледном, словно высеченном из серого камня, лице.

— Пришел попрощаться. Боюсь, что мы отправимся отсюда ночью. Не слишком удобно для организации торжественных проводов. К тому же крепкий морозец. Ну, Дмитрий Иванович, как понравилась вам новость, которую принес в клювике товарищ Гира?

— Драугас Муромцев и радуется и огорчается, — быстро вмешался Гира. — И его можно понять: он остается один.

Венцлова изумленно поднял брови.

— Почему же один? В Пензе собралось немало деятелей искусства, а он работает в отделе. Большой коллектив, и нужная работа. По-моему, вы что-то напутали, товарищ Гира. По сравнению с нами Дмитрий Иванович не был, да не мог быть одиноким. Он — русский, оказавшийся в русском же городе. Мы только прицеливались, а он уже стрелял и, как мне кажется, попадал в центр мишени. Но теперь и мы сможем стрелять…

Попивая всё тот же чаек, Венцлова шутил, рассказывал всякие смешные истории и поддразнивал Людаса Константиновича.

— Вы знаете, — говорил он Тасе, — товарищ Гира известен не только как наш старейший поэт и общественный деятель. Он еще и неутомимый искатель муз. Заметьте, муз, а не музы.

— Товарищ Антанас! Вы занимаетесь явной дезинформацией.

— Да нет же, товарищ Гира. Вспомните, прошу вас… Это когда мы оба трудились в Министерстве просвещения… Так вот, он задает мне следующий вопрос: «Скажите, товарищ Антанас, может быть у поэта муза?» Я, естественно, отвечаю: «Да». И тогда… тогда товарищ Гира торжествующе обращается к Брониславе Игнатьевне: «Я же говорил тебе, мамочка, как у Данте — Беатриче, как у Петрарки — Лаура… Вот и наш министр такого же мнения. А ты почему-то не соглашаешься!»

Все засмеялись, и первым Людас — мелким, кудахтающим смешком.

— Не помню, не помню такого разговора, товарищ Антанас… Но уж теперь-то вы не сможете осудить меня за непостоянство. У меня одна муза: Эриния. — Гира сурово нахмурился и пристукнул по столу кулачком. — Петь о возмездии, пока оно не свершится.

— Вот вы бы, Людас Константинович, и пели, не уезжая из Пензы, — вмешалась вдруг Софья Александровна. — В вашем-то возрасте на фронт! Там и простудиться недолго.

— Мама! — укоризненно сказал Дмитрий.

Но Гира ничуть не обиделся. Только весь напружился, выпятил грудь и закинул чуть назад голову.

— Старый конь борозды не испортит, — сказал он не совсем к месту. Но Дмитрий явственно услышал звон мушкетерских шпор. — А простудиться можно и лежа на печи.

Венцлова беззвучно посмеивался.

— À la guerre comme à la guerre[54]. Товарищ Гира уже воюет. Разумеется — мысленно.

— А что? А что? Следует заранее перестроить свою психику, преодолеть, так сказать, тыловые настроения.

— Я всё же не думаю, что под твое командование дадут батальон или роту, — сказал Дмитрий. И обращаясь к Венцлове: — Вероятно, вам предстоит стать военными корреспондентами или, может, организовать и вести дивизионную газету?

— Трудно сейчас сказать… И знаете, я об этом не думал. Любая работа будет хороша! — Он посмотрел на свои широкие белые ладони, как бы примериваясь, на что они смогут пригодиться там. — Межелайтис тоже едет с нами. И я за Эдуардаса особенно рад, ему, бедняге, нелегко было иметь дело со стеклянной посудой.

— Вот бы Саломея порадовалась за всех, — сказал Дмитрий. — И почему она так внезапно, так торопливо уехала? — Он всё еще не свыкся с тем, что молодая женщина, с которой он в конце концов почти подружился, исчезла, словно снежинка, унесенная порывом декабрьской вьюги. Вместе с Микалиной Мешкаускене, направленной в столицу Башкирии в качестве уполномоченной литовского правительства, Саломея Нерис уехала в Уфу.

— Нелегко ответить на ваш вопрос, Дмитрий, — задумчиво говорил Венцлова. — По-моему, она сделала ошибку, уехав из Пензы. Мы много говорили с ней, старались убедить ее остаться… Она упрямо качала головой: «Я здесь одинока». И поступила по-своему. А теперь написала мне, что страшно раскаивается, что шестнадцать суток пути совершенно измучили ее и Баландиса, что в этом белом ледяном городе у нее замерзает сердце и, будь у нее крылья, она тотчас же прилетела бы обратно. Да, очень это грустная история, и виноваты в ней мы — друзья Саломеи. Конечно, у каждого из нас есть свои беды, и трудно измерить глубину постигшего тебя несчастья, чтобы сравнить с несчастьем товарища. А вот силу сопротивления соизмерить необходимо. И слабейшего подпереть своими плечами. Самой слабой среди нас оказалась Саломея. Но это вовсе не означает, что она вообще слабая натура. Нет, нет, у нее богатый и сильный характер. Но ей всё еще мешает прошлое. Слишком много крутых поворотов пришлось ей сделать.

Много позже, прочитав роман Миколайтиса-Пучинаса «В тени алтарей», Дмитрию показалось, что он лучше, глубже понял всю сложность и противоречивость творческого пути Саломеи Нерис к его зениту.

Многие литовские писатели, начиная с Великого Донелайтиса, были ксендзами или пасторами.

«Донелайтис и Валанчюс писали с дидактической целью. Поэзией Баранаускас занимался в первые годы своей карьеры, а потом навсегда покончил с нею. Венажиндис — певец сентиментальной любви, первый оплакал духовную «касту» и ввел в литовскую лирику узколичные мотивы печали, тоски и слез. Майронис — поэт-гражданин, патриот. Его чистая лирика тоже отличается сентиментальностью, патетичностью и узкостью. Теперь Васарис читал не только Мицкевича, Пушкина и Тютчева, но и Каспровича и Тетмайера, и ему становилось ясно, что все эти изобилующие в стихах наших поэтов-ксендзов «сестрицы», слезы, грусть и тоска, все эти нежные чувства объясняются лишь недостатком воображения, знания жизни и изобразительных средств».

Понятно, в отличие от героя романа молодого Людаса Васариса, Саломея не могла быть ксендзом, разве что «сестрицей»… Но и ей понадобились огромные духовные силы, чтобы выпутаться из липких сетей клерикализма и по-новому, не сквозь тень алтарей, взглянуть на действительность.

— А мне показалось, что Саломея взяла себя в руки, — сказал Дмитрий. — Она ведь написала такие превосходные стихи.

— Только в поезде, бедняжечка, узнала, что тевтонов побили под Москвой. Не на восток, а на запад лежит теперь наша дорога, — пылко воскликнул Гира.

— Ну, пока только до Балахны, — внес поправку Антанас. — Но, пожалуй, нам пора. — Он мельком взглянул на окно, плотно завешенное одеялом. За ним тяжко ворочался, подвывая от натуги, ветер. — А вьюга-то не унимается. Но мы пройдем и через вьюгу… Не так ли, товарищ Гира?

— Нам и черт не страшен, товарищ Антанас! — подхватил Гира. — Жаль, что не удалось повидать Елизавету Васильевну и ее милых девочек. Обязательно передайте ей мой сердечный прощальный привет. Она хорошо устроилась?

— Да ничего, — ответила Тася. — Работает на велозаводе. И комнату сняла вполне приличную. А девочек устроила в детский садик.

Теперь все стояли посередине комнаты, поглядывая друг на друга, и никто не решался вымолвить последнее слово прощания. Мать Дмитрия подошла к окну и чуть-чуть отодвинула край одеяла.

— Ох какая пурга! Белым-бело, — сказала она. — Посидите еще, авось стихнет.

— Есть, кажется, такая пословица: «Стоячий гость хуже татарина», — сказал Венцлова.

— Вот и перепутали, товарищ Антанас, — возразил Людас Константинович. — Не стоячий, а незваный!

— Вы — званые, — вмешалась Софья Александровна. — Самые званые наши гости.

— И вовсе они не гости, — сказала Тася. — И время не позднее. Посидим еще.

— Меня ждет Бронислава Игнатьевна. Я сказал, что забегу к вам на часок.

— Да и собраться в дорогу нужно, — поддержал Венцлова.

— А что собираться? По-солдатски — мешок за плечи, да в в дорогу, — не без лихости заявил Гира.

— Главное, пишите, — просил Дмитрий. — Но я вас, конечно, провожу.

— Будет страшная толчея. Да еще — ночные часы. Еще не найдешь!

— Найду, Людас. Но ты сразу же напиши, как в Балахну приедешь.

— Пойдемте, товарищ Гира! Желаю всей вашей семье счастья.

— Может, вы еще приедете в Пензу?

— Но лучше назначим место встречи в Москве или Вильнюсе.

— Итак, не прощайте, а лишь до свидания, драугас Муромцев.

— Всего, всего вам доброго, Антанас! Ты, Людас, не беспокойся. Бронислава Игнатьевна будет всегда с нами.

И вот уже, навалившись плечом на входную дверь, Дмитрий выдавил ее наружу, и задохнулся, грудью сшибившись с пургой. На улице неустанно работала гигантская ветряная мельница, зацепляя белыми своими лопастями и небо и землю. И в этот чудовищный снеговорот вошли и сразу же растворились две фигуры: одна повыше и пошире, в большой мохнатой шапке, другая поменьше, забегающая вперед, в обтягивающей голову шапочке, чем-то похожей на монашеский клобук.

Драугас Венцлова и драугас Гира. Вот они дотопали до калитки, и следы их тотчас же замело. Исчезли вместе с ветром… «Дуют ветры от Урала, и снега метут…» У Дмитрия защемило сердце, когда он подумал, что уже нескоро, а вернее, никогда не прозвучит частое, быстрое постукивание в стекло драугаса Гиры и солидный стук сильных пальцев драугаса Венцловы…

Он прошел по их заметенным следам и с трудом закрыл калитку.

Глава одиннадцатая

ДЕЛА ОПЕРНЫЕ

Вот Пенза и стала крупным театральным центром.

Ну, прежде всего, разительно изменилось лицо Областного драматического театра. Треплев и Белов, заменивший Анну Юльевну Веселер на посту директора, работали очень дружно, понимали друг друга с полуслова и из среднего театра сделали хороший театр. Конечно, помог и приезд в Пензу таких ярких актеров, как Владимир Стебаков, Климов, Жулинский, но главное заключалось в том, что и старые пензенские актеры поверили в свои силы и в опытных руках Треплева раскрылись, сверкнули новыми, дотоле для них самих скрытыми гранями мастерства.

«Вы никогда не имели такого зрителя, как теперь, — не уставал говорить Треплев. — Бойцы Красной Армии. Через несколько дней они будут там, где смерть всегда рядом. Окончится спектакль, и они погрузятся в эшелоны. Вы даете им последнее напутствие. Оно должно быть громаднейшей эмоциональной силы. Вы обязаны подарить им всё самое лучшее и высокое, что заключает в себе искусство. Это ваш священный долг. Я не боюсь этого слова. Именно так, и только так! Помогите же им познать всю глубину любви и ненависти во имя этой любви!»

Да, партер и ярусы каждый вечер наполнялись людьми в шинелях, а иногда белели от множества новеньких полушубков, — через Пензу непрерывным потоком двигались на запад всё новые и новые воинские части, сформированные в глубинах страны — на Урале, в Сибири, Казахстане. И огромный, на тысячу триста мест, театр не вмещал и десятой части желающих попасть в него.

Напряженно работали и госэстрада, и оборонный театр миниатюр, и хозрасчетная опера. А в клубе железнодорожников разместился Ростовский театр музыкальной комедии, недавно эвакуированный в Пензу. И он тоже всегда был переполнен. В области работало еще три драматических театра: Кузнецкий городской, колхозно-совхозный в Нижнем Ломове и совсем молодой Сердобский драматический. А ежели учесть еще, что в Пензе, кроме собственных музыкального и художественного училищ, находилось и Московское имени Чайковского, то нетрудно представить, ка́к доставалось Королеву и Муромцеву, представлявшим, по существу, весь отдел по делам искусств. Был, правда, еще бухгалтер, гордо именующийся начальником планово-финансовой части, и Зоя, славная веселая девушка — секретарь отдела, она же машинистка, она же курьер. А директоров учреждений искусств набралось порядком, и у каждого из них были не только неповторимый характер и собственные принципы воздействия на «начальство», но и сложнейшие отношения со своими художественными руководителями, у которых, в свою очередь, были и характеры, и приемы, и сложности взаимоотношений… И во всё это Королеву и Муромцеву приходилось встревать: кого-то с кем-то мирить, что-то координировать и выносить окончательный приговор. А ведь и Константин Васильевич, и Дмитрий были всего-навсего журналистами, не имевшими никакой сноровки в общении со всеми этими капризными и ревнивыми девицами: Мельпоменой, Талией, Терпсихорой…

Оставаясь на короткие минуты вдвоем, они сочувственно поглядывали друг на друга и тяжело вздыхали. И всё же многое приходилось решать именно им, полагаясь лишь на свое политическое чутье и интуицию.

— Ты, Дмитрий Иванович, действительно уверен, что у Марушиной чисто лирическое сопрано и у Доры Павловской — тоже лирическое, но с колоратурным оттенком? — играя желваками, спрашивал Королев.

— Так считает Вазерский, а он в таких делах дока, — возразил Дмитрий.

— За каким же чертом, — взрывался Королев, — обращаются в отдел — кому петь на премьере? Что мы в этих оттеночках смыслим!

Горюшкин-Сорокопудов и Котов яростно, до одурения спорили о путях развития станковой живописи. В качестве арбитра приглашался Королев.

Ленинградский скульптор Федор Бабурин принес в отдел маленькую, завернутую в мокрую тряпку фигурку из глины. Эскиз будущей монументальной скульптуры. Достаточно ли пластичен поворот корпуса? Не диссонируют ли вот эти резкие углы с общим состоянием уверенности и покоя победителя? В особенности если смотреть на скульптуру снизу, примерно в таком вот ракурсе?

— Гм… Да… то есть… гм… Очень, очень интересно получилось, — сказал Королев.

— Залесская утверждает, что без балетных туфель не сможет поставить своих танцорок на пальцы, — на другой день раздраженно говорил Константин Васильевич. — Так почему бы ей не поставить подводное царство на полупальцах, ежели это легче? Ты бы поговорил с ней, Дмитрий Иванович. А тапочками мы их обеспечим.

Вот так почти всякий день приходилось Королеву и Муромцеву решать задачи со многими неизвестными… Во всяком случае, для них…

Много времени и внимания Муромцев отдавал опере. И вовсе не потому, что Тася работала там балетмейстером. Его привлекала сама задача, почти непреодолимая по своим трудностям: в условиях войны создать полноценный стационарный оперный театр. По существу — на голом месте. Было, правда несколько недурных солистов, два опытных дирижера и небольшой хор, созданный Вазерским и Грачевым еще в довоенное время на базе художественной самодеятельности Дома культуры имени Кирова. И оркестр иной раз удавалось собрать, если только начало спектакля не совпадало с часом выноса очередного «жмурика». Тут уж и Федор Петрович отступал: за проводы «жмурика» музыканты вознаграждались и хлебцем, и салом, глядишь, и водчонкой, а за целый оперный спектакль — всё те же тощие хозрасчетные рублики… Еще у Вазерского и Харитоновой сохранилась великолепная нотная библиотека и несколько сундуков с театральными костюмами — с далеких двадцатых годов, когда существовал организованный Вазерским оперный коллектив при Пензенском народном доме. Но разве этого достаточно, чтобы всерьез мечтать о настоящем оперном театре, самом дорогостоящем зрелищном предприятии!

Говорите, образована хозрасчетная оперная бригада? Ах, Вазерский! Ну, Федор Петрович и землю наизнанку вывернет, лишь бы своих певцов к делу пристроить, — знаем мы его! Площадок сколько угодно: госпитали, клубы, агитпункты, артиллерийское училище… Можно разные там отрывочки ставить под рояль, а то и под баян. Так что действуйте, дорогие товарищи, но на нашу помощь не рассчитывайте — война, с фондами очень туго.

Так Вазерский и начинал: оперный отрывок, а второе отделение — концерт. И вдруг пришел в отдел и заявил, что подготовлены два спектакля: «Русалка» и «Севильский цирюльник».

Королев недоверчиво покачал головой:

— А оркестр? А декорации? — И попросил Муромцева: — Разберись, пожалуйста, Дмитрий Иванович, что там у них получается. Боюсь, что всё это нереально.

Дмитрию тоже казалось, что Вазерский явно переоценивает свои силы. Да и зачем замахиваться на такое огромное дело! Хозрасчетная бригада работает хорошо, даже доход некоторый приносит, так что Чарский доволен. Конечно, чаще приходится бесплатно выступать — в госпиталях, на эвакопункте… Но тогда артистов либо накормят, либо сухим пайком выдадут: консервы, булочки, сахар — это по военному времени дороже денег стоит.

Начал Муромцев с семейной разведки.

— Скажи, пожалуйста, что это за затея с «Русалкой»? — спросил он жену.

— Мне пока трудно судить, репетируем-то по кусочкам, в классе… Но некоторые кусочки совсем не плохие.

— На уровне самодеятельности?

— Да нет, вполне профессионально. И Харитонова, и Соловьев — опытные певцы. Мельникову труднее приходится. Вот он — из самодеятельности. Приятный тембр, но голос небольшой, и с верхами не всегда благополучно.

— И это не будет халтурой? — не унимался Дмитрий.

— Знаешь что? — сказала Тася. — Побывай-ка на репетициях, тогда и поговорим.

Встретив со стороны Таси столь решительный отпор, Дмитрий выбрал время и пошел в музыкальное училище.

Да, репетиционная площадка была невелика — обычный класс. Пели вполголоса. Вазерский аккомпанировал на рояле, а Мария Захаровна выверяла мизансцены.

Муромцев честно отсидел на репетиции более трех часов, но, по правде сказать, мало что для себя вынес. Показалось ему, что репетиция проходила сумбурно, уж больно по-домашнему, солисты механически повторяли за Марией Захаровной традиционно оперные аресты: рука, прижатая к сердцу, — любовь, стиснутые кулаки — гнев, дико вытаращенные глаза — безумие, ладони, сжимающие виски, — горе. Вазерский беззвучно, но очень широко разевал рот, словно бы подсказывая солисту, и изредка недовольно покрикивал: «Куда, ну куда тебя, Алексей, понесло… Тут же соль бемоль… Вот!» — И грохотал по клавиатуре, как по бубну.

И премьера «Русалки», состоявшаяся на сцене Облдрамтеатра, не внесла ясности в отношение Дмитрия к затеям энтузиастов оперного искусства.

В оркестровой яме расселось человек семнадцать весьма самоуверенных лабухов, причем медь явно господствовала над струнами. Солисты, не отрывая взоров от Вазерского, деревянно жестикулировали и больше всего боялись повернуться к публике даже боком. Князь раза два пустил петуха и совершенно не знал, что ему делать с огромной фанерной алебардой. Что за странная фантазия: князь — и вдруг алебарда! Многочисленные купюры вряд ли бы пришлись по вкусу Даргомыжскому…

Отмечая все эти неполадки, Дмитрий как-то не обращал внимания на отличное вокальное мастерство Харитоновой, исполнявшей партию княгини, и Соловьева — мельника. С волнением ждал он Тасиного дебюта в роли постановщика танцев. С кем ей, бедняге, пришлось работать! Галя Арзамаскова и Матвиевский — танцовщики из Сталинградской оперетты, застрявшие в Пензе, и несколько девочек из местной самодеятельности. Вот вам и вся балетная труппа. И всё же славянский танец получился очень мило, а Арзамаскова справилась со стремительным цыганским. Тася сделала то, что было возможно.

— Чистенько, — одобрил Женя Белов, сидевший возле Дмитрия. — Вот кабы и весь спектакль так. А то ведь а-ле-бар-да! — И даже захрюкал от удовольствия.

А на другой день был суровый разбор спектакля с упором на слабость режиссерской работы.

Главные виновники, Вазерский и Харитонова, кивали головами, соглашалась со всеми критическими замечаниями, обещали «исправиться». Ну точь-в-точь первоклашки, насажавшие в тетради клякс. И опять разговор с Тасей:

— Не понравилось, как вели себя Вазерский и Харитонова на разборе. Делали вид, что соглашаются, а на самом деле плевать им на нашу критику. Разве не так?

— Право, не знаю. Они ко мне только присматриваются и не очень откровенны. Но, по-моему, и ты, и Королев опережаете события. Ведь это еще не конечный результат, а лишь подход, первая прикидка…

— Тогда незачем выпускать спектакль. Репетируйте сколько влезет. Вас же никто не торопил!

— Вот и ошибаешься! Торопила сама обстановка… Ведь те, кого Вазерский уговорил остаться в Пензе, должны были убедиться, что есть что-то прочное, определившееся… Ну как твердая земля под ногами… Понимаешь? И вот для них-то выпуск даже и такого спектакля, как наша «Русалка», событие — вот мы и при деле.

— Больно замысловато, Тася. Боюсь, что всё дело в привычке к снисходительности. Когда долго работаешь с художественной самодеятельностью, невольно сам начинаешь завышать оценки. Мол, это же не Мигай, а всего лишь Гаврила Гаврилович — наш уважаемый инструментальщик. И ведь поет же, собака!

Тася фыркнула.

— Ага! — торжествующе воскликнул Дмитрий. — Самой смешно, стало. Выходит, моя правда.

— Нет, моя, — сказала Тася, отсмеявшись. — А ты, дорогой мой, с чужого голоса поешь. Интонации Жени Белова слышатся.

Евгений Николаевич был действительно самым строгим судьей всех дерзаний хозрасчетной оперы. Чрезвычайно требовательный к собственным работам, безжалостно изгонявший из своего театра расхлябанность, неряшливость, штамп, он считал, что Вазерский страдает манией грандиозо и совершенно не считается с реальностью.

— Посуди сам, Дмитрий, — говорил он, поглаживая подбородок. — Оперный театр — самый сложный театральный организм. Не случайно же их у нас раз-два и обчелся. Сколько необходимых компонентов! Прежде всего, певцы. И не просто люди, обладающие слухом и хорошим голосом, но и актеры, умеющие если не переживать, то, по крайней мере, показывать, что они переживают. Много ли у нас таких? Ну, Харитонова, ну Грачев, ну эта новенькая — жена Школьникова, у нее приятный голосишко… А остальные? Душка-тенор с алебардой. Ха-ха! Твоя жена заставила здешних девиц кое-как двигаться. Хвала ей! Но разве же это балет? А оркестр где? Это же банда какая-то! Им на похоронах да на еврейской свадьбе играть. Слышал, как врали? А средства! Неужели концертами думают заработать! Это же несерьезно, Митя. Потом, почему «Русалка» или там «Демон»? Зачем тревожить прах великих! Если уж так зачесалось, взялись бы за что-нибудь легонькое. Допустим, «Запорожец за Дунаем» или «Цыганский барон». Тут я бы охотно помог. А «Русалка» — это, знаешь ли, самодеятельность, и далеко не лучшая!

В общем, мнения разделились. Треплев склонялся к точке зрения Белова, но был менее язвителен. Людас Константинович, напротив, бурно восторгался:

— Какие молодцы! Это же смело, Митя, — вот так на пустом месте и… оперный спектакль. И вполне сносно поют… Ты обязательно поддержи их… Может быть, создастся подлинный народный театр. Да, да, именно народный театр.

— Вот если бы в Пензу приехали Сташкевичюте и Петраускас, — мечтательно сказала Бронислава Игнатьевна. — Петраускас — великий певец. У него прямо серебряный тенор.

Венцлова и Корсакас, также приглашенные в директорскую ложу, вежливо говорили, что это только первый шаг и, естественно, трудно еще судить, предстоит огромная работа и т. п.

Но самым горячим сторонником оперы неожиданно оказалась мать Дмитрия. В юности у Софьи Александровны было редкое по красоте контральто. Она училась в одной гимназии с Вяльцевой, впоследствии дружила с ней, и та не переставала восхищаться голосом своей подруги и предсказывала ей невиданный успех. «Если бы мне да твой голос, Соня! Низы как у Паниной…» Чета Фигнер приняла живейшее участие в судьбе девушки, настаивала на том, чтобы ее отправить учиться в Италию. Но в семье было туговато с деньгами, и поездка в Италию откладывалась с года на год. А потом — скарлатина, осложнение на уши, и слух Сони оказался нарушенным. Она стала детонировать. Остался уже никому не нужный голос и неистребимая, фанатичная любовь к оперному искусству. Да еще фотографии знаменитых певцов с милыми надписями. Софья Александровна очень ими дорожила. Шаляпин и Собинов, Батистини и Карузо, Петров и Ершов, Тито Руффо и Мазини, не говоря уже о любимых ею Фигнерах, нашли приют под крышкой альбома с медной застежкой. А когда жили в Ленинграде и Муромцев имел возможность иногда посещать бывший Мариинский театр, Софья Александровна неизменно его сопровождала и с наслаждением слушала блистательного, но холодноватого Сливинского, могучего Павла Захаровича Андреева и уж, конечно, кумира ленинградской публики Печковского, создавшего неповторимые, подлинно трагедийные образы Германа, Хозе, Отелло.

Так вот, побывав на премьере «Русалки», Софья Александровна повела решительное наступление на Дмитрия.

— Не знаю уж, как теперь принято оперы ставить, — говорила она. — Может, и модно солиста под стол загонять или на голову ставить. Но только петь они от этого лучше не станут. Мазини все свои партии при бороде пел. И всегда лицом к публике… А какой божественный голос! Напрасно вы все к Марии Захаровне придираетесь. Она мизансцены так строит, чтобы солистам удобнее петь было. А голоса у всех совсем не плохие.

А когда поставлен был «Севильский цирюльник», и партию Розины исполняла Харитонова, и на обсуждении кое-кто с пеной у рта доказывал, что это уже совсем дремучая самодеятельность, коли Розину поет меццо-сопрано, Софья Александровна возмущенно выговаривала Дмитрию:

— Ты вот берешься поправлять Вазерского и Харитонову, а сам не имеешь понятия, что Россини писал партию Розины именно для меццо-сопрано. «Траля, тра-ля… Сто разных хитростей и непременно…» — Она запела низким, всё еще сильным голосом, Таня обрадовалась и закричала: «Баба, пой, пой!», а Дмитрию стало совсем не по себе, потому что именно он авторитетно утверждал, что Розину может петь только колоратурное сопрано…

Кончив игривую арию чуть не на басовой ноте, Софья Александровна пошла за горшком для Тани и на ходу бросила:

— А Фигаро просто очень хорош. У Грачева богатый, гибкий голос и большое мастерство.

Впрочем, всё это было давным-давно. Теперь же Дмитрий не только перешел на позиции доброжелательства по отношению к рождающемуся оперному театру, но и стал энергично, изо всех сил помогать ему. И произошло это потому, что он ближе узнал Вазерского и Харитонову.

Поначалу Федор Петрович показался Дмитрию только умелым организатором, проявляющим завидную предприимчивость и оперативность в условиях военного времени. Его стремление как-нибудь пристроить к делу, а следовательно, и обеспечить хлебом насущным и старых своих сподвижников по оперной самодеятельности, и случайно оказавшихся в городе певцов и музыкантов свидетельствовало о доброте этого человека, постоянно заряженного стремлением прийти на помощь тем, кто в ней нуждался. Взять ту же Тасю. Ведь Вазерский ее совершенно не знал. Что она может, что умеет? Он не стал устраивать просмотра, не потребовал документов, подтверждающих ее профессию. Просто предложил поделиться с ней тем немногим, чем располагала хозрасчетная оперная бригада. И сделал это так, что Тася не почувствовала себя облагодетельствованной. Напротив, это она, Залесская, оказывается, выручила бригаду тем, что приехала в Пензу.

— Балерина! Так это же замечательно, Настасья Алексеевна. Как раз с танцами у нас ничего не получалось. Кое-какие подтанцовочки Мария Захаровна ставила, но она же певица. А вам и книги в руки.

Точно так же встречал и привечал Вазерский каждого, пусть только косвенно причастного к оперному искусству человека, общей бедой заброшенного в Пензу. Приводил к себе домой, кормил, устраивал жилье, авансировал из собственного кармана. «Простоватый, но безусловно добрый человек», — думал о нем Дмитрий. На память приходил афоризм Сенеки: «Научись сперва добрым нравам, а затем мудрости, ибо без первых трудно научиться последней!» Но всё дело было в том, что Вазерский был в достаточной степени мудр, хотя это его качество распознавалось не сразу. Он точно знал, чего хочет, и всячески этого добивался. Но так как он хотел многого для других и ничего для себя, кроме права во имя этого работать днями и ночами, если придется, то и бесплатно, в любом качестве — руководителем или подчиненным, главным дирижером или очередным — лишь бы отдавать свои знания, опыт, неуемную энергию и по-детски непосредственную восторженность общему делу, — он и добивался рано или поздно, казалось бы, невозможного. А другими для Вазерского были его земляки, все обитатели милой его сердцу Пензы. Он жил в прекрасном мире гармонии и хотел широко распахнуть двери в этот мир перед каждым в нее постучавшим, но, мало того, научить и других стучаться в заветную дверь.

Когда судьба столкнула Дмитрия с Вазерским, тому шел пятьдесят четвертый год. И по крайней мере тридцать из них были уже отданы им пропаганде музыкального искусства. Коренной пензяк, сын рабочего, Вазерский, благодаря своим незаурядным способностям, принят был в Московскую консерваторию и, окончив ее, успешно дебютировал в одном из оперных театров Москвы в партиях Ленского, Владимира Дубровского, Альфреда… Казалось бы, чего еще желать молодому солисту! И деньги, и аплодисменты, и букеты цветов душке-тенору. Но в том-то и дело, что лавры душки-тенора не устраивали Федора Петровича. Он видел свое призвание в том, чтобы приобщить к музыке, заставить понять и полюбить ее тех, кто еще ни разу в жизни не слышал музыки Чайковского и Римского-Корсакова, никогда еще не замирал от радостного предчувствия, видя, как медленно идет вверх занавес над сценой оперного театра… Во всяком случае, еще в 1911 году он — студент консерватории — вместе со своим закадычным другом, тоже консерваторцем, Николаем Грачевым осуществил постановку оперных спектаклей в большом селе Мокшаны, на сцене тамошнего Народного дома. Когда же пришла Октябрьская революция, Федор Петрович расторгнул свой контракт с оперным театром Москвы и вернулся в Пензу. Он свято верил, что революция открывает широчайшую дорогу к искусству для всего народа. И, невзирая на то, что 1918 год разговаривал голосом артиллерийских орудий, а никак не скрипок и флейт, неутомимая энергия и организаторский талант Вазерского способствовали созданию в Пензе Народной консерватории и почти одновременно оперы при Народном доме. Федор Петрович преподавал, дирижировал хором и оркестром, исполнял партии лирического тенора. И если Пензенская опера просуществовала сравнительно недолго, то уж, во всяком случае, не по вине ее организатора. В начале двадцатых годов городу не под силу было поднять такое дорогостоящее дело, как опера. Во время районирования Пенза ненадолго стала центром округа, входящего в Средне-Волжский край, а с упразднением округов целых восемь лет существовала как районный центр. И Вазерский, понимая, что плетью обуха не перешибешь, уехал туда, где можно было заниматься любимым делом. Сперва в Куйбышев, там он создал Средневолжскую краевую передвижную оперу, затем в Казахстан, для организации Государственного театра оперы и балета Казахской республики, а через несколько лет в Саранск, где в 1937 году открылся Мордовский республиканский театр оперы, художественным руководителем и главным дирижером которого стал Федор Петрович. Но лишь только образовалась Пензенская область, Вазерский вернулся в родной город и сделал еще одну попытку создать оперный театр, теперь уже на базе Дома культуры имени Кирова, силами художественной самодеятельности и старых своих сотоварищей — педагогов Пензенского музыкального училища. Получился многообещающий сплав: велозаводская молодежь, потянувшаяся за Федором Петровичем, — многочисленный сильный хор и уже недурной оркестр — и опытные профессионалы: Харитонова, Грачев, Гневышева — не просто солисты, обладающие красивыми голосами, но и педагоги-энтузиасты, умеющие находить и выращивать даровитых вокалистов.

Но началась война. Молодые из хора и оркестра призваны в Красную Армию. Резко сокращается смета Дворца культуры. «Неужели, Федор Петрович, вам надо доказывать, что оперный коллектив сейчас не нужен!» — говорят Вазерскому. Он мчится в Дом народного творчества к Королеву, чтобы защитить свое детище. Но Дом народного творчества уже закрыт, и Константин Васильевич недоумевающе разводит руками. Вазерский обращается в отдел по делам искусств, и человек с выцветшими, холодными глазами отчитывает его, как набедокурившего школьника: «Мне странно вас слушать, товарищ Вазерский. О чем вы заботитесь? Сохранить какой-то оперный коллектив?.. Не очень-то патриотичны ваши мысли, товарищ Вазерский! Лучше бы подумали, чем можете помочь фронту. Конкретно, осязаемо, зримо. Только так! А с этой вашей музой будем целоваться после победы».

«Куда обратиться? Кому жаловаться? — хватался за голову, бушевал Федор Петрович дома. — Ведь это, черт их мать, ни на что не похоже! Взять да и отдать немцу нашу оперу… Да ведь за такое народ с нас шкуру спустит!» — «Всё устроится, Федя, всё наладится, — успокаивала его жена. — Ведь не на дураках же свет клином сошелся. Разберутся и поймут, что ты прав». Не ошиблась Харитонова! Назначили начальником отдела Королева, и он сразу же санкционировал создание хозрасчетной оперной бригады. Только на первых порах подчинил ее госэстраде.

Как-то Муромцев задумчиво сказал:

— Удивительные люди, Вазерский и Харитонова. Прямо святые!

— Ну уж и святые, — фыркнул Королев и насмешливо посмотрел на Дмитрия поверх очков. — И до чего ты, Дмитрий, гиперболы обожаешь. Прямо Кантемир наших дней.

— Ладно, — махнул рукой Дмитрий. — Не обо мне сейчас речь. Ты лучше посмотри, что получается. Требований и претензий к опере у нас целый вагон, а помощи никакой. Одна болтовня! А они работают. Да еще как! Вазерский и Харитонова по десять часов в день репетируют. То с хором, то с солистами, то с оркестром. Конечно, они необыкновенные люди, а мы с тобой… А, да что там!

— Нет, коли начал, так договаривай. Хочешь сказать, что Королев — чиновник от искусства. Так, что ли?

— Еще нет. Но что-то угрюм-бурчеевское проклевывается.

— Премного благодарен. Это за Кантемира?

— Выходит, так…

— Ну, значит, квиты. Теперь о деле. Какую помощь ты имеешь в виду?

— Предоставить опере больше самостоятельности. Изъять ее у Чарского. Назначить директора. Освободить Вазерского от административных хлопот.

— Хм… Есть кандидатура на пост директора. Сологуб. Чего хмуришься? Его табор на всю область монистами звенит.

— Понимаешь, Константин Васильевич, все превосходные качества Сологуба мне известны, но на оперу он не годится… — Дмитрий замолчал в поисках аргументов. Член партии. Солиден. Большой стаж клубной работы. Всё это так… Но вспомнилась часто повторяемая Сологубом фраза: «Фактор внезапности»… Фактор примитивности — вот в чем штука.

Королев понял и усмехнулся:

— Этого от Сологуба не отнять. А кого ты предлагаешь?

— Шушкалова. Интеллигентен. Ленинградская школа. Ну и заинтересованность… Ведь жена его в оперной бригаде.

Королев подумал:

— Пожалуй, подойдет. Но придется бой с Николаем Илларионовичем выдержать. Шушкалов-то у него первый помощник. Да и согласится ли сам Павел Андреевич? Опера наша хоть и кого на дно утянет.

— Согласится. Я его на этот счет уже прощупывал, — возразил Дмитрий.

— Допустим, с директором порешили. А дальше что?

— Добиваться стационара. Не могут они в десяти местах репетировать. Залесская со своими девочками даже в предбаннике занималась. Ну на что это похоже!

Константин Васильевич прищурился:

— Может, ты и стационар для них, так сказать, нащупал?

— Ага. Клуб железнодорожников. Тысяча сто мест, оркестровая яма, да и сцена неплоха. Разве что глубины маловато.

— Ну, ты и хватил! — удивленно воскликнул Королев. — Да разве железнодорожники от своего откажутся? Плохо ты их нравы знаешь.

— А что у них в клубе? Полное запустение. Кружки почти не работают. Два раза в неделю кино крутят — вот и вся полезная деятельность. Давай всё же попробуем отбить.

— Вот назначим Шушкалова директором, пусть он и отбивает, — принял соломоново решение Константин Васильевич.

Шушкалов ретиво взялся за дело. Получить клуб железнодорожников ему, правда, не удалось, но помещение для оперы он всё же раздобыл: тоже клуб, кажется работников торговли на Московской, чуть не напротив гостиницы. Зал там был небольшой, человек на пятьсот, и сцена вовсе плоская. Стекла выбиты, в комнатах пусто, только ветер да крысы огромные бегают — склад какой-то там был. Стал приводить помещение в порядок хозяйственным способом: обходил учреждения и предприятия города с протянутой рукой, эдакий, веселый, вежливый нищий. Фанеры дать не можем, а вот водопроводные трубы берите, нам не жалко. Спасибо и на этом, веревочка в хозяйстве тоже пригодится!

Сила Шушкалова была в мягкости обхождения. Он никогда ничего не требовал. Упоминал о тёсе, стекле, гвоздях, электропроводке так, между прочим, и у тех, к кому он обращался, создавалось впечатление, что этот обворожительно улыбающийся человек заглянул лишь для того, чтобы рассказать несколько интереснейших историй, посочувствовать — ах, как я вас понимаю, ах, как вам трудно приходится! — и пригласить на спектакль, причем обязательно с супругой. И только много позже обвороженный и заласканный хозяйственник приходил в себя и вспоминал, что как-то незаметно для самого себя подмахнул накладную на ящик остродефицитного оконного стекла. Причем даже досады не испытывал, а только мечтательно вздыхал: «Вот бы нам такого Павла Андреевича в снабженцы или толкачи! Он и звезду в ладонях принесет — не обожжется».

Но какое же колесо без чеки! Коли есть директор, то должен быть и главный администратор. И Павел Андреевич переманил из оборонного театра миниатюр Степана Степановича Драго.

У Драго болгарская кровь, вулканический темперамент, а голова набита множеством неосуществимых проектов. Но не это главное. Степан Степанович — добрейший человек, убежденный, что артисты — беспомощные дети, о которых он обязан заботиться. И еще: он обожает и понимает оперное искусство — несколько лет проработал администратором театра имени Станиславского и Немировича-Данченко и очень гордится своей дружбой с Юницким, Канделаки, Танечкой Юдиной, Машей Сорокиной и другими. А жена его, Нина Георгиевна, — бухгалтер, тоже работала в театре. Так что Шушкалов одним ударом укрепил и административные, и финансовые кадры будущего театра.

И еще одна личность появилась среди пыльного хаоса и нахально шмыгающих под ногами крыс только что обретенного помещения. Хилый старик в канотье и пожелтевшем крахмальном воротничке, подпирающем унылое, в лиловых склеротических жилках личико. Ну точь-в-точь Паниковский, перебравшийся после неудачной операции с гусем из Арбатова в Пензу. Селивестр Рудольфович Лупинский. Абориген. Интеллектуал. Правая рука Драго по распространению билетов. В историческом прошлом — присяжный поверенный, то есть человек, привыкший быть на «ты» с юриспруденцией. И Пензу знает, как собственную ладонь. Одним словом, опора. Но когда «опора» запродал несколько сот билетов на «Демона», который только еще подготовлялся, вместо той же «Русалки», да еще перепутал числа, и зрители хотели взять штурмом Облдрамтеатр, где в этот вечер шел свой спектакль, Шушкалов вызвал Драго и коротко приказал: «Уберите этого, вашего, в канотье!» Но состраждущий Степан Степанович умолил директора оставить бедного старика хотя бы на ролях курьера, и с того, рокового для него, дня Лупинский бродил по городу с потертым портфелем из свиной кожи, заказывал в типографии афиши, вызывал артистов на репетиции и разносил по учреждениям почту.

Одним из первых проектов, выдвинутых Степаном Степановичем, была попытка пополнить жидкие фонды костюмерной и бутафорской. Ведь если исключить то немногое, что удавалось с великим трудом вырвать у заведующего облторготделом Зелепухина и сберегалось в сундуках Вазерского и Харитоновой, вылупливающийся из яйца театр оперы был гол как сокол. А между тем репертуар его расширялся, и каждый подготавливаемый спектакль требовал соответствующих одеяний.

Появление в труппе новых хороших певцов позволило замахнуться и на такие сложные оперы, как «Пиковая дама», «Фауст» и «Кармен». Все они нуждались не только в костюмах, но и во множестве самых разнообразных предметов, как-то: веера, старинные пистолеты, кружева, фальшивые бриллианты, длинные перчатки, искусственные цветы, лорнеты и т. д. и т. п. А где их взять? И тут поистине гениальная идея осенила главного администратора.

— Вы спрашиваете, где их взять? — наскакивал он на Шушкалова, который ничего не спрашивал, а, откинувшись на спинку кресла, обозревал потолок. — Проще простого! И вам, Павел Андреевич, это ничего не будет стоить, кроме денег, которые придется заплатить. Но у вас же они есть!

— Допустим, есть. Но мы же не можем понаделать из кредитных бумажек веера, не говоря уже о дуэльных пистолетах, — вяло сострил директор, и лицо его продолжало сохранить трагизм выражения, как у Лира, узнавшего а свинье, которую подложила ему старшая дочь.

— При чем тут пистолеты! — горячился Драго. — Я знаю, что вы сейчас думаете, Павел Андреевич. Вы думаете, что Драго — дурак. А он вовсе не такой дурак, как вам кажется, и сейчас…

— Мне ничего не кажется, Степан Степанович, — вздохнул Шушкалов. — Но давайте по существу. Мне к Королеву надо идти.

— А вы не перебивайте меня, Павел Андреевич, а то я только отдаляюсь…

— Так приближайтесь же, черт подери!

— Давно бы так… Идея вот какая… Кстати, не я ее выдумал. Обычная театральная практика. Мы обращаемся с призывом ко всем жителям Пензы приносить разные старинные вещи. Город-то ведь старое «дворянское гнездо». Реликвии всякие, регалии, раритеты. Естественно, не за наши с вами красивые глаза, а за умеренную компенсацию. И клянусь, Павел Андреевич, валом народ повалит. Уж поверьте моему чутью.

— Гм… А что, если в самом деле? Пожалуй, недурной фортель! — Лицо Шушкалова постепенно принимало свойственное ему благодушное и слегка хитроватое выражение. Он а сам за многие годы своей деятельности эстрадного администратора привык выкидывать всяческие фортели. — Стоит попробовать. — И решительно: — Валяйте, Степан Степанович.

Уже на другой день на фасаде театра и на некоторых других зданиях по Московской и даже на дощатых, провонявших селедкой и кислой капустой стенках рыночных павильонов появились объявления, поражающие яркостью красок и разнообразием шрифтов. В них несколько вычурно излагалась острейшая нужда оперного театра в различных предметах, явно не нужных нынешним их обладателям. Шло перечисление таких предметов. Далее сказано было, что за всю эту, в общем-то, рухлядь театр готов уплатить полным рублем. (Подчеркнуто жирной изумрудной чертой.) И что прием посетителей по интересующим театр вопросам будет производиться ежедневно, в такие-то часы, в кабинете главного администратора Драго С. С. (Подчеркнуто дважды.)

Оставалось только ждать.

В день, когда город расцвел этими объявлениями, никто не пришел. Но Степан Степанович не унывал, объясняя замедленность реакции известной недоверчивостью, якобы свойственной характеру пензяков.

Зато на следующий день в театре появилась довольно пожилая дамочка, которую лишь из прирожденной деликатности Степан Степанович не рискнул назвать старушкой, и, заметно кренясь под тяжестью большой куполообразной корзины в правую сторону, заявила, что пришла по объявлению.

Драго сделал стойку на корзинищу и, возликовав в душе, предложил:

— Пойдемте, уважаемая гражданочка, прямо к директору. Там всё и уладим. — Он хотел взять из рук старухи корзину, но та не дала.

— А платить сразу будете или как? — осведомилась она. — Может, какими ни на есть продуктами? Я бы тогда в чем и уступила…

Драго вихрем ворвался к директору.

— Вот и первая ласточка прилетела! — воскликнул он, широко распахивая дверь.

В кабинет вползла старушенция с огромной корзиной.

— Ох, батюшки, — тяжко вздохнула она.

Павел Андреевич поднялся навстречу, приятно улыбаясь.

— Тяжеленная корзина… Видать, много там всего, — шепнул ему Драго.

— Что принесли, бабушка? — очень громко спросил Шушкалов, полагая, что посетительница, судя по ее возрасту, несколько глуховата.

— Чего орешь, милай! — возмутилась старуха. — Я, слава те, ни на ухо, ни на глаз не страдаю. — И, поставив корзину на пол, принялась отмыкать крышку.

— Я вам помогу, — не выдержал Степан Степанович, ринулся к корзине, но крышка уже поднялась, он нагнулся и… встретившись взглядом с круглыми, ярко-рыжими бессмысленными глазами, уставившимися на него из темного нутра корзины, в ужасе отшатнулся. В корзине обретался громадный филин с мордой разъевшегося кота, с черными воинственными кисточками на ушах, полосатый, как тигр, с ятаганом на месте клюва.

— Да это же филин! — закричал Степан Степанович.

— Филин, голубчик мой, филин. Не ворона какая-нибудь, а филин — птица редкостная. Вам-то для представления он наверняка пригодится, — говорила старуха, почесывая птицу за ухом, — а мне-то он уже и ни к чему.

— О птицах в объявлении ничего не сказано, — дрожащим от негодования голосом сказал Драго.

— А я, голубчик, не так уж грамотная, — возразила посетительница. — Мне давеча соседка, Липатьевна, говорит, неси, мол, театру птицу свою, на кой ляд, говорит, тебе, тетка Параня, с ней век мыкаться. Он до мяса, говорит, у тебя больно охоч. А где мясо-то взять, нынче! Ну, я и понесла. И цену божескую назначу. Рублев, значит, до трехсот али за пол-литру.

— За сову? — хрипло спросил Драго.

— За филина, — строго поправила старуха.

— За филина? — переспросил Драго, наступая на владелицу филина и гневно жестикулируя.

— Да ты четой-то размахался? — прикрикнула на Степана Степановича бабка Параня. — Скажи свою цену, а руки от моей личности убери. Нечего всё на войну-то валить!

И она страшно обиделась и долго ворчала, когда Шушкалов, сдерживая душивший его хохот, объяснял ей, что живность театру не требуется, что это оперный театр, а не цирк.

Потом спросил совершенно убитого Драго:

— А не взяться ли вам, Степан Степанович, за дрессировку этого уважаемого хищника?

А когда посетительница, еще более кренясь на правую сторону, выплыла из кабинета, Шушкалов рухнул в кресло и долго хохотал, совсем по-детски всхлипывая и дрыгая ногами.

Впрочем, этот «прожект» главного администратора никакого ущерба театру не принес и был лишь занесен на скрижали его многострадальной истории. А вот одно из нововведений Степана Степановича едва не окончилось вселенским конфузом.

Чтобы вызывать артистов на репетиции или на предстоящий на другой день концерт, Драго ввел такую практику: он писал записочки с вызовом, в которых точно указывалось место и время сбора, и вручал их Селивестру Рудольфовичу с наказом тотчас же разнести по улицам и переулкам Пензы. Абориген безропотно отправлялся в долгий путь по затемненным улицам и переулкам. Но дабы не вступать в объяснения с потревоженными домохозяйками, а тем более с затаившимися за дверями собачками, Лупинский бесшумно подсовывал записочку под двери и столь же бесшумно скрывался в ночи. Все были довольны: и сам связист-рационализатор, и особенно домохозяйки. Но однажды произошел сбой.

Театр выезжал на гастроли в Кузнецк. Предполагалось показать кузнечанам «Пиковую даму». Накануне отъезда неожиданно заболела Харитонова, исполнявшая партию графини. Но теперь, когда в труппе появилась Ирина Любимова — отличница Саратовской консерватории, обладавшая великолепным меццо-сопрано, беда не была столь уж велика. Шушкалов распорядился вызвать для поездки Любимову, которой в этот вечер в театре не было, а Драго, написав Ирине подробную записку, поручил доставить ее по назначению Лупинскому. Селивестр Рудольфович поправил канотье и тотчас же ушел.

На этот раз командовать парадом поручено было главному администратору. Шушкалов предвкушал, как, оставшись в Пензе, он без спешки решит несколько важных для театра вопросов.

Ну, хорошо… На другой день, ближе к полдню, Павел Андреевич неторопливо шествовал по Московской, прикидывая в уме, какие дыры залепит он прежде всего выручкой от гастрольной поездки. Выходило, что многие. И от сознания, что так всё хорошо складывается, настроение директора неуклонно повышалось. А тут еще довольно приличная сводка Совинформбюро, и синее небо, и горячее солнышко. Да, вот какой нынче прекрасно-распрекрасный денёк!

И вдруг он останавливается… Что такое? Сон. Наваждение. Призрак. Ему навстречу, величаво, как лебедушка, плывет и улыбается так приветливо, так радостно… Да нет, быть того не может… Какой вздор! И тем не менее — ее платье в беленький горошек, ее голубая косыночка… Она! Ирина Любимова.

— Вы? — спросил Шушкалов, и челюсть у него отвисла.

— Здравствуйте, Павел Андреевич, здравствуйте, дорогой директор, — звучным грудным голосом говорила Любимова, всё ближе подступая к директору и кокетливо помахивая ручкой.

— Как же так? — свистящим шепотом спросил Шушкалов.

Любимова не поняла и, продолжая улыбаться, протянула руку.

— Что это вы бледный такой?! — участливо спросила она.

— А графиня-бабушка? — пролепетал Шушкалов. Небо над ним стало черным, а солнце переделалось в луну и показывало ему длинный бледный язык.

— Готова партия, готова. Хоть сегодня на сцену, — заверила Любимова.

И тут у Шушкалова наконец-то прорезался голос.

— Почему вы не в Кузнецке? Почему в Пензе? Что такое? Отвечать! — заревел он, словно боцман в часы шторма.

Но Любимова не дрогнула:

— Так в Кузнецк же Мария Захаровна поехала. А мне что там делать?

— Как что! Графиню петь… Графиню-бабушку. Петь! Петь! — исступленно выкрикивал Шушкалов. Он понимал, что всё уже бесполезно, гастроли сорваны, Драго возвращает деньги за билеты, артисты голодают, и, черт возьми, на какие шиши поедут они обратно, — но никак не мог удержаться от крика.

— Объяснитесь, Павел Андреевич, — холодно попросила Любимова. — Уж очень вы раскричались. Понять трудно…

— Вам же сообщили. Харитонова больна, а вы… вы гастроли сорвали.

— Понятия не имею, — пожала пышными плечами Любимова. — Я весь вечер вчерашний дома просидела. Легла рано, а проснулась поздно. Не скрою, люблю поспать.

— Этот…

— Кто?

— Канотье…

— Ну?

— Приходил к вам?

— Зачем?

— Тьфу! Рассчитаю! Как собаку приблудную вышвырну!

— Да он же старенький… За что вы на него так?

— Слушайте, Ира, — ужасаясь собственному спокойствию, начал Шушкалов. — Кто-то из вас, вы или он, понесете строжайшее наказание, вплоть до товарищеского суда. Но театру от этого не легче. Поезд в Кузнецк отошел в девять утра. Следующий завтра. Графини-бабушки нет и не будет. «Пиковая дама» — псу под хвост. Усваиваете?

Теперь и Ирочка разволновалась. Она была дисциплинированным работником и даже членом месткома. Такой ужас с ней первый раз. Честное слово, Селивестр Рудольфович к ней не заходил… Ах, может, он подсунул под дверь записочку, а она не обратила внимания? Но ведь проснулась-то она позже десяти, а поезд на Кузнецк, оказывается, отходит в девять. Что же ей теперь делать?

— Ну что же мне теперь делать, дорогой Павел Андреевич? — спросила Любимова, едва сдерживая слезы. И небо над ней тоже потемнело. — Позор-то какой! А я сплю… Ну просто корова ленивая. — И разрыдалась. На всю Московскую. Голос-то у Любимовой дай боже!

— Да что вы, Ирочка… Ну нельзя же так, — всполошился Павел Андреевич. Его гнев мгновенно растворился в горючих слезах певицы. Он подхватил Любимову под руку и потащил подальше от любопытных глаз прохожих, смакующих разыгравшуюся «семейную сцену».

— Знаете, Ирочка, — говорил он без особой уверенности в голосе. — Может, всё и обойдется. Может, Вазерский что-нибудь да и придумает… А насчет товарищеского суда я это так, сгоряча, ляпнул.

И Вазерский действительно кое-что придумал. Но Павлу Андреевичу об этом стало известно только поздно вечером, а летний день длинен, и того и гляди наткнешься на Королева. А с Константином Васильевичем шутки плохи. Шушкалов решил не дразнить гусей и весь день воздерживался от появления в отделе.

Но так как по своей природе он был неисправимым оптимистом, настроение его к вечеру поправилось и еще до звонка из Кузнецка он почему-то уверовал в благополучный финал гастролей. Всё же он внутренне содрогнулся, когда после полуночи телефон в его кабинете стал издавать частые, настойчивые звонки.

— Пенза… Пенза… Это Кузнецк… Шушкалова к телефону. Вы Шушкалов? Говорите…

Казалось, из безмерной дали, из бухты Тикси или со Шпицбергена, в треске разрядов, в шлейфе посвистов и таинственных шорохов, возник едва слышный голос главного администратора:

— Алло, алло… Это вы, Павел Андреевич?

— Что там у вас случилось? — крикнул в трубку Шушкалов.

— А что должно было случиться? — удивленно прошелестело в ответ.

— Как что! — еще громче закричал Павел Андреевич. — Концертиком небось престиж спасали. Тоже мне деятели…

— Какой концерт? — еще более удивился главный администратор. «Пиковую даму» показали. Успех, скажу вам, грандиозный. Полный сбор. И еще семьдесят входных продали.

Вот это было уже чересчур… Павел Андреевич оторвал трубку от уха, уронил на стол и несколько секунд таращил на нее глаза, точно то была вовсе и не трубка, а невесть откуда прыгнувшая на стол жаба.

А Драго продолжал шелестеть…

— Бросьте разыгрывать, — взяв себя в руки, приказал Шушкалов. — Нашли время шутить… Хорошенькие шуточки! За них под суд мало.

Тут уж и у Драго взыграла болгарская кровь, и он стал рублеными фразами высказывать свое мнение о подлом характере директора. Телефонистка вмешалась, сказав, что осталась одна минута…

— Завтра пришлите Любимову, — заторопился Драго. — Непременно пришлите. А то Федор Петрович голос сорвал. Не сможет, пожалуй…

— Дирижировать?.. А почему? Чего он не сможет?

— Петь, — пояснил Драго. — Графиню-бабушку. Как сегодня.

Шушкалов схватился за сердце.

— Повторите. Не понял. Кто пел бабушку? — простонал он.

— Вазерский, Федор Петрович. Он… — Но тут в трубке что-то крякнуло, и Павел Андреевич так и остался в недоумении: то ли это гнусный розыгрыш, то ли великая сермяжная правда.

Случались в опере и более мелкие происшествия.

Чувствительный укол престижу оперы нанес, например, Арчил Калантадзе — король лезгинки, одолженный театру Чарским.

В балетной труппе Залесской танцоров не густо. А тут надо ставить танцы на пиру у князя Гудала. Настоящий грузин исполнит настоящую огневую лезгинку на кончиках железных своих пальцев. Арчил согласился, и, хотя на репетициях с ним здорово намучились и Тася и Школьников, он всё же был выпущен на премьеру.

В роскошной белой черкеске с газырями и с гигантским кинжалом в серебряных ножнах, выскочивший из-за кулис непостижимо высоким прыжком, сопровождаемым гортанным клекотом, Калантадзе сразу же покорил зрителей. Он семенил по сцене на цыпочках, держал обнаженный кинжал в зубах и на кончике пальца и с гиканьем падал на колени. Не танцор, а горный обвал! Но вот уже в оркестре зазвучала тема Гудала, и Школьников взглядом призвал к действию Соловьева. Тот широко открыл рот и, по всем правилам оперев звук о грудобрюшную преграду, великолепным басом обратился к гостям… А Калантадзе, еще более ярясь, продолжал скакать горным козлом и, кровожадно взвизгивая, рубил воздух кинжалом. Соловьев пел; а Калантадзе отплясывал, и остановить его уже никто не мог. Позабывши о грузинском радушии, князь Гудал довольно громко прошипел: «Пошел отсюда, болван!» Но король лезгинки только сверкнул очами и, последний раз рухнув на колени и доставая папахой пол, забился, как в падучей. Потом вскочил и, выбежав на авансцену, принялся раскланиваться на все стороны, подбрасывая в воздух папаху и кинжал. Так он всегда заканчивал свой эстрадный номер.

В антракте на него накинулись бледная, как известка, Залесская и почти рыдающий Школьников.

— Что вы наделали, Арчил! Какой позор! Всё испортили! — кричала Тася.

— Почему позор? Какой может быть позор, когда публика довольна. Слышала, как хлопали? Так это не твоей дурацкой опере хлопали. Арчилу Калантадзе хлопали!

— Товарищ Калантадзе… Помилуйте! Это же Рубинштейн! — стонал Школьников. — Вы минуты три лишних танцевали.

— А что я говорил? Не помнишь теперь! Играйте хоть вашего Рубинштейна, хоть похоронный марш… Калантадзе это безразлично. Калантадзе бубен нужен. Почему не послушались? Почему палочкой махал, а в бубен не бил? Перестал бить бубен — Калантадзе остановился. Сам виноват! Еще бы немного, и я с ритма бы сбился. — И, распалившись, заявил, что никаких дел с бараньими головами впредь иметь не желает.

Всё же такие вот срывы и неполадки, пусть и вовсе незначительные, вызывающие скорее улыбку, чем досаду, давали повод рассуждать о несостоятельности молодого театрального организма. Одно, мол, дело, когда наспех создавалась хозрасчетная бригада, с нее, как говорится, и взятки гладки, и совсем другое дело теперь, когда опера получила стационар и громко заявляет о своем намерении сохранить себя и после войны. И эта точка зрения, бытующая в «узком кругу» специалистов и «знатоков», расползалась вширь и в конце концов приобретала характер общественного мнения. И пробиваться сквозь желеобразную стену скептических улыбок, пожатий плечами и глубокомысленных междометий театру становилось всё труднее. А ведь это означало, что не удастся получить дополнительные пайки для приглашенных артистов, что Зелепухин откажет в штуке бумажной ткани, которая на худой конец может заменить холст, что опять возникнут трудности с топливом и т. д. и т. п.

Дмитрий решил вызвать на откровенный разговор Вазерского. Он уже давно понял, что ни отдел по делам искусств, ни директор театра, каким бы хватом он ни был, ни режиссеры, согласившиеся поставить тот или иной оперный спектакль, ни приглашение нового главного режиссера не в силах изменить существующее положение вещей. Только Вазерский. Только он, дирижирующий не только операми, но и настроением всего коллектива, его неунывающая душа, друг и покровитель каждого солиста, оркестранта и рабочего сцены, может что-то сделать…

— Хочу, Федор Петрович, поговорить с вами.

— Слушаю вас, Дмитрий Иванович.

— Да нет, разговор будет долгий. Давайте найдем какое-нибудь укромное место, чтобы не помешали.

Вазерский встревожился:

— Какие-нибудь неприятности? Опять что-нибудь наваляли? Уж не в связи ли с Михаилом Юльевичем, когда он за пультом уснул? Не томите, Дмитрий Иванович… Лучше уж сразу по рогам!

— Неприятности пока только предвидятся. Но крупные.

Они прошли в сквер напротив драмтеатра и устроились на низкой перекосившейся скамейке. Колени длинных ног Вазерского оказались почти на уровне его подбородка.

— Вам неудобно?

— Не беспокойтесь, Дмитрий Иванович. Ногам ничего, а вот душе неудобно, потому как вы меня в потемках держите.

— Быть или не быть? Вот в чем вопрос, Федор Петрович.

— Неужели помещение обратно отбирают? Черт их мать, в самом деле… К Морщинину идти надо.

— И с помещением пока всё в порядке. Не в нем дело.

Дмитрий замолчал, собираясь с мыслями. Ему не хотелось, чтобы и на этот раз беседа его с Вазерским лишь скользнула по поверхности явлений, ушла бы как по громоотводу в землю. А таким громоотводом умел, ох, как умел Федор Петрович становиться, когда полагал, что так-то будет лучше. Поморгает глазами, согласно покивает головой и совсем по-простецки признается: дали здесь маху, ну ничего, поправим, обязательно поправим. И не понять — то ли Вазерский действительно признает эту неудачу, то ли ему спорить неохота. Хотелось бы сейчас до живого добраться.

— Я друг и защитник театра. Вы это знаете. И хотя в оперном искусстве ничего не смыслю…

— Ну, это вы, Дмитрий Иванович, напрасно, — живо перебил Вазерский. — Вы его любите, а когда есть любовь, то понимание приходит.

— Да не во мне дело… Хотелось, Федор Петрович, знать, какую цель вы перед собой ставили, взявшись за создание оперы. Вы, ну и ваши ближайшие помощники, Мария Захаровна и Грачев.

— Тут секрета нет. Дать возможность людям работать по их специальности. Поддержать их в наше трудное время, сохранить им голоса.

— Только и всего! Дождетесь, значит, конца войны, и пусть все разлетаются по своим гнездам. Пережили, слава богу, трудное время и уносите ноги из Пензы. Так?

— Зачем же так упрощать-то, Дмитрий Иванович! Коли создадим театр, так зачем его после войны прикрывать? Поймать вы меня на чем-то хотите!

— Ничуть. Я ведь знаю о неустанных ваших попытках создать в Пензе оперный театр. И до революции, и в первые ее годы.

— Значит, наслышаны, — оживился Вазерский, и поперечные морщины на его лбу разгладились. — Верно это, Дмитрий Иванович. До старости дожил, а от мечты своей и сегодня не отрешился. Большое… да что там, не большое, а великое это дело — к музыке народ приохотить. И легче всего через оперу.

— Так зачем же самому себе палки в колеса вставлять? Одной рукой создаете, а другой — разрушаете! Ведь смеются над нашей оперой, Федор Петрович, в халтуре нас обвиняют. — И видя, что Вазерский беспокойно зашевелил руками и раза два приоткрыл рот, будто собираясь запеть, Дмитрий продолжал еще более напористо: — Торопливость, неряшливость, штампы как раз и приводят к халтуре. За бедность нас никто ругать не посмеет, а вот за халтуру… Что ни постановка, то обязательно какой-нибудь новый ляп. Попробуй-ка тут добиться признания театра!

— Жестокие слова вы произносите, — как-то очень устало сказал Вазерский. — Но уж позвольте и мне быть откровенным до конца.

— А иначе и разговор наш ни к чему будет!

— То-то и есть… Может, всё дело в возрасте, Дмитрий Иванович. Мне ведь пятьдесят пять. И вот — жалость во мне большая к людям нашим. Всё их горе, все невзгоды тут вот у меня, — он прижал большую растопыренную ладонь к груди. — Всем бы помочь, каждого бы подхватить! Верьте, Дмитрий Иванович, мы бы с Марией Захаровной всех бы у себя приютили, коли места бы побольше было. Приезжают безмужние, голые, голодные, да еще и с детишками. Ну как тут быть! — И хитрецко-простоватое выражение, обычное для Вазерского, когда он разговаривал с «начальством», слетело с лица, как уже ненужная карнавальная маска. Теперь Дмитрий видел перед собой пожилого, доброго и очень озабоченного человека. — Как тут быть! — с каким-то надрывом повторил он, и неожиданная слезинка поползла по щеке. И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вот я и мыслю, что перво-наперво плечо им подставить нужно. Чтобы не упали. Потому и снисходительность допускаю. Да вы сами, Дмитрий Иванович, вспомните, какими они в Пензу приезжают. Потерянные, обездоленные, слабенькие… Состраждать им надобно, а не за глотку хватать.

Тут и Дмитрий дрогнул. Во многом прав Федор Петрович. Трудна, а порой и трагична судьба эвакуированных. Нельзя, наверное, подходить к ним со слишком строгой меркой. Взять ту же Валю Ильинскую. Муж погиб на фронте, она приехала из Барнаула с годовалым ребенком да с узелочком — концертное платье и туфельки. И, кроме Дмитрия, никого в городе не знает! Но стать на точку зрения Федора Петровича — это значит поставить крест на будущем едва родившегося театра. В особенности сейчас, когда в Пензе заработал эвакуированный из Ростова-на-Дону театр музыкальной комедии — очень сплоченный коллектив, сумевший полностью сохранить свои кадры, костюмы, бутафорию, даже декорации. И он сейчас у нас именинник. Обком партии и облисполком чуть не в полном составе — на всех спектаклях театра. Головка музкомедии — директор Фомин, художественный руководитель знаменитый опереточный комик Венский и главный дирижер Гинзбург, — что тройка орловцев, в звоне бубенчиков, в четком цоканье копыт — всегда впереди, всегда берут первые призы. Уж и Белов с Треплевым от них поотстали, а об оперном и говорить нечего: сбой за сбоем и обеспеченное последнее место. Вот об этом-то Дмитрий и стал говорить Вазерскому, старался убедить его фактами, а не призывным: «Всем сейчас трудно, на то и война».

Федор Петрович сокрушенно вздыхал:

— Сам всё вижу, Дмитрий Иванович… Ба-альшого поросенка оперетта нам подложила. Хотя по-человечески и их понять можно — себя сохраняют. Только я так рассуждаю: недолго они у нас задержатся — силы-то мы наберемся и обратно Ростов отобьем.

— А к тому времени из оперы весь воздух выйдет! И сейчас без зазывал не обходимся. Да и то зал наполовину пуст. Нет, Федор Петрович, ожиданием мы театр не спасем.

— Что же предлагаете, Дмитрий Иванович?

— Есть у меня один план. О нем-то и хотел поговорить с вами. Давайте-ка ударим во все колокола.

— Не понимаю я что-то…

— Да очень просто! Выберем какую-нибудь оперу и все силы приложим, чтобы получился праздник. Без всяких скидок! Поговорите с людьми и не бойтесь правды. Они в вас верят и поймут как надо. Только вот на чем остановиться?

Вазерский энергично хлопнул себя по колену:

— «Кармен», Дмитрий Иванович, только «Кармен»! Мы и так ее вставили в репертуар — музыка-то огневая, пьянящая!

— А справитесь? Не запорете?

— Ну как можно! Все компоненты налицо, — всё более воодушевлялся Вазерский. — Кармен — любимая партия Марии Захаровны, и, поверьте на слово, выдающаяся она Кармен. Хозе в репертуаре Никитенко. И хотя голос у него немного качается, но и драматизм, и верхи сохранились. Грачев — Эскамильо. Да и Павловский… Так что в очередь могут петь. У Марушиной давным-давно готова партия Микаэлы. С оркестром и хором мы со Школьниковым поработаем. Так что считайте: «Кармен» у нас в кармане.

— Ну если так… — неуверенно начал Муромцев.

— Так, и только так, Дмитрий Иванович. И смело говорю: блестящий спектакль получится.

— При одном условии.

— Заранее принимаю.

— Не торопиться и… без всяких скидок.

— Будет сделано.

— Тогда давайте договоримся: вы соответственно подготавливаете и направляете коллектив, а я занимаюсь всякого рода дипломатией: договариваюсь с Королевым, выбиваю для премьеры сцену Облдрамтеатра, веду переговоры в Эгерт по части оформления… Постойте-ка! А что, если нам в качество постановщика Евгения Николаевича пригласить?

Вазерский поморщился.

— Дело ваше, — сказал он холодно, — но опасаюсь, что во вред это пойдет. Евгения Николаевича и я уважаю, но только все эти новшества, штучки-дрючки ни к чему. Лучше уж по старинке, да чтобы здо́рово.

— А Марии Захаровне не трудно? Заглавная партия и режиссура…

— Справится, — пообещал Вазерский.

— Тогда по рукам и… начинаем…

— «Итак, мы на-чи-на-а-а-ем…» — неожиданно пропел Федор Петрович. — Отлично это у Грачева получается! А тореадора он и того лучше поет. Да сами услышите!

Тайны из того, что готовится новая премьера — «Кармен», делать не стали. И без излишней скромности заранее дали понять, что то будет совсем особый спектакль — гала-представление, что ли.

Королев пожал плечами:

— Шумим, братцы, шумим… Но будет ли толк? Ты-то сам, Дмитрий Иванович, веришь, что они наконец серьезно за дело взялись?

— Похоже на то.

— Ладно, посмотрим.

— «Кармен», — прогнусавил Белов. — А почему бы не цикл «Нибелунгов»? И прямо в академические махнуть… Помещение я, конечно, предоставлю, но на помощь пусть не рассчитывают. Надоело, знаешь ли, на дядю работать. Эгерт я им тоже не дам. Выше головы она загружена.

Но у Ирины Эгерт, хоть и составляла она с Беловым неразрывное целое, была своя точка зрения. Удивительно вдумчивый и талантливый театральный художник, умеющий создать выразительное, лаконичное оформление буквально из ничего, она относилась к своей работе в опере как к творческой лаборатории, где ставила свои, иной раз рискованные эксперименты. Так однажды, оформляя «Демона» на сцене летнего театра, она заменила все декорации тем, что нашлось в парке, — деревца, цветущие кусты, ветви. Получилось просто здо́рово — спектакль оделся в живую, яркую, трепещущую зелень. Увы, только на один вечер!

Эгерт согласилась оформить «Кармен» и ночами работала над эскизами декораций и костюмов.

Дмитрий каждый вечер допрашивал Тасю, как идут дела. Она подробно ему рассказывала о репетициях, говорила, что неузнаваем Вазерский — требователен и настойчив и что Харитонова умело и интересно работает с актерами.

— Всё же как ты думаешь — получится? — настойчиво спрашивал Дмитрий.

— Посмотрим, посмотрим, — загадочно отвечала Тася.

И вот наконец наступил день премьеры. Постарался и Лупинский: афиши, огромные, с красиво подобранными шрифтами, заполнили весь город. Проданы почти все билеты. Приглашены все «отцы города».

Шушкалов встречает и сам усаживает в первых рядах партера секретаря обкома Морщинина, сменившего Кабанова, Степанова-генерала и Степанова — директора велозавода и прочих почетных гостей.

В директорской ложе появляются Треплев с Нелли Карловной, Белов… Пришли и конкуренты: руководители и актеры театра музкомедии. Но, как всегда, подавляющий цвет, окрасивший и партер, и ярусы, и балконы, — защитный. Очень много сегодня тех, кто вновь или впервые отправляется на фронт.

Непривычно строг и подтянут Шушкалов. Нервничает и Константин Васильевич, то и дело поглядывающий на часы.

— Что у них там со звонками! Пора и третий давать… Ты бы, Дмитрий Иванович, посмотрел…

Но Дмитрий Иванович обеспокоен совсем другим. Удалось ли Вазерскому собрать на сегодня полный комплект оркестрантов. Не подведут ли его лихие лабухи! Дмитрий подошел к оркестровой яме… Стал незаметно, про себя, считать басы и скрипки. Ого! Сорок шесть человек, и, главное, налицо вся скрипичная группа.

Третий звонок. Гаснет свет. В оркестре появляется знакомая долговязая фигура. Сегодня Федор Петрович то ли в парадном черном костюме, то ли в… смокинге. Взмах палочки. Что ж, пора! Тореадор, смелее в бой…

Повинуясь настойчивым, повелительным аккордам оркестра, медленно пошел занавес, и в зал повеяло жаром далекой южной страны. Сцена в кирпично-желтых, как сухая земля Арагона, тонах и немного яркой синевы — клочок неба над веселой Севильей. Что за молодец Эгерт! Хористы стараются изо всех сил. Испанизированные заученные жесты, бумажные цветы в волосах табачниц, топорщатся мундиры на плечах пожилых, утомленных отцов семейств, подмоложенных гримом. И вдруг пронзительный крик, мелькнуло что-то оранжевое — язык раскрученного ветром огня — и на авансцене неистовая, яростная, хохочущая, прекрасная дьяволица. Кармен — Харитонова. И тысячи пар глаз видят уже только ее, следят за стремительными поворотами гибкой ее фигуры, за смуглым тонким лицом, за гневным блеском огромных черных глаз, за оранжевым вихрем ее широкой юбки. Неужели это она, Мария Захаровна, женщина без возраста, такая неприметная на репетициях: длинное платье, платок, старенькие подшитые валенки?.. Какие внутренние силы мобилизовала она, чтобы стать такой незнакомой, молодой и чарующе-прекрасной! Правда, она не цыганка, а скорее испанка старинного рода, полная достоинства и изящества, забавляющаяся с неуклюжим солдатом, запеленатым в принципы, которым он следует… Хозе — Никитенко поначалу несколько скован, озабочен тем, чтобы занять наиболее удобную позицию, чтобы дать «звучок». Он берет разгон: из глубины сцены, широким шагом, почти бежит, раскинув руки, и вот нарастает фортиссимо его чуть колеблющегося, но всё еще сильного тенора… Пока он не Хозе, он только исполняет его партию, но Кармен его раскрепощает. Почти незаметно. Коварно и безжалостно. Поворот головы, и обрывается бечева. Никитенко молод, как Хозе. Он уже не спускает глаз с обворожительницы, его голос крепнет, и уже не противоборствует, но сплетается с лукавым и мягким меццо-сопрано Харитоновой. Теперь они неразрывны. Угрожающий мотив рока… Да, только смерть разъединит их… Красная гвоздика, небрежно брошенная Кармен, в ладонях Хозе. Волшебство цвета и запаха. Цветок брошен каждому, сидящему в зале. В партере и в ярусах явственный аромат гвоздики. Всё остальное уже не имеет значения… Падает занавес, зал грохочет, занавес взвивается, и вновь грохот аплодисментов, а потом слабые, недоуменные улыбки, как после сна, и восклицания, и изумленно поднятые плечи.

— Ну, знаете, никак не ожидал…

— Откуда взялась такая певица!

— Это же Харитонова. Не признали?..

— Да быть того не может…

— Что, Костя, каково? — едва сдерживая ликование, кричит Дмитрий в ухо Королева. — Не подвели!

— Посмотрим, посмотрим… Еще всё впереди, — сдержанно говорит Королев, но квадратное лицо его — сплошная улыбка.

В первых рядах, где сидят руководители области, в чьих руках будущее театра, заметное оживление.

— Хорошо. Даже очень хорошо, — убежденно говорит Морщинин.

Среди конкурентов из музкомедии некоторое смятение. Но весьма доброжелательное.

Маленький, чрезвычайно подвижной Гинзбург говорит очень громко:

— Он же первоклассный дирижер! Как ведет оркестр и хор, словно по ниточке. Вот уж не думал…

— Ну как, Женя, твои впечатления? — спрашивает Белова Дмитрий. Ему всё неймется, ходит по рядам, всматривается в лица, ловит обрывки фраз.

— Праздник Эгерт и Харитоновой. Это их спектакль, — охотно роняет Белов.

Мама и Бронислава Игнатьевна — в третьем ряду. Обе постарались одеться как можно лучше, очень оживлены и, по всей видимости, довольны. Но Дмитрий не успевает к ним подойти. Уже взвивается занавес, и все теперь в роли завсегдатаев кабачка Лиллас-Пастья.

Но почему же это спектакль Эгерт и Харитоновой? Пришел черед и Эскамильо. Выход тореадора… Эскамильо — Грачев величав и властен. Нет, это не пылкий мальчишка, завораживающий цирк своей ловкостью и презрением к смерти. Это великий матадор, отлично знающий себе цену. Гроссмейстер корриды. Кумир Севильи. Национальный герой Испании. За ним тянется бесконечный кровавый след. Сотня убитых им быков — черных, лоснящихся, остророгих, не знающих страха. И сотни полоненных женских сердец… Вот каким предстал перед публикой наш пензенский Николай Сергеевич Грачев. А что за голос! Сталь в бархате! Он подчинил им не только Кармен, вдруг превратившуюся из оранжево-черной пантеры в домашнюю мурлыкающую кошку. Или в женщину, которой уже не нужны ее свобода и гордость… Он подчинил себе чувства всех пришедших в театр. Мы все бежали вслед за великим убийцей быков, аплодировали ему и прославляли. И все мы жаждали его победы над очередным быком и над сердцем ветреной Кармен, которая глухим от страсти голосом провозгласила тост не за успех, а за любовь. И нам сейчас было плевать на судьбу беглого солдата… Ведь «уж полон цирк, все жаждут представленья»… И эти две испанские девушки, впорхнувшие в сигарный сумрак кабачка… Они уже знают, что человек победил зверя, и возле огромной бычьей туши имитируют движения триумфатора: скользящие вероники, плавные повороты и неожиданные остановки. И хотя одна вся в черном, а другая в желтом, движения их кроваво-красны, как мулета в руке матадора. И это уже настоящий балет. Не «девочки» Залесской, а сама Залесская, тряхнувшая стариной и выплеснувшая в своем танце всё то, что когда-то получила от своего наставника Голейзовского, и Валерия Ильинская, ожившая фарфоровая статуэтка, только вчера сбросившая барнаульские катанки, а сегодня вновь с крылышками на стройных, легких ногах. Желтая и черная… Черная и желтая… Две тени, два отзвука, два символа мятущейся души Кармен, дочери Испании.

Дмитрий подошел к Вазерскому и с великой осторожностью тронул его за плечо. Тот обернулся. Невидящим взором посмотрел куда-то через Дмитрия. Словно только что вышел из рукопашного боя.

— Федор Петрович! Дорогой… Это же… Это же просто здо́рово! Вы всех покорили сегодня…

Вазерский простодушно улыбнулся:

— Да они же сами… Черт их мать!..

— Выиграли битву, — сказал Дмитрий. — И какие все молодцы!

— Не сглазьте, Дмитрий Иванович… Еще два действия… Как бы там чего не напороть! — И трижды сплюнул через левое плечо.

Уже много позднее, когда Пензенская опера получила право называться государственным театром оперы и балета и помещение клуба железнодорожников, покинутое Ростовской музкомедией, стало стационаром театра, Муромцев сидел на премьере первого балетного спектакля «Испанское каприччио» в первом отделении и «Сказки Шехерезады» во втором. Он ощущал себя соучастником этого спектакля. И первый и второй балет поставлены были по либретто, которое он сочинил, конечно, не без помощи Таси. Она танцевала вторые партии в обоих балетах: рыжеволосую высокомерную испанскую сеньориту в «Каприччио» и Злую волшебницу — клубок извивающихся ядовитых змей — в «Сказках Шехерезады». Не всё еще было так, как замышляли постановщики. Премьер — опытный танцовщик Литони, когда-то работавший балетмейстером в Саранском театре, а в начале войны сменивший свою воздушную специальность на более устойчивую и хлебную — дамского портного — и оторванный от утюга и ножниц своим верным другом Вазерским, — был малость староват и чуть глуховат — слух его был восприимчив разве что для труб, контрабаса и барабана… И кордебалет всё еще не соответствовал стандарту академических театров — пензенские девушки всеми способами избегали мучительной процедуры становиться на пальцы… Но Ильинская и Залесская танцевали великолепно и так выразительно, что трехлетняя Таня, увидав на генеральной репетиции мечущуюся по сцене рыжеволосую тетю, отдаленно напоминающую ее милую маму, в ужасе закричала и не унялась до тех пор, пока Тася не сбросила свой рыжий парик. Вот к чему может привести вживание в образ!

Неисповедимы пути, которые избирает для нас судьба, размышлял Дмитрий, наблюдая, как по велению его фантазии хорошенькая, веселая Валя Ильинская вонзает деревянный кинжал под левую лопатку его жене Тасе. Казалось бы, война воздвигла непреодолимую стену между прошлым, в котором было куда меньше препятствий для исполнения задуманного, и настоящим, когда война диктовала свою логику поведения, свой никем и никак не предвиденный вариант жизненных коллизий. И вот вам, пожалуйста: Тася, казались бы, давно примирилась с тем, что уже больше никогда не появится перед зрителем в пачках и балетных туфлях — болезнь сердца, рождение дочери, да мало что еще увели ее прочь от театра. И казалось, навсегда. А сегодня она танцует в двух балетах, либретто которых написал он, Дмитрий. Вот уж не думал, что когда-нибудь возьмется за это. После того случая, десять лет назад, когда театр позвал, раскрылся, очаровал, и только непредвиденный случай свел насмарку всё, что он хотел отдать театру.

…Я поздно проснулся, так как иностранному отделу предоставлена была вся первая полоса и пришлось в самый последний момент, уже после часа ночи, диктовать передовую и уламывать метранпажа, чтобы он задержал наборщиков, и уже светало, когда редакционный «газик» протарахтел по серым улицам и над темной, как нефть, и почти недвижимой Мойкой дотащил до ворот дома, в которые я громыхал и кулаками и каблуками, чтобы разбудить нашу медлительную дворничиху.

Я стоял над тазом, и холодная вода стекала с обнаженной груди и щекотно проникала сквозь обернутое вокруг пояса полотенце, когда зазвонил телефон.

— Послушай, пожалуйста! Лучше меня нет дома.

Тася сняла трубку.

— Да… Одну минуту… — Она прикрыла трубку ладонью и, изумленно округлив глаза, сказала: — Это Мейерхольд. Просит тебя к телефону.

Чертовски странно! Зачем я понадобился Мейерхольду? Ну, жили прошлое лето в пансионе Лидии Карловны Федоровой на станции Ковалевская, под Одессой. Ну, разговаривали о том о сем за церемонным табльдотом. Я даже подарил ему свою брошюру о подростках-неграх из Скотсборо, которым угрожал электрический стул. Только и всего! Мейерхольд обхаживал тогда Юрия Олешу, хотел получить от него новую пьесу. А я выяснял свои отношения с Тасей. Что я Мейерхольду и что мне Мейерхольд!

— Слушаю… Здравствуйте, Всеволод Эмильевич… Конечно, могу… К двум часам?.. Хорошо, обязательно… Двадцать шестой… Запомню… Да, до встречи.

Я повесил трубку.

— Ничего не понимаю… Я нужен Мейерхольду. Должен быть у него в два часа. В Европейской…

Ровно в два я постучал в двери номера двадцать шесть.

— Войдите, — сказал чей-то голос.

Я вошел в просторную светлую комнату, но Мейерхольда в ней не было. В креслах, обитых голубым бархатом, сидели двое незнакомцев. Один — пожилой, с темным лицом аскета, иссеченным тяжелыми морщинами, другой — розовощекий, с рыжей шкиперской бородкой, раскрывшейся веером под подбородком. Он вертел в пальцах потухшую трубку.

— Простите, — сказал я. — Меня просил прийти Всеволод Эмильевич…

— Присаживайтесь, — предложил пожилой. — Он скоро выйдет.

Только сейчас я обнаружил дверь в правой стене. Номер был двойной. И через минуту из этой двери быстро вышел Мейерхольд.

— Ага, прибыли! — сказал он мне, пожимая руку. — Теперь все в сборе. Познакомьтесь… — Он кивнул в сторону пожилого. — Директор академических театров товарищ Бухштейн. — Дотронулся пальцами до плеча рыжебородого шкипера: — Гавриил Николаевич Попов — наш композитор. А это, — он подхватил меня под локоть и довольно крепко сжал его, — товарищ Муромцев — автор либретто. Прошу к столу, друзья. Зинаида Николаевна угостит нас отличным тортом.

Появилась Зинаида Райх. Великолепная, красивая, приветливая. Вспоминала Одессу, расспрашивала о Тасе и, узнав, что мы поженились, позвонила и попросила принести бутылку шампанского. А я мысленно решал, но никак не мог решить ребус, предложенный мне Всеволодом Эмильевичем. Никогда в жизни никаких либретто я не сочинял. А тут вдруг — автор либретто. Меня терзало любопытство, но Мейерхольд помалкивал, и его лицо, одинаково заостренное и в профиль и анфас, застыло в лукавой значительности. Вслушиваясь в разговоры об опере, которую будет ставить Мейерхольд, разговоры деловые и совершенно конкретные, я чувствовал себя форменным идиотом и на вопросы, ко мне обращенные, отвечал мычанием или кивком головы. Когда я закончу либретто? Буду ли знакомить с ним композитора по актам или целиком? Готова ли творческая заявка, согласно которой Бухштейн заключит со мной авансовый договор? Когда мы с Поповым поедем в Москву для встречи с Всеволодом Эмильевичем? Я хватил еще один бокал шампанского, но прояснения мозгов так и не наступило. История эта всего больше походила на колоссальный розыгрыш, но у директора академических театров лицо, как у отца-инквизитора, и он даже ни разу не усмехнулся. Когда обо всем было договорено (за меня говорил «да» Мейерхольд), Бухштейн и Попов распрощались. Меня же Всеволод Эмильевич попросил остаться.

— А вы молодец, — сказал он мне, и довольная улыбка скользнула по его тонким, высокомерным губам. — Не задали мне ни одного ненужного вопроса. Но теперь перестаньте смотреть на меня, как на крокодила, собирающегося полакомиться комсомольским журналистом… Я прочел вашу книжечку и решил, что на ее материале можно сделать оперу. Совсем по-новому. Наперекор вековым традициям. А потому и либретто надлежит писать вам, а не поднаторевшему ремесленнику. Зина, отрежь Муромцеву кусок торта. Вы, конечно, пишете стихи и читаете их лунными ночами своей избраннице? Кстати, Тася очень мила, и мы с Зинаидой Николаевной искренне за вас рады.

— Но я не пишу стихов, Всеволод Эмильевич. Никогда не пробовал.

— Вы меня радуете, молодой человек. Я боялся, что вы опишете трагическую историю этих чернокожих мальчиков скверным пятистопным ямбом.

— Но я и либретто никогда не писал. И не имею понятия, как его надо писать.

— В этом-то и состоит весь фокус. Напишите как сможете. Так, как вам покажется. Никому не подражая и ни на кого не оглядываясь. Почему вы не едите торт? Зина, у нас, кажется, осталось шампанское? Условно опера будет называться… да, совсем просто — «Алабама». Вы согласны?

— Всеволод Эмильевич! — жалким голосом воскликнул я. — Честное слово, я не представляю, как взяться за такую штуку…

— Вы публицист? — спросил Мейерхольд и резанул меня серым холодом своего взгляда. — Вот и напишите либретто с публицистическим пафосом. Как прокурор. Как общественный обвинитель. Остальное сделаем я и Попов. Давайте чокнемся, Муромцев, и смело заключайте договор с Бухштейном.

И я написал либретто оперы «Алабама». Правда, с помощью своего отца. Он приехал из Тулы как раз в дни, когда я потел над непривычной работой. Разве можно петь прозой, думал я. И целая толпа добрых моих знакомых — Альфред и Герман, Демон и Мизгирь, Руслан и Фауст — по очереди солировали в оба моих уха: «нет», «нет», нет».

— Что тебя затрудняет? — спросил отец. Я объяснил.

— Но это же элементарно просто, — сказал он. — Возьмем любую фразу… Ну, что тут у тебя написано?

— Ярмарка в Скотсборо. Всякие развлечения. Зазывала кричит: «Сюда, джентльмены, сюда! Вам покажут настоящую русалку с рыжей бородой. И всего за пять центов».

Отец с минуту подумал.

— Пиши так, — сказал он столь же категорично, как говорил пациенту — «этот зуб надо вырвать». «А вот русалку с бородою рыжей я за пять центов всем вам покажу». Уяснил? Такую фразу уже можно спеть.

— Но это же совсем под Васисуалия Лоханкина, — попробовал возразить я.

— Возможно, — небрежно сказал отец. — Но ведь именно так пишутся белые стихи. Вспомни Тургенева.

— Но у него же стихотворения в прозе, папа!

Однако отца нелегко было сбить с позиций.

— Не важно, что в прозе, а то, что в стихотворении, — назидательно сказал он, расправляя надушенную «Шипром» бородку. — Что там у тебя дальше?

В конце концов я написал либретто, ухитрившись протиснуться между Лоханкиным и Иваном Сергеевичем Тургеневым. И что самое удивительное — оно было одобрено Мейерхольдом и принято дирекцией Мариинского театра. Так что не по моей вине, а лишь потому, что в самый последний момент, когда Гавриил Попов уже писал музыку, Всеволод Эмильевич рассорился с Бухштейном и с кем-то еще, «Алабама» не потрясла воображение и слух ленинградских любителей оперного искусства.

…Да, всё складывалось тогда на редкость удачно. Великий новатор, Бонапарт среди режиссеров, чуть не произвел Дмитрия в своего маршала, а театр, в великолепие которого он робко вступал как благоговеющий зритель, едва не поставил имя Муромцева, как своего автора, где-то в ряду с Модестом Чайковским.

Но право же, Дмитрий не испытывал горечи, вспоминая сейчас, как бутерброд вырвался из рук и упал маслом вниз. Он был еще слишком молод для того, чтобы позволять своему прошлому хозяйничать и распоряжаться настоящим. Бог с ней, с этой «Алабамой», погибшей еще в зародыше! Одной посредственной оперой больше или меньше — не так уж важно. А вот то, что где-то в Пензе, в трудном военном году, он смог немного помочь молодому театру — сделал то, чего не могли сделать без него, — сочинил либретто для двух балетов и сегодня — премьера, доставляло и удовлетворение, и радость. Ведь сотни людей в военной форме смотрели спектакль.

Глава двенадцатая

ПЕРВАЯ ФРОНТОВАЯ

Кончался рабочий день.

Разговаривая с посетителями, отвечая на телефонные звонки и подписывая всякого рода бумаги, Королев нет-нет да и поглядывал на лежащую перед ним телеграмму. Текст ее был короток:

«В помощь фронтовой красноармейской самодеятельности направьте бригаду составе дирижера зпт режиссера зпт балетмейстера тчк. Оформление через Дом Красной Армии тчк Телеграфьте исполнение тчк Храпченко».

Предельно ясно! Пензе поручено сформировать фронтовую бригаду. Первую! Что и говорить — задача почетная. Большому кораблю — большое плавание. Ведь за год войны в Пензе сосредоточилось немало зрелищных предприятий. И драматический театр, и опера, и музкомедия, театр миниатюр и госэстрада… Но вот где найти и дирижера, и режиссера, и балетмейстера, не срывая при этом работу театров? Увы, на этот самый трудный для Королева вопрос смазанные печатные буквы телеграммы дать ответа не могли.

Первым, кому Константин Васильевич показал телеграмму, был Белов. И конечно же, Евгений Николаевич сразу потребовал:

— Пошли меня, Константин Васильевич.

— Да ты спятил, Евгений Николаевич! На носу открытие сезона… Ты же теперь директор, а не только режиссер.

— Глупости! Есть Треплев, а с административными делами и Цветков справится. Ты же, Костя, знаешь, человек я легкий, когда нужно, могу и молниеносно ставить, не рассусоливать с экспозициями да экспликациями… К тому же — холост!

Но Королев был тверд и отказал Белову в самой категорической форме. Евгений Николаевич кровно обиделся, расфыркался и не пожелал даже поразмыслить — кого же во фронтовую бригаду включить.

— Если уж ты такой умный, — воскликнул он, сильно гнусавя, — сам и решай. Без моей консультации! — И вышел, громыхнув дверью.

«Ишь, какой скорый! — раздраженно думал Королев. — Театр побоку, и на фронт! Только-только всё стало налаживаться и с репертуаром, и с выполнением финансового плана, а ему в герои захотелось… А я что — рыжий? Сам бы не поехал? Уж как-нибудь с тамошней самодеятельностью поладил бы… Всё-таки немало в Доме народного творчества посидел… Да разве отпустят! Морщинин только головой покачает: мол, до чего додумался! А Муромцев с утра на велозаводе. Так и не приходил в отдел. Как что решать, так его и след простыл. Но кого всё-таки? Вазерский стар, трудно ему будет. О Школьникове и речи быть не может — ему и одной бомбы предостаточно. Ростовчане? Гм… гм… Попробуем переговорить… Ну, а режиссер? А балетмейстер? Не Залесскую же посылать. У нее ребенок маленький. Черт знает что получается… Вот вам и большой корабль!»

Наспех скрутив цигарку, Константин Васильевич вызвал Чарского. Едва тот появился в дверях тесного кабинетика — вальяжный, элегантный, с приятной улыбкой на устах, — Королев; лишь кивнув головой, хмуро сказал:

— Получал телеграмму от Храпченко. Поручают сформировать фронтовую бригаду… Да вы присаживайтесь… Вместе поломаем голову.

— Этак голов не напасешься, если по пустякам ломать их будем, — рассудительно заметил Николай Илларионович, удобно и надолго размещая себя на стуле. — Сейчас и подберем кандидатов. Ну, прежде всего — Наташа Аксельбант с лирическими песенками. Молода, обаятельна и так далее… Очень эффектна «женщина без костей». Ее номер смотрится. У малютки Лю одна слабость — может молотить языком двадцать пять часов в сутки. Впрочем, ее вполне заменит «король лезгинки»… Теперь по поводу кандидатуры чтеца…

Королев завороженно слушал. Атласный баритон бывшего опереточного простака — «хочешь конфетку с керосином?» — действовал как бром. Константин Васильевич, незаметно для себя, стал согласно кивать головой и протянул руку за карандашом. И вдруг опомнился.

— Да вы, собственно, о чем? — спросил он сердито.

— О фронтовой бригаде, Константин Васильевич… О чем же еще! — прожурчал Чарский.

— Хм… Читайте! — Королев пододвинул телеграмму.

— Вот так номер! — воскликнул Николай Илларионович и озадаченно поскреб затылок. — Откуда же такие кадры взять?

— О том и речь…

— Быть может, Бегак согласится?

— А что с его театром будет? Тут Белов просился. Раскричался, дверью хлопнул… Но он же теперь директор…

— А если Отрадина?

— Его в бригаду, а вас в Нижний Ломов. Так, что ли?

— Я-то, Константин Васильевич, только бывший простак… Ни режиссировать, ни тем более дирижировать мне богом не дано. Залесскую?

— У нее годовалый ребенок. Кто даст нам право отрывать мать от ребенка?

— Ах, черт возьми! И в самом деле… А с Вазерским толковали?

— Пятьдесят пять лет, Николай Илларионович. Не чересчур ли для работы во фронтовых условиях?

— На руках у нас мизер. Я пасую, — сказал Чарский.

— Не писать же Храпченко, что мы несостоятельны. Позора не оберешься!

— Подумать надо, Константин Васильевич. Крепенько подумать.

То же самое сказал Королеву Дмитрий, когда пришел с велозавода в отдел и застал начальника в полном расстройстве.

— Надо подумать. Давай отложим разговор на завтра.

— Рассчитываешь на внезапное озарение? Или во сне что-нибудь увидишь? — скептически осведомился Королев. — Валяй, конечно, но я уже всех наших деятелей по пальцам перебрал.

Дмитрий шел по Московской, и каждый второй встречный был в военной форме. И то, что в глубоком тылу, в городе, по существу ставшем перевалочным пунктом для новых соединений, формирующихся где-то на востоке, так много солдат и офицеров, подтверждало тревожные предположения, что и наше контрнаступление, после подмосковных успехов, не развивается так, как нам бы хотелось. Более того, судя по новому Воронежскому направлению, фашистам удалось опять вонзить стальной клин куда-то в предсердие России. И уже над Пензой в вечерние часы, правда на очень большой высоте, проплывают воздушные армады немецких бомбардировщиков в сопровождении юрких и злых «мессершмиттов». Впрочем, ни разу еще ни одна бомба не упала на Пензу. Только ящики, набитые листовками со стихотворным призывом к «пензенским матрешкам»: «Не бойтесь бомбежки, милые крошки!..» Досужие поделки какого-то пиита из эмигрантов! И уже нашелся кое-кто из эвакуированных, из породы не слишком отважных, кому и Пенза перестала казаться глубоким тылом. Незаметно покидали они насиженные места, бросали работу и дежурили на вокзале, чтобы проникнуть в один из составов, идущих на восток. А мы с Тасей договорились: драпать не станем. Уйдем партизанить. А маму с Таней еще успеем отправить… Люди ведь кругом, помогут. Наконец-то и нам поручили сформировать фронтовую бригаду… Казалось бы, вот то, что тебе нужно. Ан не тут-то было: понадобился режиссер, а не литератор. Но какие же варианты могу я предложить? Уже вся колода перетасована… Разве что ростовчане выручат.

Тася только взглянула на Дмитрия…

— Что ты нахохлился, Чиж? Неприятности?

— Да как будто бы наоборот. Почетное дело нам поручают. — И Дмитрий стал рассказывать о телеграмме Храпченко и о кандидатурах, которые возникали лишь затем, чтобы тут же отпасть. — Будь среди нас универсал, один в трех ипостасях, и всё!..

Тася внимательно посмотрела на Дмитрия грустным глазом, едва заметно прищурив веселый.

— А ты бы не хотел, чтобы я поехала? Только честно.

— Да что ты! — воскликнул Дмитрий. — И в голову не приходило… — Но тут же почувствовал, что слукавил. Когда после разговора с Королевым шел домой и очень торопился, чтобы увидеть Тасю и всё ей рассказать, в подсознании происходила медленная «подрывная» работа. Понимая, что ему самому не придется на этот раз побывать на фронте, Дмитрий жаждал пожаловаться на свою судьбу Тасе, веря, что она-то найдет какой-нибудь выход. Теперь он спрашивал себя — таких ли слов, которые услышал, ждал он от Таси — и, ужасаясь и недоумевая, вынужден был признаться — да, именно таких.

— Приходило, приходило! — сказала Тася. — Ты же не смог не вспомнить, что я и режиссер, и балетмейстер… Значит, не хватает только дирижера.

— Если рассуждать сугубо теоретически, то твоя кандидатура — одна из самых подходящих… Но хватит об этом. Давайте лучше обедать, а завтра мы с Королевым что-нибудь придумаем.

Софья Александровна осуждающе погромыхивала посудой.

— Завтра я скажу Королеву, что согласна ехать. И не мечи, пожалуйста, фальшивых молний… Я сделаю это не только для тебя, но и для себя.

— Несерьезный разговор, Тася… У тебя же балет, — слабо возразил Дмитрий.

Тася фыркнула:

— Вот это действительно несерьезно. Несколько девочек и прихрамывающий Коля Холодков… До моего приезда с таким балетом прекрасно управлялась Харитонова… Какие еще возражения?

Но тут на Тасю обрушилась Софья Александровна:

— Слушаю я вас, Тася-матушка, и ушам своим не верю. У вас же Танечка. Ей полтора годика только. Куда вам от нее!

— А как же другие женщины, Софья Александровна? Санитарки, летчицы, связистки… Вы что же думаете — все они бездетные?

— То летчицы, а вы, слава богу, балерина, — возразила Софья Александровна. — Можно уже суп наливать?

Дмитрий с нежностью и восхищением смотрел на свою жену. Тася поступила именно так, как ему бы хотелось. И теперь она не отступит, не сойдет со своих позиций, так как ей присуще и чувство ответственности за сказанное, и острое ощущение долга, который ей надлежит выполнить. И он не мог ее отговорить, так как это было бы ложью и притворством с его стороны. И Тася мгновенно поняла бы, что это только поза.

— Спасибо тебе, моя любимая, — сказал он. — Я знал, что ты можешь поступить только так.

— Вы, господа, оба, по-моему, сбрендили, — негодующе вмешалась Софья Александровна. — Тася прежде всего мать. Как можно с этим не считаться!

— У Митюши тоже двое детей, а он пошел на фронт добровольцем, — сказала Тася. — И всё время в самом пекле — на Пулковских высотах. А я буду ставить «русскую» и веселые скетчи где-нибудь далеко от переднего края. А Танюша… Что ж, — Тася легонько вздохнула, — вы ведь не откажетесь посмотреть за ней в мое отсутствие?

— Грешно вам так говорить, Тася-матушка! — всплеснула руками Софья Александровна. — Разве Танечка мне обуза! Я ж совсем не о том… А уж коли решили ехать, то можете быть совершенно спокойны. Пока я жива, с Танечкой ничего не случится.

Обедая, они обсуждали с Тасей разные практические вопросы, связанные с поездкой на фронт. Наступала осень. Гремели последние грозы, и ливневые дожди всё чаще переходили в затяжные, беспросветные, превращавшие почву в черное мягкое месиво. Следовало подумать и об обуви, — хорошо бы получить резиновые сапоги! — и об обмундировании, пригодном для осенней поры. Лучше всего, если проблемой оснащения бригады займется Чарский. У него какой-то свой секретный ход к сердцу Зелепухина.

— Тебе, Чиж, придется позаботиться о топливе на зиму. И для нас, и для Брониславы Игнатьевны… В конце концов, я могу поехать и в своем пальто. Оно теплое. Хорошо бы достать картошки, чтобы Софье Александровне не таскать с базара тяжести…

Так проговорили они до вечера, а в семь часов Тася побежала в театр, на репетицию.

Софья Александровна мыла посуду, кормила Танечку и до поры до времени помалкивала. Только несколько раз тяжело вздохнула, пробормотав едва слышно: «Ох, господи».

Дмитрий пробовал читать, но всё время ощущал на себе укоризненный материнский взгляд. Наконец отложил книгу…

— Мама, ты что-то хочешь спросить?

— Я ничего не говорю, Митя, но только хочу сказать, что пуля не выбирает цели… Танюша может остаться сиротой, а ты — вдовцом.

— Ах, мамочка, я же говорил… Бригада будет работать далеко от линии фронта.

— Всё это так, но вот когда Надя Извольская пошла на ту, прошлую войну сестрой милосердия, ее как раз и ранило очень далеко от окопов… Казалось бы, совсем безопасное место, а вот поди ж ты! Слава богу, не насмерть.

В тот вечер Муромцевы поздно легли спать. Тася сразу же крепко заснула, а мама всё ворочалась на твердом своем ложе из чемоданов, всё вздыхала, и Дмитрий тоже не спал, лежал на спине, закинув руки за голову и упираясь взглядом в черноту потолка. Он чувствовал на своей шее легкое Тасино дыхание, боялся повернуться, чтобы не потревожить ее сон, и всё не мог ответить на вопрос — доволен ли он, что Тася решила ехать на фронт.

— Есть варианты? — осведомился на другое утро Королев, лишь только Дмитрий появился в отделе.

— Скажем, две трети варианта… есть режиссер и есть балетмейстер. Не хватает дирижера.

— Кого же предлагаешь?

— Залесскую. Она и балетмейстер, и режиссер. Можем оформлять.

Королев посмотрел на Дмитрия поверх съехавших к кончику носа очков.

— Шутить изволите, Дмитрий Иванович! При чем тут Залесская?

— Она хочет поехать. Только и всего.

— А девочка?

— Ну, это уже наша забота, Константин Васильевич! Лучше скажи — подходит ее кандидатура?

— А почему же нет? Профессиональна, энергична, дисциплинированна. Но ты-то ее отпустишь?

— Смешной вопрос. Жена да убоится мужа своего… У нас, Костя, так не водится.

— Молодец она у тебя, Дмитрий! Что касается меня, то буду всячески поддерживать ее кандидатуру. А вот с дирижером… Неужели старика Вазерского придется тревожить!

Но и этот трудный вопрос разрешился легко, хотя и несколько неожиданно. В дверь постучали, и на отрывистое королёвское «войдите» в кабинете появился Михаил Юльевич Школьников.

— Быть может, у вас найдется минутка для разговора? — спросил он, подыскивая место для своей старой фетровой шляпы. В конце концов он сел и положил шляпу к себе на колени.

— Один на один? — спросил Королев.

— Ну почему же! Дмитрий Иванович нам никак не помешает. Скорее напротив…

— Тогда мы вас, Михаил Юльевич, слушаем.

— Я только что узнал от Залесской, что формируется какая-то фронтовая бригада и будто Залесская в эту бригаду уже включена.

— Так оно и есть. Залесская вас правильно информировала.

— У меня к вам огромная просьба… — Школьников надел шляпу на свой левый кулак и попробовал превратить ее в волчок. — Дирижер в эту бригаду нужен?

— Да, мы как раз об этом говорили…

— Прошу включить в бригаду меня. Я очень хочу поехать.

Королев откинулся на спинку кресла и очумело посмотрел на Дмитрия. Тот, в свою очередь, вытаращил глаза на Школьникова и его шляпу, медленно вращающуюся вокруг поднятого кулака. Да, это тоже походило на близкий разрыв фугасной бомбы.

— Но как же, Михаил Юльевич… У вас же… того… нога… — пробормотал Королев.

— Так ведь это у меня не органический недостаток, — стал разъяснять Школьников. — А в некотором роде результат шока. Давно уже всё прошло. — Он вскочил и, бросив шляпу на сиденье стула, взмыл в воздух как кенгуру. И весьма удачно, с эдаким лихим изяществом, приземлился. — Видите, прыгнул — и хоть бы что.

— Ну и ну, — только и мог вымолвить изумленный Королев.

— Первый разряд по прыжкам в высоту, — констатировал Дмитрий. — Здо́рово, Михаил Юльевич, у вас получилось.

— Можно надеяться? — слегка задыхаясь, спросил Школьников.

— Удовлетворим вашу просьбу. Собирайтесь, Михаил Юльевич, — сказал Королев.

— Ур-ра! — тихо крикнул Школьников, подбросил и поймал шляпу.

— Не Школьников, а Кузьма Крючков, — сказал Константин Васильевич, когда осчастливленный дирижер выбежал из кабинета. — Вот уж точно — никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Бригаду постарались обмундировать как можно лучше…

Чарский раздобыл ватники и неуклюжие ушанки из заячьих шкурок.

Тася нарядилась, посмотрела на себя в зеркало и удовлетворенно сообщила:

— Теперь и на огород можно… ворон пугать.

И отправилась на фронт в партикулярной одежде: в берете и стареньком демисезонном пальто. А Школьников так и не изменил своему сомбреро…

В Москве Залесскую и Школьникова поселили в гостинице Центрального Дома Красной Армии, выдали талоны на питание и пообещали скоро отправить.

Тася бегала по городу, принявшему новый для нее, суровый облик, находила старых друзей, с которыми не виделась уже несколько лет, но бо́льшую часть свободного времени проводила на Малой Бронной у своей толстой и веселой тетки Веры, не устающей охать и ужасаться отчаянностью своей любимой племянницы.

Но оформление почему-то затягивалось, майор из Дома Красной Армии как-то странно поглядывал на Тасю, кормил ее «завтраками», а когда завтра наступало и Тася задавала всё тот же стандартный вопрос: «Ну как, товарищ майор, всё в порядке?» — он хмурился и неохотно цедил сквозь зубы: «Да как вам сказать… Есть одно обстоятельство… Выясняем».

А Школьников давно уже получил все нужные документы и теперь рвался в бой.

Наконец Тасе надоела вся эта волынка, и во время очередной встречи она спросила майора в упор:

— Стоит ли играть в прятки? Всё дело в моем муже. Ведь так?

Майор попробовал сделать непроницаемое лицо:

— Ну почему же… Оформляют не вашего мужа, а вас.

— Вот именно. И у Школьникова уже на руках все бумаги. А со мной ведется какая-то недостойная игра. Если бы меня посылали в Рио-де-Жанейро…

— Почему в Рио-де-Жанейро?

— Образное выражение. Но вы же направляете меня на фронт! — И она «выдала» майору всё, что думала о нем и его непосредственном начальстве.

Не выдержав напора, майор попросил Залесскую немного обождать и куда-то удалился. Надо думать, что к этому самому непосредственному начальству. Вернулся он минут через двадцать и, довольно улыбнувшись, объявил:

— И подписано, и припечатано. Полный порядок, товарищ Залесская. Зря вы понервничали.

И уже на следующий день Тася и Школьников сели на поезд Москва — Калинин.

Хотя Калинин был освобожден от оккупантов 16 декабря 1941 года, то есть около года назад, линия фронта проходила очень близко от города.

Переночевав в полуразрушенной гостинице, фронтовая бригада в полном своем составе — дирижер, режиссер и балетмейстер, — сопровождаемая капитаном из политотдела 41-й армии, выехала на «виллисе» на передовую.

Для Таси началась странная, ни на что уже известное ей не похожая жизнь, с почти непрерывными переездами с места на место, по дорогам войны, мимо развалин Селижарова и Кувшинова и тут же, совсем рядом, через деревеньки девственно мирные, где даже солома крыш не топорщилась от военных ветров, на лесные опушки и поляны, то к пехотинцам, то к летчикам, то к танкистам. И всё время не утихала далекая гроза, без молний и зарниц, с равномерными раскатами грома.

Тася очень скоро поняла, что ее помощь красноармейской художественной самодеятельности весьма эфемерна. Далеко не всегда удавалось ей и Школьникову по прибытии в часть выполнить намеченное. И когда она потом жаловалась представителю политотдела, что ни репетиций, ни концерта провести не удалось, тот успокаивал: «Не огорчайтесь! Важно, что вы побывали среди бойцов, поговорили с ними. Ребята очень довольны!»

Как-то комиссар батальона попросил Тасю пойти с ним к бойцам, только что выведенным из тяжелого боя.

— Может, вам удастся растормошить их. Они сейчас совсем окаменевшие.

Добрались до лесной поляны. На уже вытоптанной и пожухлой траве лежали парни, вялые ко всему, безразличные, занятые только своими мыслями.

— Вот привел к вам в гости Настасью Алексеевну Залесскую, — бодро возвестил комиссар. — Она и режиссер, и спец по танцам. Вообще — артистка.

Кто-то промямлил «здравствуйте». Кто-то лениво приподнял голову, взглянул на пришедшую и равнодушно отвернулся.

— Мне кажется, я им сейчас ни к чему, — расстроенно шепнула Тася. — Они слишком в себе.

— Вот это-то и плохо. Необходима разрядка, — пробурчал комиссар.

Залесская села на пенек. Достала из кармана пальто книжку стихотворений Симонова. Как бы между прочим, спросила комиссара:

— Помните? — И вполголоса стала читать:

Словно смотришь в бинокль перевернутый —

Всё, что сзади осталось, уменьшено,

На вокзале, метелью подернутом,

Где-то плачет далекая женщина.

Комиссар загрустил. Стоял в неудобной позе, нагнувшись к Залесской, и едва заметно качал головой.

А Тася читала уже чуть громче:

Снежный ком, обращенный в горошину, —

Ее горе отсюда невидимо;

Как и всем нам, войною непрошено,

Мне жестокое зрение выдано.

Прочла до конца и молча сидела на пеньке с раскрытой книжкой на коленях.

Но вот кто-то из лежащих на поляне требовательно сказал:

— Что же вы перестали… Еще читайте!

Тася стала читать «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»

И тогда поляна ожила, зашевелилась. Бойцы, повинуясь силе притяжения, исходящей от негромкого женского голоса, по-пластунски поползли к пеньку. Со всех сторон. И когда Залесская оглянулась, то поняла, что попала в окружение: отовсюду на нее смотрели голубые, серые, карие, зеленоватые глаза. Смотрели с загорающимся интересом и очень требовательно: ну же, читай! Мы слушаем тебя. Читай!

Молодая женщина послушно читала стихи, выбирая те, где говорилось о верности и нежности женского сердца, о разлуке и ожидании… О сердце матери, жены, невесты… С лиц бойцов медленно сползало ожесточенное выражение. Вот когда они по-настоящему выходили из боя.

А потом начались расспросы: откуда, да надолго ли приехала; а в Москве-то бывали; может, когда и Константина Симонова доводилось видеть; значит, артистка вы, из театра или так; танцы ставить умеете; что ж, и русскую, и гопачка?..

— А знаете, товарищи, — предложила Тася, — давайте-ка организуем танцы. Если, конечно, музыка какая-нибудь будет.

— Под гармонь пойдет дело? — спросил один из бойцов.

— А я-то думала, что у вас симфонический оркестр наготове…

Непритязательная шутка встречена дружным хохотом. Появилась гармонь, и сразу же исчез комиссар. Контакт налажен, и нечего ему тут торчать, дела-то ведь не ждут!

Гармонист попался лихой. Начал со старинного вальса, заманил — уже появились на лужайке связистки с белоснежными подворотничками и кокетливо сбитыми набочок пилотками — и вдруг рванул фокстрот.

Тася накрепко запомнила удивительную картину: поляна, со всех сторон замкнутая лесом с выставленными вперед дозорными — толстенными, узловатыми дубами с медными и золотыми листьями, — и на ней, ритмично покачиваясь, вышагивают десятки пар молодых ребят с утомленными лицами, но с озорными, сияющими улыбками; а самые удачливые ведут девушек, и улыбки у них еще шире. Ее стали приглашать на танец, и она подумала, что придется, должно быть, танцевать до самого утра, ибо охотников пройтись с ней по лужайке набралось поболее сотни. Но в самый разгар веселья появился комиссар и приказал кончать танцы. Прибывают машины с ранеными, всем на разгрузку.

До колхозных конюшен, превращенных в приемный пункт полевого госпиталя, не шли, а бежали по самой короткой дороге через лес.

Грузовики подъезжали один за другим. Маленькая деревушка, почему-то обнесенная высоким тыном, как во времена татарского нашествия, была превращена в госпиталь. Раненых распределяли по избам и по тут же поставленным палаткам.

Совсем недавно, каких-нибудь полчаса назад, Тасину руку обхватывали сильные, горячие пальцы веселых парней, топчущихся с ней по лесной лужайке. А сейчас обе руки ее были липкими от крови таких же парней, которые не вышли сами из боя, а были вынесены девушками-санитарками и ратными товарищами.

Залесская обняла за талию летчика с обожженным черно-багровым лицом. А он положил ей на плечо тяжелую руку и поскрипывал зубами, стараясь приноровиться к нешироким женским шагам…

Гармонь умолкла целую вечность назад. Но не умолкали тяжелые глухие раскаты грома. Военная гроза рокотала весь день в двадцати километрах от деревни, надежно спрятанной русским лесом.

…Сразу же после первого звонка Белов подвел к Дмитрию высокого, широкоплечего молодого человека в синем костюме. На пиджаке, с левой стороны, поблескивала Золотая Звезда.

— Старший лейтенант Сергеев. После ранения, — отчеканил молодой человек и густо покраснел.

Дмитрий представился.

— У меня такой замысел, — сказал Белов. — Старший лейтенант посмотрит спектакль, а потом пройдем за кулисы, соберем труппу и попросим товарища Сергеева рассказать о себе… Как-никак первый Герой Советского Союза, которого мы видим.

— Вот это уж лишнее, товарищ директор. Я не мастак говорить, да и рассказывать-то, собственно, нечего.

— Но-но, товарищ старший лейтенант. Хотя и говорят, что сила добродетели в ее скромности, но и чрезмерная скромность может вырасти в порок.

— Извините, не понял. — Старший лейтенант вновь покраснел.

— Афоризм. Впрочем, не убежден в его непогрешимости. Мы вас всё равно не отпустим. Актеры уже знают, что вы у нас в гостях, и очень ждут.

Сергееву было двадцать шесть лет. Родом из Ирбита. Потомственный уралец. Сказал, что получил недельный отпуск и решил без предупреждения нагрянуть на своих стариков. То-то обрадуются.

Шел «Сирано де Бержерак». Длинноволосый кавалер, которого отлично играл Володя Стебаков, пришелся по душе старшему лейтенанту.

— Вот это уж герой так герой! — шептал он на ухо Дмитрию. — И на смерть он с полным презрением смотрит. Совсем как наш Красильников. И в обличии у них сходственное есть. Только сержант бритым был, да и нос чуток покороче…

В антракте Дмитрий спросил гостя, куда он из Ирбита направится.

— На фронт. В свою часть. А куда же еще!

— А вы с какого фронта?

— С Калининского. Туда и отправлюсь.

— Там моя жена, — сказал Дмитрий.

— Вот оно что! Вроде свояки мы с вами. В медсанбате она или как?

— Да нет. Ее туда послали в помощь самодеятельности красноармейской. Она балерина.

— Так это же здо́рово! У нас ребята поплясать во́ как любят. И не побоялись ее отпустить на передовую?

— Она у меня человек самостоятельный. Решила и поехала. А бояться за нее особых оснований, по-моему, нет. Артистов на передовую не пустят.

— Ну, это как сказать. Под Калинином фронт что слоеный пирог. Не разберешь, где немец, где мы. Вы, конечно, не очень расстраивайтесь, потому как гостей у нас оберегают. Но передний край — это и есть передний край. Всяко бывает.

Тревога за Тасю кольнула сердце Муромцева. Впервые он подумал об опасностях, которые ее там обступают. Бомбежка с воздуха, артиллерийские обстрелы, стремительные атаки и контратаки противника… Да мало чего еще! Понятия переднего края, глубоко эшелонированной обороны, прифронтовой полосы для Дмитрия оставались весьма абстрактными. Вот Пенза — так это действительно глубокий тыл, хотя и над ней пролетают фашистские самолеты. А каким же может быть тыл на фронте? И вовсе не ко времени вспомнил Дмитрий об Аркадии Гайдаре, о Лапине и Хацревине, еще в конце прошлого года погибших на фронте. Писатели. Уж, во всяком случае, их там старались оберечь. Но ничего не получилось. Несчастный случай? Да, но случай стреляет, взрывается под ногами, швыряет с неба убивающую сталь. И как-то незаметно множится и превращается в одну из закономерностей войны.

Таська, Тасенька моя, как-то ты там сейчас?!

…Тася уже побывала под обстрелом.

В зенитной батарее — праздник. Сбили семь фашистских самолетов, Тася приехала к зенитчикам, «почистить» концерт, поговорить с ребятами. Когда же наступила пора возвращаться, ей предложили:

— Мы вас, Настасья Алексеевна, на мотоцикле доставим. Он, правда, без коляски — придется вам верхом ехать, зато в один момент! Не возражаете?

А чем плохо на мотоцикле!.. Вот на авиационных бомбах ехать было немного беспокойно. Ее тогда посадили в кузов могучего «студебеккера» на что-то округлое и чрезвычайно твердое, упрятанное под брезентом. В пути порядком встряхивало, и Тасе казалось, что под ней шевелятся какие-то железные кочки. Пробалансировав всю дорогу, Тася по приезде на место поинтересовалась, что было под брезентом.

— Фугасные бомбы, Настасья Алексеевна, — охотно разъяснил сопровождавший ее офицер. — Такие невеликие кабанчики. Весьма средний калибр.

И Тася тогда жалобно воскликнула:

— Нет, кажется, с меня довольно. Я к маме хочу!

И все приняли это за веселую шутку и всласть похохотали.

А мотоцикл — всего только грузный и ужасно голосистый велосипед! Тася отлично ездила на велосипеде и потому храбро оседлала машину позади водителя на свернутой в несколько рядов плащ-палатке.

Ехали по узкой лесной тропе, недоступной для автомобиля. Тася сжимала коленями раму мотоцикла, довольно небрежно придерживаясь за пояс водителя. Ее раздражал большой тяжелый пистолет сержанта, неудобно упирающийся ей в бедро. Но терпеть было можно, потому что ехать недолго, пустяк, каких-нибудь тридцать — сорок минут. Лесную тишь нарушало только шуршание покрышек, прессующих сухие веточки и еловые иглы на тропинке, да торопливое пофыркивание скольких-то лошадиных сил, запрятанных в металлическом чехле мотора. И когда что-то глухо захлопало: боп-боп-боп, будто быстро одна за другой из бутылок шампанского выскакивали тугие пробки, Тася ничуть не испугалась. Но сержант крикнул: «Держитесь крепче!» — дал газ. И мотоцикл ринулся вперед, будто видна была уже лента финиша, начал совершать удивительные прыжки, от которых падало сердце, и ветви стали сечь голову, лицо, плечи, а тяжелый пистолет водителя безжалостно бил и бил по Тасиному бедру. И тогда она, еще не зная, что случилось, изо всех сил обхватила сержанта и, спасаясь от злых, метко бьющих веток, а вовсе не от этого «боп, боп, боп», прижалась грудью и лицом к его горячей, напрягшейся спине. И вдруг почувствовала резкий запах пота.

— Обстреляли из автоматов, — доложил по начальству сержант, когда они вернулись в политотдел дивизии. Офицеры поздравляли Залесскую с «боевым крещением», но лица их были перепуганными, и командир батареи, в которую ездила Тася, получил здоровенную нахлобучку.

Как-то повезли Залесскую и Школьникова в танковую бригаду. Опять же по лесу. Въехали на довольно большую поляну — вот и конец пути. Только хотела Тася спросить — а где же танки, потому что поляну тесно обступали дубы, ели и березы и никаких танков она не заметила, как словно из-под земли появилось несколько десятков людей в кожаных шлемах, густо пропахших машинным маслом, и на руках сняли Залесскую с кузова грузовика. Боялась, что разорвут на куски, когда почувствовала восторг и силу вцепившихся в нее пальцев.

После концерта отправились на пиршество, устроенное в их честь офицерами.

На огромном самодельном противне скворчала и неистово соблазняла запахом американская колбаса, известная под названием «второй фронт». Такая вкусная, что просто не оторваться! И надо ж так грубо нарушить пир, как это сделали фашисты. От тяжких, словно бы подземных, ударов не только противень с колбасой, но и сама землянка стала подпрыгивать. Били, по-видимому, из тяжелых орудий.

Хозяева успокаивали гостью:

— Да вы не волнуйтесь. Кушайте спокойно. Землянка — в четыре наката. Безопасно! Разве что прямое попадание…

Тася было вновь принялась за колбасу, но чернявый капитан окончательно испортил ей аппетит. С задумчивым видом прислушивался он к разрывам снарядов и сопровождал их своими комментариями:

— Перелет… Опять перелет… Вот ведь болваны, совершенно стрелять не умеют. Ну, а теперь — недолет… Так я и знал!

Тася не выдержала:

— А вы что же, хотите, чтобы было прямое попадание?

Танкист затрепыхал длинными девичьими ресницами.

— Фу ты черт! И в самом деле…

А вот Михаил Юльевич Школьников кушал колбасу так, что за ушами трещало, и плевать ему было на артиллерийский обстрел. Он поражал Тасю своим бесстрашием. Будто родился и вырос на переднем крае.

Не всегда ездили они вместе. Школьников работал с красноармейскими хорами, там, где много народу, а, скажем, в зенитной батарее, где побывала Тася, делать ему совершенно нечего. Оркестр орудийных стволов, устремленных в небо, тонких и длинных, отлично играл и без дирижера. Но когда они были вместе, вот как, например, сегодня у танкистов, устроивших очень хороший концерт на настоящей сцене, мгновенно воздвигнутой на лесной поляне, Тася чувствовала себя гораздо увереннее — Школьников заражал ее своим удивительным спокойствием. И о нем уже складывались легенды, как о человеке-локаторе, заблаговременно и безошибочно опознающем голос фашистских самолетов.

— Слышите, Тася? — спрашивал он.

Залесская напряженно вслушивалась в ночь. Дыхание спящих, шорох сена, иногда стрекот сверчка.

— Что вам пригрезилось, Миша?

— Фриц летит. Скоро бомбить начнет. — И, предупредив, тут же засыпал.

Действительно, очень скоро Тася улавливала далекий прерывистый гул немецких бомбардировщиков, потом крики: «Воздух! Воздух!»

Как-то раз пришлось Залесской заночевать в землянке офицеров политотдела дивизии. День выдался трудный. Тася уже не чувствовала ног и, после сытного ужина и крепкого сладкого чая, блаженствовала, растянувшись на нарах. Уже задремывая, она услышала, как кто-то из политотдельцев лениво спросил:

— А крюк набросили? Не ровен час фриц заглянет и гранату швырнет…

— Вот пойду на луну полюбуюсь, тогда и дверь запру.

— А разве тут немцы ходят? — спросила Тася, и сна как не бывало.

— Мы же к ним ходим, — сказал первый голос.

— Так чем же крючок может помочь? Просто смешно! — Тася отчетливо представила дверной крюк, согнутый то ли из толстой проволоки, то ли из гвоздя. Дернуть посильнее, и разогнется.

— Шум поднимать разведчики не любят, — пустился в объяснение тот, кто собирался посмотреть на луну. — Одно, знаете ли, дело, когда дверь тихонько откроется, ну гранату бросил, и вся недолга… А тут попробовал, а она не поддается. Значит, риск. А зря рисковать немец не станет. Уж поверьте, Настасья Алексеевна, и спите себе на здоровьечко.

Но Тася долго не могла заснуть. Крючок из проволоки не внушал доверия. И что скрывать, ей представлялся громадный немец в рогатом шлеме, бесшумно подкрадывающийся к землянке. Вот схватился за деревянную скобу, потянул на себя дверь, она распахнулась и… Вот тогда-то она и пожалела, что рядом с ней нет Михаила Юльевича Школьникова с его великолепной флегмой и тончайшим слухом.

…Мама старалась изо всех сил, чтобы Танечка не очень скучала без мамы. Сейчас вывела ее погулять. Я смотрю на них в окно: на свою старую мать, всё еще старающуюся прямо держаться, тщательно скрывающую от нас свои старческие слабости и недомогания. Единственное лекарство, которое она признает, — валериановые капли. «Хлебну-ка валерьянки», — говорит она бодрым голосом, и это значит, что ей совсем неважно. Но виду она не показывает, и натруженная рука, взявшая пузырек с лекарством, не дрожит. Молодец у меня мать! И возле нее темноглазая девчурка в беличьей шубке, выдержанная, вовсе ее рёва, болтает что-то на своем двухлетнем языке. Быть может, вспоминает свою маму. «А где мама? Мама плиедет?» Твоя мама на фронте. А что такое фронт? Попробуй-ка объясни ребенку. Да и совсем это ни к чему. Пусть будет, как в сказке: исчезла мама, а потом появилась — молодая, добрая, веселая. Вот именно, лишь бы появилась, и тогда всё станет на свои места. Скоро уже полтора месяца, как Тася уехала. И так мало писем. Черт бы взял эту самую почту — не может быть, чтобы Тася так редко писала. А вдруг с ней что-то случилось? «Ну это ты брось, — прикрикнул я на себя. — Не смей об этом думать. Ее там берегут. И около нее — Миша Школьников». Ох уж этот Школьников… Тоже мне рыцарь без страха и упрека… Что он может? Значит, опять за старое? Хватит, хватит! Взрослым тоже нужна сказка. Исчезла Тася и вот — появилась. В зеленом шерстяном платье, облегающем ее стройную, легкую фигуру… Нет, не в зеленом, в котором она была, когда я впервые ее увидел, а в кирпичном, тоже плотно прилегающем к плечам, груди, бедрам… Нет, лучше в черном бархатном, с большим воротником из старинных кружев цвета слоновой кости. И короткие волосы с золотыми переливами, расчесанные на прямой пробор. Маленький лорд Фаунтлерой, но только в юбке. Вот это уже совершеннейшая ерунда! Нам нужна Тася, а не платья, которые у нее когда-то были. Просто — Тася. И наверное, сегодня мы получим ее письмо.

…Но оттуда, где в эти дни пришлось побывать Залесской, она при всем желании не могла бы послать письма. И Школьникова с ней там не было.

В политотделе армии ее позвал к себе уже знакомый полковник.

— Вот какое дело, Настасья Алексеевна, на вас получено персональное приглашение. — Сделал долгую паузу. — Не знаю, как вы на это посмотрите.

— Опять к зенитчикам?

— Не угадали. — И еще пауза. — Вас приглашают партизаны.

— Шутите, Владимир Николаевич, — не поверила Залесская. — Они же не здесь, а там… Я имею в виду тыл противника.

— Именно. Поэтому-то и решил испросить ваше согласие.

— Да как же я к ним попаду? По воздуху, что ли?

— Попали в самую точку. На «У-2». И туда, вместе с газетами, и обратно. Они какой-то грандиозный концерт затеяли. И нуждаются в вашей квалифицированной помощи. Вы сразу не отвечайте. Подумайте.

— Никогда еще на самолете не летала, — сказала Залесская. — А вдруг тошнить будет? Морскую качку я, правда, легко переношу.

— А у партизан уже приходилось бывать? — спросил полковник и засмеялся.

И Тася тоже засмеялась.

— Следовательно, принимаем приглашение?

— А вы не боитесь, Владимир Николаевич, меня в тыл к немцам отправлять? — неожиданно спросила Залесская.

— Маленько опасаюсь. Но кукурузник — транспорт надежнейший. А партизаны обещают просто царские условия вам создать. В общем, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

— Вы не так меня поняли.

— Это почему же?

И тут Тася рассказала историю со своим оформлением на фронт.

— У нас другая мера. Как себя человек ведет. А в биографиях не копаемся. Это им там делать нечего. — И вдруг сердито закричал: — Вы это бросьте! Голову себе всякой анкетной чепухой не забивайте. Вы тут нам очень помогли. Мы это в приказ запишем.

Вот и довелось Тасе сделать ночной бросок на «У-2» через линию фронта и пожить несколько дней в Партизанском крае.

Помогла она отрепетировать скетч, сочиненный кем-то из партизан. Поставила для партизанки-плясуньи гопак, обрядив голубоглазую Марусю в венок из полевых цветов и в передник из вышитого украинского полотенца.

И через три дня на том же кукурузнике и с тем же летчиком вернулась обратно, в штаб 41-й армии, которую уже считала своей.

…Вот и приехала! И привезла трофеи. Целую пачку хороших карандашей, не очень мягких, но и не самых твердых, самых моих любимых, и еще длинный тонкий патрон, похожий на винтовочный, но только в двадцать раз больше. Ярко-желтый с красным ободком.

— Знаешь, Чиж, что это за снаряд? — спросила меня Тася. — Как-то шла я по деревенской улочке, и было мне весело. Очень насмешила меня одна старушка, у которой я молоко пила. Смотрит на меня и головой покачивает: «Сама-то ты такая тонкая, а подстановки ничего, толстые!» Иду, посмеиваюсь про себя, и слышу, кричат: «Да что же вы… Скорей! Скорей!» Кому же это кричат? — думаю. А напротив такой кирпичный сарайчик, что ли, и к его фасаду три знакомых офицера притиснулись. И руками машут. Ну, я улочку перешла и к ним… Тут они на меня набрасываются: «Вы что ж, Настасья Алексеевна, оглохли, ослепли? Он же деревню обстрелял. Из скорострельной пушки. А вы, будто в мирное время, как по Невскому, разгуливаете!» Всё это, знаешь ли, секунды три-четыре продолжалось, не больше. И как-то мимо моего сознания прошло. А вечером зенитчики в подарок этот самый снаряд прислали. Сбили они, оказывается, «фокке-вульф», который нас обстрелял.

Вот и стоит теперь у меня на столе снаряд от немецкой авиационной пушки. В ярко-желтом оперении, и не опаснее обыкновенного камня, равного с ним весом. Таськин фронтовой трофей, который она мне подарила.

Глава тринадцатая

РАКЕТЫ В НЕБЕ

Вот уж не думал и не гадал Муромцев, что придется ему в осенние дни 1942 года стать невольным участником событий, которые могли бы послужить материалом для целой детективной повести.

Теперь, когда всё осталось позади, Дмитрий мысленно посмеивался над рязанским ловцом шпионов, оперуполномоченным Любимцевым, наивно считавшим, что черное, даже замаскированное, не меняет своего цвета, а заодно и над собой, столь авторитетно осудившим тогда «шпиономанию» и одного из лицедеев ее, всё того же товарища Любимцева.

Ну мог ли вообразить себе Дмитрий, даже дав полную волю своей фантазии, что закованный в броню простоватости и прямолинейных убеждений Константин Акимович Сологуб — и не Константин, и не Сологуб, и не белорус, и уж никакой не коммунист, а вообще черт знает кто!

История эта началась на небе. На ночном небе, черно-фиолетовым колпаком накрывающем тыловой затемненный город.

Навстречу прерывистому клекоту стервятников, доносившемуся с заоблачной высоты, вместе со светлыми и вдруг распадающимися комочками выстрелов зениток и длинными ослепительными пальцами прожекторов, копошившимися в пространстве, устремились и пунктирные кроваво-красные хвосты сигнальных ракет. И только с территории одного из заводов. Тревога, предупредительный огонь зенитных орудий, лезвия прожекторов и… ракеты… Так было и раз, и два, и три, и четыре. И хотя немецкие бомбардировщики всякий раз чуть не на высотном пределе проплывали мимо Пензы, так и не обратив внимания на устремленный к ним зловещий призыв, кто-то из работающих на заводе и безусловно осведомленный, что в цехах его изготовляются не предметы бытового обихода, не кастрюли и не будильники, а детали для куда более грозных механизмов, — настойчиво добивался, чтобы эти сигналы в конце концов были замечены.

О ракетчиках Дмитрию под строжайшим секретом рассказал один из работников завкома — оптовый заказчик на театральные билеты и целевые спектакли.

— Выловили мерзавцев? — осведомился Дмитрий.

— В том-то и беда, что нет. Караулим каждую ночь, и пока без толку. Словно под землю уходят, гады. Да ведь и площадь у нас громаднейшая!

А несколько недель спустя, под таким же сугубым секретом, он шепнул:

— Взяли сегодня ночью. Так что — порядок.

В эту ночь вновь была тревога, затарахтели зенитные батареи, и где-то на большой высоте прокатилось несколько волн самолетов, а после стало совсем тихо, и шафрановый ломоть луны выглядел удивительно мирно. Вот их, голубчиков, и выловили при этом привычном и спокойном свете. Но кого и как, завкомовец не знал.

Дмитрий не надоедал с расспросами.

Совсем иное дело, когда вам рассказывают всю историю в подробностях, и не кто-нибудь, случайно о ней узнавший, а непосредственный участник облавы, работник УМВД и верный ваш друг.

Леонид Симоненко, часто бывавший в театрах, ставший там совсем своим человеком и постоянно используемый в качестве «неотложной помощи» — машину достать, получить номер в гостинице, броню на железнодорожный билет и т. п., — после «Кармен» пошел проводить Дмитрия и по пути сообщил ему кое-какие подробности операции по обезвреживанию ракетчиков на заводе.

Придумано всё было довольно хитро. Заранее договорились с начальником гарнизона. В назначенный час наши самолеты должны были на большой высоте пройти над заводом, следуя строго по курсу, проложенному фашистской бомбардировочной авиацией. Тут же объявлялась тревога, начинали палить зенитные пушки, а по небу бегали лучи прожекторов. Специально проинструктированные коммунисты и комсомольцы, несколько сот человек, выделенные городом, маленькими группами незаметно вводились на территорию завода и занимали места, удобные для наблюдения. Руководители операции справедливо полагали, что, во-первых, ракетчики, не ожидая облавы с привлечением большого числа людей, не работающих на заводе, начнут сигналить с заранее облюбованных пунктов и их тут же «застукают», а во-вторых, под суматошный и беспрерывный аккомпанемент выстрелов из зенитных орудий вряд ли удастся разобраться в звучании авиационных моторов, которое, как известно, у советских самолетов несколько иное, нежели у немецких…

— Всё так и произошло, — говорил Леонид. — Тревогу объявили в двадцать два часа, и уже через пятнадцать минут голубчиков сграбастали. И чуть не передушили на месте…

— Ну, здо́рово! — воскликнул Дмитрий. — Просто блестящая операция.

— Не торопись хвалить! Взять-то мы их взяли, но ниточка оборвана.

— То есть как оборвана, коли всех захватили?..

— В том-то и дело, что взяли троих живых, а одного мертвого. Покойник, естественно, помалкивает, а, как выясняется, он и есть главный.

— Что ж у него, разрыв сердца от страха? — спросил Дмитрий.

— Не совсем так. Напильник под левой лопаткой.

— Убит… Кто же это его?

— Кто-то еще поглавнее. Выясняем, да вот зацепиться не за что.

— Ну и дела… Прямо как в кино!

— В кино, выходит, проще. Там, знаешь ли, режиссер помучает зрителей неизвестностью, а в последней серии всё и выложит как на ладони. А тут… Бросились к нему, чтобы схватить, а он уже готов. И какая сила у убийцы! Ведь не кинжал, и не финка, а напильник!

— А следы?

— Помилосердствуй, Дмитрий Иванович! Во-первых, тьма-тьмущая, во-вторых, асфальт, а в третьих, набежало людей немало и топтались возле убитого в свое удовольствие.

— Ну, а отпечатки пальцев на напильнике? — не унимался Дмитрий.

— Тебе бы не по искусству, а в уголовном розыске работать, — усмехнулся Леонид. — Но и тут, дорогой ты мой, пустой номер… Видимо, верх напильника он тряпкой обмотал. Ударил, тряпку в карман — и концы в воду. А захваченные твердят, что и ракетницы он им раздавал, и всем командовал, и водкой за работенку их гнусную аккуратно расплачивался. Но и он, по-моему, только исполнитель.

— А чем же он на заводе занимался?

— Инструментальщик одного из цехов. Из эвакуированных с запада. По паспорту Гусенко. Из себя вовсе не видный. Хлипкий, рыжеватенький, — тут Леонид вновь усмехнулся. — Не такой рыжий, как я, а потусклее, и левый глаз веко наполовину прикрывает. Будто он этим глазом всегда подсматривает.

— Постой! — приглушенно сказал Дмитрий и даже остановился. — Минутку, минутку…

— Что с тобой? Плохо стало? — встревожился Леонид.

— Да нет же… У этого… Гусенко нос длинный, вислый? И волосы кудрявятся?

— Точно. Ты его где-нибудь видел?

— Постой… Лучше скажи, Сологуб участие в облаве принимал?

— Какой такой Сологуб?

— Да наш… «Цыганский барон». Ты его знаешь. Директор цыганского ансамбля.

— Это установить легко. Список у нас есть. Но при чем тут Сологуб?

— А при том, что я однажды у него дома этого самого Гусенко застал.

— Не ошибаешься? И что из себя этот Сологуб представляет?

— Я же с ним на одной платформе в Пензу ехал. Он из Западной Белоруссии. Член партии. Туповат, но с цыганами справляется отлично. Я как-то к нему заходил, по поводу выезда ансамбля в Сердобск. Он тогда малость приболел, а дело-то срочное. Ну и застал у него этого рыжего… Знакомить меня с ним Сологуб не стал. Гусенко сразу же ушел, а Сологуб только сказал, что это представитель какой-то организации и тоже по поводу выступления цыган. А ты говоришь, что он — инструментальщик… Значит…

— Значит, Сологуб тебе соврал. Спрашивается — по какой причине?

— Но это еще не всё, Леонид. Поехал я как-то на рыбалку с Сологубом и Чарским…

— …Гарантирую ведро окуней. Место есть у меня такое заветное. Знай забрасывай да тащи, пока рука не онемеет… Поедем, Дмитрий Иванович, до места нас на машине подбросят, — уговаривал Сологуб. — А третьим, но не лишним, будет в нашей компании Николай Илларионович.

«А что, в самом деле? — думал Дмитрий. — Почему бы не порыбачить? Ведро окуней, конечно, гипербола, но несколько рыбешек всё же вытащу. Значит, и уха дома будет. Да и дни очень хороши, так и зовут на природу».

Как и всё, за что брался Сологуб, поездка на рыбалку была отлично организована. Грузовичок, где-то раздобытый Константином Акимовичем, неторопливой трусцой вывез их километров за двадцать от городской черты, туда, где в лоне золотящегося под лучами закатного солнца леса дремала пепельно-розовая Сура. Договорившись, что шофер приедет за ним часам к десяти, чтобы заодно и отведать горячей ушицы, Сологуб по лесной тропочке вывел Дмитрия и Чарского на берег, прямо к заветному местечку. Здесь река полукружием вдвигалась в довольно крутой берег — высокий воротник из зеленых кружев. Старые-престарые плакучие ивы низко склонялись над водой и роняли редкие желтые слезинки. Река подхватывала их и бережно разбрасывала по поверхности, словно звездочки по синей мантии звездочета. Могучие темные корни выступали из земли, и на них можно было удобно сидеть, словно в креслах, свесив ноги под водой.

Сологуб, как и обещал, поделился с Дмитрием своими удочками. Они были хороши — хоть и самодельные, но из длинных, прямых хлыстов ореха, с прочными лесками и юркими ало-белыми поплавками. А у Николая Илларионовича были настоящие, бамбуковые. Насадили червяков, поплевали и, с богом, как можно дальше забросили крючки с грузилом и приманкой.

День медленно догорал и всё сыпал да сыпал в реку раскаленные угли, и от них вода пламенела, и брызги, взметнувшиеся там, куда забрасывались крючки, казались кровавыми. А в спины рыбаков хрипло дышал лес, встревоженный несильным низовым ветром.

Раньше других заработал Сологуб. На своих четырех удочках. Подсекал, осторожно подтягивал и вдруг вырывал. И всякий раз на заглотанном крючке бился золотой и красный, с гребнем, как у дракона, окунь. И не маленький! Ладони в полторы, не меньше. Сологуб управлялся со своей снастью на диво ловко: ни одного лишнего движения, каждый жест лаконичен и отработан. На счет раз — снимает добычу с крючка, на счет два — рыба шлепается в ведро, а на счет три — забрасывается крючок со свежей приманкой.

Чарский — тот переживал и суетился, и когда начался клёв, принял самую неудобную позу, напрягся и тащил так, будто на крючке сидела по меньшей мере меч-рыба. И кричал тонким бабьим голосом: «Ух ты!»

Позже началось у Дмитрия. Но началось с позорного маленького пескаря, сожравшего здорового розового червя. Но потом и окуньки пошли, не так чтоб очень крупные — здесь приоритет оставался на стороне Сологуба, — но вполне сносные. А один разок и голавль опростоволосился, черный, блестящий, будто не из реки, а из бочки со смолой.

Уже и на свою рыбацкую уху набрали, и для дома запас сделали, когда у Сологуба так клюнуло, что поплавок сразу же гвоздем под воду ушел. Он подсек — ни черта! Посильнее — эффект тот же!

— Что за дьявол!

— Щука! — закричал Чарский. — Вы осторожнее, а то леску перехватит.

— Какая там щука. Коряга, — сказал Сологуб и стал быстро раздеваться.

— Стоит ли в воду из-за такой малости лезть! Еще простудитесь, — предостерег Чарский.

— Любимая моя удочка, Николай Илларионович. Не хочу ее дедушке водяному оставлять. Да и не впервой! — И бултых в воду.

Стремительным кролем, словно торпеда, промчался Сологуб положенные семь-восемь метров, нырнул и через несколько секунд вынырнул.

— Порядок! — крикнул он. — Щука-то ваша, Николай Илларионович, метра на два, а толщиной с мою ляжку! — И так же стремительно достиг берега, уцепился за корневище, подтянулся и выбросил себя на землю.

— А вы — пловец! — с искренним восхищением заметил Дмитрий.

— Баловался в детстве, — признался Сологуб. Теперь он стоял возле ивы, чуть расставив ноги и обеими ладонями собирая со своего напрягшегося тела воду, — Вот разомнусь маленько, и за уху примемся. Вы бы, друзья-побратимы, костерок пока что запалили.

— Костер так костер, — согласился Чарский и стал сматывать свои удочки.

А Дмитрий, мельком взглянув на Сологуба, уже не отводил от него глаз. Константин Акимович делал серию каких-то весьма сложных гимнастических упражнений. Приседал, поднимался, резко поворачивался корпусом направо и налево при совершенно неподвижных, точно вросших в землю ногах, запросто делал мост и выходил из него привычно, как мастер классической борьбы. И всё его тело, влажное, сейчас розовое от заходящего солнца, было в буграх и тяжах превосходно натренированных мускулов. Они то вспухали, то опадали, послушные малейшему движению, — мускулы, которым мог позавидовать и профессиональный акробат. И, удивленно разглядывая это мощное, ловкое тело, скромно прячущееся под неизменной коверкотовой гимнастеркой и такими же брюками, заправленными в высокие, всегда хорошо начищенные сапоги, Дмитрий добрался взглядом и до левой руки Сологуба, истерзанной осколочным ранением… Ведь тогда, на платформе, была она замотана окровавленным бинтом и беспомощно покоилась на перевязи. А большая рваная дырка на рукаве гимнастерки, возле самого плеча, теперь аккуратно заштукованная — золотые руки у Константина Акимовича! — напоминала о его первой встрече с гитлеровцами. Изуродованное плечо… Но как ни всматривался Дмитрий, никаких следов тяжкого рваного ранения на мускулистом плече с атласной кожей он не обнаружил. Только очень розовое пятнышко, диаметром в трехкопеечную монетку, возле самой подмышки — полкружочка на руке, полкружочка на груди. Ну до чего же деликатная бомба! — подивился Дмитрий. — Надо же так, поставила сургучную печать и была такова… Хотел спросить Сологуба, как это ему так повезло. Но вовремя удержался. Может, самострел? Пальнул себе под мышку и был таков. Ну, а партийный билет? А справка с места работы? И возраст не призывной. Кажись, ему сорок пять или сорок шесть… Глупости, конечно! И, посмеявшись над нелепыми подозрениями, Дмитрий отправился собирать хворост для костра. Что касается Сологуба, то он, быстро одевшись в свой коверкот, превратился в привычного пожилого, чуть грузнеющего мужчину и, достав из кармана большой складной нож, стал ловко вспарывать животы окуням помельче, отобранным для ухи с дымком. Что и говорить, запасливый мужик наш Константин Акимович! И пару крупных луковиц выложил, и соль и перчик в спичечных коробках, и хлеба краюха добрая нашлась, а потом и солдатская фляжка вынырнула из необъятного кармана и многообещающе забулькала в осторожных хозяйских ладонях.

Вовремя прибыл и шофёр на своем грузовичке. Сидели вокруг костра, отдохнувшие, но голодные как черти, и по череду совали деревянные ложки, припасенные Сологубом, в котелок с густым, ароматным варевом. А Сура стала одного цвета с ночным небом, и по ее бетонной глади рассыпались и словно бы тонули искры разгоревшегося костра.

— …Вот, собственно, и вся история с рыбной ловлей, — сказал Дмитрий.

— А знаешь, очень всё это любопытно. Тренирован, ловок, стильный пловец, да еще ровненький кружочек на плече. Откуда он приехал, не помнишь?

— Кажется, из Гродно.

— И сразу к вам в отдел?

— Да. Только мне тогда от ворот поворот был, а его как триумфатора принимали.

— Вот что, Дмитрий Иванович, пожалуй, я сейчас к себе пойду. Может, и к полковнику загляну. Поразмышляем над твоей версией.

— Я думал, что ты, Леонид Андреевич, к нам чайком побаловаться.

— Обязательно. Но только уж в другой раз. Не обижайся.

— Да что ты!

— Ну, пока. И хорошо бы тебе больше ни с кем не делиться своими предположениями.

И Леонид, коренастый, в ладно пригнанной шинели, чуть торопливее, чем обычно, зашагал вверх по Московской.

Дмитрий еще раз мысленно проверил свои «показания». Нет, кажется, он ничего не забыл и ни на йоту не отступил от того, что было на самом деле. Однако кто же он — Сологуб?

Сологуба взяли этой же ночью. Все, кто его знал, недоуменно разводили руками: вы только посмотрите, что делается! Сологуб-то… А?.. Какие речи произносил! Фашистов последними словами поносил… И вдруг… Может, какая-то ошибка?

Нет, ошибки не было. Спустя несколько дней Леонид позвонил Муромцеву и попросил его зайти в управление. И сразу же повел его в кабинет своего чернобородого шефа. Полковник пожал Дмитрию руку и усадил в кресло.

— Прежде всего, Дмитрий Иванович, примите нашу благодарность. Вы очень помогли. И, полагаясь на вашу скромность, я намерен вам кое-что рассказать. Так вот, птичка, пойманная при вашем содействии, оказалась заморской… И довольно, я бы сказал, хищной. Сологуб, будем пока его так называть, чистокровный баварец. Опытнейший разведчик. В нашей стране жил в конце двадцатых годов. Работал на Урале по контракту. Тщательно шлифовал свой русский язык и достиг в этом удивительных успехов. Владеет диалектами, великолепная память: читал мне здесь и Пушкина, и Некрасова, и Есенина. К нам в Пензу прибыл с широчайшими полномочиями от абвера. Утверждает, что в национал-социалистской партии не состоял. Раскололся, как у нас говорят, довольно быстро. Пожалуй, чересчур быстро! Поэтому мы намереваемся заняться кое-какой проверочкой. Вот, в общих чертах, то, что я хотел и мог вам рассказать. Товарищ Королев, как руководитель учреждения, нами тоже проинформирован, разумеется в пределах допустимости. А вас убедительно прошу господина Сологуба забыть.

— Понятно, товарищ полковник. Но уж поскольку я у вас, есть одна просьба.

— Пожалуйста, Дмитрий Иванович. Всё, что в моих силах…

— Картон нужен. Потоньше и поэластичнее. Листов двадцать. Для оперы.

— Вот тебе раз! Я-то подумал, что лично для вас. Из наших внутренних запасов хотел изыскать. А двадцать листов — целая проблема. — Полковник задумчиво раздвоил пальцем свою смоляную бородку и обратился к Леониду: — Твое мнение, майор?

— Придется где-то достать, товарищ полковник.

— Ах вот как! Быть тебе, майор, их снабженцем. А вы, Дмитрий Иванович, с него и тяните.

Дмитрий не удержался и всё же рассказал полковнику о своих встречах с рязанским Пинкертоном.

Начальник управления только вздохнул.

— Иной дурак хитрый, — сказал он. — Умным прикинется и, пока в нем разберешься, столько дров наломает… Эх, да что там!..

Из литературного одиночества, которое Муромцев переживал с нарастающей душевной болью, вывело его большое письмо от Антанаса Венцловы из Москвы.

С отъезда литовских писателей в Балахну прошло около года. За это время Дмитрий получил только несколько коротких посланий от Гиры, эмоционально взвинченных, очень дружеских, состоящих преимущественно из междометий и восклицательных знаков.

Бронислава Игнатьевна, с присущей ей трезвостью комментируя восторженные оды, поступавшие из Балахны, говорила, что Людасу не хватает теперь только белого коня, на котором он мог бы гарцевать рядом с генералом Мацияускасом.

Письмо Венцловы было куда более обстоятельным.

«Вы должны меня простить, дорогой Дмитрий, за столь долгое молчание. В оправдание могу сказать лишь то, что товарищ Гира уверял, что буквально засыпает Вас письмами и что, таким образом, Вы в курсе всей нашей жизни. Но Вы жаловались, что товарищ Гира изъясняется одними восклицаниями, и я взялся за перо, чтобы скромной прозой заполнить цезуры, сделанные поэтом…»

Так начиналось письмо Венцловы. Со свойственным ему мягким юмором, Антанас Томасович описывал путешествие из Пензы в Горький:

«В поезде мы не лежали, не сидели, не стояли, а только висели. Зато было довольно тепло, и ноги ничуть не устали. А что ребра трещали, то мы к этому пробовали привыкнуть и, наверное, в конце концов привыкли бы, ежели путешествие наше не подошло к концу.

Когда нас вышибло из вагона на платформу, товарища Гиру, как самого легкого, дальше всех, местные жители принялись кричать: «Американцы приехали! Американцы…» Мы не сразу сообразили, почему были приняты за посланцев Франклина Делано Рузвельта, но когда какой-то мальчик, показывая на нас пальцем, воскликнул: «Вот это шапки!», всё прояснилось: дело было в прекрасных заячьих шапках, которые мы, с Вашей помощью, получили у товарища Зелепухина. Как и подобает знатным гостям, нас с большим комфортом доставили в гостиницу: мальчик, не переставая поглядывать на наши головные уборы, водрузил чемоданы и баулы на саночки, «себя в коня преобразив». Под полозьями поскрипывал снежок, мы не торопясь шагали вслед за санками по улицам незнакомого города, и вдруг он загорелся, засветился и засверкал, как рождественская елка. Это-то после закутанной в темноту Пензы! Мы были, вероятно, похожи на спелеологов, выбравшихся на свет божий из пещеры. Товарищ Гира даже разгневался, полагая, что горьковчане недостаточно проинструктированы по части светомаскировки. Ну вот, не торопясь и не переставая наслаждаться освещением, добрались мы до прекрасной гостиницы, которая могла бы смотреться в гигантское зеркало Волги, если бы река к нашему приезду основательно не замерзла. Нас ждала просторная и чистая комната, у которой был только один недостаток — она не отапливалась, что не совсем удобно, когда мороз на улице достигает градусов двадцати… Но зато нам принесли горячий, сладкий чай и целую охапку белых булочек, которые мы ели без ограничения. Управившись с булочками и улегшись на мягкие, чистые постели передохнуть после долгого пути, мы пришли к выводу, что жизнь решила нам улыбнуться.

На другой день мы отправились в домик Каширина, и нас там встретили радостно и вежливо и столь хорошо рассказывали о Максиме Горьком, что в конце концов я почти увидел его самого — высокого, в длинной синей рубахе — если не ошибаюсь, она зовется у вас косовороткой, хотя у нее высокий и совсем прямой воротник, — и мысленно побеседовал с ним, кого, увы, я не видел при жизни. Ну, а потом мы нашли вокзальчик, с которого отправляются поезда на Балахну. Сели и поехали, и всю дорогу смотрели в окна на необъятные заснеженные российские просторы. Балахна очень понравилась. Это небольшой, совсем новый город, состоящий из трех и четырехэтажных домов. Электростанция работает на торфе и, что удивительно, без всяких перебоев.

Нам показалось, что сюда, под Горький, перенесен кусочек родной Литвы. Неумолчно звучала литовская речь, и жемайтская и аукштайтская, слышались наши любимые народные песни. А как же иначе! Ведь в Балахну со всех концов Советской страны съезжались литовцы, и собралось их уже несколько тысяч. Конечно, немало нашлось друзей и знакомых, о которых нам в Пензе ничего не было известно. Но я напрасно расспрашивал их о судьбе моей жены и сыночка. Они тоже ничего не знали…

Нас радушно приняли и поместили в Доме культуры. В большой комнате рядами стояли железные кровати, очень аккуратно постеленные. Они предназначались для офицеров дивизии, и три из них отвели Гире, Корсакасу и мне. Кстати, Вы вряд ли угадаете, что прежде всего сделал товарищ Гира. Тайно от нас он побежал в парикмахерскую и расстался там со своей знаменитой бородой. Оставил только длинные, хотя и довольно жидкие, усы и уверял нас с Корсакасом, что таким способом уже подготовился стать воином. И знаете, он своего добился. Гиру приняли в дивизию, выдали офицерскую форму и присвоили какое-то воинское звание, равное капитану. Но это произошло попозже, а пока что мы встретились с нашими генералами Виткаускасом, Мацияускасом, Карвялисом и попытались выяснить, чем должны заниматься в первую очередь. «Обслуживать будущих бойцов Красной Армии», — сказал нам комиссар дивизии, товарищ Мацияускас. Вот мы и занялись этим делом. И должен Вам признаться, Дмитрий, оно стоило всех наших усилий. Здесь собирались люди разного возраста, разных характеров, самых различных профессий. Но судьба у них всех была одна, а вернее, все они хотели такой судьбы — идти и драться с врагом. И как можно скорее! Изнуренные, полуголодные, с лихорадочно горящими глазами, они приходили на комиссию и отвечали «да», не дожидаясь вопроса. Общаясь с нами в Пензе, Вы, наверное, заметили, что литовцы стараются не очень-то проявлять свои чувства. Действительно, мы не грузины, но на этот раз могли бы составить им конкуренцию. Я всё не могу забыть литовца — думаю, что ему столько же лет, как и нашему товарищу Гире, — который привел на комиссию пятерых своих сыновей, и все шестеро вступили в дивизию. Вот перед какой славной аудиторией мы выступали! По нескольку раз в день, в любую погоду, а зима, как Вы помните, была суровой и вьюжной, отправлялись мы в дальние походы пешком. Говорили о войне, читали стихи и видели, как стихи наши зажигают сердца, заставляют улыбаться и плакать. Мы, если так будет правильно сказать, стали певцами их судьбы, судьбы, которую они сами избрали для себя. Быть может, никогда раньше я с такой силой не ощущал великое значение слова поэта для тех, которым оно предназначено. И не это ли величайшая награда для поэта, когда идущий на смертельный бой воин повторяет его строфы?

Нас с Костасом поражала неутомимость Людаса Гиры. Он никогда не отставал от нас, не, обращал внимания на мороз, снег и ветер, всюду выступал, а когда мы, едва живые, добирались до постелей, он долго не засыпал и, сидя на краешке кровати, что-то бормотал и быстро-быстро записывал в тетрадку — переводил на литовский язык популярные советские песни. Потом он надел на себя офицерскую форму и полностью поступил в распоряжение комиссара дивизии. А мы с Костасом Корсакасом отправились в Москву. Надо было выступать по радио, издавать газеты, собирать наши литературные силы. Это, конечно, никак не означало, что мы навсегда расстаемся с литовской дивизией. Напротив, дивизионная газета «Тевине Шаукиа» редко выходила теперь без наших стихов и статей. Да и приезжали мы в дивизию, уже ведущую бои с фашистами, довольно часто.

Вам, Дмитрий, наверное, хочется узнать поподробнее и о житье-бытье Саломеи Нерис. Так вот, я встретился с ней в Москве в июне этого года на сессии Верховного Совета. Она приехала из Уфы, утомленная одиночеством и бытовой неустроенностью. Привезла несколько глубоко прочувствованных, проникнутых тоской по родине стихотворений. Была печальна и задумчива. И ожила, когда окончательно решился вопрос о том, что она остается в Москве. А сегодняшняя Москва, Дмитрий, вовсе не похожа на ту, которую мы покинули, отправляясь в Пензу. Хотя и теперь каждый вечер устремляются в небо аэростаты стального цвета, хотя и прорывается иной раз к Москве один-другой немецкий самолет, но великая опасность отступила, и дышится в Москве легко. Свободнее, легче стала дышать и Саломея. На ее лице появилась давно забытая улыбка. Когда же она почувствовала, что очень нужна и литовским воинам, и литовцам-антифашистам в США, а главное, тем, кто может услыхать ее ясный, гневный голос в городах и деревнях ее Литвы, находящейся еще «под фашистом», к ней вернулась и энергия, и вера в свои силы.

А теперь, что послужило толчком для написания Вам столь длинного послания? Недавно мы побывали на родной Вашей тульской земле. Мы — это Саломея Нерис, Корсакас, Марцинкявичюс, я и молодой Межелайтис, с которым Вы, кажется, познакомились на Гоголевской. Мы приехали, чтобы провести несколько литературных вечеров для воинов нашей дивизии, направленной в эти места. Нам удалось побывать и в Ясной Поляне. И я вспомнил Ваш рассказ о походе юных пионеров туда, где жил и работал великий старик. О, если бы Вы, Дмитрий, увидали то, что видели мы! Во что превратили гитлеровские варвары заповедник, где билась могучая мысль Толстого… Точно стадо диких быков бесновалось в тихом парке, окружающем старинный белый дом! Потрясенные, бродили мы по аллеям, преодолевая завалы из срубленных лип, вывороченных с корнем кустов сирени и жасмина и груд побитого кирпича. В Ясной Поляне, как мне представляется, все мы особенно остро почувствовали страшную угрозу всему, что является высшим созданием человеческого гения, доброты и человечности, со стороны фашизма. И это сознание сплотило нас еще теснее и теперь неумолчно зовет на бой до конца, до решительной победы… Фашизм и культура — понятия столь же несовместимые, как гений и злодейство. Думаю, что посещение Ясной Поляны вдохновит многих из нас на гневные строки, клеймящие современных недочеловеков. Моя память уже подсказывает сердцу рифмы и ассонансы для будущего стихотворения о Ясной Поляне. Я вижу кряжистого, седобородого старца, яростно сжимающего кулаки… Гений Толстого — наше оружие в борьбе за жизнь и мир. Он навсегда с нами!

В Москве все мы с тревогой и надеждой прислушиваемся к грому грандиозной битвы на Волге. Немцы всё еще рвутся на Восток. Но мы верим: придет час, когда надломятся захватчики, когда они побегут обратно, если только смогут бежать. А пока мы готовим сборник своих стихов к печати. Совсем скоро возобновившее свою деятельность Государственное издательство Литовской ССР выпустит первые книжечки военных лет: Саломеи Нерис, Гиры, Корсакаса, Межелайтиса и мою.

Надеюсь, что теперь уже до скорой встречи в Москве, а еще лучше — в освобожденной Литве, где Вас сердечно встретят все Ваши друзья!»

Дмитрий долго находился под впечатлением письма Венцловы, полученного с оказией. Всей душой радовался он за людей, к которым так привязался за короткое время их жизни в Пензе. Наконец-то они нашли себя. И не только пылкий Гира, одержанный, внешне такой спокойный Венцлова и энергичнейший Корсакас, но и Саломея Нерис, струны души которой были настолько перетянуты, что могла наступить катастрофа. Конечно, огромное значение сыграло создание литовской воинской части, знаменующее не символическое, но, так сказать, практическое участие в войне с гитлеровцами. Теперь было для кого писать! И не только о тоске своей по родине, стонущей под фашистским сапогом, но о вере своей в мощь советского народа, который, раньше или позже, должен разгромить вражеские армии! И теперь песни и стихи литовских поэтов тоже становились металлом, из него изготовлялось оружие для литовских солдат.

Но опять, как и в часы отъезда его друзей из Пензы, Дмитрий невольно задумывался и над своей судьбой. Как долго предстоит ему заниматься не самым главным в жизни? Нет, Пенза не казалась ему тесной клеткой, из которой следует как можно скорее выбраться. Напротив, работа захватывала его целиком, и он твердо знал, что делает всё, что только может. Постоянно помогал опере и оборонному театру миниатюр. И в том, что хозрасчетная оперная бригада выросла, расправила плечи и уже стала настоящим театром, есть доля и его стараний. А Бегак ставит уже четвертую его пьесу, написанную в ночные часы — единственно принадлежащие Дмитрию. И зрителям, всё тем же людям в шинелях и белых полушубках, нравятся его пьесы. А самое главное, Дмитрий нужен людям. И не как инспектор по театрам, могущий поддержать перед Королевым чью-нибудь просьбу, помочь в решении вопроса, написать рекомендации или заключение по принятому спектаклю, но как Дмитрий Иванович Муромцев — человек, искренне заинтересованный во всем, что касается становления искусства в Пензе в дни войны и в грядущие дни мира. И перед ним проходила вереница людей, для которых он стал нужным, а следовательно, и близким, своим… Тут были и Королев, и Вазерский, и Белов, и Треплев, и несгибаемый старик Горюшкин-Сорокопудов, и десятки, да, да, десятки актеров, певцов, художников и музыкантов. Но это течение мыслей оставалось ровным и успокаивающим только до тех пор, пока Дмитрий принуждал себя забывать, что и он — писатель. Послание Антанаса напомнило ему об этом. И сразу же возникла плотина, мысли разбивались об нее и начинали крутиться на одном месте. С чем же приду я, как писатель, в послевоенный мир? Все мои товарищи по профессии поставят на полки всенародной библиотеки свои новые книги, в которых спрессуются впечатления, собранные памятью, и сбереженные мысли, и вспышки собственных чувств… А я? Несколько торопливо написанных пьесок-однодневок, которые не отражают и тысячной доли накопленного материала, кое-как сваленного в запасник. Отобрать лучшее, самое яркое. Но для этого необходимы время и голова, свободная от множества неугомонных мыслей — таких маленьких буравчиков, ввинчивающихся в сознание в каждую прожитую минуту… Когда я всё это успею? Тася утешает, говорит: тебе только тридцать четыре года, еще ничего не поздно. И я впадаю в эйфорическое состояние: в чем дело, я же еще молод! Тра-ля-ля! Сколько лет впереди! Мы всё успеем, всё сделаем, тра-ля-ля! И вдруг жизнь щелкает вас по носу и жестко напоминает, что рано и поздно — понятия весьма относительные и что никогда нельзя откладывать на завтра то, что ты должен был и мог сделать сегодня…

Короче говоря, Дмитрий заболел, и к тому же очень тяжело.

Несколько дней он храбро сопротивлялся недомоганию. Подумаешь, какая важность, что из сна выбираешься с трудом, как из топи, что голова тяжелая и в висках торопливо постукивают крохотные молоточки… И совсем не хочется есть, и путь от дома до театра долог, и на снег больно глядеть! Ну, простудился, и всё тут! Он тайно от Таси и мамы принимал лошадиными порциями аспирин, обтирался холодной водой и изо всех сил тер грудь а плечи мохнатым полотенцем. Кожа багровела и саднила, но бодрость, утерянная несколько дней назад, почему-то не возвращалась. Что за черт! Но не уступать, ни в коем случае не уступать. «Пошла вон! — мысленно кричал он на свою хворь, как на надоедливую собачонку, путающуюся между ногами. — Я тебе говорю, пошла вон!» Но она не слушалась и из маленькой шавки, игриво хватающей за икры, превращалась в огромного черного пса с раскаленной пастью. Он упирался своими передними лапами в плечи, дышал в лицо какой-то гарью и всё старался повалить… Отбиться от него становилось всё труднее.

— Что о тобой, Дмитрий Иванович? — спросил Королев, и глаза у него округлились. Он трижды обращался к Муромцеву с каким-то вопросом, и все три раза Дмитрий отвечал ему лишь слабой, скользящей улыбкой. — Почему ты не отвечаешь?

— А, что такое? — спросил Дмитрий и попытался встретиться взглядом с уставившимися на него стеклами очков. Но лицо Королева двоилось, троилось и покачивалось, как голова фарфорового будды.

— Зачем ты качаешь головой? — удивленно осведомился Дмитрий.

— Как это качаю? Да ты, брат, совсем красный… У тебя жар!

— Ну какой там жар, — твердо чеканя слова, сказал Дмитрий. — Это ру-ру-мя-мя-нец от мо-мо-ро-за…

Королев перегнулся через стол, и его прохладная ладонь на миг прикрыла лоб Дмитрия.

— Ого! Прямо пылаешь! Домой. Иди сейчас же домой. Я тебя провожу. Одевайся.

С Дмитрием кто-то что-то делал. Его поворачивали, подхватывали под мышки, заматывали шею колючим шарфом, подталкивали к дверям.

— И зря… и зря… — бормотал он, всё так же недоуменно улыбаясь. — Всё в полном порядке… Король просто пьян… нет, режиссер просто пьян… Режиссер… режиссер… — И, словно преодолев опьянение, собравшись, сосредоточившись, ясным и твердым голосом сказал: — Вот ты меня, Константин Васильевич, спрашивал, где письмо Отрадина. Оно в зеленой папке, что лежит во втором ящике твоего стола, справа. В зеленой, а не в желтой.

— Ладно, найдется, — говорил Королев, подхватывая Дмитрия, под правую руку. — Пойдем, Дмитрий Иванович, пойдем!

И кто-то, а кто Дмитрий так и не понял, крепко взял его под левую руку, и вот уже снег, снег, снег, и ничего больше. И не простой снег, а слепящий и очень горячий… Братцы, ну куда же вы меня тащите! И закутали, словно на свадьбу, какая же свадьба, что-то не то, на свадьбу не кутают… наряжают и еще эта самая… как ее… белая такая, воздушная… Почему так жарко? И валенки без ног, валенки, набитые ватой, идут сами, и под ними скрипит снег… Ты скрипи, скрипи, нога липовая… И вот уже другие руки суетятся, дотрагиваются, снимают пальто, ватник. Хорошие такие руки, осторожные, ласковые… Шершавые крупные ладони и маленькие мягкие. Мамины и Тасины руки… Слава богу, теперь можно вытянуться, и черт с ним, с этим письмом Отрадина… Пусть себе, лежит в зеленой папочке, а нам всё равно, мы немного поспим, ну совсем немного, ну капельку, ну позвольте же… Да ничего особенного!.. Простудился, прохватило… и оставьте вы меня в покое. Спать хочу!

Измерялась температура. Тася и Софья Александровна сосредоточенно разглядывали градусник: ртутный столбик забрался высоко, за черточку 40. Вот ведь еще напасть! Видно, Митенька заболел чем-то серьезным. Только бы не тифом.

— Я, Тася-матушка, сыпняком переболела, а Митя хоть и ни на шаг от меня не отходил, но не заразился. Так что иммунитета у него нет.

— Не будем решать сами, Софья Александровна… Схожу сейчас за врачом…

И привела врача, очень хорошего, эвакуированного из Москвы. Пожилая серьезная женщина, с очень внимательными, грустными глазами. Долго осматривала Дмитрия, хмурилась, недовольно качала головой.

— К сожалению, картина болезни совершенно ясна. Брюшной тиф, и боюсь, что в тяжелой форме. Следует сейчас же госпитализировать. Я напишу направление.

Залесская бежит в отдел к Королеву. Необходим транспорт. Ведь городская больница далеко, на самой горе. Королев звонит в облисполком и получает обещание немедленно прислать легковую машину. Дмитрия опять закутывают — теперь уже Тася и Софья Александровна. Он не сопротивляется, даже пробует помочь, но твердит, что уже лучше себя чувствует. Зачем же больница! Но вот он очутился в мире запахов, настойчивых, непреходящих, растворивших в себе и зрение, и слух. Только запахи. Сперва — бензин. Это пока «эмка», ныряя в ухабы, карабкается вверх по Московской. Потом — карболка. Дмитрия «обрабатывают», стригут волосы большими, гладко позвякивающими ножницами, засовывают в ванну, на две трети наполненную холодной водой, обряжают в посеревшее от многих стирок без мыла бязевое белье и в какие-то полосатые тряпки, изображающие пижаму. Тася только жалостно охает, когда могучая санитарка волочит мимо нее «обработанного» мужа… Теперь — тушеная капуста. Словно не в палату привели его, где теснятся одна к другой койки с больными, а погрузили в котел с би́госом. И это самый устойчивый запах. Так будет пахнуть и завтра, и через неделю, и, может быть, до самого конца. Впрочем, о конце, то есть о смерти, Дмитрию нет времени думать. Он всё время что-то преодолевает. Запах капусты и душный жар слежавшейся подушки. Звон в ушах и холодную тяжесть живота. И зеленую папку, которая нет-нет да и выступит из серенькой мглы дней и ночей, растянувшихся как мехи гармошки.

— Хотите шампанского? — спрашивает главный врач, упираясь стетоскопом в область сердца. Сейчас выстрелит!

— Конечно, хочу! — бодро говорит Дмитрий, отлично сознавая, что шампанское — милая шуточка врача. Живем по карточкам, шампанское в паек военного времени не входит.

Но к его губам подносят стаканчик, и на мгновение забытый, чуть терпкий аромат пляшущего вина перебивает запах капусты. Да, это самое настоящее шампанское… Ну до чего вкусно!

— Отлично. Будете принимать его три раза в день… И дело пойдет на лад. И апа́р: давайте по столовой ложке перед едой. Пришпорим его сердечко.

— Скажите, доктор, — спрашивает Дмитрий, — как там под Сталинградом?

Ему кажется, что говорит он громко и ясно, но врач почему-то приближает к самому лицу Дмитрия бледное большое ухо с торчащим из него пучком серых волос.

— Повторите-ка, Дмитрий Иванович, ваш вопросец… Не расслышал.

— Как под Сталинградом? — раздельно выговаривает слова Дмитрий.

— Да бьем их там помаленьку, бьем! Сводки неплохие, а ждем и совсем хороших.

Глоток шампанского… Вялое волосатое ухо… Бьем их помаленьку… И вновь тоскливая серенькая мгла, и не существует рубежей между днями и ночами. Весь мир Дмитрия как бы заключен в гигантский бычий пузырь. Мир душный и мутный…

— Ба-а-альной, просыпайся! А ну, просыпайся!

Нудный и пронзительный, как вопль муэдзина, голос санитарки призывает к омовению. Тазик с прохладной водой. Шлеп — одна рука… Шлеп — другая… Теперь проведи мокрой ладонью по лбу, по щекам, и тетка, быть может, перестанет кукарекать — отпустит обратно в сон. Как бы не так!

— Ба-а-альной, кофи пить, кофи! Слышь, бальной…

О, господи! Край эмалированной кружки постукивает по зубам. Мутная, теплая жижа. Чуть сладковатая и пахнет жженой пробкой. Не хочу! Не хочу этого самого «кофи». Вообще ничего не хочу. Только оставьте меня в покое… Спать, спать…

Но это уже начало выздоровления. Трудное, медленное, похожее на детскую игру «Вверх и вниз», и всё же — выздоровление. Лопнул бычий пузырь. Окружающее приобретает свои подлинные краски и звуки. Стены палаты не мутно-серые, а интенсивно-зеленые. Большое окно в причудливых узорах, нанесенных морозом. Солнце окрасило узор в розовые тона.

В палате восемнадцать кроватей. На подушках изможденные лица какой-то прозрачной желтизны. Кряхтенье, стоны, выкрики, прерывистый шепот… Каждая постель — арена отчаянного единоборства с жестокой болезнью. Тяжкое дыхание борцов… И вдруг смолкают все шумы, давая «зеленую улицу» спокойному, грозному голосу: «…начали генеральную атаку против окруженных в районе Сталинграда немецко-фашистских войск…» Какой знакомый голос… Да это же Левитан! Возле двери — черная тарелка громкоговорителя. Она — самое главное открытие, сделанное Дмитрием. Значит, к больным приглашен доктор, нет, профессор Левитан, и он несколько раз в день делает им антитифозные инъекции — инъекции хорошего настроения.

Слушая Левитана, тяжелобольные забывают о своем недуге и слабыми, но и вполне внятными голосами горячо обсуждают очередную сводку. Бьем фашистов, да еще как. Теперь уже не наши войска, а гитлеровцы познают прелесть всякого рода «котлов» и «клещей», в которых они оказались. И у генерал-фельдмаршала Манштейна ничего не получилось с ролью освободителя окруженных в Сталинграде. Он сам попал в котел и едва-едва из него выбрался…

Были у Дмитрия и маленькие открытия. Ну, например, по поводу настойчивого запаха тушеной капусты. Оказалось, что колбаса с капустой подается чуть ли не каждый день в качестве второго блюда в обед. Батюшки мои! Это больным-то брюшным тифом, для которых одно спасение — строжайшая диета. Самое удивительное, что съедалось сие фундаментальное блюдо запросто — будто орешки щелкали. И ни тебе заворота кишок, ни перитонита. Едят, похваливают и добавки просят. Вот так пензяки! Богатырская порода. Вспомнился тут Дмитрию слышанный им рассказец… Будто бы Уинстон Черчилль, прибыв в Москву для встречи с товарищем Сталиным, проезжает по улицам нашей столицы, с любопытством оглядывается и замечает, что почти все пешеходы что-то жуют. Ну, он и спрашивает сопровождающих его лиц: разве, мол, и у вас, в Советской России, жевательная резина в таком же большом ходу, как и у наших заокеанских союзников? Ему, естественно, разъясняют, что резину москвичи не употребляют, а кушают в свое удовольствие мороженое. «То есть как мороженое? — будто бы вскричал премьер-министр правительства Его Величества в Соединенном Королевстве. — В такой мороз коньяк надо пить, и возможно чаще, а мороженое даже белым медведям повредить может…» Ну, а когда убедился, что это не демонстрация, подготовленная специально к его приезду, а, так сказать, факт из жизни, уронил раньше положенного столбик пепла со своей сигары и задумчиво покачал большой круглой головой. А потом будто бы сделал признание, в печать, правда, так и не попавшее, что народ, способный употреблять мороженое, когда и дыхание застывает, конечно, непобедим. А что бы сказал господин Черчилль, доведись ему наблюдать, как брюшнотифозные больные насыщаются бигосом и отнюдь не помирают?

Дмитрий не относил себя к богатырскому племени пензенцев. Не ел казенных обедов, так как ему с избытком хватало содержимого школьного портфельчика из потертой коричневой кожи с самодельной застежкой — брючная пуговица и петелька из шнурка. Портфель принадлежал Тасе, в нем она носила ноты, списки балетной труппы, коробку с гримом и т. п.

И вот каждый день, около двух часов, когда приближалось обеденное время, санитарка вкатывала тележку с пакетами, свертками и узелками.

— Ба-а-альные! Передачки пришли. А ну получать! — возвещала она и разносила содержимое тележки по тумбочкам.

Сегодня радовались одни, завтра — другие. Но не было ни одного дня, когда бы коричневый портфельчик не оказался на тумбочке возле Дмитрия. Слабыми пальцами расстегивал он пуговицу и засовывал руку в портфель. В градуированных бутылочках желтел крепкий куриный бульон (сменивший рисовые отвары) и компот из протертых яблок. Компот сменялся клюквенным киселем, а бульон — какой-то очень питательной морковной тюрей. В белевшие тряпочки были завернуты легкие белые сухари, кусочек отварного мяса. Иногда баночка с медом или вишневым вареньем. Одним словом, самые что ни на есть деликатесы!

В мире бычьего пузыря коричневый портфель не вызывал у Дмитрия никаких эмоций. Он не видел, откуда достается еда, которую глотал насильно и тут же забывал о ней. Но лишь только сознание прояснилось и память обрела способность сливать в единую логическую цепь прошлое и настоящее, портфель перестал быть для Дмитрия вещью, неодушевленным предметом, он стал ежедневно рассказывать ему о Тасе.

От дома, где жили Муромцевы, и до больницы — добрых три километра. И всё в гору, в гору. А навстречу тоненькой фигурке в кожушке и неуклюжих мужских валенках врывается ледяной ветер, толкает в грудь, забрасывает лицо пригоршнями колкого снега. Тася идет медленно, боится поскользнуться, чтобы не выронить из окоченевших пальцев портфельчик, не побить бутылочки, в которых, как ей кажется, заключена жизнь ее Чижа. Но ведь до того, как отправиться в путь, чтобы принести приготовленную снедь как раз к обеденному часу, надо еще где-то раздобыть необходимые продукты. Тщательно их приготовить, распределить по бутылочкам и банкам… И есть еще работа, дом, Танечка… Зная Тасю, как себя самого, Дмитрий даже мысли не допускал, что из-за дополнительной нагрузки, вызванной его болезнью, Тася может работать небрежно, не в полную силу… Она — человек долга, и этим всё сказано. Но как же ей трудно приходится! И где достает она все эти вкусные вещи, никакого отношения не имеющие к пайковым продуктам? Цыпленок, рис, клюква, мед… Значит — базар, значит — товарообмен, и крутится как белка в колесе…

Теперь уже Дмитрий ждал коричневый портфель нетерпеливо и тревожно, с бережной нежностью принимая его из рук санитарки, прочитывал коротенькую и всегда шутливую Тасину «сопроводиловку», карябал ответ и скорее, скорее освобождал портфель и посуду, чтобы Тасе не приходилось долго ждать.

А однажды, вынимая из портфеля бутылку с протертым супом и другую, с черничным соком, и мед, и кусок вареного цыпленка, Дмитрий нащупал еще какой-то пакет. Развернул желтую оберточную бумагу и недоуменно поглядел на небольшой кусок подсохшего черного хлеба, покрытый тончайшей пленкой топленого масла. А это зачем? И вдруг понял, и лицо хлестнуло жаром, и он стиснул зубы, чтобы не разрыдаться…

Сосед, пожилой рабочий часового завода, похрустывая моченой антоновкой, которую получал неизменно, поинтересовался:

— Чегой-то твоя горбушку черную нынче прислала? Ржаной-то для утонченных кишек не больно полезен!

— По ошибке. Это ее завтрак, Василий Трофимович… Ее, говорю, завтрак. Понимаешь ты это?

— А чего же не понять… Сунула по случайности, и всё тут. — И предложил: — Ты яблочко-то бери… Ишь, наливные. Моя-то Александра Степановна — большой мастер их замачивать.

Дмитрий долго смотрел на кусочек черного хлеба, потом тщательно завернул его в бумажку и спрятал в тумбочку.

А на другой день Тася писала:

«Вчера забыла в портфеле свой завтрак и очень беспокоюсь, что ты мог им прельстится. Тебе черный хлеб есть нельзя».

Такова история коричневого портфеля, сыгравшего немаловажную роль в выздоровлении Дмитрия.

Но главным врачевателем всё же оставался «профессор Левитан». Буквально каждый день передавал он больным сильно действующие лекарства, и после их приема палата превращалась в дискуссионный клуб. Жаль, что советские полководцы, стягивающие стальное кольцо вокруг обескровленной армия Паулюса, наносящие удары врагу на Воронежском фронте, освобождающие один за другим города Северного Кавказа, не имели возможности выслушать советы обитателей палаты… Способы немедленного и окончательного разгрома гитлеровских орд, разработанные соседями Дмитрия, лежали как на ладони. Бери и действуй!

18 января как-то неожиданно — ведь всё внимание обращалось к заканчивающемуся Сталинградскому сражению — и потому особенно радостно прозвучало сообщение об успешном наступлении советских войск в районе южнее Ладожского озера а о прорыве блокады Ленинграда.

Это сообщение подняло Дмитрия с постели. Пошатываясь от слабости, ходил он по палате, присаживался на больничные койки и с неудержимой улыбкой твердил всё ту же фразу:

— Всё. Ну, теперь всё! Прорвали… Выстоял Ленинград…

А вечером, после отбоя, палата слушала его напряженный, сбивчивый рассказ о городе, которому он оставался верен всюду, куда только ни забрасывала его судьба, о городе таком прекрасном, что трудно говорить о нем без слез, и о своих друзьях-ленинградцах, сохранивших верность городу в блокадных днях и ночах.

Уснуть Дмитрий не смог. Лежа на постели с открытыми глазами, он до утра блуждал по ленинградским улицам, площадям и набережным, и они виделись ему нетронутыми снарядами и пожарами, такими, какими сохранились в его памяти и в Туркмении, и здесь, в Пензе. И на проспектах и площадях Города Праздника Дмитрий встречался с друзьями своей молодости: Шурой Розеном, Ольгой Берггольц, Асей Тетеревниковой, Мариной Еленской и со своим никогда не унывающим тезкой Митей Залесским, чуть не в первый день войны ушедшим оборонять Ленинград. Живы ли они все? Какими стали? Увижу ли я их еще?

Думы его были похожи на добрую сказку, а у такой сказки конец всегда хороший.

Пришла еще одна ночь. Тоже насквозь бессонная. Ночь, принесшая Дмитрию то, что он едва не утерял, — веру в себя. 2 февраля, затаив дыхание, больные слушали сообщение Совинформбюро об окончательной ликвидации группы немецко-фашистских войск, окруженной в Сталинграде. Среди шестнадцати взятых в плен генералов и сам генерал-фельдмаршал Паулюс. Вместе со множеством пленных захвачены трофеи: тысячи танков, самолетов, орудий, тягачей, грузовых машин… Вот, значит, как повернулся Сталинград для Гитлера! И как-то забылось, что враг разгромлен не на берегах Рейна или Шпрее, а на великой русской реке, за которой уже — Урал и сибирские просторы. Тысячи километров отделяли еще советских бойцов от Германии, но Сталинград придвинулся к Берлину гораздо ближе, нежели Москва год назад.

Дмитрий не ощущал того потрясения, как тогда, при вести о первой выигранной битве. Ведь после московской были и другие победы. Зато пришло чувство спокойной убежденности, что в ходе войны наступил перелом, что запас сил у советского народа безграничен и что время переиграло в нашу пользу.

Блуждая мыслью, освобожденной от тягот и тревог за день сегодняшний, в представимом будущем, отвоеванном у фашизма, Дмитрий нашел в нем место и для себя. Летопись великой войны будет писаться десятилетиями. И каждый, кто видел войну двойным зрением: и глазами, и внутренним взором, — сможет написать для этой летописи свою главу. О чем будут эти главы? И о гигантских сражениях, которых не знала история; и о схватках один на один на узких тропах войны; о противоборстве военной науки — чужой и нашей; о горечи утрат и расставаний навсегда и о счастье возвращений; о стиснутых зубах и простреленном сердце; о героизме и трусости; о неутешном горе материнском и возмужании мальчика; и о темных и светлых струнах души человеческой, — и вообще о всем человеческом, что обнажила и высветила отечественная освободительная война. Кто-то напишет о блокадном выстоявшем Ленинграде, кто-то — о гибели фашистских планов на Волге…

…А я? Так случилось, что я не попал и уже, наверное, не попаду на передовую. Ну и что?.. Так вышло, что за всё это время я видел только одного партизана, принесшего нам письмо от княжны. Ну и что? Разве же люди, как и я оказавшиеся в глубоком тылу, не обуреваемы теми же чувствами и не способны на те же поступки, что и фронтовики, партизаны, подпольщики? Вот я и расскажу о них. Не сразу, конечно, а когда пройдут годы и на них можно будет подняться, как на вершину горы, и оттуда вновь разглядеть то, что уже откатилось в прошлое. И не мелкое и незначительное, что лепится к главному, словно ракушки к подводной части корабля, а сам корабль, проплывший сквозь время, — характер советского человека. Расскажу о Гире и Вазерском, Саломее Нерис и Харитоновой, Треплеве и Королеве, о всех тех, с кем вместе пришлось мне пройти через самое трудное испытание — видеть звезды даже тогда, когда всё небо затянуто тучами.

Думая так, Дмитрий тихонечко, чтобы не разбудить своих товарищей по палате, как и он уже переборовших злую болезнь, подошел к окну. Небо было высоким и звездным. Дмитрий попытался представить его себе таким, каким оно раскрылось сегодня над Москвой — подсвеченное, многоцветное, переливающееся, бушующее скоротечными вспышками ракет и огненными цветами фейерверка. «Хотелось бы и мне увидеть салют победы», — подумал он. Но и это небо, мерцающее фонариками вселенной, было прекрасным и успокаивающим.

И Дмитрий долго еще стоял у окна и смотрел на звезды. Теперь он чувствовал себя совершенно здоровым.

Ленинград. 1968—1971

Примечания

1

Амадео Борди́га — в прошлом один из деятелей Итальянской коммунистической партии, занимавший так называемую ультралевую позицию. Проповедовал сектантство, преклонение перед стихийностью и т. п. В 1930 году исключен из партии. (Здесь и далее примечания автора.)

2

«Стальной шлем» («Штальгельм») — военизированная организация германской буржуазии, созданная для борьбы с революционным пролетариатом. После захвата власти фашистами полностью растворилась в многочисленных организациях так называемой национал-социалистской партии.

3

Северо-Кавказская ассоциация пролетарских писателей.

4

Губернская контрольная комиссия.

5

Предстоят решающие классовые битвы, и мы должны встретить их во всеоружии. Вот цель, которую мы поставили перед собой (нем.).

6

Мой дедушка чуть не подавился куском засохшего сыра (нем.).

7

Что он сказал? (Англ.)

8

Полицейский! Полицейский! Полиция! (Франц.)

9

Полиция… Скорей! Скорей! (Франц.)

10

Goddamn — проклятье! (Англ.)

11

СКОЮ — Югославский коммунистический союз молодежи.

12

Да, товарищ (итал.).

13

Да здравствует красный Шанхай! (Франц.)

14

Отлично! Грандиозно! (Франц.).

15

Это печальная истина, мой дорогой (англ.).

16

Ну что? (Нем.)

17

Как вас зовут? (Нем.)

18

Садитесь (нем.).

19

Ну! (Нем.)

20

По-немецки! (Нем.)

21

Будь готов, пионер! (Нем.)

22

S-Bahn — электричка (нем.).

23

U-Bahn — подземка, метро (нем.).

24

«Вандерфогель» (перелетная птица) — туристская аполитичная организация германской молодежи. Шутливо-ласкательно ее называли «Ванда».

25

«Роте Фане» («Красное знамя») — газета, центральный орган Коммунистической партии Германии.

26

Ольга Бена́рио — героическая дочь германского пролетариата, комсомольская активистка. Впоследствии погибла в фашистском лагере смерти.

27

«Гитлер-югенд» — фашистская юношеская организация в Германии.

28

Церковь, кухня, дети (нем.).

29

Император, война, пушки (нем.).

30

Будьте готовы! (Нем.)

31

Всегда готовы! (Нем.)

32

«Троммель» («Барабан») — пионерская газета.

33

Вольный перевод советской пионерской песни (слова А. Жарова): «Взвейтесь кострами, синие ночи!..»

34

«Форвертс» («Вперед») — центральная газета социал-демократической партии Германии.

35

Dampfbahn — паровичок (нем.).

36

МЮД — Международный юношеский день.

37

Эдвин Гернле — немецкий педагог, коммунист, один из создателей детских коммунистических групп в Германии, считавший, что детские организации должны копировать методы партийной и комсомольской работы.

38

Союз красных фронтовиков — организация рабочей самообороны, созданная Коммунистической партией Германии в 1924 году. Запрещена правительством Мюллера в мае 1929 года.

39

«Песня о маленьком барабанщике»; известна у нас в вольном переводе М. Светлова:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо.

Вперед продвигались отряды

Спартаковцев — смелых бойцов.

40

Левой, левой, левой, левой!

Барабан тревогу бьет.

Левой, левой, левой, левой!

Красный Веддинг в бой идет.

(Перевод Л. Миллер).

41

Одна из лучших комбинаций в покере; здесь — повезло (франц.).

42

Человек! Твоя песня — динамит! (Нем.)

43

Большой удар (франц.).

44

Когда Ганнибал у ворот (лат.).

45

Шаулисы (стрелки) — литовская полуфашистская военизированная организация.

46

Таутининки — националистическая партия фашистского толка.

47

Дорога страданий (итал.).

48

Крайсгауптман и амтсфорштеер — тыловые чины немецкой армии во время первой империалистической войны.

49

Жвальгиба — охранка (лит.).

50

Почетная ученая степень, присуждаемая без защиты диссертации (лат.).

51

Сен-Сир — привилегированное военное училище.

52

Известный французский юмористический журнал.

53

«Французское действие», «Огненные кресты» — фашистские организации во Франции.

54

На войне как на войне (франц.).

Content

Давай встретимся в Глазго. Астроном верен звездам

ДАВАЙ ВСТРЕТИМСЯ В ГЛАЗГО Повесть

ДОМ НА МОХОВОЙ

СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ

ТОВАРИЩ РУДОЛЬФ

АНДРЕЙ КУРАСОВ

МОЙ КРЁСТНЫЙ — САША

МАРГАРЕТ И БОКСЕР

«СОВСЕМ ПРОПАЛ, СТАРИК…»

НЕ НА ШТЫКАХ

«БАНДЬЕРА РОССА»

«ДАН ПРИКАЗ — ЕМУ НА ЗАПАД…»

БРАТЬЯ-НАЕЗДНИКИ

ДАНИЭЛЬ ДЕГРЕН В БЕРЛИНЕ

РУДИ «КИНДЕРБЮРО»

В МАЙСКИЕ ДНИ

ТУЧИ НАД ЛЮСТГАРТЕНОМ

АСТРОНОМ ВЕРЕН ЗВЕЗДАМ Роман воспоминаний

Глава первая КРАСНО-ЧЕРНЫЕ ПОЕЗДА

Глава вторая ГЛУБОКИЙ ТЫЛ

Глава третья В ЛЕНИНГРАДЕ

Глава четвертая ДОВЕРИЕ

Глава пятая ВОЛНЫ НЕМАНА

Глава шестая VIA DOLOROSA

Глава седьмая «ЛОВЛЯ ЖЕМЧУГА»

Глава восьмая АСТРОНОМ ВЕРЕН ЗВЕЗДАМ

Глава девятая КОНТРУДАР

Глава десятая СТУЧАТ В ОКНО

Глава одиннадцатая ДЕЛА ОПЕРНЫЕ

Глава двенадцатая ПЕРВАЯ ФРОНТОВАЯ

Глава тринадцатая РАКЕТЫ В НЕБЕ

Примечания