Андре Моруа

Литературные портреты. Волшебники и маги

André Maurois

ÉTUDES ANGLAISES

MAGICIENS ET LOGICIENS

Copyright © 2006, The Estate of André Maurois, Anne-Mary Charrier, Marseille, France

Published by arrangement with Lester Literary Agency and Associates

© А. С. Бессонова, перевод, 2022

© Е. Д. Богатыренко, перевод, 2022

© М. И. Брусовани, перевод, 2022

© Р. К. Генкина, перевод, 2022

© И. В. Дмоховская, перевод, 2022

© А. Н. Смирнова, перевод, 2022

© Г. А. Соловьева, перевод, 2022

© А. Д. Степанов, перевод стихов, 2022

© М. Е. Тайманова, перевод, 2022

© В. П. Чепига, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство КоЛибри®

Английские этюды

Симоне

Вступительная заметка[1]

Эти «Этюды» представляют собой сборник лекций, прочитанных не по написанным текстам. Их недостатки характерны для импровизации, а также, возможно, связаны с волнением. Мне представляется, что попытка лишить их этой особенности была бы одновременно искусственной и ненужной.

Четыре лекции о Диккенсе были прочитаны в Лекционном обществе.

А. М.

Диккенс[2]

I. Жизнь и творчество

Говорят, что когда в 1870 году умер Диккенс и во всех английских, американских, канадских, австралийских семьях детям сообщили об этом, как если бы речь шла о потере близкого родственника, один маленький мальчик спросил: «Мистер Диккенс умер? Так что же, значит, и Пер-Ноэль умрет?»

Эти слова дают представление о том, насколько легендарной славой обладал Диккенс, и на сегодняшний день практически ничего не изменилось. Для всех англоязычных стран Диккенс остается великим народным писателем; нет никаких сомнений, что и сегодня вечером в каком-то мюзик-холле в пригороде Лондона в ходе представления, в котором участвуют акробаты, исполнители комических куплетов, танцовщики и чревовещатель, на сцену выйдет странный персонаж, Имперсонатор Диккенса, актер, умеющий изображать диккенсовских персонажей. Он просит зрителей называть имена этих персонажей, и из зала понесутся крики: «Мистер Пиквик! Сэм Уэллер! Крошка Нелл! Феджин! Миссис Гэмп! Пексниф!» Человек достает из корзины парики, одежду и, принимая поочередно облик каждого из этих бессмертных созданий, несколько минут изображает их жесты и речь. Возможно ли такое зрелище у нас? Вы можете представить себе, чтобы сидящие в зале рабочие кричали: «Вотрен! Барон Юло! Мадам Марнеф! Растиньяк!» Я – нет; конечно, вполне вероятно, что это просто свидетельствует о превосходстве Бальзака и о большей сложности его романов, но существует и еще один феномен, который следует объяснить.

Диккенс не просто остался наиболее популярным писателем одного народа, можно сказать, что он в значительной мере способствовал формированию этого народа. «Диккенсу, – как замечательно сказал г-н Казамян, – принадлежит особое место среди причин морального свойства, благодаря которым Англия избежала революции». Если в жизни английской семьи появился характерный оттенок некой нежности и сентиментальности, а жестокость некоторых зрелищ, например публичного повешения, и некоторых способов обращения с людьми, как, например, долговые тюрьмы, наоборот, исчезла из жизни британцев, если к детям бедняков в Англии стали относиться с чуть большим уважением и добротой, в этом, по меньшей мере частично, есть и заслуга Диккенса. Не многие писатели так повлияли на свои страны, потому что не многие писатели смогли так точно воплотить в себе все черты своего народа, как великие, так и низменные. Поэтому нам надлежит прежде всего попытаться понять, каким образом к двадцати годам молодой человек смог развить в себе возвышенную и одновременно приземленную чувствительность, редчайшее сочетание, без которого не может сложиться писатель, создающий великие и при этом общедоступные произведения.

Диккенс родился в 1812 году; следовательно, его первые воспоминания относятся к 1816–1817 годам, а это время было весьма знаменательным для Англии. Наступила промежуточная эпоха между сельской Англией XVIII века и индустриальной Англией XIX века. Диккенс еще успел увидеть дилижансы, останавливающиеся перед постоялыми дворами в маленьких городках, и неспешная провинциальная жизнь всегда будет для него олицетворением счастья. На протяжении всей своей юности он будет наблюдать за становлением новой Англии. В 1819 году на заводах появятся первые паровые машины; в 1830 году в путь отправится первый паровоз; с каждым годом будет увеличиваться число механических ткацких станков. Неожиданно города стали расти, и люди начали уходить из сельской местности. Работа становилась все тяжелее, и к ней принуждали даже детей. Нам трудно представить себе, на что была похожа их жизнь. Пяти-, шестилетние малыши по 12–13 часов в день вращали колеса на фабриках. Никто не протестовал, потому что в то время модной философией считалось «ничему не сопротивляться, ничему не препятствовать». Люди смертельно боялись чувств и превозносили факты. Позже Диккенс опишет человека того времени и назовет его мистером Грэдграйндом – в этом имени слышится скрежет шестеренок.

«Томас Грэдграйнд, сэр. Человек трезвого ума. Человек очевидных фактов и точных расчетов. Человек, который исходит из правила, что дважды два – четыре, и ни на йоту больше. И никогда не согласится, что может быть иначе, и не пытайтесь убеждать его. Томас Грэдграйнд, сэр, – именно Томас – Томас Грэдграйнд. Вооруженный линейкой и весами, с таблицей умножения в кармане, он всегда готов взвесить и измерить любой образчик человеческой природы и безошибочно определить, чему он равняется. Это всего-навсего подсчет цифр, сэр, чистая арифметика»[3].

Всю свою жизнь Диккенс будет восставать против этого духа наживы, но в то же время, и в этом заключается любопытная сложность его характера, он и сам будет ослеплен могуществом внезапно открытых сил. Восемнадцатый век был периодом стабильности цивилизованного мира; дворянин жил в своей усадьбе, земледелец – в своем домике, и оба они вряд ли могли себе представить, что этот порядок вещей когда-нибудь изменится. В XIX веке каждый мещанин стремится к росту, каждый экономист провозглашает: «Обогащайтесь!», и Диккенс, пусть и против своей воли, примет этот идеал обогащения. Он на всю жизнь останется мелким мещанином, точнее – мелким английским мещанином образца 1830 года, критикующим время, в котором он живет, и в то же время насквозь пропитанным духом этого времени. Его детство было особенно драматичным именно потому, что, будучи мещанином – мещанином до мозга костей – и гордясь этим, он, вследствие бедности своей семьи, с первых лет жизни будет вырван из своего класса и отброшен к простонародью.

Он был сыном мистера Джона Диккенса, мелкого клерка в казначействе морского флота. Его отец был одновременно милейшим и опасным человеком: милейшим – потому что он был веселым, прекрасным рассказчиком, гостеприимным хозяином; опасным – потому что постоянно тратил больше, чем зарабатывал, и, проявляя странную смесь безразличия, отчаяния и легкомыслия, все глубже погружался в море долгов. Мать Диккенса была, судя по всему, женщиной недалекой, из тех, чьи шумные и бестолковые мысли разлетаются во всех направлениях, словно спугнутые шмели. Сын с ранних лет сурово осуждал ее.

В семье было восемь детей, и жизнь складывалась нелегко. Впрочем, первые воспоминания маленького Чарльза нельзя назвать неприятными. В его памяти, податливой, словно восковой валик, накрепко запечатлевались рассказы весельчака-отца. А Джон Диккенс, со своей стороны, гордился сыном. Чарльз рос красивым ребенком, с кудрявыми волосами и голубыми глазами, и к тому же был прирожденным актером. Он обладал потрясающими талантами певца и декламатора. Отец частенько приводил его в трактир, ставил там на стол и устраивал настоящий спектакль для своих друзей. Джон Диккенс умел превращать малейшее семейное событие в праздник, и к этому празднику он, посвистывая, обязательно готовил восхитительный пунш на кожуре одного лимона. Нередко отец отправлялся с сыном на долгие загородные прогулки и по дороге рассказывал легенды, которые Чарльз просто обожал. Отец показал ему Гэдсхилл, тот самый холм, на котором сэр Джон Фальстаф грабил направлявшихся в Кентербери паломников или богатеньких купцов. На холме стоял великолепный дом.

– Ах, как бы я хотел жить в таком доме! – восклицал маленький Диккенс.

– Работай, – отвечал отец, – а там – кто знает?

В девять лет мальчика поручили заботам учителя, и тот вскоре начал восторгаться успехами юного Диккенса. Впрочем, по-настоящему он учился в другом месте. На чердаке в доме Джона Диккенса лежали стопки книг, которые давно никто не читал. Чарльз забирался под крышу и поглощал «Робинзона Крузо», «Жиля Блаза», книги Филдинга, сказки «Тысячи и одной ночи», подшивки журналов и, самое главное, «Дон Кихота» – эта книга стала его любимой.

К несчастью, долги отца росли, лимонный пунш готовили все реже, продавцы становились все безжалостнее. Семье пришлось переехать из Четэма в Лондон. Нет сомнений, что Джон Диккенс ожидал от Лондона того же, чего Ривароль[4] ожидал от Парижа, а именно что «Провидение там более великое, чем где-либо». Однако в Лондоне Диккенсам не повезло. В доме не хватало хлеба. Дети плакали. Миссис Диккенс, будучи достаточно образованной женщиной, решила было открыть школу. Дело дошло до того, что на двери повесили медную табличку с надписью: «Школа миссис Диккенс для девочек». Увы, ни одна девочка так и не появилась; впрочем, никаких приготовлений к приему учениц также сделано не было. Разве что маленькому Чарльзу поручили разносить объявления по домам. Единственными гостями семьи стали кредиторы, которые выносили оттуда последние предметы обстановки; в доме постоянно ссорились; в конце концов мистера Джона Диккенса арестовали и препроводили в долговую тюрьму Маршалси.

Можно представить себе, какой ужас должен был испытывать живой, умный, гордый десятилетний мальчуган, когда его отец оказался в тюрьме. Ребенка терзали испуг, тревога и стыд, невероятный стыд. Оставшись единственным мужчиной в доме, рядом с матерью, не способной ничем помочь ему, мальчик был вынужден делать все: он чистил ботинки всей семье, присматривал за братишками и сестренками, ходил за покупками, пытался продать то немногое, что еще оставалось в доме, а если выдавалась свободная минутка, отправлялся на свидание к отцу в тюрьму. Став главой семьи, он должен был попытаться заработать на жизнь, и вот в одиннадцать лет нанялся подмастерьем к дальним родственникам, неким Ламертам, занимавшимся производством гуталина. В его обязанности входило закрывать банки с гуталином промасленной бумагой, потом синими бумажными крышечками, обвязывать их бечевкой и наклеивать этикетки. Он работал в подвале, среди невежественных, вульгарных мальчишек, и получал шесть шиллингов в неделю. Спустя немного времени, когда Чарльз как следует наловчился, хозяева подумали, что он может принести пользу, устраивая представление перед прохожими. Его усадили в витрину, и маленькие мальчики и девочки со всего квартала прижимались носом к стеклу и, дожевывая свои бутерброды с вареньем, наблюдали за его работой.

Диккенс никогда не забудет унижения, испытанного им в те дни. Жизнь казалась ему более чем несправедливой. Именно в то время он начал жалеть детей, и именно тогда у него зародилась мысль, непоколебимая и при этом совершенно правильная, о том, что никто не может страдать так, как страдает ребенок. Гораздо позже, став знаменитостью, он никогда не переставал думать об этих ужасных годах, и думать о них с чувством стыда. Он никогда и ни с кем не говорил об этом; его жена так и не узнала, что происходило с ним в те годы, а мистер Форстер[5], его лучший друг и биограф, тоже оставался бы в полном неведении, если бы однажды случай не заставил Диккенса исповедаться. Лишь в одном романе писатель смог освободить свою душу от тяготившего ее груза, и этот роман, «Дэвид Копперфилд», стал его лучшим произведением.

Самым любимым днем мальчика была суббота, потому что именно в субботу в его кармане появлялись шесть шиллингов; он шел домой, рассматривая витрины магазинов, прежде всего книжных, и иногда покупал черствый пирожок из тех, что кондитеры продавали за полцены. Вскоре денег, чтобы платить домовладельцу, совсем не осталось, и все семейство – мать и дети – переселилось в долговую тюрьму, потому что в этих удивительных заведениях можно было снять квартиру для проживания всей семьи. Порой дети рождались в Маршалси и воспитывались там до двадцати лет. Чарльз не пошел жить в тюрьму, он по-прежнему пытался хоть чем-то помогать родне. Ему нашли крохотную комнатку. Всю неделю он работал на гуталиновой фабрике, а воскресенья проводил в тюрьме вместе с семьей.

Что касается мистера Джона Диккенса, он никогда не прилагал усилий, чтобы преодолеть свое невезение, постоянно надеясь на какой-то счастливый случай, и действительно дождался такого случая: неожиданно свалившееся маленькое наследство помогло ему выйти из тюрьмы. Юный Чарльз собрал в кулак все свое мужество и рассказал отцу, какие страдания испытывал, тратя свои детские годы на нелепую работу среди грубых и неотесанных людей, когда ему так хотелось учиться. Отец все понял и пообещал забрать сына с гуталиновой фабрики и отправить в школу. Однако миссис Диккенс, женщина практичная, может быть, скупая и, безусловно, глупая, живо восстала против этого решения. Чего ради идти в школу? Впрочем, мистер Диккенс выдержал ее натиск и отправил сына к мистеру Джонсу, директору академии Веллингтон-хаус.

Грубый и невежественный мистер Джонс не скупясь награждал учеников жестокими ударами своей длинной трости. В школе Диккенс познакомился еще с одной стороной несчастного английского детства, о которой мы узнаём из жутких описаний подобных заведений в «Дэвиде Копперфилде», «Николасе Никльби» и «Домби». Сам он недолго терпел хлыст мистера Джонса. Семье снова перестало хватать денег, и нужно было возвращаться к работе. Чем заняться? Чарльз хотел бы стать актером, но был еще слишком юн. К этому времени он выработал красивый почерк и хорошо выучил орфографию; его устроили писарем к стряпчему. Там жизнь предстала перед ним во всем многообразии, во-первых, потому, что перед глазами подростка проходила непрестанная череда сутяг и разворачивались все новые и новые судебные дела, а во-вторых, потому, что его использовали как мальчика на побегушках и он, разнося по адресам документы, побывал чуть ли не на всех улицах Лондона. За два года он хорошо узнал всю красоту, все загадки этих улиц[6].

Тем временем его отец, поняв, что от наследства вот-вот ничего не останется, решился и сам начать работать, выучил стенографию и стал репортером при палате общин. Юный Чарльз завидовал отцу; он считал, что слушать выступления великих людей куда интереснее, чем переписывать всякую ерунду. Потратив все свои сбережения – десять шиллингов и шесть пенсов, он купил старый учебник стенографии. Этот маленький мальчик обладал огромной силой воли и полагал, что все заслуживающее называться делом должно быть сделано хорошо, и в результате очень скоро он стал великолепным стенографистом. Вначале его взяли на работу в Канцлерский суд, а потом в газету «Тру сан» в качестве парламентского редактора. Вскоре за ним закрепилась слава самого ответственного репортера в Лондоне. Каждый раз, когда какому-то министру или выдающемуся политическому деятелю предстояло произнести важную речь в провинции, освещать ее поручали юному Диккенсу. Перед ним открывались новые возможности для наблюдения за людьми и вещами, за избирательными кампаниями, за сельскими праздниками, за восстаниями. Ему платили пять гиней в неделю, и этого вполне хватало на жизнь молодому человеку. Теперь им овладело новое могучее стремление – стать писателем.

* * *

Прервемся на минутку и посмотрим, с каким багажом этот молодой человек вознамерился войти в литературную жизнь. Он подошел к ней прекрасно оснащенным. Чтобы стать великим романистом, надо прежде всего обладать обширным и богатым знанием человеческой природы. Конечно, любой умный и чувствительный юноша может написать хороший роман – свою сентиментальную автобиографию; но зачастую, сделав это, он понимает, что его силы истощились. Некоторые спасаются тем, что придумывают новую тональность, новую форму для своих произведений и пишут прелестные стихотворения в прозе, называя их романами; однако настоящему роману необходимо питаться опытом; вот почему молодые романисты – это явление столь же редкое, как и престарелые лирические поэты; вот почему почти все великие романы мировой литературы написаны авторами старше сорока лет.

Впрочем, кому-то, и это исключительные случаи, удавалось уже с отроческих лет познать жизнь с самых разных сторон. В частности, работа в конторе стряпчего представляется отличным местом для формирования писательского таланта в раннем возрасте. Через это прошли юный Бальзак и юный Диккенс.

Что касается Диккенса, задумайтесь об удивительном многообразии образов, запечатленных его памятью в юные годы. Детство в маленьком городке, постоялый двор, солдаты, моряки, рассказы отца, друзья, путешественники, выходящие из дилижанса; Лондон, мир торговцев и кредиторов; невежественные мальчишки на гуталиновой фабрике, рабочие помещения, тюрьма, где по воскресеньям маленький мальчик, восприимчивый к каждому слову, видит своего отца среди неисправимых должников; ужасная школа, работа у стряпчего; лондонские улицы, где разворачиваются удивительные сцены; палата общин, суд и, наконец, восхитительное ремесло выездного репортера, который, можно сказать, охотится за интересными новостями. По правде говоря, если бы родители захотели сделать из Чарльза великого писателя и стали бы искать для него занятие, чтобы он сумел преуспеть в этой профессии, им вряд ли удалось бы найти что-то более подходящее, более интересное. И задумайтесь также над тем, что все эти бесчисленные события он увидел глазами ребенка, – это был взгляд совершенно свежий и одновременно искажающий действительность. Диккенсовский Лондон будет населен бандитами, ворами, которых может вообразить одинокий и испуганный маленький мальчик, расхаживающий по городу туманными ночами. Его мелодрамам до самого конца будет присущ несколько наивный тон трагического гиньоля, ибо Диккенс навсегда сохранит двойственный характер – став мужчиной, он будет смотреть на мир глазами ребенка.

В конечном счете все складывается вполне благоприятно. Счастлив тот писатель, у которого было яркое детство. С того момента, как он становится профессионалом, так или иначе он оказывается втянутым в среду специалистов, в мир литераторов, просто в общество; но даже если не брать это в расчет, его затягивает профессиональный долг. Новая жизнь не сильно обогащает его, – во всяком случае, эти знания никоим образом невозможно передать широкой аудитории. Поэтому человек, уже к двадцати годам располагающий материалом, с помощью которого он выстроит свое творчество, оказывается в привилегированном положении, и даже вдвойне привилегированном: если допустить, что позже, лет в сорок или пятьдесят, писатель переживет приключения, которые дадут ему материал для творчества, он не может быть уверен, что успеет претворить свои наблюдения в материал литературный. Для того чтобы мозг художника постепенно переработал реальное событие в событие литературное, требуется долгое время: страсти должны улечься, лишь тогда их можно будет описать без недомолвок. В зрелом возрасте Стендаль создал «Красное и черное» и «Обитель», выведя в них того молодого человека, которым он когда-то был, а Диккенс в тридцать восемь лет создал на основе своих детских воспоминаний «Дэвида Копперфилда». Они смогли это сделать, потому что и у того, и у другого детство было насыщенным и полным переживаний. Обретая заново силу своей юношеской любви и своей ярости, они словно находили давно спрятанные сокровища.

Подведем краткий итог и перечислим черты, сформировавшиеся в характере этого юноши. Ребенок, который страдал, который знает, что такое страдание, и который на всю жизнь сохранит по отношению к беднякам симпатию, немыслимую для тех, кто сам не испытал бедности. Итак, первая черта – жалость. Вторая черта – стремление покарать. Жестоких людей, эксплуатирующих детей, лицемеров, притворяющихся набожными, но недостаточно набожных, чтобы быть милосердными; учителей, третирующих своих учеников, тюрьмы, нищету, наглость – теперь ему предстоит одержать над ними победу, и он одержит ее. Впрочем, характер Диккенса таков, что его стремление к возмездию не может принять революционную форму. Он не хочет менять порядок вещей, он хочет лишь улучшить его, причем через доброту. Будучи прежде всего представителем среднего класса, мещанином, он по-прежнему более всего желает обладать великолепным домом в Гэдсхилле; он хочет добиться успеха, причем в мирском смысле слова. Хотя писательство приносит ему радость, и большую, мысль о том, чтобы сделаться приверженцем чистого искусства вроде Флобера, для него просто неприемлема. Он художник, потому что испытывает потребность самовыражения и при этом может выражать живые чувства, но он хочет иметь читателей, много читателей. И у него есть все, чтобы завоевать читателей, потому что он похож на них и в то же время обладает опытом, которого у них нет. Таким был молодой Чарльз Диккенс, юноша со стальным взглядом; судьбой ему было предначертано в двадцать лет стать писателем.

* * *

В двадцать два года он попробовал написать короткий рассказ и опустил его в почтовый ящик некоего журнала. Через неделю он купил новый выпуск этого журнала и с восторгом обнаружил в нем свое творение. Тогда он написал второй рассказ – судьба этого произведения оказалась не менее удачной, – а затем последовала целая серия публикаций в газете «Ивнинг кроникл» – за них платили семь гиней в неделю. Диккенс называл свои статьи «скетчами», то есть очерками, и подписывал их псевдонимом «Боз». Они были посвящены провинциальной жизни и жизни Лондона. За «Нашим приходом», «Церковным сторожем», «Школьным учителем», «Священником», «Капитаном в отставке» последовали сцены лондонской жизни, и заголовки этих историй в чем-то походили на названия картин Тёрнера[7]: «Улицы. Утро», «Улицы. Ночные впечатления», «Лавки», «Омнибусы», «Парламент», «Ньюгейтская тюрьма». Признание пришло к Диккенсу сразу. В этих очерках, пусть и в миниатюре, отразилось все, что вызывало его отклик, все, что радовало, и все, что он ненавидел. Лондонцев восхищало, что кто-то наконец описал странную поэтичность их города – поэтичность, отчасти созданную его туманами, его сыростью, его призрачной атмосферой, оставляющей на самых простых предметах налет тайны и безумия. Как же сильно юный Диккенс ощущал это тревожное очарование в то время, когда шел один по незнакомым улицам, возвращаясь поздно вечером с гуталиновой фабрики! И он по-прежнему лучше, чем кто бы то ни было, чувствовал причудливую домашнюю поэтичность этой страны, где мир вне дома так печален; и как раз именно потому, что на улице царят холод, дождь и туман, ощущение дома – the home, с его жарким огнем в камине и непременным чайником, приобретает особую ценность и затрагивает самые глубокие струны души.

«Но во всей красе улицы Лондона, – пишет Боз, – предстают перед вами в темный, промозглый зимний вечер, когда влаги оседает достаточно, чтобы тротуары стали скользкими, но слишком мало для того, чтобы смыть с них грязь и мусор, когда тяжелый, ленивый туман обволакивает все предметы и в окружающем мраке особенно яркими кажутся газовые фонари, особенно великолепными освещенные витрины. Всем, кто в такой вечер сидит дома, хочется устроиться как можно уютнее…»[8] Отметим, кстати, это слово – «уютнее», потому что, в самом деле, существует своего рода поэзия уюта, почти недоступная для южных народов, которые находят элементы поэтического скорее в красотах окружающей природы, но становящаяся все более понятной по мере приближения к северным широтам. Может быть, в Швеции, еще более холодной и унылой стране, такие поэты, как Бельман[9], воспевают ощущение дома с еще большей страстью, чем англичане. Но Англия уже достаточно обделена, чтобы понять романтику уюта, и она с готовностью прислушалась к сочной и грустной музыке Боза.

Успех очерков подтолкнул Диккенса к тому, чтобы отказаться от стенографии и начать карьеру писателя. Ему было всего двадцать четыре года, но он только что обручился с Кэтрин Хогарт, дочерью одного из его коллег по «Кроникл». С ним захотел познакомиться Карлейль[10]. Диккенса представили ему на каком-то обеде, и Карлейль записал в дневнике: «Красивый паренек этот Боз, со светло-голубыми умными глазами, странным образом изогнутыми бровями, крупным ртом, с живым и выразительным лицом, все черты которого (брови, глаза, рот) совершенно по-особому играют, когда он говорит». Красивый паренек, живое, почти чересчур подвижное лицо – именно так описывают Диккенса все, кто знал его двадцатилетним.

Очень модный иллюстратор-карикатурист того времени, мистер Сеймур[11], встретился с издателями, господами Чепменом и Холлом, с восхищением рассказал им о Бозе и заявил, что с радостью сделал бы несколько рисунков, текст к которым мог бы написать Диккенс. В качестве отправной точки можно было бы взять, например, некий клуб «Нимрод», объединяющий любителей спорта, неловких, не способных заниматься любимыми упражнениями, что могло бы дать Сеймуру повод нарисовать смешные картинки, изображающие падения с лошади, неловких охотников, провалившихся под лед конькобежцев. Диккенсу идея понравилась; впрочем, он сказал, что не хотел бы писать текст к готовым иллюстрациям; по его мнению, было бы естественнее, если бы сначала был написан текст, а Сеймур создал иллюстрации.

Так на свет появился мистер Пиквик. Кстати, интересно отметить, насколько странно появление и этого персонажа, и всего замысла сочинения, которым гений обязан случаю. Так и некоторые великолепные герои Шекспира и Мольера были созданы лишь благодаря тому, что авторов вдохновили внешность и талант каких-то знаменитых актеров; так и Микеланджело нашел самые прекрасные позы своих скульптур в причудливых формах глыбы мрамора. Создается впечатление, будто самым выдающимся художникам необходимо столкнуться с непреодолимым сопротивлением некой внешней формы. В первом рассказе, как предложил Сеймур, речь шла о создании клуба. Читатели присутствовали на заседании, где было решено, что мистер Пиквик и его друзья – господа Тапмен, Уинкль и Снодграсс – отправятся в окрестности Лондона и расскажут о своих впечатлениях в клубе. В иллюстрациях к первому же рассказу художник обессмертил лицо и фигуру мистера Пиквика, его очки, белый жилет, обтягивающие панталоны, круглый животик и руки, мило приподнимающие фалды фрака. В этом же рассказе описывались и особенности его характера, в котором сочетались черты г-на Прюдомма и Дон Кихота; от г-на Прюдомма он взял высокопарные позы и речи, от Дон Кихота – отвагу, с которой всегда бросался на борьбу со злом и на защиту гонимых.

Так началась удивительная литературная карьера Диккенса. Поскольку его романы публиковались в форме ежемесячных выпусков, Диккенса всю жизнь будет преследовать страх перед ожидающим его наборщиком. Наверное, никогда еще писателю не приходилось работать в таких условиях. Начиная своего «Пиквика», он понятия не имел, о чем пойдет речь дальше, и еще меньше представлял себе, что случится в конце. У него не было никакого плана; он ясно представлял себе своих героев, отправлял их в мир и следовал за ними.

Первый выпуск не имел большого успеха; после второго иллюстратор мистер Сеймур, который был немного не в себе, застрелился, и, поскольку история продавалась плохо, издатели в какой-то момент подумывали отказаться от публикации. Потом подыскали нового иллюстратора, Физа[12], и попробовали продолжить. Читатели стали осознавать, насколько забавны мистер Пиквик, его друзья и замечательный комик Джингл, который так ловко дурачил бедного мистера Пиквика. К шестому выпуску Диккенс внезапно сообразил, что его Дон Кихоту не хватает Санчо Пансы, и подарил мистеру Пиквику слугу Сэма Уэллера.

Успех Сэма Уэллера был немедленным и ошеломляющим. Это был самый забавный и самый правдоподобный персонаж английского романа со времен Филдинга. Еще несколько выпусков – и история стала пользоваться такой популярностью, что уже ни о чем другом люди и не говорили. Торговцы называли свои товары именем Пиквика. Если первый выпуск отпечатали в четырехстах экземплярах, то тираж пятнадцатого превысил сорок тысяч. Это был успех национального масштаба.

Книгу с удовольствием читали и серьезные образованные люди, и мелкие лавочники. Некий священнослужитель рассказал г-ну Карлейлю, что, выходя из комнаты смертельно больного, которого только что причастил, услышал, как тот произнес: «Слава богу, наконец-то, что бы там ни случилось, завтра выйдет следующий выпуск „Пиквика“». Впрочем, пользовавшаяся огромным успехом книга служила не только развлечением. Мало-помалу, почти вопреки воле Диккенса, в романе зазвучали и другие ноты, неотделимые от его образа мыслей. Вначале мистер Пиквик казался почти смешным, затем его доброта, его своеобразная сердечная чувствительность стали вызывать непреодолимую симпатию. В нем воплотилась вся нежность английской живописи, весь дух Англии XVIII века, Англии деревенской, наполненной тем детским счастьем, которое англичане находят в простых радостях, наслаждением от огней Стрэнда, от скольжения по зимнему снегу, от вкусных обедов и наивной, немного смешной любви. Можно было догадаться, что автор любит людей, и люди были благодарны ему за это. При этом в книге содержались и элементы сатиры, но эта сатира была направлена против таких отъявленных злодеев, что среднему читателю и в голову не могло прийти отождествлять себя с ними. Средний британский читатель чувствовал, как его душа смягчается, он находил в Пиквике все лучшее, что было в нем самом, и считал, что юмор, не допускающий чрезмерного сближения, дает ему право становиться сентиментальным. За несколько месяцев мистер Пиквик и Сэм Уэллер действительно превратились в английских Дон Кихота и Санчо Пансу. В юном возрасте, с первых шагов в литературе Диккенс приобрел огромную популярность, и поскольку ему довелось страдать, поскольку он был человеком нежным, любящим и одновременно раненным жизнью, он радовался ей, как никто другой.

* * *

Для самого писателя такой быстрый успех у широкой публики имеет как положительные, так и отрицательные стороны. К положительным можно отнести тот факт, что человек, сформировавшийся подобным образом, избегает опасности ожесточиться вследствие испытанного разочарования; обретая уверенность в своих силах, он пишет с очаровательной легкостью, в которой, может быть, кроется один из секретов красоты. Отрицательный же аспект заключается в том, что в дальнейшем бывает очень нелегко отказаться от изысканных удовольствий, приходящих вместе с популярностью. Чтобы нравиться читателям, требуется упрощение – тем большее, чем больше их становится. Именно с этим мы сталкиваемся в больших школьных классах, где легко скатиться к уровню самых посредственных учеников. Слишком читаемый автор может испытать искушение писать для самых посредственных читателей. Данное обстоятельство могло представлять особую опасность для любившего славу и нуждавшегося в финансовом успехе Диккенса. Однако в двадцать четыре года слава воспринимается как прелестное приключение, и никогда еще она не доставалась человеку, который в такой мере заслуживал ее.

В период, когда печатался «Пиквик», Диккенс женился. У его жены было несколько сестер, и одна из них, Мэри Хогарт, поселилась с молодоженами. Очень скоро Диккенс осознал, что любит по-настоящему не свою супругу, а эту серьезную и милую семнадцатилетнюю девушку. После свадьбы прошло совсем немного времени, и однажды вечером, когда все трое вернулись из театра, у Мэри внезапно начался непонятный и странный приступ, а спустя несколько часов она умерла. Диккенс страшно горевал; в течение нескольких недель он не находил в себе мужества приняться за работу; публикацию «Пиквика» пришлось прервать. «Могу сказать, – писал он через много лет, – что даже во время прогулки, даже во сне я не в силах избавиться от воспоминаний об этом жестоком испытании, об этом великом горе… Ах, если бы она была сегодня с нами, неизменно веселая, идеальная подруга, понимавшая все мои мысли и сопереживавшая всем моим чувствам, как никто другой в целом мире, думаю, что я не мог бы желать ничего, кроме продолжения такого безупречного счастья». Он решил, что его должны будут похоронить рядом с ней; с памятью о ней Диккенс не расставался до конца жизни. Еще позже он написал: «Я грезил о ней каждую ночь на протяжении многих недель, и эти грезы были всегда полны таким спокойным, таким утешительным счастьем, что вечером, ложась спать, я неизменно надеюсь, что увижу, как ее тень придет повидаться со мной». А в год собственной смерти он отмечал: «Она по-прежнему присутствует в моих мыслях, и память о ней стала для меня чем-то необходимым, такой же неотъемлемой частью моей жизни, как биение моего сердца». Мэри Хогарт оказала огромное влияние на творчество Диккенса. Благодаря ей в воображении писателя возник особый образ – в его книгах будет неизменно возникать очень юная, очень нежная, идеальная женщина.

В творчестве каждого писателя обязательно присутствуют некие постоянные персонажи, с которыми у него возникает сильная эмоциональная связь. В случае Диккенса мы прежде всего имеем в виду образ маленького несчастного мальчика, обреченного на тяжелую жизнь среди враждебно настроенных людей, но ухитряющегося при этом оставаться добрым, и этот маленький мальчик (то есть сам Диккенс) станет вначале Оливером Твистом, а потом Дэвидом Копперфилдом. Затем рядом с ним появляется юная, хрупкая и идеальная девушка, и Мэри Хогарт превратится в крошку Нелл из «Лавки древностей», Агнес из «Дэвида Копперфилда», крошку Доррит из одноименного романа. Так в творчестве Стендаля разными ипостасями одного и того же образа станут Фабрицио, Жюльен, Люсьен Левен, а в творчестве Толстого – Пьер Безухов и Левин. В творчестве каждого автора обязательно присутствует либо некое бесконечно ускользающее «я», либо очаровательный и непостоянный образ нежно любимого существа, а с течением лет переменчивые события жизни наделяют их особыми чертами, позволяющими отличить друг от друга эти последовательные авторские варианты одного и того же портрета.

* * *

Диккенсу и его жене пришлось заново устраивать свою жизнь. К ним переехала другая сестра миссис Диккенс, Джорджина Хогарт, и Чарльз снова принялся за работу. Успех у читателей обеспечивал ему бесчисленные «заказы». Все издатели жаждали получить от него истории, подходящие для публикаций с продолжением, и он начал писать «Оливера Твиста». Эта книга совершенно не похожа на «Пиквика». На сей раз Диккенс не рассказывает о разнообразных и довольно небрежно связанных друг с другом приключениях, он пишет последовательную историю, настоящий роман. Это история маленького мальчика, сироты, который вначале воспитывался в кошмарном работном доме, своего рода Бастилии для бедняков, учрежденной согласно новому Закону о бедных; потом сделался подмастерьем, убежал, связался с ужасными лондонскими разбойниками, но умудрился сохранить чистоту даже в этом окружении. Первые эпизоды книги представляют собой жесткую сатиру на бесчеловечные черты официальной благотворительности, присущие работному дому. Хочу прочесть вам несколько строк, ибо Оливер Твист, просящий «еще немного каши», – это один из образов, составляющих наследие Диккенса, завещанное им каждому англичанину, наделенному воображением. Диккенс объяснил, как уважаемые джентльмены, входящие в совет работного дома, придя к заключению, что несчастным слишком хорошо живется в этом доме, потому что там слишком хорошо кормят, решили сократить рацион до ничтожных порций овсяной каши.

«В течение первого полугодия после появления Оливера Твиста систему применяли вовсю. Сначала она потребовала немалых расходов, ибо счет гробовщика увеличился и приходилось непрерывно ушивать одежду бедняков, которая после одной-двух недель каши висела мешком на их исхудавших телах. Но число обитателей работного дома стало таким же тощим, как и сами бедняки, и совет был в восторге»[13].

Именно в этот момент дети, чей аппетит еще труднее укротить, чем аппетит взрослых, посовещались и бросили жребий – кому из них попросить добавку после ужина. Жребий выпал Оливеру Твисту.

«Каша исчезла; мальчики перешептывались друг с другом и подмигивали Оливеру. Он был совсем ребенок, впал в отчаяние от голода и стал безрассудным от горя. Он встал из-за стола и, подойдя с миской и ложкой в руке к надзирателю, сказал, немножко испуганный своей дерзостью:

– Простите, сэр, я хочу еще.

Надзиратель был дюжий, здоровый человек, однако он сильно побледнел. Остолбенев от изумления, он смотрел несколько секунд на маленького мятежника, а затем, ища поддержки, прислонился к котлу. Помощницы онемели от изумления, мальчики – от страха.

– Что такое?.. – слабым голосом произнес наконец надзиратель.

– Простите, сэр, – повторил Оливер, – я хочу еще.

Надзиратель ударил Оливера черпаком по голове, крепко схватил его за руку и завопил, призывая бидла.

Совет собрался на торжественное заседание, когда мистер Бамбл в великом волнении ворвался в комнату и, обращаясь к джентльмену, восседавшему в высоком кресле, сказал:

– Прошу прощения, господа, Оливер Твист попросил еще каши!

Произошло всеобщее смятение. Лица у всех исказились от ужаса.

– Еще каши? – переспросил мистер Лимкинс. – Успокойтесь, Бамбл, и отвечайте мне вразумительно. Так ли я вас понял: он попросил еще, после того как съел полагающийся ему ужин?

– Так оно и было, сэр, – ответил Бамбл.

– Этот мальчик кончит жизнь на виселице, – сказал джентльмен в белом жилете. – Я знаю: этот мальчик кончит жизнь на виселице»[14].

В то время простые люди в Англии искренне ненавидели работные дома, и «Оливер Твист» сделал очень много, чтобы привлечь внимание к недостаткам этих учреждений. Роман в целом, несмотря на несколько шаржированные, немного мелодраматичные эпизоды, получился блестящим, волнующим, и благодаря второй книге слава двадцатишестилетнего Диккенса утвердилась окончательно.

Одновременно с тем, как подходила к концу публикация «Оливера Твиста», причем ни один из ежемесячно появлявшихся эпизодов не был написан заранее, Диккенс начал публиковать следующую книгу – «Николаса Никльби». Такой подход к делу свидетельствовал о немалой уверенности автора в своих силах и изобретательности; впрочем, в то время все, кто общался с Диккенсом, отмечали, что, несмотря на невысокий рост, он производил незабываемое впечатление сильного человека. По словам миссис Карлейль, «можно было подумать, что он сделан из стали», а критик Ли Хант[15] отмечал: «Такую потрясающую голову редко можно встретить в светских гостиных! Его жизни и души хватило бы на пятьдесят человек». На первый взгляд Диккенса можно было принять скорее за выдающегося делового человека, за бизнесмена, а не за писателя. Его гениальность сочеталась с великодушием и потребностью творчества, но в нем по-прежнему жил английский мещанин 1838 года, убежденный в том, что успех – это добродетель, и мечтающий о блестящей и беззаботной жизни для себя и своих близких. Впрочем, такая смесь не отвращала благодаря веселому, безудержному задору, который сопутствовал всем этим чертам характера и сглаживал их.

Диккенсу в то время постоянно требовалось быть в движении. Поскольку у него над душой стоял печатник, ожидавший экземпляр новой рукописи, писатель работал по утрам, между завтраком и ланчем. После полудня он обязательно совершал длинные прогулки, пешком или верхом, чтобы встряхнуться после умственной нагрузки и заново приобщиться к реалиям английской жизни, составлявшим смысл его существования. Как только удавалось выиграть немного времени у печатников, он позволял себе день отдыха, то есть день выматывающих физических нагрузок; в таких случаях он отправлял своему другу Форстеру срочное послание: «Отличное утро для прогулки в деревне. Неужели Вы не можете, не в состоянии, не должны, не хотите испытать искушение таким чудесным днем?» Или: «Я ухожу ровно, заметьте, ровно в половине второго. Пойдемте, пойдемте, пойдемте гулять по зеленым тропинкам. Благодаря этому Вы сможете лучше работать целую неделю. Приходите, я буду ждать Вас». Или же: «Вам известно, что у меня не будет никаких возражений против утренней котлетки в сельском трактире? Где именно? Где? В Хэмпстеде? В Гринвиче? В Виндзоре? Где? Ибо что еще можно делать в такой день, как не наслаждаться сельской жизнью?»

Но больше всего он нуждался в ночных прогулках по Лондону; он сохранил такую привычку с детства, и, судя по всему, это было ему необходимо, чтобы питать вдохновение. Диккенса не волновала погода; в туман, в дождь, в снег он бродил по самым странным кварталам, улавливая по пути какие-то фразы, записывая их, подслушивая под дверью одной лавки, присматриваясь к странному убранству другой, идя по пятам за парочкой юных хулиганов. После долгой ночной прогулки, позволявшей возобновить знакомство с «его» Лондоном, утренняя работа казалась совсем не трудной.

Он нуждался только в этом – в насыщенной и простой жизни большого города. Светская жизнь была для Диккенса совершенно бесполезной. Конечно, благодаря успеху он получал тысячи приглашений; его жаждали принимать во всех гостиных; какое-то время он с удовольствием посещал салон леди Блессингтон[16], но никогда не чувствовал себя там вполне уютно. Диккенс слишком хорошо помнил свое несчастное детство. Стоило ему войти в какую-то гостиную, как его невероятно зоркие глаза утрачивали способность четко фиксировать все окружающее; его зрение искажалось, и он видел в других людях лишь их неприятные черты. Он чувствовал, что должен черпать силы от своих многочисленных читателей, испытывавших те же простые чувства, что и он сам. Их поддержка делала его непобедимым.

* * *

Как правило, в жизни талантливого писателя наступает момент, когда он чувствует в себе способность создавать миры, удерживать на своих плечах вселенную. В этот момент у него рождаются замыслы, сравнимые по своим масштабам со строительством Вавилонской башни; именно в такой момент какой-нибудь Бальзак набрасывает план «Человеческой комедии» и на этом фундаменте собирается вырезать орнамент из ста «Озорных рассказов». Именно в такой момент какой-нибудь Флобер задумывает произведения вроде «Саламбо» или «Искушения святого Антония». После выхода в свет «Николаса Никльби» Диккенс ощущал себя полубогом.

Ему пришла в голову идея издания, устроенного наподобие старого «Спектейтора» Аддисона, то есть издания, где какие-то вымышленные персонажи почти постоянно сталкивались бы с реальной повседневной жизнью страны. Он выбирал бы героев, которые каждую неделю встречались бы между собой с той или иной целью и рассказывали бы друг другу истории, обсуждали увиденное, говорили о прочитанных книгах.

Каждую неделю два великана, Гог и Магог, встречались бы в Гилдхолле[17] и вели бы беседы в духе «Тысячи и одной ночи», сдабривая их неиссякаемым потоком юмора. «Таким образом, я начал бы, – говорил он, – публикацию серии сатирических статей, которые были бы представлены как переводы некой дикарской хроники и в них описывалось бы устройство правосудия в стране, которая никогда не существовала. Цель этой серии статей, которую я не могу сравнить ни с чем, кроме описания путешествий Гулливера, состояла бы в том, чтобы наблюдать за представителями лондонских и провинциальных судебных властей и никогда не допускать, чтобы эти достойные персонажи оказывались предоставлены самим себе». На первый взгляд, странная миссия для писателя, но нельзя забывать, что Диккенс придавал очень большое значение социальному характеру своего творчества, что в «Оливере Твисте» он критиковал работные дома, в «Николасе Никльби» – учителей-тиранов, а самого себя он считал реформатором в той же мере, что и писателем.

Постепенно у него в голове сложился довольно точный план публикации. Центральным персонажем должен был стать старик, мистер Хамфри, живущий в странном доме и относящийся к диковинным часам как к товарищу, с которым приятно проводить долгие вечера. История должна была называться «Часы мистера Хамфри». Внутри напольных часов старик хранил старые рукописи и каждую неделю читал одну из них вслух своим друзьям и соседям.

Именно в такой форме и был выпущен первый номер издания, разошедшийся тиражом 70 000 экземпляров. Но стоило читателям обнаружить, что новая затея их любимого автора не предусматривала публикацию историй с продолжением, как они с разочарованием отвернулись от Диккенса. Продажи второго номера провалились. Диккенс очень расстроился. Внешне он производил впечатление человека из металла, но на самом деле был настоящим неврастеником и мог работать только в атмосфере благожелательности и всеобщей любви. Враждебность критиков настолько ранила его, что он отказался читать их статьи. Пришлось заново завоевывать популярность. В третьем номере он попытался ввести в рассказ старых друзей своей публики – мистера Пиквика и Сэма Уэллера. Но даже это не помогло. Зато одна из историй, под названием «Лавка древностей», которую начал рассказывать мистер Хамфри, сразу восстановила расположение читателей. Диккенс мгновенно понял, что в рассказе, задуманном как простая новелла, можно найти материал для длинного романа и, исполненный чудесной и наивной уверенности, решил окончательно отказаться от истории мистера Хамфри, изменить форму публикаций и превратить их в простой роман с продолжением, по образу и подобию своих первых книг. Вот почему первые главы романа «Лавка древностей», если он напечатан без сокращений, не имеют никакой связи с остальной книгой.

«Лавка древностей» представляла собой трогательное и трагическое повествование, главную героиню которого, маленькую девочку по имени Нелл, окружали жестокие или пугающие персонажи. Чем дольше Диккенс работал над этим романом, тем в большей степени он воплощал в образе Нелл памятные черты своей покойной свояченицы. Истинные чувства всегда заразны; никогда еще читательские симпатии не были столь сильны.

Дойдя до середины книги, Диккенс еще намеревался дать ей, как почти всем своим произведениям, счастливый конец. Однако его друг Форстер заметил, что смерть героини в юном возрасте будет гораздо менее банальным поворотом сюжета; таким образом, возраст никогда не испортит это прелестное и чистое создание. Диккенс, хотя и не без сильных опасений, последовал совету друга; согласившись с ним, он сделал все возможное, чтобы оттянуть момент, когда придется взяться за последнюю главу. «Эта смерть, – писал он Форстеру, – отбрасывает на меня ужасную тень, и я с трудом могу продолжать работу. Я еще долго не оправлюсь от нее. Никто не будет оплакивать Нелл так, как я. Это настолько ужасно для меня, что я не могу до конца выразить свое горе. Стоит мне лишь подумать о том, как именно я буду должен написать обо всем этом, и все мои старые раны начинают кровоточить. И Бог знает, что мне предстоит сделать! Когда я думаю об этой грустной истории, мне кажется, что бедная Мэри умерла только вчера».

Эти слова произвели большое впечатление на Форстера, и он ответил Диккенсу письмом, за которое тот впоследствии его поблагодарил: «Когда я, по Вашему мудрому совету, начал размышлять над подобным финалом, я решил попытаться написать текст, который могли бы читать те, кого посетила смерть, и чувствовать при этом умиротворение и утешение. Вчера вечером, после Вашего ухода, я писал до четырех часов утра и закончил эту историю. Мне очень печально думать, что я навсегда расстался со всеми этими персонажами; мне кажется, что я уже никогда больше не смогу привязаться ни к какой группе персонажей».

Книга имела огромный успех, и благодаря ей репутация Диккенса упрочилась. Ему удалось достичь самой искренней задушевности, не растеряв при этом своего природного юмора; редкое и драгоценное сочетание! Я больше не могу перечитывать относящиеся к этому периоду книги Диккенса, не думая о том, что однажды сказал мне великий английский романист Джордж Мур[18]. Мы говорили об Анатоле Франсе. «Да, – сказал мне Мур, – если вам угодно, это большой писатель, но только, понимаете ли, он считает, что жизнь комична… А на самом деле жизнь вовсе не комична, она восхитительна». Не думаю, что Мур был прав в отношении Франса, который прекрасно знал, что жизнь трагична, и назвал свой самый грустный рассказ «Комической историей»[19]. Но полагаю, по самой сути своей мысли Мур был прав. Жизнь одновременно и комична, и трагична, и именно в силу своей двойственности она восхитительна. Между тем Диккенс прекрасно понял грустное изящество человеческой жизни, ее скрытую вуалью, словно затуманенную веселость. Конечно, еще до него эти черты показали другие – например, Стерн или Голдсмит, но он, может быть в силу своего трудного детства, столкнувшего его с жизнью простого народа, оказался в большей степени способным поделиться своими чувствами с целой страной читателей.

II. Жизнь и творчество

(Продолжение)

В 1842 году Диккенсу тридцать лет и он – один из самых известных людей своего времени. В Америке его читают не меньше, чем в Англии. Многие американские читатели мечтают, чтобы он посетил их страну; Диккенса привлекает идея такого путешествия, так как он считает, что в Соединенных Штатах ему предстоит выполнить некую миссию.

В то время между Англией и Америкой не существовало никакого договора об охране авторских прав. Английских писателей буквально грабили, и жаловаться было некуда. Можно предположить, что успех вселил в Диккенса чрезмерную уверенность в своих силах и он полагал, что стоит ему пересечь океан и разъяснить американцам сложившуюся ситуацию, как все проблемы будут решены.

На первых порах его ждал восторженный прием; Диккенса приветствовали на пристани; на него обрушилась такая лавина писем, что пришлось нанять секретаря, а приглашений присылали столько, что ему пришлось объявить, что он не сможет принять ни одного из них. Поклонники прорывались к нему в гостиничный номер и преследовали буквально до кровати. Вскоре все это стало его раздражать. Единственное, что радовало, – это мысль о том, что хватило нескольких книг, написанных с легкостью, удовольствием, почти играючи, чтобы вызвать такую волну восторга в огромной и чужой стране. Диккенса переполняло изумление, но не тщеславие. Отнюдь, поскольку истинный художник настолько отходит от завершенного произведения, что не принимает на свой счет поднявшуюся вокруг него шумиху. Если он когда-то и испытывал какую-то гордость, то лишь в пылу творчества. «Видя, какой эффект производят эти книги, всю эту суматоху, – писал Диккенс, – я становлюсь скромнее, проще, спокойнее, чем был бы, сидя с пером в руке и только сочиняя их. И если я хорошо знаю свое сердце, будь этих похвал в двадцать раз больше, и то они не подвигли бы меня на какое-то безумие».

Помимо всего прочего, Диккенса шокировали американские нравы. В Америке этому реформатору бросились в глаза те же злоупотребления, что и в Англии: его возмутило рабство; он счел своим долгом выразить протест; при этом он проявил больше благородства, чем компетентности, и ему строго указали на это. В то время как в консервативной Англии можно было свободно говорить о реформах, в демократической Америке свободы слова не существовало. «Я разочарован. Здесь нет той республики, которую я хотел увидеть, здесь нет республики, которую я себе представлял. Какими бы ни были недостатки нашей старой нации, она гораздо выше всего этого».

Что же касается переговоров об охране авторских прав, они не продвигались. Диккенсу отвечали, что американские издатели ни в коем случае не могут заключать договор с английским автором, потому что тогда они лишатся права перекраивать и подгонять романы под вкусы американских читателей… Через два месяца после того, как Диккенс сошел на берег в Бостоне, он писал одному из своих друзей: «Хотя мне очень нравятся некоторые ингредиенты этого огромного блюда, должен признаться, что само блюдо мне не по вкусу». По возвращении он опубликовал весьма жесткие «Американские заметки», плохо принятые американцами.

Каким облегчением после всего этого было оказаться в старой Англии и снова погрузиться в семейные хлопоты! Он начал писать новый большой роман – «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита». На сей раз он несколько расширил круг своих привычных тем. Книга открывалась едкой сатирой на скверную черту характера, которую самые прозорливые англичане называли национальным пороком, – лицемерие. Действие первых глав разворачивается в доме семейства Пексниф, и с тех самых пор мистер Пексниф считается в Англии символом лицемерия. Он не похож на Тартюфа, в данном случае речь идет о лицемерии, при котором за словами симпатии и великодушия скрываются самый жестокий эгоизм и самая ужасная скупость.

«Как мы уже имели случай заметить, мистер Пексниф был человек добродетельный. Вот именно. Быть может, никогда еще не было на свете человека более добродетельного, чем мистер Пексниф; это был человек самого примерного поведения, набитый правилами добродетели не хуже любой прописи. Некоторые знакомые сравнивали его с придорожным столбом, который только показывает всем дорогу, а сам никуда не идет, – но это были враги, так сказать, тень, бегущая от света, вот и все»[20].

Я хотел бы привести вам несколько реплик из беседы этого добродетельного джентльмена с его двумя дочерями, Черити и Мерси, чтобы вы могли лучше понять, что такое «тон Пекснифа»:

«– Даже и в земных благах, которыми мы сейчас насладились, – произнес мистер Пексниф, покончив с едой и обводя взглядом стол, – даже в сливках, сахаре, чае, хлебе, яичнице…

– С ветчиной, – подсказала негромко Черити.

– Да, с ветчиной, – подхватил мистер Пексниф, – даже и в них заключается своя мораль. Смотрите, как быстро они исчезают! Всякое удовольствие преходяще. Даже еде мы не можем предаваться слишком долго. Если мы пьем много чая – нам грозит водянка, если пьем виски – мы пьяны! Какая это утешительная мысль!

– Не говорите, что мы пьяны, папа, – остановила его старшая мисс Пексниф.

– Когда я говорю „мы“, душа моя, – возразил ей отец, – я подразумеваю человечество вообще, род человеческий, взятый в целом, а не кого-либо в отдельности. Мораль не знает намеков на личности, душа моя. Даже вот такая штука, – продолжал мистер Пексниф, приставляя палец левой руки к макушке, – хотя это только небольшая плешь случайного происхождения – напоминает нам, что мы всего-навсего, – он хотел было сказать „черви“, но, вспомнив, что черви не отличаются густотой волос, закончил: – …бренная плоть.

И это, – воскликнул мистер Пексниф после паузы, во время которой он, по-видимому, без особого успеха искал новой темы для поучения, – и это также весьма утешительно!»

Изначально Диккенс намеревался написать на первой станице: «Место действия: ваш собственный дом. Действующие лица: вы сами». Он воздержался от этого, и правильно сделал. Все это было слишком правдиво, чтобы быть хорошо принято.

Возможно, подобная атака на столь распространенное поведение шокировала многих читателей или же слишком сложный сюжет романа их утомил. С самого начала продажи романа шли плохо; рассчитывали, что он, как и предыдущие книги, будет продаваться месячными выпусками; но если «Лавка древностей» вышла тиражом 70 000 экземпляров, то тираж этой книги составил всего 20 000. Это тем более тяготило Диккенса, что он уже привык жить на широкую ногу, детей в семье становилось все больше и он очень нуждался в деньгах. Тогда, начиная с пятого выпуска, он решил отправить своего героя, Мартина, в Америку, надеясь, что описание нового мира возбудит интерес читателей. Эта надежда не оправдалась; так же напрасно он ввел новое действующее лицо – сиделку миссис Гэмп: она говорила на странном жаргоне и строила удивительные фразы, напоминавшие речь Сэма Уэллера. Продажи слегка выросли, но недостаточно, чтобы удовлетворить автора.

Одновременно с завершением работы над «Мартином Чезлвитом» Диккенс начал писать «Рождественскую сказку».

Ничто не могло быть привлекательнее для Диккенса, чем английские рождественские традиции. Основной его идеей, можно сказать, почти единственной его идеей была необходимость большего доверия и большей любви между людьми. Он считал, что эту любовь проще выразить ближе к Рождеству. Ему нравилось веселье, без которого он не представлял себе милосердие. Рождественский обед, омела, индейка, пудинг и пунш, большая семья, собравшаяся на Рождество, – вот это было мило его сердцу. Даже мистер Пиквик становился до конца самим собой, когда на Рождество, в гостях у старого мистера Уордля, начинал играть в жмурки. Сочиняя рождественские истории (после первой истории Диккенс на протяжении пяти лет писал по одной каждый год), писатель использовал два основных сюжета. Первый доставлял ему удовольствие, так как он изображал озабоченных людей, идущих под снегом по дорогим его сердцу улицам Лондона, – носы у них покраснели, свертки не умещаются в руках, но сердца согреваются при мысли о предстоящем наслаждении. Второй сюжет должен был напомнить очень и не очень богатым о том, что Рождество – это не только праздник, когда принято есть фаршированную индейку и пудинг с изюмом, но также и день примирения, добра, который нельзя достойно отметить, если не помочь беднякам.

Именно об этом повествует «Рождественская песнь в прозе». Перед нами предстает старый скупердяй-торговец мистер Скрудж, который, от души презирая смешные праздники, в канун Рождества не позволяет своим работникам уйти домой ни на минуту раньше. Ночью его будят три призрака. Это Дух прошедшего Рождества, Дух нынешнего Рождества и Дух будущего Рождества. Духи проносят его по городу и показывают ему любовь и нежность, царящие в некоторых бедных домах, показывают, к чему приводит жестокость, и в конце концов Скрудж, проникнувшись духом Рождества, становится добрым и великодушным. Книга получилась прелестно-сентиментальной – может быть, на чей-то строгий вкус, даже слишком сентиментальной, – однако невероятно чистосердечной. Автор признавался, что, работая над ней, плакал и смеялся и что, думая о ней, ночами, когда все порядочные люди уже давно спят, бродил по лондонским улицам и прошел пятнадцать или двадцать миль под дождем и снегом. На следующий год появились написанные в том же духе «Колокола»; к третьему Рождеству вышла в свет повесть «Сверчок за очагом».

«Рождественская песнь в прозе» очень понравилась читателям, однако коммерческий успех ее был ниже, чем ожидал Диккенс; после относительного провала «Мартина Чезлвита» это стало для писателя большим разочарованием. Он понял, что теперь не сможет вести в Лондоне тот расточительный образ жизни, к которому привык, и решил на какое-то время уехать и пожить в Европе, вначале в Италии, а затем во Франции – стране, где его никто не знал, где он не был бы обязан принимать гостей и где жизнь в целом была значительно дешевле. Он отправился в Италию с женой, детьми и, естественно, с одной из своячениц.

* * *

Из этой длительной заграничной поездки Диккенс привез много книг, но, что самое любопытное, во всех этих книгах он писал об Англии и о том, что волновало его с юности. Создается впечатление, что стоило этому великолепному наблюдателю выйти за пределы привычной английской атмосферы, как у него пропадало зрение. Иногда в его письмах попадаются прелестные описания французской или итальянской жизни[21], но когда он пытался вставить в свои книги описание иностранной действительности (например, описание Марселя в начале «Крошки Доррит»), то неизменно делал это от лица какого-нибудь француза или итальянца, чьи образы уже укоренились в английской литературе. Все чаще и чаще у Диккенса обнаруживается неспособность использовать в романах темы, не выношенные и не обдуманные годами, и все чаще и чаще он находит истинное вдохновение, лишь обращаясь к темам своего детства. Кроме того, он открыл в себе еще одну особенность – он не мог работать за городом. Сочинение романа для него было неразрывно связано с бесконечными ночными прогулками по улицам большого города. Написав несколько глав, он внезапно ощущал необходимость узнать мнение своих английских друзей и тогда срывался, ехал ненадолго в Лондон, читал им написанное, оценивал произведенное впечатление и, воодушевленный, возвращался обратно. Стремление получить одобрение превратилось теперь в потребность ощутить непосредственную реакцию на чтение вслух – потребность порой опасную, потому что она подталкивает к желанию произвести эффект, причем эффект драматический.

В Париже он снимал маленький домик маркиза Кастеллана на улице Курсель, 48. Как положено всем порядочным англичанам, он посетил парижский морг, Лувр, Версаль, побывал там, где раньше стояла Бастилия, осмотрел тюрьму Сен-Лазар. Он наблюдал за проездом короля Луи-Филиппа, и его очень позабавил префект полиции, ехавший впереди верхом: тот постоянно поворачивал голову то направо, то налево, как кукла из голландских часов, словно бы подозревая в недобрых намерениях все почки на деревьях вдоль Елисейских Полей. Лучшим воспоминанием для Диккенса стала встреча с Виктором Гюго в некоем благородном доме на Пляс Руаяль; действительно, не было еще на свете двух людей, которые могли бы понять друг друга лучше, чем создатели «Отверженных» и «Оливера Твиста».

На протяжении всего пребывания в Париже он работал над новой книгой – «Домби и сын». В «Чезлвите» Диккенс писал о лицемерии; на сей раз он избрал своей мишенью гордыню. Домби – крупный делец, живущий только ради своей фирмы, ее процветание наполняет его непомерной гордостью. Он страстно интересуется своим сыном Полем, но не потому, что любит его, а потому, что он видит в нем преемника. Домби презирает свою прелестную дочь и не обращает на нее внимания. Смерть маленького Поля уничтожит его гордыню, вынудит к смирению и в конце концов, после многочисленных событий, приведет его к дочери. Книга имела успех, и Диккенс снова обрел огромное число верных и удовлетворенных поклонников, в которых так нуждался.

Теперь его книги знали во всех слоях общества. Когда печатался «Домби», Диккенсу пришлось поехать в Лондон, чтобы навестить заболевшего сына. Пожилая экономка в школе, узнав, кем является отец маленького больного, испытала настоящее потрясение. «О боже, сударыня, – воскликнула она, – неужели юный джентльмен там, наверху, – это сын того человека, который сочинил „Домби“?» А на вопрос, что именно так ее удивило, она ответила: «…никогда бы не подумала, что „Домби“ мог собрать один человек». – «Однако, – возразили ей, – вы же не умеете читать!» Так оно и было, но эта женщина жила в меблированных комнатах, владелец которых каждый первый понедельник месяца приглашал своих жильцов на чай и читал им вслух ежемесячный выпуск «Домби». «О боже, сударыня, – добавила экономка, – я думала, чтобы собрать „Домби“, нужно по меньшей мере три или четыре человека!»

Успех «Домби» позволил Диккенсу вернуться в Лондон. Писателя сразу же захватили разнообразные занятия, не имевшие ничего общего с его книгами. Мы знаем, что его всегда привлекал театр. (Он обладал невероятным талантом имитатора; часто, чтобы позабавить своих детей или друзей, он пародировал актеров или известных персонажей.) Участие в благотворительном спектакле дало ему возможность продемонстрировать свои способности. Вместе с друзьями он поставил пьесу Бена Джонсона[22] «Каждый по-своему». Диккенс выступил в качестве режиссера, директора, машиниста сцены, плотника, уборщика и исполнил главную роль, причем во всех этих качествах показал себя наилучшим образом. Впрочем, он целиком отдавался делу. Он оставался верен своему девизу: «Все заслуживающее называться делом должно быть сделано хорошо». Спектакль получился настолько удачным, что многие благотворительные организации просили повторить его в их пользу. Труппе пришлось отправиться в поездку по провинции, и вся эта суета плохо отразилась на здоровье Диккенса. У него началась сильнейшая мигрень, он стал хуже видеть. Однако этот увлекающийся человек не остановился, а решил издавать ежедневную газету – «Дейли ньюс». Казалось, он испытывал необходимость нагружать себя все новой и новой работой. Объявление о начале выхода газеты гласило, что Диккенс хочет оставаться свободным от какого бы то ни было влияния, не желает принадлежать ни к какой партии, а газета будет бороться со злом, способствовать благополучию бедных и счастью общества.

Истинно диккенсовская политика! Однако теперь он настолько владел умами читателей, что в какой-то момент даже задумался об издании еженедельника, который назывался бы коротко и ясно – «Чарльз Диккенс». Подобная идея, родись она у кого-то другого, показалась бы смешной; в его случае она представлялась совершенно естественной. Читатели хотели только Чарльза Диккенса, и никого больше; для них он был не просто автором романов, а целым институтом, апостолом, другом. На Рождество простые люди со всех концов Англии слали ему овощи, птицу, цветы. Он стал прекрасным живым символом всего лучшего в англичанах – их активности и их доброжелательности.

Спустя три месяца Диккенсу пришлось признать, что он не создан быть издателем газеты, и он оставил ее, но продолжал сотрудничать с «Дейли ньюс». Взамен он основал еженедельник «Домашнее чтение», и этим еженедельником, в отличие от газеты, руководил очень успешно, потому что там публиковались только произведения художественной литературы, а их Диккенс мог оценить по достоинству.

Однако на первом месте для него оставалось собственное творчество, и он уже начал задумываться о новой книге. Его друг Форстер посоветовал написать что-то от первого лица. Совет понравился Диккенсу, он много думал на эту тему и решил на сей раз использовать для сюжета романа события собственной жизни. Мы помним, с каким трепетным страхом Диккенс относился к своим детским воспоминаниям; он не только не делился ими ни с кем, но, казалось, загнал их в самые дальние уголки памяти. Теперь он решил, что, передав свои чувства, сможет получить свободу, и отважился сделать героем нового романа Чарльза Диккенса. Писатель долго подбирал имя своему герою – Коппервуд, Тротфильд, Копперфилд… Когда наконец было выбрано имя Дэвид Копперфилд, Форстер заметил, что инициалы героя – это переставленные местами инициалы самого Диккенса. Писателя поразило это совпадение, и он счел, что так было предопределено свыше.

Стоило Диккенсу преодолеть свою застенчивость, как он с головой погрузился в работу. Всем известно, что в «Дэвиде Копперфилде» рассказывается история жизни маленького мальчика. Отец его умирает, мать выходит замуж повторно за злого мистера Мэрдстоуна. Тот, чтобы избавиться от пасынка, отправляет ребенка в Лондон, в школу, возглавляемую жестоким директором, а потом, после смерти матери, – в учение к виноторговцу, где Дэвид наклеивает этикетки на бутылки. Эта история повторяла, за исключением некоторых обстоятельств (смерть родителей), историю детства самого Диккенса. Кстати, в конце книги Дэвид становится писателем.

Есть в книге еще одно, более загадочное и настолько хорошо спрятанное совпадение, заметить которое мог только сам Диккенс. Дэвид Копперфилд женится на Доре – «девочке-жене», прелестной, но совершенно неспособной вести хозяйство: в этом образе Диккенс воплотил одновременно и воспоминания о своей первой юношеской любви, и неудачный опыт собственного брака. Разница заключалась лишь в том, что Дора умирает и ее место занимает идеальная женщина Агнес; быть может, таким образом Диккенс соединял в воображении свою судьбу с судьбой любимой свояченицы Мэри, так жестоко отнятой у него смертью. Вот в чем состоит одна из самых привлекательных особенностей писательского ремесла – его волшебная сила позволяет нам испытать то счастье, в котором нам было отказано в реальной жизни.

Несчастная Дора описана со снисходительной нежностью:

«– Ненаглядная моя, – сказал я однажды Доре, – как ты думаешь, имеет ли Мэри-Энн хоть какое-то понятие о времени?

– А что такое, Доди?

– Дело в том, родная моя, что сейчас пять часов, а мы должны были обедать в четыре.

Дора задумчиво посмотрела на часы и высказала предположение, что они спешат.

– Напротив, любовь моя, – сказал я, взглянув на свои карманные часы. – Они на несколько минут отстают.

Моя маленькая жена подошла, уселась ко мне на колени и провела карандашом линию по моей переносице, что было очень приятно, но все же не могло заменить обеда.

– Не думаешь ли ты, дорогая моя, что тебе следовало бы сделать выговор Мэри-Энн? – сказал я.

– О нет! Я не могу, Доди! – воскликнула она.

– Почему, любовь моя? – ласково спросил я.

– Ах, да потому, что я такая глупышка, а она это знает, – сказала Дора.

Это рассуждение показалось мне настолько несовместимым с любым способом воздействовать на Мэри-Энн, что я слегка нахмурился.

– Ох, какие некрасивые морщинки на лбу у моего злого мальчика! – сказала Дора и провела по ним карандашом, все еще сидя у меня на коленях. Она пососала карандаш розовыми губками, чтобы он писал чернее, и с такой забавной миной принялась трудиться над моим лбом, что я поневоле пришел в восторг.

– Но, любовь моя, послушай…

– Нет, нет! Пожалуйста, не надо! – воскликнула Дора, целуя меня. – Не будь злым Синей Бородой! Не будь серьезным!»[23]

Наиболее удачным в книге следует признать портрет отца Диккенса, предстающего перед читателем в бессмертном образе мистера Микобера. Все, кто был знаком с Джоном Диккенсом, поняли, с кого списан этот очаровательный, забавный, неизменно разоренный, неизменно восстающий из праха, всегда и всем довольный мистер Микобер.

«– Мой дорогой юный друг! – воскликнул мистер Микобер. – Я старше вас. У меня есть жизненный опыт, у меня есть опыт, почерпнутый из затруднений. В настоящее время, пока счастье еще не улыбнулось (должен сказать, что я жду этого с часа на час), я ничего не могу вам предложить, кроме совета. Все-таки мой совет заслуживает того, чтобы ему последовать, поскольку я… ну, одним словом, поскольку я… не следовал ему сам, и теперь… – мистер Микобер, который все время улыбался и сиял, вдруг запнулся и нахмурился, – теперь вы видите перед собой несчастнейшего человека.

– О мой дорогой Микобер! – вскричала его супруга.

– Я говорю: вы видите перед собой несчастнейшего человека, – продолжал мистер Микобер, уже забыв о себе и снова улыбаясь. – Вот мой совет: никогда не откладывайте на завтра то, что вы можете сделать сегодня…

После чего он на минуту призадумался.

– Другой мой совет вы знаете, Копперфилд, – продолжал мистер Микобер. – Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов, и в итоге – счастье. Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов, и в итоге – нищета. Цветы увядают, листья опадают, дневное божество озаряет печальную картину, и… и… одним словом, вы навсегда повержены! Как я!

Засим мистер Микобер, желая запечатлеть в моей памяти свою судьбу, выпил с веселым и удовлетворенным видом стакан пунша и стал насвистывать какой-то плясовой мотив».

«Дэвид Копперфилд» оказался самой успешной из всех книг Диккенса. Автобиографический характер романа не остался не замеченным читателями; это лишь повышало их интерес. Диккенс впервые избавился от необходимости придумывать какие-то невероятные обстоятельства и удовольствовался изложением вполне реальных событий. Безусловно, подлинные воспоминания сдерживали игру его воображения.

После «Копперфилда» он уже не просто великий писатель, он – самый великий писатель, он занимает совершенно уникальное положение в Англии, в умиротворенной Америке и даже в Европе, где переводятся его произведения. К этому времени он становится невероятно востребованным. Он приобрел привычку публичных выступлений, и поскольку говорит легко и с чувством, к нему обращаются все благотворительные общества, подыскивающие председательствующего для своих заседаний. Жизнь Диккенса становится настолько насыщенной, что ему приходится тщательно планировать ее; он по-прежнему встает очень рано, пишет по утрам, а после полудня гуляет по городским улицам, неизменно стремясь почувствовать себя одиноким в толпе.

Как и в юности, на всех, кто видел его впервые, он производил впечатление скорее успешного делового человека, нежели творца. Жажда действия, жажда развлечений приобрела у него почти болезненный характер. Он ненавидел оставаться один; даже когда он работал, ему важно было знать, что члены его семьи находятся рядом; он хотел встречаться с ними за обедом, советоваться с ними относительно мельчайших деталей. В доме его интересовало все, даже те дела, которые принято считать сугубо женскими. Без его согласия нельзя было вбить ни одного гвоздя. Он был душой любого предприятия, будь то детские игры, театральные постановки, организация званого обеда или соревнований по крикету в деревне; он тратил свои силы с немыслимым пылом. Если в доме заболевал ребенок или слуга, он становился лучшим из врачей; Диккенс излучал такую энергию, что ему было достаточно войти в комнату больного, чтобы тот почувствовал себя лучше.

Несмотря на занятость Диккенса семейными и светскими делами, романы выходили из-под его пера один за другим: «Холодный дом», «Крошка Доррит», «Тяжелые времена» – описание жизни рабочих и обвинительная речь против модной экономической философии, книга, в которой можно найти прекрасную, полную символизма сцену: дети мистера Грэдграйнда, человека, поклоняющегося фактам, смотрят в щелочку циркового балагана на мир фантазий. «Крошку Доррит» нельзя назвать одним из наиболее почитаемых романов Диккенса, между тем это очень хорошая книга. В ней описываются любопытные подробности частной жизни в тюрьме Маршалси, а в главах, посвященных министерству волокиты, содержится жесткая сатира на английскую бюрократию.

«В этой книге вы найдете Полипов (так Диккенс называет бюрократов) самого разного возраста и толщины. Полипы бывают толстыми и могущественными, как, например, лорд Децимус Тит Полип, представляющий Полипов в Верховной палате. Есть и мелкие Полипы, заседающие в палате общин, чья роль состоит в том, чтобы формировать общественное мнение возгласами „Ох!“ и „Ах!“, и, наконец, множество Полипов работают в министерстве волокиты. Полипы очень хорошо зарабатывают и все как один работают, чтобы зарабатывать еще лучше и добиться создания новых постов, куда смогут устроиться их родственники и друзья. Они выдают своих дочерей и сестер замуж за политиков, которые таким образом оказываются связанными с Полипами и производят на свет маленьких Полипов, а Полипы-мужчины, в свою очередь, женятся на девушках с хорошим приданым, чтобы обеспечить основательность, власть и славу будущим поколениям Полипов»[24].

Для любого другого писателя это описание бюрократов, оказывающих невероятно изобретательное сопротивление несчастным, пытающимся получить от них точный ответ, само по себе уже могло бы стать сюжетом романа. Однако Диккенс развивал в одной книге десяток сюжетов, так что «Крошку Доррит» можно сравнить с густым лесом, где тесно переплетаются многочисленные тропинки.

* * *

Между тем избыток работы начинает сказываться на физическом состоянии даже такого могучего человека. Диккенс чувствует, что ему уже не так легко пишется. Он всегда был очень нетерпелив, а теперь его нетерпение становится невыносимым; он не может больше сидеть на одном месте. Его постоянно тянет уехать и работать где-то далеко – на берегу моря, за границей; иногда он даже подумывает об Австралии. «Следующее мое письмо вы получите из Парижа, потом я, может быть, поеду в Бордо; есть у меня мысль переселиться на это лето в Пиренеи. В целом мои мысли сейчас в беспорядке. Фрагментам новых книг душно в спертом воздухе… Прошлые беды нарастают и грозят задушить меня… Почему стоит мне ощутить себя усталым, как меня, подобно моему бедному Дэвиду Копперфилду, постоянно преследует странное чувство, будто я упустил единственное возможное счастье в жизни и потерял единственного друга и спутника, который когда-либо у меня был? Как это странно – никогда не чувствовать покоя, удовлетворения, постоянно гнаться за недостижимой целью, постоянно ощущать на себе груз сюжетов, и планов, и работы, и забот; разве не ясно, что так и должно быть, ведь толкает тебя к этому некая непреодолимая сила, пока не придет конец пути… В конце концов, лучше идти вперед и терзаться, чем терзаться, стоя на месте. А что касается отдыха, то есть люди, для которых на этом свете его просто не существует. Ах, где ушедшие дни, где все минувшее… Смогу ли я заново обрести то состояние души, в котором пребывал тогда? Может быть, в какой-то мере; как прежде, уже не будет».

Не только работой и усталостью можно объяснить это уныние. Чуть ли не с первых дней брака Диккенс понял, что ошибся в своем выборе. Жена не понимала его, не была создана для него, была так же несчастна, как и он; теперь у них было десять детей, а они все еще не ладили между собой. «Бедняжка Кэтрин и я не были созданы друг для друга, и этому ничем нельзя помочь. И беда не только в том, что она делает мою жизнь тяжелой и несчастной; главное – то, что я порчу ее жизнь, и гораздо больше, чем она мою. Она действительно такая, какой вы ее знаете, – добрая и покладистая, но как супружеская пара мы слишком мало подходим друг для друга. Бог свидетель, она была бы в тысячу раз счастливее, если бы вышла замуж за человека, на меня не похожего; если бы ей только удалось избежать такой судьбы, это все равно было бы лучше для нас обоих. У меня разрывается сердце, когда я думаю, каким несчастьем было для нее, что я оказался на ее пути. Если бы я завтра заболел, стал бы калекой, я знаю, как она горевала бы и как я сам страдал бы оттого, что мы потеряли друг друга. Но стоило бы мне выздороветь, и сразу же между нами встало бы все то же несоответствие характеров; и ничто на свете не помогло бы ей понять меня или сделать нас подходящими друг для друга. Ее характер не соответствует моему»[25].

Все это было чистой правдой. Однако отношение Диккенса к жене было во многом эгоистичным и несправедливым. При всех своих замечательных качествах, при всей своей доброте он был эгоистом и неврастеником. С художником жить трудно. Чтобы создавать свои миры, ему нужно уйти от мира реального, ему нужно, чтобы этот мир позволил забыть о себе, чтобы настоящая жизнь умолкла; его раздражает малейший шум; он не терпит, если его отвлекают, чтобы задать самые насущные вопросы. Как правило, окружающие относятся к нему со снисхождением и уважением, и это лишь укрепляет его в правомерности подобных требований. Для Диккенса совершенно очевидно, что произведение, которое превозносят столько читателей, которое имеет такую ценность для множества людей, заслуживает того, чтобы вокруг автора царили полный мир и тишина. Писатель убежден в этом, и все читатели готовы его поддержать. Но следует с сочувствием подумать и о сложной ситуации для той, которая должна примирить уважение к творчеству с устройством повседневной жизни. Быть женой писателя ужасно трудно. Задумайтесь о требованиях, которые предъявлял к своей жене Толстой: он хотел, чтобы она сама и вся семья жили в соответствии с его идеями, то есть просто, без слуг, и при этом она должна была быть готова в любой момент принять у себя десяток друзей. Писатель полагал, что вправе во многом упрекнуть свою жену, но можно найти и множество аргументов в ее защиту.

Что касается ситуации Диккенса, она поразительна еще и в силу очевидной доброты писателя – доброты, так прекрасно выраженной в его произведениях и, безусловно, присущей ему самому. Однако этой доброте противостояло нетерпение, подпитывавшееся стремительно завоеванным успехом. С двадцатилетнего возраста он преуспевал во всем, он справлялся со всем, и он не допускал мысли о каком-то противодействии. Любое его желание должно было исполняться незамедлительно. Ему захотелось уехать на континент? Это должно осуществиться не через две недели, не через неделю, а завтра. Ему не нравится дом? Он хочет переехать? Значит, надо переехать до конца месяца.

Он еще мог кое-как сдерживаться, пока работа шла легко; вплоть до «Дэвида Копперфилда» материала было предостаточно, а память хранила столько воспоминаний, что, если под влиянием какой-то проблемы, какой-то неприятности ему и случалось оставить идею, на смену ей приходили сотни других. Но начиная с «Крошки Доррит», написанной, когда ему уже исполнилось сорок пять лет, работать стало сложнее. Раньше он никогда ничего не записывал, а теперь стал вести картотеку и искать новые сюжеты, и, естественно, это лишь усиливало его нервозность. Миссис Диккенс вела хозяйство примерно так же, как бедняжка Дора из «Дэвида Копперфилда». При этом Диккенс ни к чему не относился с большей требовательностью, чем к порядку в доме. Во всем, что касалось домашнего хозяйства, великий писатель был невыносим. Он вел себя как настоящий маньяк: он мог начать работу лишь в том случае, если все книги, бумаги и перья на его столе располагались в строго установленном порядке. Когда характеры двух людей настолько различны, любой повод ведет к конфликту.

Повод к окончательному разрыву был весьма незначительным. Дом, о котором Диккенс так мечтал с детства, Гэдсхилл, выставили на продажу; он купил его за тысячу семьсот пятьдесят фунтов; он захотел там жить. А миссис Диккенс не желала покидать Лондон. В конце концов они решили разъехаться. Все уладили миром, без развода; старший сын остался жить с матерью, остальные дети – с отцом, и все прошло бы вполне достойно, если бы Диккенс, раздраженный слухами, распространявшимися по Лондону, внезапно не решил опубликовать в своем журнале длинный рассказ о своих ссорах с женой. Это выглядело некрасиво и вызвало осуждение.

* * *

После переезда в Гэдсхилл жизнь вошла в прежнюю колею, вернулись возбуждение и радость. Диккенс все так же вникал во все домашние дела. Он сам занимался обстановкой дома, и ни одна деталь не ускользала от его внимания. Например, чтобы не нарушать цельного ансамбля библиотеки, он велел замаскировать двери фальшивыми книжными полками и при этом не поленился придумать пародийные названия для муляжей книг. «Ной. Архитектура (в 2 томах)». «Иллюстрированная жизнь кошек (в 9 томах)». «Пять минут в Китае (в 3 томах)». «Иона. Воспоминания о ките». Он с огромным удовольствием принимал участие в украшении комнат дочек. Во время каникул дом наполнялся гостями, а если их приезжало слишком много, то для них снимали комнаты в деревне. Замечательный и гостеприимный хозяин, Диккенс устраивал детям магические представления и сам выступал в роли фокусника[26]; по вечерам гости играли в шарады и ставили пантомимы, и он с поразительным энтузиазмом следил за всеми репетициями.

Можно утверждать, что в хорошие дни в Гэдсхилле чувствовалось присутствие мистера Пиквика в его лучших проявлениях, с его способностью находить счастье в мелочах, любовью к жизни, неизменной доброжелательностью. Наверное, всем доставляло удовольствие наблюдать за Чарльзом Диккенсом, когда вечером первого января он распахивал входную дверь своего дома, чтобы насладиться видом заснеженных полей под луной и послушать, как церковные колокола возвещают о наступлении нового года. Он стоял там с часами в руке, его окружали дети, все молчали и восхищенно ждали. После первого удара колокола Диккенс произносил: «Счастливого Нового года всем нам. Да благословит нас Бог…», и все начинали обниматься, обмениваться поцелуями и рукопожатиями. Прелестная сцена, совсем в духе Диккенса.

Он приказал построить в саду швейцарское шале, своего рода убежище под деревьями, и там уединялся для работы. Да, в Гэдсхилле все шло замечательно, пока хозяином не овладевало душевное перевозбуждение. Впрочем, скоро настало время, когда это перевозбуждение уже и не проходило.

Все началось с того, что Диккенса попросили выступить с публичной лекцией в пользу детской больницы. Он прочитал отрывок из «Пиквика» – прочитал очень хорошо, его прекрасно встретили, и сборы оказались просто огромными. Нашлось множество антрепренеров, которые сообразили, что перед ними открывается потрясающий новый источник доходов, и предложили Диккенсу организовать гастрольные поездки по Англии и Шотландии с чтением отрывков из его произведений. Многие друзья писателя предостерегали его от этой авантюры. По их мнению, выступление в качестве актера, особенно из-за утрированной мимики, присущей Диккенсу-чтецу, могло нанести ущерб Диккенсу-писателю. В последние годы он сильно состарился, выглядел утомленным, и трудно было представить себе, как он сможет выдержать такой нездоровый образ жизни – длинные переезды днем и ежевечернее чрезвычайное напряжение. И к тому же ради чего? Он не нуждался в средствах; книги приносили ему больше денег, чем он, с его относительно простыми запросами, мог потратить.

Все эти доводы были справедливы, но Диккенс не мог устоять против соблазна. Будучи совершенно не жадным до денег, он ревностно относился к своему времени. Но возможность быстрого обогащения ослепила его. Он с трудом мог удержаться от искушения получить огромную сумму за довольно короткий срок. Впрочем, это было далеко не главным мотивом его поведения. С тех пор как он обрел славу, которая раньше не могла и присниться писателю, его угнетала мысль о том, что эта вполне очевидная слава оставалась чем-то далеким и неосязаемым. Что значит слава для писателя? Это значит, что на его пути вдруг встречается какой-то мужчина или какая-то женщина, которые говорят ему: «Мне так понравилась ваша последняя книга!» Разве это сопоставимо с огромными усилиями, с эмоциями, затраченными при создании книги? Как хотелось бы ощутить более тесную связь, точнее оценить вызванные тобой чувства. Стоило Диккенсу один раз оказаться на сцене, увидеть полный зал, услышать столь приятный для любого чтеца непосредственный, все более громкий смех; стоило ему осознать, что он может своей волей заставить содрогаться и даже плакать это огромное скопление людей, как он почувствовал, что вряд ли отныне сумеет отказаться от этого удовольствия. Теперь он мог осязать свою славу; он осязал ее, когда в Йорке совершенно незнакомая женщина остановила его на улице и сказала: «Мистер Диккенс, позвольте мне дотронуться до руки, наполнившей мой дом столькими друзьями!», когда в Белфасте после выступления к нему подошел старик и попросил: позвольте «пожать вашу руку, мистер Диккенс, и да благословит вас Господь, сэр, не только за свет, который вы зажгли для нас этим вечером, но и за тот свет, которым вы озарили мой дом, сэр, и пусть любовь Господа сопутствует вам на протяжении долгих лет». Законное счастье, скажете вы. Однако чем больше приглашений выступить Диккенс принимал (а он принимал их все больше и больше, иногда по тридцать, по сорок подряд), тем очевиднее становилась грозящая ему опасность.

Как можно работать над книгой, ведя столь неспокойную жизнь? Диккенс не только постоянно находился в пути, но, верный своему девизу «Все заслуживающее называться делом должно быть сделано хорошо», готовился к чтению в то время, когда можно было бы отдохнуть. «Вам даже в голову не придет, как я работал над своими выступлениями, потому что, по мере того как рос их успех, я стремился делать все от меня зависящее, чтобы они стали еще лучше, чем прежде. Я выучил все наизусть… Я сделал смешные эпизоды еще смешнее; я исправил произношение некоторых слов. Я научился владеть собой. В конце концов я смог стать хозяином положения». Он тем более уставал, что каждый раз полностью выкладывался на сцене. «Придуманные мною истории представляются мне самому настолько реальными, что спустя сотни вечеров я выхожу к этому маленькому красному столику с ощущением абсолютной свежести, и я смеюсь и плачу вместе с моими слушателями, как если бы выступал впервые». Чаще всего он читал «Рождественские повести», эпизод суда из «Пиквика» и описание смерти Поля Домби.

Сохранились записки одного слушателя о том, как Диккенс читал «Рождественскую песнь в прозе»: «Ах этот рождественский обед! Мне казалось, что я наслаждаюсь каждым глотком. Вот двое младших Крэтчитов засунули ложки в рот, чтобы сдержаться и не попросить гуся прежде, чем до них дойдет очередь; вот малютка Тим стучит ножом по столу. А вот и гусь! Я вижу его собственными глазами… О! Пудинг! Пахнет, как в день стирки, как возле трактира, когда рядом кондитерская, а в соседнем доме живет прачка, вот как пахнет пудинг. Мистер Диккенс словно принюхивался к пудингу, наслаждался его запахом, и его удовольствие было настолько заразительным, что он мог бы убедить голодных, будто они только что съели этот пудинг целиком».

Вторая опасность заключалась в словах, которые мы только что процитировали: «Я сделал смешные эпизоды еще смешнее», то есть он испытывает желание менять свои старые тексты в угоду театральности, а ведь он и так был более чем склонен писать «по-театральному». И (что еще опаснее) теперь он не может удержаться, чтобы не писать свои новые произведения с оглядкой на возможное чтение перед публикой. Он задумывается над постановкой той или иной сцены, над эффектным окончанием глав, и это сказывается на качестве его текстов.

И наконец, последняя опасность: лучшие из его читателей, те, кто почувствовал себя друзьями Пиквика, Копперфилда и Домби, начинают испытывать разочарование – такое же разочарование, как при встрече с иллюстрированной книгой, когда слишком четко прорисованные образы подменяют образы условные, на основе которых могли бы легче выкристаллизовываться художественные иллюзии. Глубоко символичен случай, когда некий старик, слушавший чтение Диккенса, спросил организатора вечера:

«– Скажите, кто этот человек на сцене?

– Мистер Чарльз Диккенс… – ответили ему.

– Но это же не настоящий мистер Чарльз Диккенс, не тот, кто написал книги, которые я уже столько лет читаю?

– Нет-нет, именно тот самый…

Старик подумал и сказал:

– Ну что же, тогда я могу лишь сказать, что теперь он разбирается в Пиквике не больше, чем корова в глажке сорочек! Во всяком случае, я не так представляю себе Пиквика».

Форстер и другие друзья тщетно предупреждали Диккенса обо всех этих опасностях. Между тем в промежутках между выступлениями он работал и написал еще три великие книги – «Повесть о двух городах», «Большие надежды» и «Наш общий друг».

В «Больших надеждах» к нам возвращается настоящий Диккенс. Пип, наивный ребенок, столкнувшийся с беглым каторжником, и запуганный своей женой Джо Гарджери относятся к числу лучших диккенсовских образов. В этой книге он вновь описывал детство и, боясь повториться, взялся перечитывать «Дэвида Копперфилда»: Диккенс хотел убедиться, что сумел найти нечто новое. «Я тут перечитал всю книгу, – писал Диккенс Форстеру, – и разволновался до такой степени, что ты и представить себе не можешь». Какой свежий и благосклонный взгляд на собственные книги! Тут вспоминается история, рассказанная дочерью Толстого. Однажды писатель вошел в гостиную, когда его жена читала детям вслух главу из «Войны и мира»; он остановился в дверях, вслушиваясь в чтение, а когда жена закончила, торжественно произнес: «Как это прекрасно…» Мне по душе эта честная гордость мастеров, в которой нет ни грамма тщеславия, ибо тот, кто слушает чтение книги, уже давно перестал быть человеком, написавшим эту книгу.

После «Больших надежд» Диккенс долго колебался, не решаясь приняться за новый роман. Его пригласили выступать в Австралии; это было очень соблазнительно. Теперь, когда работа шла медленно, когда ему было все труднее соединять между собой отдельные элементы книги, он уже не получал прежнего удовольствия от труда. «Я могу заставить свое тело взойти на пароход, я могу заставить себя выйти к столику на сцене и делать то, что я проделывал уже сотни раз, но, учитывая, что мой мозг постоянно забит самыми разными проблемами, смогу ли я вытащить из него какую-то новую книгу? Это уже другой вопрос».

Тем не менее он, пусть и без прежней уверенности в своих силах, сделал первые наброски очередной книги – «Наш общий друг». Он впервые не решился отдать в печать начало романа прежде, чем не написал четыре или пять глав. Он хотел хоть чуть-чуть опередить печатников. «Наш общий друг» изобилует эпизодами, которые с лихвой могли бы обеспечить славу посредственному писателю; прежде всего в нем великолепно показаны нувориши того времени, их своеобразный снобизм, их первые соприкосновения со старой аристократией. Едва завершив работу над романом, Диккенс подписал контракт еще на тридцать выступлений. Он стал плохо спать, каждую ночь ему приходилось принимать снотворное, а ближе к вечеру перед выступлением, не в силах преодолеть оцепенение, вызванное избыточной дозой лекарства, он принимал стимулирующие препараты. Затем выступлений потребовала Америка. Старые обиды были забыты, новое поколение поклонников готовилось встретить Диккенса, ему предлагали огромные гонорары; в конце концов писатель согласился. Он читал в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии, Вашингтоне. «В Америке люди спали в страшный мороз перед кассами на принесенных с собой матрацах, кельнеры приносили им еду из соседних ресторанов; давка становилась немыслимой. Все залы оказывались малы, и в конце концов писателю в качестве зала для чтения уступили церковь в Бруклине. С амвона читал он приключения Оливера Твиста и историю маленькой Нелли»[27]. Чтобы выдержать это невероятное напряжение, Диккенсу пришлось совсем отказаться от светской жизни. Он проводил дни, лежа на диване, настолько слабый, что ближе к вечеру его одевали слуги. Потом он с трудом выходил на сцену и там изыскивал в себе силы, чтобы в течение часа изображать веселые или грустные эпизоды из романа. После последнего выступления он признался, что еще одного не выдержал бы. Когда Диккенс плыл обратно, к нему явилась делегация от пассажиров с просьбой почитать в гостиной; он ответил, что предпочел бы напасть на капитана, быть закованным в кандалы и остаться в нищете.

Вернувшись в Англию, Диккенс начал готовиться к последнему выступлению. Для него он выбрал несколько эпизодов из «Оливера Твиста», последней должна была стать сцена убийства Нэнси. Готовился Диккенс необычайно тщательно; ему хотелось перейти грань, отделявшую искусство чтеца от актерского искусства; это ему удалось. Сохранился экземпляр текста, на котором он делал заметки относительно своего поведения на сцене. В том месте, где в тексте сказано: «Феджин поднял правую руку и погрозил дрожащим указательным пальцем», на полях значится: «Действие». И в самом деле, Диккенс не проговаривал, а играл эту сцену. Далее на полях помечено: «Murder coming» (приближается момент убийства), и эта пометка, безусловно, напоминает чтецу о том, что его голос должен звучать взволнованно. Впечатление создавалось грандиозное, но после чтения этого эпизода частота пульса Диккенса выросла с 72 до 112, и после такого невероятного усилия у него впервые был отмечен странный симптом: на протяжении нескольких часов он не мог читать целиком вывески на лавках. Нет сомнений, что имело место небольшое кровоизлияние в мозг.

Позволив себе несколько недель отдыха, Диккенс начал работать над новой книгой – «Тайна Эдвина Друда». На читателя, знакомого со всеми сочинениями Диккенса и еще хранящего в памяти образы Пиквика и Копперфилда, эта последняя книга производит странное впечатление. Я не знаю другого случая, показывающего со всей очевидностью, как автор, набираясь мастерства, частично теряет свой природный талант. Тайна хорошо продумана; все декорации на месте; великолепные карикатурные образы рассыпаны по всему роману; но в книге не чувствуется ни былого воодушевления, ни трепета «Оливера Твиста». Кажется, будто Диккенс способен испытывать настоящие чувства, лишь описывая могилы и кладбища, и, судя по всему, это превращается в какое-то наваждение, поскольку действие многих эпизодов разворачивается то в мастерской мраморщика, то в галерее собора, то во время обсуждения надписи на памятнике.

Месяц спустя, проработав целый день в шале в саду Гэдсхилла, Диккенс вернулся домой незадолго до обеда. Его встретила свояченица. Он показался ей усталым, молчаливым, а когда они сели друг против друга за обеденный стол, она увидела, что он явно нездоров. Внезапно лицо Диккенса искривилось, и она тут же поняла, что могло произойти новое кровоизлияние. «Ступай, тебе надо лечь», – сказала она. «Да, на пол», – отчетливо ответил он и упал. За ночь сознание так и не вернулось к нему, а на следующее утро он умер.

Диккенс скончался довольно молодым, ему было всего пятьдесят восемь лет, и причиной его смерти, без сомнения, стали перегрузки в работе и неумеренная активность. Было бы весьма полезно поразмышлять о тщете жизни, каждая минута которой отдана действию. Диккенс, этот великолепный продукт своего времени, допустил, чтобы его поработил механизм жизни, подобно тому как все человечество в XIX веке сделалось рабом своих открытий. Конечно, чтобы бороться с чудовищами, которых он сам и выпустил на волю, человеку необходим собственный внутренний мир. Однако у Диккенса этого не было. Вся его жизнь проецировалась вовне – в персонажей книг или какие-то поступки. Но я готов поверить, что если у Диккенса и не было скрытого от всех внутреннего мира, то лишь потому, что он, подобно многим глубоко раненным людям, просто не хотел его иметь. Наличие глубокой, сокровенной личной жизни означает постоянное противостояние с самим собой. Диккенс убегал от себя. Он убегал от воспоминаний о неудавшейся семейной жизни, о несчастной большой юношеской любви, о кошмарном детстве. Именно поэтому он так любил шумные улицы и игры; оставаясь в одиночестве, он придумывал болтливых персонажей, заглушавших его собственный голос; когда он не мог ни играть, ни творить, он колесил по свету, спасаясь от самого себя, словно «лошадь, бегущая от своей тени».

Впрочем, будь его сердце более умиротворенным, а жизнь – более счастливой, я не думаю, что он захотел бы покоя. Люди, обладающие опасным даром творчества, почти никогда не могут разумно им распорядиться. Самое страшное и самое прекрасное в ремесле писателя – несомненно, самом восхитительном ремесле на свете – это необходимость держать оборону против сотен миров, которые он хотел бы сотворить, тогда как устройство даже одного из этих миров требует терпения и многих лет жизни. И писатель, чувствуя, что его желания невыполнимы, живет и умирает, измученный работой, восторгаясь своими мечтами и испытывая горькое разочарование в своих произведениях; однако это прекрасная жизнь и прекрасная смерть.

III. Диккенс и искусство романа

Литература, как и одежда, подвержена веяниям моды. Какие-то книги признают блестящими, какие-то – ужасными, и авторов называют замечательными или бездарными не потому, что при знакомстве с ними читатели в действительности получают приятные или тягостные впечатления, а потому, что считают себя обязанными их получать. В определенное время и в определенных кругах мода отвергает любые литературные новшества, а при других обстоятельствах ненужной становится традиционная литература, и большинство людей неуверенных, стесняющихся выражать собственное мнение, соглашаются с навязываемыми извне определенными критериями, пусть даже они противоречат их внутренним ощущениям, тем более если эти критерии повторяются непрерывно и настойчиво.

При этом любая мода носит преходящий характер. У тех, кому она вынесла суровый приговор, особенно если он несправедлив, есть большие шансы дождаться, что время обжалует вердикт. В частности, на примере авторов, пользующихся огромной популярностью, таких как Диккенс, можно наблюдать любопытную закономерность – как менялось отношение к ним, прежде чем слава их утвердилась окончательно. Вначале автору, угодившему вкусам широкой аудитории, изменяют утонченные натуры, обескураженные глобальным успехом и испытывающие определенное огорчение оттого, что разделили вкусы большинства читателей. В период с 1840 по 1890 год они ругали Диккенса за слабость психологических портретов персонажей и за вычурность сюжетных линий. «Полное отсутствие любви к искусству! – заявил, например, Флобер. – Он вообще не говорит об этом». И далее: «Невежественный болван… Добряк, конечно, но второразрядный». Затем стадо баранов с готовностью растаптывает то, чему ранее поклонялось; полуграмотная публика считает хорошим тоном рассуждать о том, что Диккенс – это не писатель. Тогда, подчиняясь вечному и неизбежному закону маятника, элита встает на защиту осужденного. Тонкие и изобретательные адвокаты превращают его недостатки в достоинства, и вот уже многочисленные читатели, зашедшие весьма далеко по пути поношений, сворачивают, порой слишком поспешно, на путь безоговорочного поклонения.

Попытаемся отрешиться от этих противоречивых движений души. Послушаем критиков; сравним их наблюдения с нашими наивными читательскими впечатлениями и для начала попробуем более точно определить место Диккенса в истории английского романа.

Что такое роман? Попросту говоря – рассказ о вымышленных событиях. Почему мы нуждаемся в таких рассказах? Потому что мы живем в противоречивом и непоследовательном мире. Мы хотели бы жить в мире упорядоченном, подчиняющемся законам разума; при этом мы чувствуем, что окружены темными силами и неясными страстями. Мы ищем в романе спасительную среду, откуда могли бы черпать эмоции, не испытывая на себе последствий проявления подлинных чувств, а также путь к Судьбе, соответствующей возможностям человека. Таким образом, создается впечатление, что для осуществления этих задач в романе должны содержаться два элемента: с одной стороны, изображение жизни, рассказ, которому мы могли бы верить, хотя бы в то время, пока мы его читаем, ибо без этого мы заскучаем и вернемся к собственным переживаниям; с другой стороны, некая интеллектуальная конструкция, в которой эти естественные образы выстраивались бы в понятном человеку порядке.

Конечно, сочинить правдоподобный рассказ, придумать мужчин и женщин, которые были бы проще и понятнее, чем те, кто нас окружает, и при этом походили бы на них в достаточной мере, чтобы в их существование можно было поверить, – задача не из легких, и писателям долгое время не удавалось ее решить. В начале XVIII века в Англии не существовало романа в полном смысле этого слова. В наибольшей степени на роман походили публиковавшиеся в то время периодические эссе. В небольшом еженедельнике «Спектейтор», выпускавшемся Аддисоном[28], из номера в номер появлялись одни и те же персонажи, обсуждавшие текущие события; этих персонажей можно сравнить с аббатом Лантенем, аббатом Гитрелем или префектом Вормс-Клавеленом из «Современной истории» Франса.

Однако, несмотря на успех эссе с постоянными персонажами, английские писатели XVIII века и не помышляли о том, чтобы создавать романы в том виде, к которому мы привыкли сегодня, и, безусловно, их останавливали технические проблемы. Нам, изучающим ставшую уже традиционной литературную форму, сложно вообразить, насколько в Англии в XVIII веке было трудно выработать правила, позволившие бы ей существовать. Авторы примитивных романов хорошо описывали чувства и общую картину жизни, однако задача ввода и вывода персонажей, их объединения в последовательном сюжете казалась им практически невыполнимой. Даниель Дефо нашел своеобразное решение – автобиографический роман, написанный от первого лица. Его герой, например Робинзон Крузо, самолично рассказывал о своих приключениях и старался сделать свой рассказ максимально правдоподобным; иногда, чтобы усилить эффект правдоподобия, автор даже включал в повествование реальные исторические факты и документы.

После него Ричардсон создал жанр романа в письмах, позволявший ему вполне достоверно представлять психологические портреты многочисленных персонажей. Неужели это было так трудно? Да, конечно. Всегда трудно делать то, что не умеешь. Не исключено, что все приемы, которыми мы уверенно пользуемся сегодня, например внутренняя речь, через пятьдесят или сто лет покажутся прелестными архаизмами, такими же неловкими и нелепыми, как перспектива художников-примитивов.

Филдинг сделал для повествования то же, что Ричардсон для психологии. До Филдинга в Англии никто не пытался рассказать современную историю, пользуясь косвенной речью. Филдинг, мастерски освоив этот прием, создал очень свободную, очень простую форму романа, и с тех пор англичане хранят ей верность. Путь английского романа не был прямым как стрела: Вальтер Скотт уклонился в сторону историческую, Голдсмит и Стерн – в сторону юмористическую и сентиментальную. Именно в этот момент и появился Диккенс; жанр романа в младенческом состоянии, нетребовательные читатели и огромный объем еще не описанного материала буквально ждали Диккенса. Посмотрим же, что он сделал, в чем его упрекают и что можно ответить критикам. Мы ждем от него повествования, которое могло бы заинтересовать человеческое воображение, то есть повествования правдоподобного, достаточно близкого к естественности, чтобы стать ее заменой в наших глазах, но в то же время художественного, то есть упорядоченного в соответствии с требованиями разума.

* * *

Первая претензия: противники Диккенса упрекают его в недостаточно проработанной композиции романов. «Сравните, – говорят они, – невероятную тщательность, например, Флобера, пунктуальность, с которой он готовит план своего произведения, его неустанную работу над деталями и их ревизию – с удивительным методом Диккенса, который пишет к заданной дате, никогда не имеет возможности перечитать книгу целиком, потому что начало ее уже опубликовано, а конец еще не написан, и, что самое главное, настолько лишен чувства правды, что неизменно готов переделать книгу в угоду читателям. Как может современный писатель преподносить нам героя, настолько плохо прорисованного в воображении автора, что ему можно менять характер, если того пожелает публика?» А между тем Диккенс делал это неоднократно.

Так, Уолтер Гей в «Домби» поначалу вызывал симпатию. После выхода в свет первого эпизода Диккенс писал Форстеру: «Что касается мальчика, который появляется в последней главе первого выпуска, то я думаю обмануть все ожидания, которые может внушить эта глава о его счастливой роли в романе и в судьбе героини, и показать, как он постепенно и естественно от любви к приключениям и мальчишеского легкомыслия дойдет до безделья, распущенности, бесчестья и гибели. Короче говоря, я покажу это обычное, заурядное, грустное падение, которое мы так часто видим в окружающей нас жизни, раскрою его философию, когда покладистая легкомысленная натура не может противостоять соблазнам, и покажу, как добро постепенно превращается в зло. <…> Как Вы думаете, можно это сделать, не рассердив читателей?»[29] Любопытное письмо: оно показывает, с одной стороны, до какой степени Диккенс, приступая к публикации книги, считает себя хозяином положения и полагает, что развитие сюжета зависит от него, но при этом обращает на себя внимание последняя фраза, ибо, придумав этот прекрасный сюжет, он задается важным вопросом: «Как Вы думаете, можно это сделать, не рассердив читателей?» Не раздражать читателя, дать ему то, что он просит, удовлетворить его в любых обстоятельствах – вот что является основной заботой Диккенса. И в этом конкретном случае он, без сомнения, решил, что читатель может разозлиться, а поэтому выбрал самый простой путь, оставив Уолтера Гея честным человеком.

В том же «Домби», когда дело доходит до смерти Поля, тронувшей самого автора так, что он целую ночь, рыдая, бродил по улицам Парижа, Диккенс все же не забыл доставить удовольствие читателю. «Мне кажется, что в первой главе (выпуска) должны быть Поль и Флоренс, и приятное впечатление от счастливого маленького мальчика должно сохраняться у читателя до того момента, пока не настанет время увидеть его смерть. Поэтому я намереваюсь устроить Полю каникулы и показать его при слабом и мирном свете (как раз в этот момент он зарождается в моем сознании), который, как я надеюсь, создаст это приятное впечатление».

Мы уже упоминали о ситуации с Мартином Чезлвитом, которого Диккенс в пятом выпуске отправил в Америку просто потому, что продажи стали падать; о крошке Нелл, умершей потому, что этого пожелал Форстер, а не потому, что это предусматривалось планом произведения; но самым примечательным можно считать случай мисс Моучер. Мисс Моучер – героиня «Дэвида Копперфилда», увечная особа, задуманная как гротескная злодейка; Диккенс, как и Гюго, питал особый интерес к подобным образам. Увы, Диккенс почти полностью списал ее внешность с некой несчастной дамы, с которой был хорошо знаком. Настоящая мисс Моучер прочитала первые выпуски и написала ему очень грустное письмо. Диккенс с ужасом осознал, какую обиду нанес бедняжке, и ответил, что очень раскаивается, что вовсе не хотел вывести ее в этом образе, что, безусловно, позаимствовал у нее какие-то внешние особенности, что все его персонажи в той или иной мере воплощали в себе черты многочисленных реально существующих людей; что, несмотря на все это, чувствует, как оскорбил ее, и готов это исправить; что изначально намеревался сделать этот персонаж отрицательным, но теперь, хотя это и сложно, переделает его и у читателя останется очень «приятное впечатление» от мисс Моучер. И содержание тридцать второй главы полностью противоречило главе двадцать второй.

Точно так же Диккенс изменил Скимпола из «Холодного дома», потому что тот был слишком похож на Ли Ханта. Концовку «Больших надежд» он переделал по совету лорда Литтона[30]. Впервые Диккенс решился было закончить свой роман на грустной ноте; Литтон порекомендовал сохранить верность оптимистичным выводам, к которым привыкли читатели, и тот послушался. Критики 1890 года негодовали: «Как? Писатель, задумав книгу, создав свои образы, имея свою точку зрения на жизнь, вдруг ставит себя в зависимость от того, что подумает посетитель читальни!» И снова, оценивая Диккенса, критики вспоминали Флобера.

Сочинения Диккенса портило не только желание понравиться читателю, но и его снисходительное, слишком легкое отношение к собственному делу. Если он не мог найти развязку для того или иного сюжета, он прибегал к самому простому способу – придумывал какое-то совпадение. Казалось, этот почитатель сказок «Тысячи и одной ночи» не отдавал себе отчета, что роман – не волшебная сказка. Если Оливер Твист случайно знакомится на улице Лондона с пожилым джентльменом, то этот джентльмен непременно оказывается родственником, которого герой искал долгие годы. Если Стирфорт возвращается в Англию из своего путешествия с Эмили, то шторм выбрасывает его корабль именно на берег в Ярмуте и волны выносят его тело к ногам Дэвида Копперфилда, который по чистой случайности именно в этот день решил съездить в Ярмут.

И все эти приемы волшебных сказок обязательно присутствуют в концовках романов Диккенса, в этих действительно счастливых финалах. Перечитайте последнюю главу «Дэвида Копперфилда». Все персонажи, перенесенные в Австралию, чудесным образом избавляются от своих горестей и исцеляются от своих недостатков. Малютка Эмили, пережившая такие несчастья, занимается хозяйством, и это идет ей на пользу. Она терпелива, ее любят все – и молодые, и старики. Миссис Гаммидж, которая в Англии только и делала, что брюзжала и вспоминала покойного супруга, подобрела, у нее исправилось настроение, и она перестала поминать старика. Мистер Микобер заплатил все долги; теперь он стал Уилкинсом Микобером, эсквайром, богатым джентльменом, мировым судьей округа. Никто не забыт. В начале книги мы встречаем некоего мистера Мелла, бедного учителя, дурно одетого, потрепанного, он утешает свою матушку, живущую в доме престарелых, и играет ей на флейте. К концу читатель полностью забывает мистера Мелла, но Диккенс вспоминает о нем в «судный день», и Дэвид, читая в австралийской газете описание обеда в честь мистера Микобера, обнаруживает, что за столом председательствовал доктор Мелл, замечательный директор колледжа. В последней главе все персонажи книги получают заслуженную награду, все они должны быть спасены. «Непростительная ошибка автора – отнять у нас образ вечного мистера Микобера, который, пока существуют книги и читатели, так и продолжал бы с разочарованным видом варить свой лимонный пунш и наблюдать за выражением лиц своих друзей, когда миссис Микобер рассуждает о финансовом положении и выгодах торговли углем, или есть орешки из бумажного пакета, ожидая, пока не случится что-нибудь хорошее»[31].

Иногда даже, в последний момент, когда глава уже была сдана в печать, Диккенс испытывал какую-то неудовлетворенность. Когда последнюю главу «Домби» отпечатали, Форстер, занимавшийся гранками, получил от находившегося во Франции Диккенса срочное послание по поводу собаки, игравшей во всей истории совершенно незначительную роль: «Я вдруг сообразил, что забыл о Диогене. Не можешь ли ты вставить его в последнюю главу? После слова „любимый“ можете вставить „кроме Диогена, который состарился“ – или же, на самой последней странице, после слов „а с ними двое детей, мальчик и девочка“, вы можете вставить: „И старая собака обычно трусит следом“. Сделай, как сочтешь лучше». Стремление к окончательной справедливости, картина, где все хорошие персонажи стоят по правую руку автора, а плохие – по левую, наверное, должны были бы внушить нам большую симпатию к Диккенсу-человеку, но на самом деле, как отмечают критики, лишь вызывают раздражение против Диккенса-писателя. Можно сказать, что это своего рода предтеча появившейся много позже уродливой сентиментальности кинематографических развязок, в угоду которой Саламбо в конце фильма выходит замуж за Мато. Если бы Диккенсу пришлось писать окончание «Евгении Гранде», то на последних трех страницах старик-отец сделался бы образцом щедрости; если бы он завершал «Красное и черное», то старый кюре Шелан обвенчал бы Жюльена и мадемуазель де Ла Моль в ходе пышной церемонии в церкви Верьера, в присутствии мадам де Реналь.

Может быть, у нас есть основания полагать, что мир искусства, призванный увести человека из реальной жизни, отвлечь от реальных горестей, имеет право быть более оптимистичным? Увы, нет. Утешение искусством по природе своей более утонченно и более глубоко. Грустный роман может утешить лучше, чем веселый. И что самое главное, произведение искусства может оказывать воздействие лишь при условии, что мы верим в него; верить же в диккенсовские сюжеты очень нелегко.

Вторая претензия: как уверяют противники Диккенса, его персонажи выглядят деревянными, слепленными кое-как, их характеры не меняются с первой страницы книги до последней и при этом описаны весьма схематично. Мистер Микобер готовит пунш и ждет каких-то событий. Толстый слуга мистера Уордля в «Пиквике» сонлив, больше о нем ничего не известно, и этого постоянного желания спать достаточно, чтобы стать персонажем романа Диккенса. А друзья мистера Пиквика? Мистер Тапмен влюбляется в каждую встречную юбку; мистер Уинкль неизменно уверен, что может преуспеть в любом виде спорта, но неизбежно терпит поражение. Часто тот или иной персонаж существует только благодаря словам-паразитам. Сэм Уэллер сопровождает каждое высказывание нелепыми сравнениями; мистер Дик рассуждает о Карле Стюарте.

«Он подмечает малейшие, вполне материальные проявления духовной жизни и через них, при помощи своей замечательной карикатурной оптики, наглядно раскрывает весь характер. <…> Школьного учителя Крикла он наделяет слабым голосом, так что тот с трудом выдавливает из себя слова. И вы уже заранее чувствуете страх детей перед этим человеком… Руки Урии Гипа всегда холодные и потные»[32].

Все правильно, скажете вы, но чем тогда объяснить, что деревянные персонажи превратились в образы, прочно закрепившиеся в сознании целого народа? Как получилось, что имена Пекснифа, Микобера, Барнакля стали для англичан такими же нарицательными, как имена Гарпагона, Альцеста или Тартюфа для французов? «Очень просто, – отвечает мистер Льюис[33] (друг Джордж Элиот и один из самых яростных критиков Диккенса), – дайте ребенку деревянную лошадку и немного конского волоса, чтобы сделать ей гриву и хвост; его вовсе не смутит тот факт, что лошадка не двигает ногами, а едет на колесиках; и в эту деревянную лошадку, которую можно тянуть за собой, он будет верить больше, чем в прекрасную картину с изображением лошади». Можно сказать, что образы людей у Диккенса деревянные и стоят на колесиках, и точно так же, как деревянная лошадка удовлетворяет эмоциональные потребности ребенка и его склонность к фантазированию, игрушечные персонажи Диккенса, по мнению мистера Льюиса, удовлетворяют среднего читателя.

Характер каждого персонажа романов Диккенса отличается цельностью, это или абсолютно добрый, или абсолютно злой человек; в них нельзя найти ни следа того тревожащего смешения качеств, из-за которых в реальной жизни в умах лучших людей иногда рождаются дурные намерения, а в душах преступников таятся чистые чувства (вспомним, например, бальзаковского Вотрена или Терезу Декейру Мориака). Диккенс показывает нам либо святых, либо чудовищ. Среда, образование, сопутствующие события не играют никакой роли. Ребенок вроде Оливера Твиста, сирота, выросший в приюте под присмотром жестоких учителей, не знавший в жизни ничего, кроме дурного обращения, а затем попавший в компанию лондонских воров, сохраняет чистую ангельскую душу и ранимость и, оказавшись среди людей с тонкой душевной организацией, сразу же чувствует себя как дома. Крошка Доррит, родившаяся и получившая воспитание в тюрьме, обладает всеми человеческими, если не небесными добродетелями. Диккенс и сам понимал, насколько характерам его персонажей не хватает гибкости; в письме к Форстеру, дающем представление о том, с чего будет начинаться «Домби», можно найти такую примечательную фразу: «Во втором выпуске все персонажи станут лет на девять-десять старше, но это мало что изменит в их характерах». А когда в конце книги он по чистой случайности исправляет преступника или смягчает жестокое сердце, это преображение происходит внезапно, как если бы персонаж действительно был деревянной куклой, изображающей этакого двуликого бога Януса, и его резко повернули к нам другим лицом.

Особенно слабо удались Диккенсу женские персонажи. Более или менее правдоподобны только Дора в «Дэвиде Копперфилде» и, может быть, миссис Гарджери. Когда Диккенс хочет показать идеальную женщину, например Агнес в «Дэвиде Копперфилде» или Доррит, он создает совершенно невероятный образ, без малейших недостатков. Женщины у него почти всегда глупы и невыносимы, они вмешиваются в жизнь мужчин лишь для того, чтобы говорить какую-то совершенную чушь. Собственный опыт общения с женщинами у Диккенса был крайне неудачным. «Поэтому в его книгах мужья относятся к женам с огромным, просто-таки немыслимым терпением, хотя и не без законной внутренней иронии, но, несмотря на всю проявляемую к этим женщинам снисходительность, они отличаются отвратительным характером и злоязычием. Может показаться, что главное впечатление, которое супружеская жизнь оставила у Диккенса, – это пронзительный голос, преследующий несчастного мужа с утра до вечера во всех уголках дома (от кухни до рабочего кабинета и спальни), выражающий нечто неразумное и непоследовательное. Неудивительно, что среди читателей Диккенса всегда преобладали мужчины»[34]. Создавая образы юных девиц, писатель, без сомнения, вдохновлялся воспоминаниями о Мэри Хогарт, умершей в семнадцать лет и оставшейся в его памяти чем-то невыразимо прелестным; или же перед нами возникают молодые девушки из «Пиквика», то есть крайне вульгарные особы, позволяющие поцеловать себя с глупым хихиканьем; нельзя не поражаться тому, что у замечательного старого мистера Уордля такие дочери. Чувствуется, что девушки, с которыми Диккенс сталкивался в молодости, принадлежали к самым бедным и даже грубым слоям общества, а впоследствии он уже не попытался исправить сложившееся у него впечатление.

Ибо мы снова и снова будем возвращаться (и, может быть, именно в этом и кроется тайна неполноценности диккенсовских персонажей) к тому, что для Диккенса мир не изменялся с тех пор, как ему было двадцать лет. В результате ему всегда удавались описания тюрем, жилищ должников, школ, но при этом бо́льшая часть окружающей действительности для него словно и не существовала. Удивительно, но во вселенной Диккенса нет ни армии, ни морского флота, ни парламента. В «Тяжелых временах» он попытался показать крупного промышленного магната и рабочего, и трудно вообразить себе что-то более неправдоподобное и плоское, чем разговор этих двух персонажей. Мистер Домби – богатый коммерсант, у которого, судя по всему, нет никаких устремлений, кроме сохранения торговой фирмы «Домби и сын». Это немного куцая идея. Что касается аристократов, о них упоминают лишь для того, чтобы высмеять, а все разговоры о них ведутся в такой нарочито сатирической манере, что сама сатира полностью утрачивает смысл.

Итак, деревянные персонажи, к тому же их недостаточно, явная неспособность описать современную жизнь – вот из-за чего творчество Диккенса рискует быть сведено к своего рода огромному сентиментальному и юмористическому кукольному театру.

Третья претензия: в своих романах Диккенс неизменно ставит какую-то моральную задачу, он хочет что-то обличить, он хочет атаковать пороки: в «Домби» – гордыню, в «Чезлвите» – лицемерие, в «Крошке Доррит» – скупость. Такое бичевание пороков относится скорее к области комедии, поскольку моральные (носящие социальный характер) переживания людей, объединенных в некую группу, гораздо сильнее, чем переживания отдельного читателя, но в то же время они совершенно противоречат самой сути романа. Писатель-романист вырывает читателя из мира, где тому приходится действовать и, как следствие, делать выбор и принимать решения; читатель будет перенесен в мир, где станет просто наблюдателем. Нет ничего лучше для писателя, имеющего собственную философию жизни, чем позволять ей проявляться в сюжете и в персонажах романа, но морализаторство неприемлемо для современного художника. Толстой велик в «Войне и мире» или в «Анне Карениной», однако это величие несколько меркнет в «Воскресении», где он слишком очевидно искажает картину мира, чтобы навязать нам нравственные выводы. Стендаль не навязывает свою мораль ни Фабрицио, ни даже Жюльену Сорелю. Вот еще один конфликт между методами Диккенса и современным восприятием.

Наконец, последняя претензия: эти чересчур схематичные персонажи объединены некой мелодраматической интригой. Дать определение мелодраме довольно сложно, но, без сомнения, это драма, в которой события не предопределяются божественным провидением или психологией, а явно придумываются автором, чтобы удивить и растрогать зрителя. В этом Диккенс, безусловно, повинен, и, все чаще идя на поводу у своей склонности к театральности, он лишь усугубляет эту вину. Нам все время слышится оркестровое тремоло, предваряющее появление на сцене предателя, и по мере того, как автор уступает натиску мелодраматизма, то есть склонности к пафосу ради пафоса, он уступает и натиску сентиментальности, то есть склонности не к естественным проявлениям чувств, а к проявлениям чувствительности ради чувствительности. Читатель не может противостоять постоянной угрозе своему душевному спокойствию, и ему делается неуютно. Он взволнован, потому что он человек, а заставить человека плакать можно, рассказав ему о смерти ребенка или защемив ему какие-то нервы, но при этом у достаточно тонко чувствующего читателя возникает ощущение, что с ним обошлись нечестно, и, прочитав, например, описание смерти маленького Поля в «Домби», он расстроится и закроет книгу.

Таково обвинение. Послушаем теперь защиту.

* * *

На защиту Диккенса со всей силой встает Честертон[35], и его основной аргумент состоит в демонстрации ничтожности критики по сравнению с величием творчества критикуемого. «Пессимистов, бранящих мир, подстерегает неудача. Они начинают с радостного чувства, что лучше создали бы луну или солнце, но, к печали своей, ощущают в конце концов, что им вообще не под силу создать их. Человек, смотрящий на бегемота, склонен счесть его грубой ошибкой природы, но вынужден признать, что, по счастью, не способен на такие ошибки. Мы не нанесем критике ущерба, как и не возвеличим ее, сказав, что судить литературное творчество тоже очень трудно»[36]. Очевидно, что, когда речь идет о гении, восхищение более безопасно, нежели поношение. И блестящая аргументация господина Честертона заставляет нас смиренно признать, что, даже если он ошибается, наша никчемность не позволяет нам ошибаться с таким блеском. Однако между бегемотом и романом существует важное различие, ведь бегемот – это творение природы, а роман – творение человека, и нам никогда не удастся создать бегемота, тогда как написать роман мы, может быть, сумеем, а из этого следует, что критиковать бегемота совершенно бесполезно, тогда как поиск законов, определяющих красоту романов, вполне способен принести пользу. Поэтому попытаемся, чтобы восхититься в полной мере, рассмотреть одну за другой все претензии, высказанные в адрес Диккенса, и понять, насколько они справедливы и насколько ошибочны.

Первая претензия: нам говорят, что композиция романов Диккенса плохо проработана. Это правда; читая Диккенса, мы страдаем от огрехов композиции. Слишком большое количество интриг, бессмысленно усложненные взаимосвязи между этими интригами приводят к тому, что становится почти невозможно следить за сюжетом романа, пока мы его читаем, и вспомнить этот сюжет после того, как книга уже прочитана. Все новые и новые персонажи, фрагментарные диалоги, отсутствие общей линии… Я только что перечитал «Крошку Доррит» и «Большие надежды», но я не в состоянии подробно рассказать вам, о чем там идет речь.

Следует, однако, в первую очередь заметить, что мы, французы, бесконечно более требовательны к таким деталям, нежели любой другой народ в мире. Точно так же, если вы возьметесь сравнивать Париж и Лондон, вас поразит четкость рисунка Вандомской площади, площади Согласия или площади Звезды, резко контрастирующая с беспорядочным устройством, например, Трафальгарской площади; а если вы станете сравнивать самые великие произведения французской и английской литературы, вы сразу же заметите, что условный Шекспир далеко не так строго придерживается правил и канонов, как условный Корнель. Я не хочу сказать, что выдающиеся произведения английской литературы лишены ясной композиции, но их композиция выстроена с определенной свободой, что лишь украшает ее. По моему мнению, с этой точки зрения обеим литературам есть чему поучиться друг у друга, есть что позаимствовать друг у друга; истина кроется в некоем чередовании влияний, в устранении тех излишеств, в которые иногда впадает и та и другая литература. Английской литературе грозит опасность превратиться в невразумительную путаницу, французской – скатиться к абстрактным схемам, хорошо прорисованным, но довольно пустым.

При этом, безусловно, очень плохо, когда человек, не способный сочинять романы по определенным законам композиции, хочет этим заниматься, и именно поэтому, защищая Диккенса, я хотел бы выделить два периода в его творчестве. Если говорить о его дебюте, то я безоговорочно встаю на сторону писателя. Мне совершенно безразлично, что «Пиквик» был написан без всякого предварительного плана. «Пиквика» можно, безусловно, отнести к бегемотам, он существует, и это – все, что от него требуется. Личность и характер героя составляют единое целое. Но позже, когда Диккенсу захотелось выстраивать заумные интриги, все сразу испортилось. Дело в том, что Диккенс притязал на владение законами композиции; он выверял мельчайшие детали своих сюжетов; в результате они оказывались настолько механически выстроенными, что, как говорят, Эдгар По, следивший за романами Диккенса и понявший ход его мыслей, смог предсказать развязку одной из этих интриг сразу после выхода первого отрывка романа. Эта сложная и хитроумная машина, оттолкнувшись от случайной встречи и приведя в движение огромное количество персонажей, в конце концов доставляла нас к неизбежному счастливому финалу.

Сохранилось письмо Диккенса Форстеру по поводу композиции «Домби»; из него можно понять, с какой невероятной тщательностью писатель относился к подготовке всех возвращений персонажей, всех описаний чувств, как следил за взаимосвязью событий. Там, где хватило бы одной интриги, он придумывал десять. Каждая описана в мельчайших подробностях. Диккенс не мог полагаться на воображение читателей. Он считал, что все, даже самое очевидное, должно быть сказано. Сегодня мы приходим в ужас от подобной навязчивости, быть может, потому, что современный читатель привык больше читать и, как следствие, ему легче сотрудничать с писателем. Кстати, отметим любопытный факт: у Диккенса остался незаконченный роман – «Тайна Эдвина Друда», и по своей композиции эта книга превосходит все остальные. Многие англичане задавались вопросом, чем мог бы закончиться этот роман, но для современного французского читателя такой вопрос просто не стоит: для него это единственная завершенная книга Диккенса.

Теперь поговорим о персонажах. Помните, в чем состоял упрек? Деревянные персонажи, которых можно узнать по характерной фразе или привычке, при этом их внутренний мир никогда не подвергается глубокому анализу. На этот упрек мы можем ответить очень подробно. Прежде всего найдется ли писатель, который не ограничивается именно таким, внешним описанием своих персонажей второго плана? В любом великом романе, даже у Стендаля, даже у Бальзака, даже у Толстого, есть герои (иногда их много), чей внутренний мир и психология являются предметом нашего пристального внимания, а есть персонажи второго плана, своего рода наброски на заднике сцены. Вспомните флоберовского месье Омэ; разве этот персонаж прописан лучше, чем мистер Микобер? Да, мистер Микобер постоянно говорит о своем пунше, но ведь и месье Омэ постоянно рассуждает о своих склянках с лекарствами. Мы могли бы без труда спародировать речи одного и высказывания другого, и если образ мистера Микобера не развивается на протяжении всего романа, то и месье Омэ не менее статичен, да таким он и должен быть. Короче говоря, в любой великой книге есть персонажи двухмерные и трехмерные. Когда рисовальщик делает набросок на листке бумаги, его не упрекают за то, что он нарисовал фигуру, ходить вокруг которой невозможно. Любое искусство предполагает условность, а роман, в частности, предполагает условность второстепенных персонажей – в их случае читателю достаточно силуэта.

И эта условность совершенно правомерна, она даже необходима для того, чтобы роман мог в какой-то мере воспроизвести реальную жизнь, ибо разве в реальной жизни мы можем сказать, что знакомы с внутренним миром всех известных нам людей? Напротив, такое встречается крайне редко. Если мы попытаемся описать наших знакомых, то окажется, что в большинстве случаев у нас сложился именно их двухмерный образ. Мы можем процитировать какие-то их высказывания, повторить за ними какой-то жест, иногда можем попытаться понять ход их мыслей, но даже это случается очень редко. Кстати, противники Диккенса несколько непоследовательны, ведь в случае Пиквика они упрекают писателя в прямо противоположном грехе и критикуют Пиквика, потому что, будучи довольно забавным персонажем в начале книги, к концу он становится трогательным и почти святым. Диккенс прекрасно ответил на этот упрек в предисловии ко второму изданию книги: «В реальной жизни поначалу на нас обычно производят впечатление особенности и странности человека, и, лишь познакомившись с ним ближе, мы начинаем узнавать лучшую его сторону».

Однако, если сравнивать персонажей Диккенса с персонажами, например, Бальзака и тем более Стендаля, следует признать, что они отличаются друг от друга по самой своей природе. В общих чертах я мог бы сказать, что персонаж Диккенса представляется мне героем скорее комедии, чем романа. Он более абстрактен, более упрощен. Даже имена подходят для персонажей комедий: мистер Пексниф, мистер Пиквик, миссис Гэмп – эти имена заставляют вспомнить Тартюфа и Диафуаруса, а не Фабрицио дель Донго или Евгению Гранде. Это уже не просто рисунки, о которых мы только что говорили и которые имеют полное право быть плоскими, – это карикатуры. Диккенс вовсе не случайно дебютировал в сотрудничестве с карикатуристом; на протяжении всей жизни писателя именно карикатуристы иллюстрировали его книги, и ему нравилось работать с ними. Даже его самые святые, самые ангелоподобные персонажи тоже в чем-то карикатурны; как справедливо отмечает мисс Мейнелл, это карикатуры на небесных существ, но небесные карикатуры все равно подразумевают деформацию.

Я произношу слово «карикатура» без малейшего негативного подтекста. Карикатура – это искусство. Хогарт, Гаварни, Форен – великие художники. Роль искусства состоит в том, чтобы давать нам ясную картину природы; карикатура же – это устойчивая деформация, которую вносит в природу человеческий разум. Таким образом, она представляет собой прежде всего стиль – при условии, что в ней присутствуют некоторая свобода и целостность. Присмотритесь к персонажам Гаварни, и вы поймете особенность его деформации, абсолютно не похожей на деформации Форена[37], и именно поэтому оба они – художники. Точно так же существует деформация Диккенса, и она имеет все права на существование. И совершенно очевидно, что персонажи Диккенса стали восприниматься как типичные выразители традиций страны именно в силу своей стилизации.

Если на что-то и можно жаловаться, если на что-то и жалуется современный читатель, так лишь на то, что эта карикатура, это упрощение мешает нам поверить в персонажей книг Диккенса в той мере, в какой мы желали бы. Мы настолько привыкли получать информацию о чувствах, о внутреннем мире героев наших романов, что нам очень трудно смириться с внутренней обделенностью диккенсовских персонажей. Диккенс сообщает нам о фактах; он не описывает порывы души. Впрочем, подумайте, в какое время и в каком месте творил Диккенс. Начало XIX века, особенно в Англии, не было периодом бурного расцвета духовной жизни. Люди много действовали и мало рассуждали, тем более в слоях общества, которые описывал Диккенс, то есть на нижних ступенях социальной лестницы. Например, как мы отмечали, Диккенса упрекали в том, что женщины в его романах невыносимы, но можно с уверенностью утверждать, что женщины этого класса в то время были очень плохо образованны, весьма некультурны и довольно вульгарны. Вспомним также и о том, что постичь сложный английский характер куда труднее, чем характер любого другого народа. Англичане – целомудренная нация; они не готовы открывать свои чувства. Чтобы найти их третье измерение, чтобы обойти вокруг, требуется много времени и особая задушевность; а у Диккенса времени не было; если у него и имелись друзья, то это были мужчины вроде Форстера, с которыми он вместе работал. Принимая их у себя, Диккенс придумывал тысячи игр, чтобы их развлечь; этот человек нуждался в движении, а не в тайных признаниях. Откуда он мог черпать материал для тщательного анализа страстей? И надо понимать, что если мы находим в его книгах слишком много чудаков, то лишь потому, что их было великое множество и в самой Англии: их появлению способствовали более изолированный, по сравнению с Францией, образ жизни и менее сплоченное общество.

Сказав все это, учитывая извинения самого Диккенса, поспешим добавить, что он вовсе не нуждается в них: даже если некоторые его персонажи и в самом деле карикатурны, то другие, например Бетси Тротвуд, вся семья Пексниф и маленькая женушка Дора, правдоподобны в не меньшей степени, чем персонажи других романов.

Например, всем известно утверждение, что Диккенс никогда не умел описывать светское общество, что ему совершенно не удаются ни аристократы, ни богатые мещане. Это неверно; может быть, их образы искажены под влиянием далеко не милосердных чувств, которые испытывал по отношению к ним писатель, однако его сатира часто бывала жесткой и справедливой, а его психологические заключения – верными. Даже сегодня нельзя не признать актуальность описания четы нуворишей – мистера и миссис Вениринг и их отношений с бездельником-аристократом Твемлоу в романе «Наш общий друг».

«Супруги Вениринг были самые новые жильцы в самом новом доме в самом новом квартале Лондона. Все у Венирингов было с иголочки новое. Вся обстановка у них была новая, все друзья новые, вся прислуга новая, серебро новое, карета новая, вся сбруя новая, все картины новые; да и сами супруги были тоже новые – они поженились настолько недавно, насколько это допустимо по закону при наличии новехонького, с иголочки младенца; а если б им вздумалось завести себе прадедушку, то и его доставили бы сюда со склада в рогожке, покрытого лаком с ног до головы и без единой царапинки на поверхности.

Ибо все в хозяйстве Венирингов было натерто до блеска и густо покрыто лаком – начиная со стульев в приемной, украшенных новыми гербами, и нового фортепьяно в нижнем этаже и кончая новой пожарной лестницей на чердаке. И это бросалось в глаза не только в убранстве дома, но и в самих хозяевах: поверхность везде еще немножко липла к рукам и сильно отдавала мастерской.

Чета Вениринг являлась источником постоянного смятения для одного безобидного предмета обеденной сервировки, который именовался Твемлоу. Как близкий родственник лорда Снигсворта, он пользовался большим спросом, и обеденный стол во многих домах просто невозможно было себе представить без Твемлоу.

Мистер и миссис Вениринг, например, составляя список гостей, всегда начинали с Твемлоу, а потом уже прибавляли к нему и других приглашенных, словно доски к раскладному столу… Иногда стол составлялся из Твемлоу и шести прибавлений, иногда из Твемлоу и десяти прибавлений; и чем больше прибавлений делалось к Твемлоу, тем дальше он оказывался от середины стола и тем ближе либо к буфету на одном конце комнаты, либо к оконным гардинам на другом.

…Вечно тяготившая и мучившая Твемлоу загадка таилась в невозможности решить вопрос, самый ли он старый друг Венирингов или самый новый. Так, Твемлоу впервые встретился с Венирингом в своем клубе, где Вениринг не знал еще никого, кроме человека, который их представил друг другу. Вскоре после этого Твемлоу получил приглашение отобедать у Венирингов – и отобедал, среди гостей был и клубный друг Вениринга. Вскоре после этого Твемлоу получил приглашение отобедать у клубного друга – и отобедал: в числе гостей был и Вениринг. кроме него, на обеде присутствовали: Член Парламента, Инженер, Плательщик Национального Долга, Поэма о Шекспире, по-видимому все совершенно незнакомые с Венирингом. Однако вскоре после этого Твемлоу получил новое приглашение на обед к Венирингам, специально для встречи с Членом Парламента, Инженером, Плательщиком Национального Долга, Поэмой о Шекспире, и за обедом сделал открытие, что все они самые близкие друзья Вениринга и что их жены, которые тоже присутствовали на обеде, являются предметом нежнейших попечений и сердечных излияний миссис Вениринг»[38].

Вам может показаться, что это несколько сурово – обвинять в неспособности описывать светское общество человека, чьи произведения и спустя пятьдесят лет остаются настолько близкими к правде.

* * *

Перейдем теперь к спору довольно общего характера, к вечному спору между реализмом и идеализмом. Период наибольшего отрицания творчества Диккенса пришелся на эпоху натурализма. Эту эпоху, возводившую на пьедестал способность тщательно копировать мельчайшие детали природы, не мог не раздражать писатель, бесконечно искажавший природу во имя некоего оптимистичного полукомичного-полутрогательного идеала, по образу которого он хотел строить жизнь. И Диккенс прекрасно понимал, насколько он искажает действительность.

В начале романа «Тяжелые времена» появляется инспектор, ужасный инспектор, который приезжает в школу для бедных детей и спрашивает ребятишек, стали бы они оклеивать комнату обоями с изображениями лошадей.

«– Придется мне объяснить вам, – сказал он, – почему вы не стали бы оклеивать комнату изображениями лошади. Вы когда-нибудь видели, чтобы лошади шагали вверх и вниз по стене? Известен вам такой факт? Ну?

– Да, сэр! – закричали одни.

– Нет, сэр! – закричали другие.

– Разумеется, нет, – сказал джентльмен, бросив негодующий взгляд на тех, кто кричал „да“. – И вы никогда не должны видеть то, чего не видите на самом деле, и вы никогда не должны думать о том, чего у вас на самом деле нет. Так называемый вкус – это всего-навсего признание факта. Теперь я вам задам еще один вопрос. Допустим, вы захотели разостлать в своей комнате ковер. Стал бы кто-нибудь из вас класть ковер, на котором изображены цветы?

К этому времени весь класс уже твердо уверовал в то, что на вопросы джентльмена всегда нужно давать отрицательные ответы, и дружное „нет“ прозвучало громко и стройно. Только несколько голосов робко, с опозданием ответило „да“ – среди них голос Сесси Джуп.

– Ученица номер двадцать, – произнес джентльмен, снисходительно улыбаясь с высоты своей непререкаемой мудрости. – Итак, ты бы застелила пол в своей комнате или в комнате твоего мужа – если бы ты была взрослая женщина и у тебя был бы муж – изображениями цветов? А почему ты бы это сделала?

– Потому, сэр, что я очень люблю цветы, – отвечала девочка.

– И ты поставила бы на них столы и стулья и позволила бы топтать их тяжелыми башмаками?

– Простите, сэр, но это не повредило бы им. Они бы не сломались и не завяли, сэр. Но они напоминали бы о том, что очень красиво и мило, и я бы воображала…

– Вот именно, именно! – воскликнул джентльмен, очень довольный, что так легко достиг своей цели. – Как раз воображать-то и не надо. В этом вся суть!

Никогда не пытайся воображать. Вы должны всегда и во всем руководствоваться фактами и подчиняться фактам, Забудьте само слово „воображение“. Вы не топчете настоящие цветы, – стало быть, нельзя топтать цветы, вытканные на ковре. Так не бывает, чтобы четвероногие ходили вверх и вниз по стенам комнаты, – стало быть, не нужно оклеивать стены изображениями четвероногих. Это и есть новейшее великое открытие. Это и есть признание факта. Это и есть вкус»[39].

Ни в одном другом тексте нельзя найти лучшего ответа тем, кто упрекает Диккенса в неправдоподобии его персонажей. Мистеры Пиквики не встречаются в природе, следовательно, вы не должны встретить мистера Пиквика в романе. Никогда ни один живой человек не разговаривал так, как мистер Микобер, следовательно, мистера Микобера следует изгнать из искусства. Логика абсурдна в той же мере, что и логика школьного инспектора. Мне представляется, что в отношении идеализма и реализма следовало бы занять следующую позицию: «Мы не требуем, чтобы искусство давало нам абсолютно точную картину реальной жизни. Иначе лучшим видом живописи была бы фотография, а самым великим романом стал бы стенографический отчет о заседании суда присяжных. Напротив, мы хотим, чтобы искусство переносило нас в мир, настолько далекий от реальности, что в нем мы могли бы избавиться от забот, связанных с действием, с принятием решения, с ответственностью. Вот только для того, чтобы мы могли погрузиться в этот мир, остаться в нем, чтобы силы этого мира хватило на несколько мгновений борьбы с реальностью, чтобы, в конце концов, час чтения мог исцелить нас от настоящего горя, нужно, чтобы мир, созданный художником, обладал объективной убедительностью. Нельзя, чтобы, согласившись на определенную степень вымысла (а хороший читатель готов согласиться почти с любым вымыслом), примирившись с ним, мы в результате внезапно почувствовали себя изгнанными из этого мира из-за случайного изменения тональности или угла зрения автора. Мы не просим художника хранить верность реальности, мы просим его не изменять своей реальности. Кто стал бы доказывать, что действие комедий Мюссе происходит в реальном мире? Но они разворачиваются в идеальном мире, где мы можем жить; в этом мире Камилла отвечает Пердикану в духе самого Пердикана, а Аббат, Валентин, Дядюшка и Сесиль – это слегка карикатурные образы, доведенные до точно определенного уровня. Разве кто-то назовет реальным мир «Сказок» Гофмана? Или мир Эдгара По? Или мир Жерара де Нерваля?[40] Но разве кто-то скажет, что мир «Принцессы Клевской»[41] – это не что иное, как великолепная стилизация? А если говорить о чем-то более современном – неужели вы придаете сколько-нибудь важное значение правдоподобию или неправдоподобию романов Достоевского? Нет, важно лишь существование определенной атмосферы романов Достоевского, и важно, чтобы, погрузившись в эту атмосферу и научившись в ней дышать, мы внезапно не почувствовали бы, что изменившаяся тональность выталкивает нас наружу. Значение имеет некий аромат Мюссе, аромат мадам де Лафайет[42], нечто особенное, личное, однородное, что дает нам ощущение общности, потому что в конечном счете все события проецируются именно через цельную личность, через автора, и если автор как-то искажает события, то это искажение всегда остается одинаковым. Так вот, в случае Диккенса сомнений быть не может: существует аромат Диккенса, вкус Диккенса. Мы легко узнаем любые двадцать строчек Диккенса среди всего многообразия английской литературы. Каждый раз, когда, открыв один из его романов, мы обнаруживаем какие-то улицы Лондона, какие-то туманы, через которые пробивается свет экипажей или свет магазинных витрин, какие-то деревенские дома, где люди наслаждаются вкусной едой и невинными шутками, какие-то темные кварталы, где за закрытыми дверями могут происходить странные события, мы испытываем смешанное чувство нежности, стремления к уюту и страха; именно это чувство переполняло маленького Диккенса, когда он шел домой с фабрики, ел свой пирожок за два цента, с ужасом думал о ворах и с надеждой и радостью – о будущем, когда он, быть может, станет хозяином Гэдсхилла; он смог связать с этим чувством восприятие того времени, и именно это чувство сделало его единственным персонажем, стать которым мечтает каждый писатель, – создателем нового мира.

Говоря о Диккенсе как о профессиональном романисте, мы можем сделать следующий вывод: конечно, некоторые из его особенностей хотелось бы изменить. Бесконечная озабоченность моралью может разрушить художественный вымысел. Нам понравилось бы, будь его персонажи более восприимчивыми, более глубокими, ведь в его время такие персонажи уже существовали; достаточно вспомнить творчество Элиот, Мередита, Джейн Остин. Нам все это понравилось бы, но вспомним образ, предложенный Честертоном, и не будем уподобляться человеку, который смотрит на бегемота, на весенний пейзаж, на солнце и луну и хочет, чтобы они выглядели немного иначе. Диккенс был Диккенсом, точно так же как Бальзак был Бальзаком. Обойдем же с уважением эти величественные памятники, а потом, получив удовольствие от их подробной оценки, насладимся чистой радостью любви к ним.

IV. Философия Диккенса

Философия Диккенса – парадоксальное заглавие, ибо если в творчестве Диккенса и отсутствует какой-то элемент, то, на первый взгляд, это именно философия. У Диккенса не было идей. Он написал «Историю Англии» для детей; создается впечатление, что она и написана ребенком. Все беды всегда шли от королей и от церкви; простые люди только и ждут, чтобы их оставили в покое, тогда они будут счастливы. Король Иоанн – «жалкое животное», король Генрих VIII – «пятно жира и крови на истории Англии». Средние века, со всеми их добродетелями, многочисленными изобретениями и со всем весельем, представлены Диккенсом как жуткая череда пыток и преследований. Политические декорации, в которых разыгрывается действие всех его романов, не меняются от книги к книге: «На заднем плане – за́мок и виселица; на переднем плане – огромный белокрылый ангел, парящий над сиротой возле открытой могилы»[43].

Он ненавидит старинные и некоторые новые институты, но не в состоянии указать, чем их следовало бы заменить. Его политические идеи искренне филантропичны, но имеют отрицательную направленность. Надо уничтожить долговые тюрьмы, надо уничтожить дома для бедных, надо уничтожить плохие школы. Но что должно быть вместо них? Как кормить бедноту? На какой основе создавать хорошие школы? Диккенс ничего не знает об этом. Надо быть добрым, этого достаточно. В глубине души он смертельно боится любого законодательства и испытывает доверие к частной благотворительности добрых «диккенсовских» героев. «Спаситель общества, по его мнению, – это человек с добрым сердцем и большим состоянием, который посильно меняет мир вокруг себя, чтобы облегчить жизнь бедняков». Румяный старый джентльмен, раздающий золотые монетки и наполняющий бедные комнатушки фруктами и красивыми игрушками, – вот его утопия, утопия вполне в духе 1830-х годов.

Он даже не сформулировал идею равенства, ибо подлинная любовь к равенству заключается в том, чтобы быть справедливым по отношению ко всем людям, даже к тем, кому судьба предначертала родиться королями или богачами. Если вы ведете себя с прачкой не так вежливо, как с леди, это будет грубейшим, возмутительным нарушением равенства, однако таким же грубым нарушением равенства станет и менее вежливое отношение к леди, чем к прачке, а Диккенс идет на это нарушение вполне осознанно.

Его религиозные воззрения отличаются простотой; они изложены в письме, которое он написал своему сыну, отправлявшемуся в Австралию: «Никогда никого не обманывай в сделках и никогда не обращайся жестоко с людьми, которые от тебя зависят. Старайся поступать с другими так, как ты бы хотел, чтобы они поступали с тобой, и не падай духом, если они не всегда оправдывают твои ожидания. Для тебя будет гораздо лучше, если следовать величайшему из установленных нашим Спасителем правил не удастся другим, чем если это случится с тобой. Я дал тебе с собою Новый Завет – по той же причине и с тою же надеждой, которая заставила меня написать для тебя его переложение, когда ты был ребенком; потому что это лучшая из всех книг, которые когда-либо были или будут известны миру; и еще потому, что излагает лучшие из всех правил, какими может руководствоваться человек, стремящийся быть честным и верным долгу. Когда твои братья один за другим уезжали из дому, я писал каждому из них те же слова, которые сейчас пишу тебе, и заклинал их руководствоваться этой книгой, отложив в сторону все человеческие толкования и измышления. Ты, конечно, помнишь, что дома тебе никогда не докучали религиозными обрядами и пустыми формальностями… тем яснее поймешь ты теперь, что я торжественно внушаю тебе истину и красоту христианской религии в том виде, в каком она исходит от самого Христа, а также что невозможно далеко уклониться от истинного пути, если смиренно, но усердно ей следовать. Еще одно лишь замечание по этому поводу. Чем глубже мы это чувствуем, тем меньше мы расположены об этом распространяться. Никогда не отказывайся от полезной привычки молиться по утрам и вечерам. Я никогда от нее не отказывался и знаю, как это утешает»[44].

Это прекрасное письмо. Думаю, что в нем содержится почти все, что можно сказать о религиозной философии Диккенса. «Ему неведомо все ужасное наследие теологических споров, так удручавших великое множество людей». Ему претят все запреты, накладываемые ограниченным пуританством на невинные радости. Возьмем, например, разговор Скруджа с Духом Рождества в «Рождественской песни в прозе», где Скрудж выговаривает Духу за то, что тот лишает бедняков всех радостей в седьмой день недели, намекая тем самым на ужасные воскресные дни в Англии.

«– Я? – вскричал Дух.

– Ну прости, если я ошибся, но это делается твоим именем или, во всяком случае, от имени твоей родни, – сказал Скрудж.

– Тут, на вашей грешной земле, – сказал Дух, – есть немало людей, которые кичатся своей близостью к нам и, побуждаемые ненавистью, завистью, гневом, гордыней, ханжеством и себялюбием, творят свои дурные дела, прикрываясь нашим именем. Но эти люди столь же чужды нам, как если бы они никогда и не рождались на свет. Запомни это и вини в их поступках только их самих, а не нас.

Скрудж пообещал, что так он и будет поступать впредь»[45].

Что же касается научных идей и зарождавшихся в то время противоречий между наукой и религией (Диккенс жил в одно время с Дарвином), то они, судя по всему, его никогда не занимали. С этой точки зрения любопытно сравнить Диккенса с его современниками. Достаточно вспомнить, что этот человек жил в период, когда выдающиеся деятели – Пиль, Дизраэли, Гладстон[46], обладавшие нетипичными для этой страны интеллектуальным уровнем и мощью, предлагали новые доктрины английских партий, и задуматься над тем, как мало следов оставили эти великие битвы идей в творчестве Диккенса, насколько он, несмотря на все эти битвы, оказался не способен вложить в уста кого-либо из своих персонажей последовательную политическую доктрину, и нам останется лишь удивляться тому, что он сумел пережить эту великую эпоху, сохранив такую наивность и простоту ума, подобно маленькому ребенку, который, послушав споры великих ученых, тут же возвращается к своим играм и забывает все услышанное.

Но хотя у Диккенса не было вовсе или было очень мало абстрактных идей, это не означает, что он не имел своей концепции устройства мира и что мы, читатели, не находим в его книгах некую картину этого мира. Художник почти всегда предлагает концепцию мира безотносительно идей. Разве мы, увидев несколько картин Коро, не поймем, каким был мир Коро – этот чистый, ясный и (в не самых лучших своих проявлениях) сказочный мир, искренний и честный, настолько прозрачный, что, если мы составим на основе картины этого мира свое представление о человеке Коро, а потом прочтем жизнеописание художника, мы увидим, что он примерно такой, каким мы себе его представили? Разве мы не имеем ясного представления о мире Рембрандта, мире Ватто или, если говорить о музыке, о драматичном и героическом мире Бетховена, о нежном (немного чересчур) мире Шуберта, о таинственном, презрительном и пресыщенном мире Дебюсси?

Если художнику и музыканту удается представить нам свою философию лишь в сочетаниях оттенков и звуков, насколько же легче должно это получаться у писателя, сочетающего в своем произведении характеры и события. Следовательно, у нас есть право спросить: что такое мир с точки зрения Пиквика? В чем состоит смысл жизни в понимании Диккенса? Недавно молодой критик, г-н Рамон Фернандес[47], опубликовал книгу, озаглавленную «Послания»; в ней он пишет о «Послании Бальзака», «Послании Мередита», подразумевая под этими названиями те своеобразные, адресованные человечеству манифесты, идеологические и жизненные программы, из которых, пусть иногда и не напрямую, состоит творчество романистов. Зададимся же вопросом: как через Пиквика, через Копперфилда, через Оливера Твиста, через бесчисленное множество юмористических или трагических персонажей мы можем заглянуть в Послание Диккенса?

* * *

Если, прочитав все произведения Диккенса, мы попытаемся забыть все это огромное количество персонажей и событий и попробуем выделить два или три основных впечатления, перекрывающие все остальные и в каком-то смысле задающие тон, я, наверное, приберег бы для себя прежде всего некоторые эпизоды из «Рождественских повестей».

Представляя себе вселенную Диккенса, я вижу на переднем плане городские улицы в рождественское утро, где стоял «хороший крепкий мороз и на улице звучала своеобразная музыка, немного резкая, но приятная, – счищали снег с тротуаров и сгребали его с крыш, к безумному восторгу мальчишек, смотревших, как, рассыпаясь мельчайшей пылью, рушатся на землю снежные лавины… Небо было хмуро, и ни сам город, ни климат не располагали особенно к веселью, и тем не менее на улицах было весело – так весело, как не бывает, пожалуй, даже в самый погожий летний день, когда солнце светит так ярко и воздух так свеж и чист… Причина этого таилась в том, что люди, сгребавшие снег с крыш, полны были бодрости и веселья. Они задорно перекликались друг с другом, а порой и запускали в соседа снежком и весело хохотали, если снаряд попадал в цель, и еще веселее – если он летел мимо. В курятных лавках двери были еще наполовину открыты, а прилавки фруктовых лавок переливались всеми цветами радуги. Здесь стояли огромные круглые корзины с каштанами, похожие на облаченные в жилеты животы веселых старых джентльменов… Здесь были яблоки и груши, уложенные в высоченные красочные пирамиды. Здесь были гроздья винограда, развешенные тароватым хозяином лавки на самых видных местах, дабы прохожие могли, любуясь ими, совершенно бесплатно глотать слюнки… А бакалейщики! О, у бакалейщиков всего одна или две ставни, быть может, были сняты с окон, но чего-чего только не увидишь, заглянув туда!.. И мало того, что инжир был так мясист и сочен, а вяленые сливы так стыдливо рдели и улыбались так кисло-сладко из своих пышно разукрашенных коробок… И покупатели то и дело натыкались друг на друга в дверях и забывали покупки на прилавке, и опрометью бросались за ними обратно, и совершали еще сотню подобных промахов, – невзирая на это, все в предвкушении радостного дня находились в самом праздничном, самом отличном расположении духа, а хозяин и приказчики имели такой добродушный, приветливый вид, что блестящие металлические пряжки в форме сердца, которыми были пристегнуты тесемки их передников, можно было принять по ошибке за их собственные сердца, выставленные наружу для всеобщего обозрения…»[48]

Индюшки, колбасы, пироги, пудинги, пунш, омела, остролист; честность, доброта, бедность (но бедность безропотная, кроткая и радостная), ребячество (прелестное и доброжелательное); с любовью начищенные медные пряжки в виде сердца (может, излишне блестящие, чтобы походить на человеческое сердце) – вот основные составляющие диккенсовской атмосферы. Если вы будете перечитывать те отрывки, в которых чувствуется, что Диккенс испытывает подлинное счастье, вы отметите повторяющиеся слова: brisk (проворный, оживленный) – описывающее кипучую, приносящую удовлетворение деятельность; jolly (веселый, радостный) – обозначающее своего рода заразительное удовольствие; разнообразные прилагательные, служащие для описания искренности, веселья, симпатии, трудолюбия. Совокупность добрых людей, исполненных желания делать что-то совместно, как можно проворнее, в уютной обстановке, обмениваясь шутками и улыбками, – вот идеал Диккенса, который он распространяет на все классы общества. Когда мистер Пиквик приезжает в деревню к старику Уордлю и решается пуститься в пляс, тон не меняется: «Ученый муж не переставал, хотя никакой нужды в таких упражнениях не было, отплясывать на месте в такт музыке, улыбаясь при этом своей даме с нежностью, не поддающейся никакому описанию»[49]. Именно с такой улыбкой сам Диккенс хотел обращаться ко всем окружающим – это улыбка английского народа; народа веселого, во всяком случае на первый взгляд; народа, которому легко жить, который легко рассмешить и который прежде всего исполнен оптимизма. Вот он, первый элемент Послания Диккенса, – огромный оптимизм, как в национальном масштабе, так и личный.

Но куда же девать злых людей в этой оптимистичной картине жизни? Задача в значительной мере упрощается благодаря тому, что, как мы уже упоминали, характеризуя персонажей Диккенса, его злодеи – это злодеи в чистом виде.

Диккенс воспринимает жизнь проще, чем большинство писателей. С одной стороны, существует множество людей добрых, нежных и ласковых, а с другой – ужасные негодяи с лицами палачей из древних легенд, у которых всегда наготове трость, кулак или нож и которых можно либо отлупить, либо повесить.

Конечно же, такая упрощенная концепция способствует повышению оптимизма, ибо одна из причин, по которым жизнь трудна и порой печальна, состоит как раз в том, что она ставит перед людьми множество вопросов, не имеющих ответа. Как быть, например, Анне Карениной? Она знает, что дурно поступает с мужем, но не в силах заставить себя не делать этого. Ситуация с ребенком лишь усугубляет проблему. Во всех своих романах Толстой ограничивается тем, что ставит нас перед болезненными проблемами, и в конце романов они не решены, как и в начале. Стендалевский Жюльен Сорель в каком-то смысле чудовище, но чудовище приятное, сложное, тем более дорогое автору, что сотворено из его собственной плоти. У нас создается впечатление, что мир Толстого, мир Стендаля – это и есть подлинный мир и что в жизни действительно очень редко встречаются простые ситуации, когда можно без колебания сделать выбор между добром и злом.

Впрочем, для человека, подобного Диккенсу, все обстоит совершенно иначе. Можно даже сказать, что присутствие злодеев лишь добавляет привлекательности и азарта его радостному и полному улыбок миру. Его активные и пылкие герои испытывают удовольствие оттого, что у них появляется цель в жизни – борьба со злом. Мир – это поле битвы, где добрые постоянно одерживают верх над злыми, сохраняя при этом спокойствие духа, достойное воинов, входящих в Валгаллу. Кстати, Диккенс нисколько не сомневается в исходе этой борьбы; триумф добродетели обеспечен прежде всего в жизни каждого человека, а в конце концов – и в жизни всего человечества. Ибо Диккенс верит в прогресс, он верит, что проповедь добра и устранение нищеты позволят достичь своего рода вечного Рождества, где все добрые англичане будут веками есть пудинги, пить пунш и обмениваться добрыми шутками. У Диккенса, как и у Магомета, был свой рай.

* * *

В ожидании Судного дня и последней главы истории долг состоит в том, чтобы бороться, не теряя веселого настроения. В «Мартине Чезлвите» есть персонаж, которому отведена эпизодическая роль, но при этом он очень важен с философской точки зрения. Это Марк Тэпли, лакей из трактира «Синий дракон». Он видит смысл жизни в том, чтобы сохранять хорошее настроение в тяжелых обстоятельствах. Марк Тэпли настолько убежден в ценности этой добродетели, что готов жить в самых невыносимых условиях, лишь бы доказать, насколько важно оставаться в добром расположении духа. Когда он садится в экипаж с Томом Пинчем, тот говорит:

«– А я, видя вас таким франтом, чуть было не решил, что вы собираетесь жениться, Марк.

– Да что ж, сэр, я и сам об этом думал, – отвечал Марк. – Пожалуй, не так-то легко быть веселым, когда есть жена, да еще дети хворают корью, а она к тому же сварливая баба. Только боюсь и пробовать. Не знаю, что из этого получится.

– Может быть, вам никто особенно не нравится? – спросил Пинч.

– Особенно, пожалуй, что и нет, сударь.

– А знаете ли, Марк, с вашими взглядами вам именно следовало бы жениться на такой особе, чтобы не нравилась и была неприятного характера.

– Оно и следовало бы, сэр, только это уж значит хватить через край. Верно?»[50]

После чего оба они от души хохочут.

«– Господь с вами, сэр, – сказал Марк. – Плохо же вы меня знаете, как я погляжу. Не думаю, чтобы нашелся, кроме меня, человек, который при случае мог бы показать, чего он стоит, в таких условиях, когда всякий другой был бы просто несчастен. Только вот случая нет. Я так думаю, никто даже и не узнает, на что я способен, разве только подвернется что-нибудь из ряда вон выходящее. А ничего такого не предвидится. Я ухожу из „Дракона“, сэр!

– Уходите из „Дракона“! – воскликнул мистер Пинч, глядя на него в величайшем изумлении. – Да что вы, Марк! Я просто опомниться не могу, так вы меня удивили!

– Да, сэр, – отвечал Марк».

И Марк Тэпли объясняет, что трактир «Дракон» – это веселое приятное место, которым управляет чудесная хозяйка, и, следовательно, нет никакой заслуги в том, чтобы сохранять хорошее настроение, оставаясь там.

«– Нет, – продолжал он, – нынче утром я собираюсь поискать что-нибудь другое, более подходящее.

– Что же именно? – спросил мистер Пинч.

– Я подумывал, – отвечал Марк, – насчет какой-нибудь должности вроде могильщика…

– Господь с вами, Марк! – воскликнул мистер Пинч.

– Отличная должность, сударь, в смысле сырости и червей, – сказал Марк, убежденно кивая головой, – и быть веселым при таком занятии – дело нелегкое; одно только меня пугает: что могильщики, как на грех, ребята веселые. Не знаете ли вы, сэр, отчего это так бывает?

– Нет, – сказал мистер Пинч, – право, не знаю. Никогда над этим не задумывался…

– Имеются, знаете ли, и другие занятия, – сказал Марк… – Гробовщика хотя бы. Тогда еще было бы чем похвалиться… Тюремщик видит немало горя. Лакей у доктора тоже; даже и сборщику налогов бывает тошно глядеть на чужое горе. Да мало ли еще что может подвернуться подходящее, думается мне».

Эпизод очень насыщен, но в самом Диккенсе есть кое-что от Марка Тэпли. В молодости у него было немало возможностей показать, что можно оставаться доверчивым и почти счастливым в сложных обстоятельствах. Он очень гордится этим; он считает, что сохранение веселости при встрече с неудачами – это первейший долг, но долг нетрудный, так как мир в конечном счете прекрасен. Диккенса можно назвать стоиком, однако его стоицизм удобен и приносит удовлетворение, в Диккенсе есть что-то от Пиквика и от Марка Аврелия, его можно назвать святочным Эпиктетом. Почему надо жить? Да потому что жизнь – это восхитительный спектакль; потому что маленький репортер Чарльз Диккенс получал невероятное наслаждение от наблюдения за выборами, от сельских балов, от визитов в тюрьмы, от вида кораблей, от посещения трактиров, от деревенских соревнований по крикету. Почему надо жить? Потому что каждый день дарит нам невероятно разнообразные и веселые зрелища. Безусловно, этот оптимизм несколько умеряется при воспоминании о былых невзгодах или созерцании бед сегодняшнего дня, но всегда найдется способ вновь обрести веселье. Человек, окруженный враждебно настроенным миром, должен вести себя, как мистер Микобер, окруженный кредиторами, и с доверием смотреть в будущее. Мистер Микобер – это доведенный до крайности символ человека в понимании Диккенса, и первая фраза Послания Диккенса должна звучать примерно так: «Сохраняйте доверчивость; оставайтесь веселыми; мир принадлежит тем, кто отправляется на его завоевание с уверенностью и с хорошим настроением».

Итак, Диккенса объединяет с английским народом оптимистическая философия жизни. Невозможно долго прожить среди англичан и не понять, в какой мере все их поступки проникнуты «духом Диккенса». Их невинная и почти детская веселость, их бурная радость, их потребность организовать игру в любых обстоятельствах – все эти диккенсовские черты мы замечали во время войны у английских офицеров и солдат. Точно так же вы заметите их на борту любого парохода, в самых удаленных маленьких колониальных городках, где собрались хоть несколько англичан. В тот же момент устраиваются игры, немного ребяческие, но занятные, которым они придают неожиданно большое значение. На ум приходит глубокое замечание Ницше: «Человек не стремится к счастью; к нему стремится только англичанин». Наблюдающий за всем этим француз испытывает к поведению англичан симпатию и в то же время волнение, он удивляется, он задается вопросом: «Какие механизмы они включают, чтобы делать все это?.. Ведь жизнь так сложна, часто враждебна… Каким образом им удается так изящно отстраниться от печали?.. Раньше говорили, что они все меланхолики… Может быть, они довели до совершенства методы поддержания веселья именно потому, что в глубине души мизантропы? Но что же это за механизмы, что это за методы, которые, кстати, используются совершенно бессознательно?»

Диккенс предоставляет нам великолепную возможность изучить этот механизм, сутью которого является юмор. Представим себе, что несколько писателей из разных стран столкнутся с неким социальным злом, причинившим страдания многим людям, – с чудовищным преступником; что произойдет? Русский начнет симпатизировать преступнику, опишет его как нежно любимого друга и уничтожит его своей жалостью. Немец выстроит вокруг него темные метафизические рассуждения и с помощью приемов романтической поэзии превратит в гнома, или колдуна, или дьявола; после чего, освободив свой рассудок, придумает невероятно точную машину, которая разрежет дьявола на тысячи кусков.

Американец, если он будет старше тридцати лет, скажет, что никакого чудовища нет; если же он моложе тридцати лет – что существует десять тысяч чудовищ. Француз будет читать чудовищу мораль или острить по его поводу. Англичанин же опишет чудовище тщательно и с удивительной точностью, уделит большое внимание размерам его самых незначительных органов, передаст его речь вплоть до мельчайших деталей; читателю (или зрителю) вначале покажется, будто английский писатель получает удовольствие от описания ужасов или тоски. Потом внезапно читатель заметит легкое искажение, слишком явное преувеличение и поймет, что внешняя серьезность скрывает насмешку. Вся ужасающая анатомия, которую писатель тщательно выстраивал, рухнет под напором иронии, а вместе с ней (что особенно важно) для нас будет низвергнуто и настоящее чудовище, с которого и был скопирован представленный образ.

Возьмите, например, сцены суда в Пиквике: в них не содержится никакой явной критики английских судебных процедур; любой, кто когда-либо следил или следит в наши дни за каким-то судебным процессом в Англии, отметит удивительную точность представленной картины, однако это точное, невозмутимое описание само по себе разрушительно. Вы знаете, о чем идет речь во время суда над мистером Пиквиком: иск против него подала миссис Бардл, его домовладелица, которая пытается шантажировать героя и обвиняет в нарушении обещания жениться, тогда как достойный джентльмен никогда и не помышлял сделать ей такое предложение.

Вот начало речи мэтра Базфаза, адвоката миссис Бардл:

«Мэтр Базфаз встал, кратко переговорил с Фоггом, натянул мантию на плечи, поправил парик и обратился к присяжным.

Он начал с заявления, что никогда на протяжении всей своей профессиональной карьеры, никогда с той минуты, как он посвятил себя юридической науке и практике, не приступал он к делу с чувством такого глубокого волнения или с таким тяжелым сознанием ответственности, на него возложенной, – ответственности, сказал бы он, которую он не мог бы принять на себя, если бы его не вдохновляло и не поддерживало убеждение столь сильное, что оно равно подлинной уверенности в том, что дело правды и справедливости, или, иными словами, дело его жестоко оскорбленной и угнетенной клиентки, должно воздействовать на двенадцать высоконравственных и проницательных людей, которых он видит сейчас перед собой на этой скамье…

– А теперь, джентльмены, еще одно только слово. Два письма фигурируют в этом деле, два письма, которые, как установлено, написаны рукой ответчика и которые стоят многих томов. Эти письма разоблачают также нравственный облик этого человека. Это не откровенные, пылкие, красноречивые послания, которые дышат нежной привязанностью, это скрытые, лукавые, двусмысленные сообщения, но, к счастью, они гораздо более убедительны, чем если бы они содержали самые пламенные фразы и самые поэтические образы, – письма, которые, по-видимому, писал в то время Пиквик с целью сбить с толку и ввести в заблуждение постороннего человека, в чьи руки они могли попасть. Разрешите мне прочесть первое: „У Гереуэя, двенадцать часов. Дорогая миссис Б. Отбивные котлеты и томатный соус. Ваш Пиквик“. Джентльмены, что это значит? Отбивные котлеты и томатный соус! Ваш Пиквик! Отбивные котлеты! Боже милостивый! И томатный соус! Джентльмены, неужели счастье чувствительной и доверчивой женщины может быть разбито мелкими уловками? Во втором письме нет никакой даты, что уже само по себе подозрительно. „Дорогая миссис Б., я буду дома только завтра. Подвигаемся медленно“. А далее следует весьма замечательное выражение: „О грелке не беспокойтесь“. О грелке! Но, джентльмены, кто же беспокоится о грелке? Было ли душевное спокойствие мужчины или женщины когда-нибудь нарушено или смущено грелкой, которая сама по себе является безобидным, полезным и, я могу добавить, джентльмены, удобным предметом домашнего обихода? Почему нужно было столь горячо умолять миссис Бардл не волноваться по поводу грелки, если не служит это слово (а оно, несомненно, служит) лишь покровом для некоего скрытого огня – простой заменой какого-нибудь ласкательного слова или обещания, согласно установленной системе переписки, хитро задуманной Пиквиком, замышлявшим отступление, – системе, которую я не в состоянии объяснить?»[51]

За этой замечательной пародией на речь адвоката следует сцена, почти лишенная преувеличений, в которой воспроизводятся ужасные допросы, учиняемые английскими адвокатами с целью сбить с толку свидетелей. В данном случае адвокат Скимпин демонстрирует свое искусство на несчастном мистере Уинкле, друге мистера Пиквика.

«– Итак, сэр, – сказал мистер Скимпин, – не будете ли вы столь любезны сообщить его лордству и присяжным свою фамилию?

И мистер Скимпин склонил голову набок, дабы выслушать с большим вниманием ответ, и взглянул в то же время на присяжных, как бы предупреждая, что он не будет удивлен, если прирожденная склонность мистера Уинкля к лжесвидетельству побудит его назвать фамилию, ему не принадлежащую.

– Уинкль, – ответил свидетель.

– Как ваше имя, сэр? – сердито спросил маленький судья.

– Натэниел, сэр.

– Дэниел… второе имя есть?

– Натэниел, сэр… то есть милорд.

– Натэниел-Дэниел или Дэниел-Натэниел.

– Нет, милорд, только Натэниел, Дэниела совсем нет.

– В таком случае зачем же вы сказали „Дэниел“? – осведомился судья.

– Я не говорил, милорд, – отвечал мистер Уинкль.

– Вы сказали, сэр! – возразил судья, сурово нахмурившись. – Как бы я мог записать „Дэниел“, если вы мне не говорили этого, сэр?

Довод был, конечно, неоспорим.

– У мистера Уинкля довольно короткая память, милорд, – вмешался мистер Скимпин, снова взглянув на присяжных. – Надеюсь, мы найдем средства освежить ее раньше, чем покончим с ним.

– Советую вам быть осторожнее, сэр! – сказал маленький судья, бросив зловещий взгляд на свидетеля.

Бедный мистер Уинкль поклонился и старался держать себя развязно, но он был взволнован, и эта развязность придавала ему сходство с застигнутым врасплох воришкой.

– Итак, мистер Уинкль, – сказал мистер Скимпин, – пожалуйста, слушайте меня внимательно, сэр, и разрешите мне посоветовать вам, в ваших же интересах, хранить в памяти предостережение его лордства. Если я не ошибаюсь, вы близкий друг Пиквика, ответчика, не так ли?

– Я знаю мистера Пиквика, насколько я сейчас могу припомнить, почти…

– Пожалуйста, мистер Уинкль, не уклоняйтесь от ответа. Вы близкий друг ответчика или нет?

– Я только хотел сказать, что…

– Ответите вы или не ответите на мой вопрос, сэр?

– Если вы не ответите на вопрос, вы будете арестованы, сэр, – вмешался маленький судья, отрываясь от своей записной книжки.

– Итак, сэр, – сказал мистер Скимпин, – будьте любезны: да или нет?

– Да, – ответил мистер Уинкль.

– Итак, вы его друг. А почему же вы не могли сказать это сразу, сэр? Быть может, вы знакомы также с истицей? Не так ли, мистер Уинкль?

– Я с нею не знаком, я ее видел.

– О, вы с нею не знакомы, но вы ее видели? А теперь будьте добры сообщить джентльменам присяжным, что вы хотите сказать этим, мистер Уинкль?

– Хочу сказать, что я с нею близко не знаком, но видел ее, когда бывал у мистера Пиквика на Госуэлл-стрит.

– Сколько раз вы ее видели, сэр?

– Сколько раз?

– Да, мистер Уинкль, сколько раз? Я могу повторить этот вопрос двенадцать раз, если вы пожелаете, сэр.

И ученый джентльмен, решительно и сурово сдвинув брови, подбоченился и многозначительно улыбнулся присяжным.

По этому вопросу возникли поучительные пререкания, обычные в подобных случаях. Прежде всего мистер Уинкль заявил, что решительно не может припомнить, сколько раз он видел миссис Бардл. Тогда его спросили, видел ли он ее раз двадцать, на что он ответил: „Конечно… больше двадцати раз“.

Тогда его спросили, видел ли он ее сто раз, – может ли он под присягой утверждать, что видел ее не больше пятидесяти раз, – признает ли он, что видел ее по крайней мере семьдесят пять раз, – и так далее; в конце концов пришли к удовлетворительному заключению, что ему следует быть осторожнее и думать, о чем он говорит. Когда свидетель был доведен таким образом до желаемого состояния нервного расстройства, допрос продолжался».

И наконец, перечитайте изумительное заключение судьи. Вы знаете, что в Англии в конце процесса судья обязан подвести итог дебатов и обратиться к присяжным с напутственным словом. Вот заключение по делу Пиквика:

«Судья Стейрли сказал напутственное слово по давно установленной и самой испытанной форме. Он прочел присяжным столько своих заметок, сколько успел расшифровать за такой короткий срок, и попутно дал беглые комментарии к свидетельским показаниям. Если миссис Бардл права, то совершенно ясно, что мистер Пиквик не прав, и если присяжные считают показания миссис Клаппинс достойными доверия, то они им поверят, а если не считают – они им, конечно, не поверят. Если они убеждены, что нарушение брачного обещания имело место, они решат дело в пользу истицы, с возмещением убытков, какое сочтут подобающим, а если, с другой стороны, они найдут, что никакого брачного обещания не было дано, то решат дело в пользу ответчика, без всякого возмещения убытков. Затем присяжные удалились в совещательную комнату, чтобы обсудить дело, а судья удалился в отведенную для него комнату, чтобы подкрепиться бараньей котлетой и рюмкой хереса».

Здесь есть сатира, но сатира хладнокровная, переданная путем подражания, без пояснений автора, сатира через почти неизмененную картину реальных событий, а ведь все искусство заключается в том, чтобы изменять как можно меньше.

Другой пример: Диккенс хочет высмеять отношение некоторых своих сограждан к иностранцам. Тема весьма деликатная. Он выходит из положения, цитируя без каких-либо враждебных комментариев заявление агрессивного мистера Подснепа.

«Мир мистера Подснепа был не слишком обширен в моральном отношении и даже в географическом; и хотя его фирма существовала торговлей с другими странами, он считал все другие страны, с одной только немаловажной оговоркой насчет торговли, просто недоразумением, а по поводу их обычаев и нравов замечал внушительно, с краской в лице: „Все это – не наше!“, и – фьюить! – прочие страны уничтожались одним мановением руки…

В этот вечер среди других гостей находился один иностранец, которого мистер Подснеп пригласил после долгих дебатов с самим собой; и не только сам мистер Подснеп, но и все присутствующие проявляли забавную склонность разговаривать с этим иностранцем так, как будто он ребенок, и притом тугой на ухо.

– Как вам нравится Лондон? – осведомился мистер Подснеп со своего хозяйского места, словно потчуя тугоухого младенца лекарством – каким-нибудь порошком или микстурой. – Лондон, Londres, Лондон?

Иностранный гость был в восторге от Лондона.

– Не находите ли вы, что он очень велик? – с расстановкой продолжал мистер Подснеп.

Иностранный гость согласился, что Лондон очень велик…

– А как вам нравятся, сэр, – с достоинством продолжал мистер Подснеп, – те черты нашей британской конституции, которые поражают ваше внимание на улицах мировой столицы – Лондона, Londres, Лондона?

Иностранный гость попросил извинения – вопрос ему не совсем понятен.

– Британская конституция, – втолковывал ему мистер Подснеп, словно наставляя целый класс малолетних учеников. – Мы говорим, британская, а вы – „britannique“, знаете ли, – снисходительно разъяснил он – ведь не гость же в этом виноват. – Конституция, сэр… Мы, англичане, гордимся нашей конституцией, сэр. Конституция нам дана самим Провидением. Ни одна страна не пользуется таким покровительством свыше, как Англия.

– А другие страны? – спросил гость. – Как же они?

– Они устраиваются как могут, – возразил мистер Подснеп, важно качая головой, – устраиваются как могут, должен вам заметить, к величайшему моему прискорбию.

– Провидение поступило довольно пристрастно, – с улыбкой заметил иностранный гость, – ведь расстояние между нашими странами совсем не так велико.

– Без сомнения, – согласился мистер Подснеп. – Но что делать. Такова Судьба Страны. Этот остров благословлен свыше, сэр; он составляет исключение среди других стран, как, например… ну, мало ли какие есть страны. Если бы тут присутствовали одни только англичане, – прибавил мистер Подснеп и, оглянувшись на своих компатриотов, продолжал торжественно развивать свою мысль насчет того, что „в характере англичанина скромность, независимость, чувство ответственности, невозмутимость сочетаются с отсутствием всего того, что могло бы вызвать краску на щеках молодой особы, и что такого сочетания мы напрасно будем искать у других народов земного шара“.

После этого коротенького резюме краска бросилась в лицо мистеру Подснепу при одной мысли об отдаленной возможности, что в какой бы то ни было стране может найтись гражданин, претендующий на все эти достоинства, – и привычным взмахом правой руки он отбросил в небытие всю остальную Европу, а за нею и всю Азию, Африку и Америку»[52].

Иными словами, французский моралист или драматург, будучи вынужден противостоять чему-то заведомо значимому, будь то лицемерие или педантизм, жестокость или тщеславие, будет атаковать его извне; выражаясь образно, он «выпускает стрелы»; он выступает в роли вражеского лучника, который целится с равнины в величественных защитников ложной значимости, стоящих на своих бастионах; Диккенс, а вместе с ним и все юмористы (не обязательно англичане) наверняка будут пытаться захватить крепость, заставить своих противников совершать до смешного автоматические движения и разгромить их изнутри. В войне Духа комедии против Ложной значимости юмор выступает в качестве троянского коня.

В результате чудовищ удается вытеснить в область ирреального. Они меняются, они раздуваются, они выходят за пределы наших измерений, они больше нас не пугают. В этом и заключается один из секретов оптимизма Диккенса. Да, на своем земном пути он сталкивался со злом, но он сумел высмеять его и, таким образом, отправить туда, откуда оно уже не могло принести вреда. Он выставил зло в смешном виде, и его читатели – большие дети, не желавшие верить в зло, – пришли в восторг. Как-то я спросил у маленькой девочки, которая вернулась с представления в кукольном театре и рассказала мне, что видела там крокодила, не испугалась ли она. «О нет, – ответила она, – я сразу же поняла, что это был просто кусок деревяшки, на который сверху приделали немножко кожи». Так вот, Диккенс оказал своим читателям услугу, превратив для них зло в кусок деревяшки с приделанной сверху тканью. Он превратил злодея в марионетку.

Пожалуй, Диккенс в большей степени, чем какой-либо иной автор, был верен этой характерной для юмористов тенденции превращать человеческий мир в механический; Бергсон[53] подробно объясняет это в своей работе «Смех». Очень любопытно наблюдать, насколько естественным для Диккенса было находить сходство между событиями в мире людей и явлениями в растительном или животном мире. Вот, например, что он пишет о человеке с деревянной ногой: «Сказать по правде, это был до такой степени деревянный человек, что деревянная нога выросла у него как бы сама собою, и наблюдателю, не лишенному фантазии, могло прийти в голову, что еще полгода – и обе ноги у него станут деревянными, если за это время ничто не воспрепятствует естественному развитию его организма»[54]. Сам Диккенс писал Форстеру, что удивляется, постоянно замечая такие странные, такие забавные связи между разными вещами. Если речь шла о человеческих существах, он неизменно переставал видеть в них людей, а вместо этого развлекался, наблюдая за механической игрой каких-то частей лица, которые внезапно наделял способностью к самостоятельной и забавной жизни. Например: «Это был маленький человечек, с виду очень занятой, и его маленькие глазки, непрерывно мигавшие и поблескивавшие по обе стороны тонкого, что-то вынюхивающего носа, словно пользовались этим органом, чтобы вести бесконечную игру в прятки». Этот образ напоминает сказочные представления, в которых нос, рот, глаза действуют сами по себе и танцуют какой-то балет, и ведь, в самом деле, мир юмора – это мир волшебных сказок.

Какими качествами непременно должен обладать юморист, чтобы стать великим? Прежде всего он должен уметь представить чуть искаженный образ чудовища и, следовательно, быть не просто хорошим наблюдателем, но наблюдателем точным и дотошным. Вспомните удивительную точность описаний Свифта или Даниеля Дефо. Диккенсу в этом деле оказали великую услугу его природные дарования. Он видит все, он помнит все. Язык его персонажей, разнообразие их образов свидетельствуют одновременно и о поразительном внимании, и об удивительной памяти.

Но самое главное, надо уметь сохранять твердость и внешнюю невозмутимость. Чтобы добиться нужного эффекта, писатель должен полностью спрятаться за своими персонажами. Юмор требует от него раздвоения; страсти должны оставаться за пределами произведения, он должен выстраивать своих персонажей хладнокровно, со спокойной ловкостью механика. И это тоже прекрасно удается Диккенсу. Мы с удивлением читаем посвященную ему главу в «Истории английской литературы» Тэна[55]. Диккенс описан как полубезумный, склонный к аллегориям писатель, находящийся во власти мощных, захлестывающих его видений. Я не нашел ничего подобного. Конечно, Диккенс был неврастеником, но в лучших своих произведениях он предстает неврастеником, который прекрасно умеет владеть собой. Он был подвержен сильным страстям, что совершенно естественно для человека, перенесшего столько страданий, но, сочиняя книги, он с легкостью преодолевал эти страсти. Представьте себе, например, что сделал бы с Дэвидом Копперфилдом какой-нибудь Жюль Валлес[56]. Страшно и подумать! А тут человек, переживший в детстве самые ужасные события. После долгих лет молчания он посвящает их описанию целый роман, и в этой книге мы находим лишь самые сдержанные, самые благородные жалобы, образы самых веселых и самых справедливых людей. Я вижу в этом прекрасный пример владения своим литературным «я», и будет справедливо признать, что юмор – это одна из форм философии.

* * *

Заметим, кстати, что такая философия великолепно подходит для английского характера. Это замечание важно, поскольку помогает понять невероятную популярность Диккенса. Англичане сентиментальны, застенчивы и дисциплинированны одновременно. Сознавая свою чрезмерную сентиментальность, они испытывают потребность постоянно следить за собой, и им не очень нравится, когда их чувства возбуждают, не предлагая при этом какого-то успокаивающего средства. Вследствие своей застенчивости они мало расположены к прямым нападкам на какого-то человека или на какой-то институт. Юмористические нападки нравятся им потому, что они, на первый взгляд, не уничтожают объект нападок. В конце концов, впрямую против него ничего не было сказано. Слушатель волен понять или не понять, в чем суть дела. Он, без сомнения, разгадает истинные намерения автора; в письменной, как и в устной сатире всегда присутствует некая юмористическая составляющая, в направленности которой ошибиться невозможно. Всем известно, что юморист насмехается. Но если его насмешки остаются сдержанными и завуалированными, это успокаивает английскую душу.

Остроумие и даже настоящая комедия – это социальные формы смешного; они присущи тем народам, которые ведут очень активную общественную жизнь. Такой общественной жизни в Англии начала XIX века не существовало. Кроме того, английское общество того времени очень гордилось собой, очень нетерпимо относилось к любой критике; оно не стало бы мириться с резкими памфлетами, направленными против его институтов, однако оно зачитывалось «Оливером Твистом» или «Крошкой Доррит». По словам Честертона, все к лучшему в этом лучшем из невозможных миров, – англичанину необходимо верить в это. Значит, все плохое подлежит отрицанию. Юмор для этого великолепно подходит. Юмор переводит зло в какую-то абсурдную плоскость, где на него можно смотреть без страха и даже с улыбкой, юмор смягчает горькую правду. Диккенс умел прекрасно играть в эту игру, и совершенно естественно, что его соотечественники открыли свои сердца для человека, сумевшего исполнить их сокровенные желания.

* * *

Опасность этой диккенсовской философии (в более общем смысле – этой английской философии) состоит в том, что она может привести к отрицанию жизни или по меньшей мере сути жизни. Перевести что-то значимое в плоскость абсурда – прекрасно, когда речь идет о ложной значимости, но в жизни есть много и по-настоящему значимого. Английский писатель Джордж Мур сожалеет, что Диккенс не пожил во Франции, среди серьезных французских писателей. «Его талант, – говорит он, – был более непосредственным, более спонтанным, чем талант Флобера, Золя или братьев Гонкур, но рядом с ними он научился бы ценить то, что действительно имеет значение. Он, с его быстрым и восприимчивым умом, понял бы, что каторжник, ожидающий среди болот ребенка, который принесет ему напильник, чтобы перепилить кандалы, – это не предмет для шуток. Ему не потребовалось бы провести всю юность на парижских бульварах; достаточно было бы нескольких лет, чтобы он забыл довольно подлую английскую привычку считать, что юмор – это признак литературности. Он понял бы, что юмор – это явление более коммерческое, чем литературное, и что избыток юмора убивает повествование. Живая, волнующая история, будучи рассказана юмористом, быстро превращается в череду насмешек и хихиканья, лишенную какого бы то ни было смысла. Конечно, человек должен обладать чувством юмора, но его следует использовать умело, не вводя в повествование ничего, что могло бы отвлечь читателя от красоты, от тайны и от трагедии жизни, которую мы проживаем в этом мире. Грядущие поколения будут читать тех писателей, которые умеют сдерживать свое чувство юмора и при этом хорошо пишут, потому что хорошо писать, не прибегая к помощи юмора, – это тяжелейшее испытание.

Жан-Жак, воздерживаясь от каких-либо проявлений юмора, сумел занять уникальную позицию в литературе. Я могу вспомнить лишь один намек на улыбку в „Исповеди“. Его хватило меньше чем на одно предложение».

А великий критик сэр Эдмунд Госс[57], выступая в данном случае в роли собеседника Мура, отвечает ему: «Я разделяю Вашу точку зрения; нужно совсем немного юмора, чтобы великая и прекрасная книга стала вульгарной… Дрожь пробирает при мысли о том, во что превратилась бы сцена в саду, если бы Жан-Жаку не удалось оставаться серьезным»[58].

В этих словах много правды. Совершенно очевидно, что если сравнивать, например, Толстого и Диккенса, то описание жизни Толстым окажется куда более правдивым и волнующим, чем диккенсовское. В творчестве обоих писателей есть эпизоды с очень похожими сюжетами, которые легко можно было бы преподнести как отражение одного и того же события. Эпизод танца старого графа Ростова в «Войне и мире» вполне соответствует танцу мистера Пиквика в гостях у Уордля, а сцены в тюрьме в «Воскресении» воскрешают в памяти пребывание мистера Пиквика в долговой тюрьме. В обоих случаях описание вызывает множество эмоций, однако эмоции, которые пробуждает Толстой, куда более значительны; кроме того, эти сцены описаны с гораздо большим искусством. Конечно, смеяться можно над чем угодно; все мы, даже в самые трагичные моменты жизни, можем быть смешными и можем шутить по тому или иному поводу; возьмите любого трагического героя, например Гамлета, и вы с легкостью найдете точку зрения, с которой его можно представить комическим персонажем. И наоборот, задумайтесь над истинной сущностью мистера Микобера, и вы быстро поймете, как легко можно сделать его трагическим героем. Это совершенно очевидно, и порой восприятие литературного персонажа меняется вместе с эпохой. Люсьен Гитри[59] играл Альцеста[60] как трагического героя, а актеры XVII века представляли его персонажем комедии. Истина состоит в том, что искусство в своей полноте видит оба лица персонажа. «Напыщенный идеалист, не видящий ни в чем смешного, обманывается в своих симпатиях и в своих отвлеченных понятиях; юморист, не замечающий, что придуманные им смешные персонажи ведут вполне серьезный образ жизни, обманывается в своем эгоизме».

Да, но когда речь идет о Диккенсе, нужно сделать два замечания. Прежде всего, хотя в жизни, безусловно, есть действительно значимые, серьезные моменты, развенчивать и высмеивать которые просто опасно, в ней есть и огромное множество ложно серьезных моментов, незаслуженно пользующихся всеми привилегиями значимости, и именно они дают повод для высмеивания. Кроме того, нельзя сказать, что Диккенс никогда не бывал серьезным. Он серьезен, невероятно серьезен, когда описывает счастье какой-то бедной семьи, смерть Нелл, детство Копперфилда, его семейную жизнь с Дорой. Может быть, он даже бывает чересчур серьезным. Только осознав весь ужас диккенсовского пафоса, можно понять, до какой степени такому складу характера необходим сдерживающий его юмор. Беспредельная английская сентиментальность почти невыносима, и, наверное, именно поэтому самые великие английские писатели всегда старались, чтобы в их произведениях комические эпизоды соседствовали с трагическими. Примером может быть Шекспир, а также Мередит, а среди молодых писателей – Форстер[61] и Вирджиния Вульф. Между тем способность замечать противоречивые аспекты, понимать их и пытаться, соединяя, восстановить полную и истинную картину – это тоже форма философии, и я полагаю, что юмор очень способствует созданию необходимой дистанции, с которой писателю удается увидеть обе стороны события. В этом смысле Диккенс был хорошим философом, как и Сервантес и порой Флобер, а это не так уж мало.

Однако в первую очередь философия Диккенса поэтична; Диккенс был великим поэтом. Я прекрасно понимаю, что, употребляя это выражение, словно лишаю слово его подлинного значения. Когда-то Эдмон Жалу[62] остроумно заметил в разговоре со мной: «Сегодня поэтами называют всех авторов, которые не пишут стихами». Я называю поэтами не только тех, кто подчиняет язык законам ритма, но также, и прежде всего, тех писателей, которые умеют замечать и доносить до слуха людей скрытые ритмы жизни. Как только при чтении того или иного произведения возникает впечатление ритмичного повторения какой-то темы, какой-то точки зрения, какой-то мысли, это привносит неуловимую гармонию и поэзию в существующий хаос. Тема при этом может быть связана с природой, например со сменой времен года или движением волн. Она может также быть и характерной для данного автора, может служить фоном всего его творчества и его жизни, выходя порой на передний план: такова идея ничтожности человеческих страстей по сравнению с божественной истиной у Толстого, такова идея смерти у Лоти[63].

У Диккенса есть свое настоящее, непрерывно шепчущее море с волнующей музыкой набегающих на берег волн, но это – людское море. Это «океан безвестности», существующий в любой стране и состоящий из домов бедняков, их радостей и печалей. Диккенс первым почувствовал, что происходит в каждый миг искренних переживаний в каждом из маленьких, похожих друг на друга домиков, бесконечные ряды которых образуют большие города. В любом обществе, подобном английскому (и с этой точки зрения Франция 1850-х годов ничем не отличалась от Англии), – в обществе, где на протяжении столетий обычаи медленно передавались из дома в дом и в конце концов стали привычными для всего народа, – есть что-то восхитительно однообразное в радости и горе, в верованиях и деяниях. И именно благодаря бесконечному повторению это однообразие становится поэтичным. Монотонность задает ему ритм, смирение наделяет его величием. Сам факт того, что люди придают огромное значение совершенно обыденным вещам, вызывает ужас и в то же время умиление. «Диккенс – это певец бесконечных полей домов из желтого кирпича, которые видит с виадука путешественник, въезжающий в Лондон». Этим домам тоже нужен свой певец, они заслужили это, ибо в них могут проходить человеческие жизни целиком, от начала до конца. «Наблюдая бесконечную обыденность человеческих судеб, Диккенс испытывает чувство, которое в будущем могло бы стать доминирующим чувством всего человечества, своего рода счастье быть свободным в своей слабости, испытывать осознанное уважение, исповедовать религию без слов»[64].

Благодаря этому чувству родной поэзии Диккенс, как и Аристофан, как и Шекспир, осуществляет то, что было удачно названо «лирическим спасением смешного». На первый взгляд диалог между сверчком и чайником, с которого начинается «Сверчок за очагом» и который можно назвать неплохим символом диккенсовской поэзии, звучит довольно слабо. Но когда эту тему ежедневно, мало-помалу подхватывает веселый оркестр, состоящий из миллионов человеческих инструментов, мы начинаем различать вдали симфоническое аллегро, прекрасное и величественное.

Конечно, сегодня мы с большей охотой устремляемся к более утонченным писателям. Роман открыл области, которые кажутся нам новыми; мы захвачены этими открытиями и стали несколько пренебрежительно относиться к прежним формам. Для француза, живущего в 1927 году, перечитать всего Диккенса – это странная и порой очень трудная задача. Столкнувшись с невероятной смесью наивности и гениальности, подлинных чувств и преувеличенной сентиментальности, он может возмутиться и прекратить чтение. Но приглядимся к самим себе и признаем, что, отказываясь таким образом от Диккенса, мы проявляем себя не с лучшей стороны. В нас говорит гордыня; восхитительная и опасная привычка, выработавшаяся благодаря жизни в стране, где уже триста лет назад общество научилось искусству говорить обо всем быстро, изящно и взвешенно. И очень, очень хорошо, что дело обстоит именно так; вкус – это прекрасное качество, если он не приводит к разрушению того, что должен украшать. Однако когда нам захочется вновь прикоснуться к великим и простым человеческим чувствам – не побоимся, откроем книгу Диккенса. Мистер Пиквик остается живым и молодым, и если не умер Пер-Ноэль, то не умер и сам Диккенс. Без сомнения, они оба будут жить очень долго. Диккенс, сумевший так просто выразить суть христианской и западной цивилизации во всей ее прелести, так правдиво показавший два качества, лежащие в основе самобытности Запада, – доброту и деятельность, надолго останется дорогим другом для всех, кто любит эту цивилизацию.

Хронология

1812 Диккенс родился

1814 «Уэверлийские романы»

1819 Родилась Джордж Элиот

1832 Смерть Вальтера Скотта

1833 «Евгения Гранде»

1836 Женитьба

«Очерки Боза»

1837 «Пиквик»

1838 «Оливер Твист»

1839 «Николас Никльби»

1839 «Пармская обитель»

1840 «Лавка древностей»

1841 «Барнеби Радж»

1842 Америка

«Американские заметки»

1843 «Рождественские повести»

1844 «Мартин Чезлвит»

«Колокола»

1845 «Сверчок за очагом»

1847 «Кузина Бетта»

1847 «Ярмарка тщеславия»

1847–1850 «Пенденнис»

1848 «Домби и сын»

1850 «Дэвид Копперфилд»

1853 «Холодный дом»

1854 «Тяжелые времена»

1857 «Крошка Доррит»

1857 «Госпожа Бовари»

1859 «Повесть о двух городах»

1859 Мередит публикует

«Испытание Ричарда Феверела»

1860 «Мельница на Флоссе»

1861 «Большие надежды»

1865 «Наш общий друг»

1864–1869 «Война и мир»

1870 «Тайна Эдвина Друда»

1870 Смерть Диккенса

Мадам Дюдеффан и Хорас Уолпол[65]

Было бы любопытно понять, почему вокруг одних женщин собиралось мужское общество, именуемое салоном, а вокруг других – нет. Почему обычный салон с лентами огненного цвета, салон мадам Дюдеффан, вошел в историю Франции? Почему все самые примечательные люди того времени собирались в доме пожилой незрячей женщины? Или мадам Жофрен?[66] Или, несколько позднее, мадам Рекамье?[67] Я прекрасно понимаю, какую роль играют красота и ум хозяйки салона, но есть еще одно – не столь очевидное – свойство, которое, сколь бы ни показалось это странным, более всего способствует подобному успеху, – умение справляться со скукой. Мужчины (да и женщины) никогда не прощают одного – своей ненужности. Как только в сердце некоего человека водворяется скука, безмерная, всеобъемлющая скука, жаждущая разговоров, развлечений, новостей, анекдотов, – она словно притягивает прочих скучающих. Всякая женщина, имеющая смелость произнести: «Каждый вечер я буду дома», в конце концов, приложив определенные усилия, соберет вокруг себя сторонников. Вместе с ежедневными гостями она создает своего рода тайный альянс против скуки, а зловещее присутствие этого невидимого врага обязывает соблюдать военную дисциплину. В конце концов, в каждой хозяйке дома может быть нечто от мадам Рекамье, но почти всегда в ней есть что-то от мадам Вердюрен[68]. И маркиза Дюдеффан являет, возможно, самое убедительное тому доказательство.

* * *

Если для того, чтобы объединить группу светских людей, необходим эдакий основательный коллективный эгоизм, своего рода защита против скуки, то, без сомнения, никогда еще свет не знал большей скуки, чем та, что обуревала стариков в 1750-е годы. Именно у представителей этого поколения отвращение к жизни достигло апогея. Между ними и бездонной пропастью, именуемой скукой, не оставалось никакого барьера. Может, религия? Но почти все эти люди перестали верить еще на исходе отрочества. Мадам Дюдеффан, живя в монастыре, произносила безбожные речи перед подругами. Дабы наставить ее на путь истинный, семейство отправило к ней самого Масийона[69]. Прелат выслушал малышку, излагающую свои взгляды, и искренне сказал: «Она очаровательна», но поскольку аббатиса настойчиво вопрошала, какие книги следует давать послушнице, Масийон добавил: «Дайте ей катехизис за пять су», и больше из него ничего было вытянуть нельзя. Девочка так и не обрела веру. Подруги были ей под стать. Как-то маршал Люксембург, открыв наугад Библию, сказал: «Какой стиль! Фи, какой ужасный стиль!», и шутка имела большой успех. В самом деле, в истинной религии есть такой пыл и такая серьезность, что эти дамы были шокированы.

Если бы еще они тяготели к иному пылу и иной серьезности, свойственным, к примеру, салону-конкуренту, хозяйкой которого была мадемуазель де Леспинас[70], то, возможно, обрели бы вкус к тому, что именуется ныне «философией». Но философы вызывали у них ужас. О Руссо, как и о Библии, они с удовольствием сказали бы: «Какой стиль! Фи, какой ужасный стиль!» Когда Вольтер набрасывается на религию, мадам Дюдеффан укоряет его: это дурно. Когда Д’Аламбер[71] увлекается политикой, она отталкивает его: «Некоторые статьи грешили тенденциозностью, и сдается мне, что здравый смысл ему в этих случаях отказывал». Нет, она не принадлежит ни к поколению энциклопедистов, ни к поколению мадам де Ментенон[72], она из переходного, промежуточного поколения, лишенного ритуалов и этикета времен Людовика XIV, которые могли бы занять и заполнить жизнь, и в то же время еще не открывшего для себя того, чем станут жить Руссо и позднее романтики, – радости живых чувств; она из поколения, знавшего одну лишь страсть – отвращение ко всякой страсти.

Любовь в браке представляется им нелепостью – впрочем, не большей, чем любовь как таковая. Молодость этих женщин пришлась на времена Регентства, когда любая связь длилась не более двух недель. Ровно столько длилась связь мадам Дюдеффан с регентом, и когда она еще вспоминает о ней, что бывает не часто, то удивляется ее длительности. В двадцать лет она вышла замуж за господина Дюдеффана, капитана драгун, блестящего офицера; они были бы прекрасной парой, «если бы не характеры», как писала она. Муж наскучил ей уже в первые недели брака, она находила, что он «предупредителен с ней до отвращения», и довольно скоро она стала изменять ему. Когда она приняла от регента содержание в шесть тысяч ливров, муж решил, что это переходит всякие границы, и расстался с ней навсегда. Она перепробовала множество любовников, но никем не осталась довольна. Все мужчины, по ее мнению, были фальшивыми, им недоставало естественности и все они (позволим себе грубое слово) зануды. В конце концов, за неимением лучшего, она согласилась заключить своего рода удобный союз с президентом парижского парламента Эно[73], бывшим записным красавцем, чуть поувядшим, но хорошо образованным и приятным в общении. Он был умен, но не слишком учтив, она никогда его не любила; он ее, впрочем, тоже. Главная любовь в жизни Эно – мадемуазель де Кастельморон, особа кроткая и неприметная. Мадемуазель де Кастельморон наполняет его нежностью, мадам Дюдеффан развлекает, и он нуждается в обеих. Как забавно читать письма, которыми обмениваются эти нелюбящие любовники во время поездки мадам Дюдеффан на воды в Форж-Лез-О. Как-то вечером, после обильной трапезы президента охватила нежность, несвойственная этой паре, и он ей написал:

«Должен признаться, если бы мне было известно, где Вы находитесь, я немедля отправился бы к Вам. Погода стояла самая прекрасная, какую только можно себе вообразить, луна была великолепна, и казалось, даже мой сад вопрошал о Вас, но, как писал Полиевкт, зачем говорить о подобных вещах сердцам, коих не коснулся Бог? Я сожалел о Вас еще более, поскольку приписывал Вам чувства, которые одно Ваше присутствие могло бы разрушить».

Несчастный президент! Отчего он не писал таких красивых слов мадемуазель де Кастельморон? Мадам Дюдеффан, которой нежности были несвойственны, насмехается над его романтическим стилем, над этой луной, этим садом и с гордостью заявляет: «У меня нет ни чувств, ни чувственности», и президента это весьма удручает.

«У Вас нет ни чувств, ни чувственности? Мне Вас искренне жаль. Вы не хуже других знаете цену этой утраты, ибо, полагаю, Вам доводилось слышать о том и о другом. То, что Вы именуете чувственностью, воспоминания, лунный свет, все места, где посчастливилось увидеться с любимым существом, то состояние души, когда все, о чем думаешь, преисполнено нежности, празднество, ясный день – в общем, все, о чем говорили поэты, как мне представляется, отнюдь не смешно. Но возможно, для меня лучше, что Вы равнодушны к этим глупостям, столь дорогим моему сердцу. Пускай! Прошу у Вас прощения за все прошлые, нынешние и будущие ручейки, за птиц – это их сестры, за деревья – это их кузены, за чувства – это их далекие предки. Вот я и исправился, отныне письма мои станут лишь приятнее Вашему сердцу, я буду собирать для Вас городские новости, которые, как я полагаю, смогут Вас позабавить!»

В 1750 году, получив от королевы бывшие апартаменты мадам де Монтеспан[74] в обители Дочерей святого Иосифа и устраивая там свой салон, она сказала:

– Я, вне всякого сомнения, изменилась к лучшему, я отказалась от развлечений, я хожу на мессу в своем приходе. Но румянам и президенту я не окажу честь и не покину их.

Она права: подобная связь скорее епитимья, чем грех.

* * *

Итак, ни религиозной веры, ни веры в какую-либо философскую доктрину, ни веры в любовь. Возможно, она, всегда окруженная друзьями, верила в дружбу? О нет! Слишком много было в жизни разочарований. Мадемуазель де Леспинас, которую она привечала у себя, предала ее и увела половину завсегдатаев салона; за Леспинас последовал и Д’Аламбер; старуха сделалась ужасно недоверчивой и ревнивой, теперь она не прощает ни малейшей обиды. Она оберегает свое общество, она выслеживает каждого чужестранца, стоит тому лишь появиться в Париже, и не столько для того, чтобы заполучить его в свой салон, сколько для того, чтобы тот не появился у мадам Жофрен или не отправился к мадемуазель де Леспинас. Мы не ошиблись, вспомнив о мадам Вердюрен.

В 1753 году она ослепла, и, возможно, после этого несчастья к ней стали проявлять немного больше нежности, но она не верит в добрые чувства, она вообще никому и ничему не верит. Ее лучший друг, кто приходит каждый день на протяжении пятидесяти лет, – это Пон-де-Вейль[75].

«У него трезвый ум, – говорит она о нем, – он здраво судит о людях, он живет только для себя, и, возможно, именно это и делает его более общительным».

Известен их диалог, записанный Гриммом[76].

«– Пон-де-Вейль?

– Да, мадам.

– Вы где сейчас?

– Возле камина.

– Лежите, задрав ноги на подставку для дров, как это принято в доме у близких друзей?

– Да, мадам.

– Надо признать, не часто встречаются столь длительные дружеские связи, как наша.

– Святая правда, мадам.

– Пятьдесят лет…

– Да. Прошло уже пятьдесят лет.

– И за это долгое время ни облачка, ни даже тени размолвки.

– Меня тоже это всегда восхищало.

– Но послушайте, Пон-де-Вейль, не означает ли это, что в глубине души мы безразличны друг другу?

– Очень может быть, мадам».

Позже, на следующий день после его кончины, она скажет: «Он не был ни нежным, ни ласковым, скорее верным и преданным». Из ее уст это была самая большая похвала, которой кто-либо мог удостоиться. К прочим она безжалостна. К ней, как ни к кому другому, подходят слова Лабрюйера[77]: «Как трудно быть вполне довольным кем-то!» Дни напролет она исследует и анализирует всякого рода глупости, которые ее окружают: «Вокруг одни глупцы и мошенники». Когда она находит их не совсем глупыми, все равно есть некая вероятность, что они таковыми являются.

«– В самом деле, мадам, вы же не станете утверждать, что Матиньон лишен ума?

– Пожалуй, не стану, но его отец был глупцом, а он – сын своего отца.

– А Некер?

– Да, но… рядом с ним чувствуешь себя дурой».

Даже мадам де Шуазель, любимой бабуле, не помешало бы измениться. «Я любила бы ее сильнее, имей она наряду со всеми своими добродетелями хоть какие-нибудь слабости».

Можно понять, почему Вольтер писал ей:

«Есть ли в парижском обществе что-то еще, кроме злословия, сплетен и насмешек? Разве в своей праздности они не подвергают поношению всех, о ком говорят? Есть ли иное средство против скуки, коей удручен ваш ни к чему не пригодный высший свет?»

Вольтер прав. Чрезмерная праздность и распутство вкупе со скукой неизбежно ведут к злословию. Мадам Дюдеффан судит всех по собственному окружению: небольшой группе старых бездельников. Вероятно, в ее время, как и во все времена, были прекрасные верные друзья, но лишь доверие порождает доверие. Она не может выносить притворства, излишней чувствительности, и это прекрасно, но ее отвращение ко всему этому зачастую заходит слишком далеко, и за притворство она принимает любые чувства, которых не испытывает сама, все мнения, которые ей не близки. Всю жизнь она, по ее собственному утверждению, «срывает маски», это так, но порой вместе с маской она срывает и лицо.

* * *

Представьте теперь, каким могло быть утро нашей героини в 1765 году, когда начинается удивительная история, которую мы собираемся рассказать. В салоне, обитом муаром с золотыми бутонами и огненного цвета бантами, еще пусто и тихо, так будет до шести вечера. К этому времени мадам Дюдеффан, вставшая с постели в пять часов пополудни, появляется под руку со своим верным секретарем Виаром, садится возле прекрасного камина – пламя освещает рельеф герба Монтеспан. Мадам удобно устраивается в широком кресле, которое называет «бочкой», потому что считает себя циничной, как Диоген. Начинают прибывать завсегдатаи. Здесь президент Пон-де-Вейль, дряхлеющий, ворчливый, супруги Бово, Бройль, Шуазель, вдова маршала Люксембурга, которая после более чем легкомысленной молодости сделалась поборницей благочестия. Иногда появляется какой-нибудь англичанин, вот, например, этот странный Джордж Селвин[78], очень умный человек и большой оригинал: его интересуют только трупы и казни; Селвин специально приехал из Лондона, чтобы присутствовать на казни Дамьена[79], и палач лично проводил его в первый ряд, расталкивая людей со словами:

– Пропустите месье! Он англичанин и большой любитель.

Друзьям хорошо была известна эта странность, и один из них, заболев и зная, что находится при смерти, велел своему слуге:

– Когда придет господин Селвин, впустите его. Если я к тому времени еще не умру, то буду рад его видеть, а если умру, то он будет рад видеть меня.

За стол садятся около девяти, ужинают, и мадам Дюдеффан блещет остроумием. Некоторые ее остроты становятся широко известны. О книге ее друга Монтескье: «Это не о духе законов, а о законе духов». О реформах господина Тюрго[80]: «В добрые старые времена отступали, чтобы разбежаться и лучше прыгнуть, а господин Тюрго прыгает, чтобы лучше отступить». А ее слова, сказанные кардиналу Полиньяку, который поведал о мученичестве святого Дионисия: «Самое удивительное, – сказал кардинал, – это то, что он, держа свою отрубленную голову, дошел от Монмартра до Сен-Дени!» – «О! В таких обстоятельствах труден лишь первый шаг. Как говорится, лиха беда начало!» Они беседуют до полуночи, до часу ночи, около двух последние гости расходятся. Мадам Дюдеффан в отчаянии: «Еще так рано!» Может, Пон-де-Вейль и госпожа де Шуазель составят ей компанию? Иногда ей удается задержать их у себя до четырех утра. После их ухода она велит подать карету; потом прогулка по Парижу, и она наконец ложится спать.

«Я не могу заснуть всю ночь напролет, в голове моей такая путаница мыслей, не знаю, на какой остановиться. Их много, они сталкиваются, ссорятся, перемешиваются. Мне хотелось бы умереть и в то же время наслаждаться удовольствием оттого, что меня больше нет. Я перебираю в памяти людей, которых знаю, и тех, которых знала когда-то и кого уже нет в живых. Я понимаю, что нет никого без изъяна, и тут же осознаю, что я хуже их».

Наконец занимается день; впрочем, день или ночь – какая для слепой разница, но наступление дня означает, что придет чтец. Это старый солдат, которого она выписала себе из Дома инвалидов, но что он станет ей читать? Книги она перебирает так же привередливо, как и людей, угодить ей непросто. «Элоиза» Руссо? Там есть красивые куски, но все тонет в напыщенных разглагольствованиях. Нет, она предпочитает Монтеня, Расинову «Гафалию», некоторые стихи Вольтера, «Жиля Бласа», и то исключительно из-за стиля. Ах, угодить ей все труднее. Наконец, ближе к полудню, она засыпает, через несколько часов опять соберутся друзья – те самые, которым она бы с удовольствием сказала: «Друзья мои, друзей нет!» Бедная мадам Дюдеффан! Сейчас 1765 год, она еще не знает, что совсем скоро ее печальный жизненный путь пересечется – и почти полностью соединится – с другой человеческой судьбой, до сих пор ей неведомой.

* * *

Вы ведь представляете внешность сэра Роберта Уолпола, английского премьер-министра начала XVIII века, человека энергичного, склонного к скептицизму, большого любителя псовой охоты, который письма от своего конюшего вскрывал прежде писем от послов; он первый раскатисто смеялся, рассказывая сальные истории, и в набитой людьми церкви позволял себе хлопать по плечу ее величество королеву Англии.

А рядом с этим написанным яркими красками портретом (цвет лица ярко-красный, почти с фиолетовым отливом) трогательная пастель: грациозный, миниатюрный, женственный мальчик, абсолютно не похожий на своего знаменитого отца. Воспитанный женщинами, юный Хорас Уолпол манерен, скептичен, умен, деликатен. Отец-министр обеспечил ему синекуру, должность в казначействе, при этом неплохо оплачиваемую; в чем состоят его обязанности, Хорас не знает, зато это приносит ему от четырех до пяти тысяч фунтов стерлингов и избавляет от заботы о хлебе насущном. Благовоспитанный бездельник с прекрасными манерами. Английское общество той поры – общество закрытое и в высшей степени высокомерное. Разумеется, как всякий светский человек, он богат, получил классическое образование, а семейство обеспечило ему место в парламенте. У него отменные манеры, он остроумен и все же не похож на представителя французского светского общества того времени. У Хораса Уолпола и салона мадам Дюдеффан различные тональности, и любое чуткое ухо сразу распознает диссонанс. Изрекать в течение всего вечера остроты, даже если они и впрямь удачные, по мнению Уолпола, несколько вульгарно. Позднее некто Браммелл[81] скажет, что быть хорошо одетым означает не привлекать к себе внимание, а Хорас Уолпол считает, что незаметен должен быть ум. Браммелл заставит слуг надевать свои новые платья; полагаю, Хорас Уолпол охотно заставил бы собственного лакея «изнашивать» свои остроты. Он полагал вещь красивой, если видел в ней естественную небрежность. У него, разумеется, прекрасный слог, но он не спешит обнародовать свои записки. Признак хорошего тона – быть дилетантом. Единственные дилетанты, которых он признает, – это мадам де Севинье[82] и Гамильтон[83] – автор «Мемуаров графа де Грамона». К мадам де Севинье он питает особую слабость, называет ее Нотр-Дам-де-Ливри и более всего признателен ей за то, что весь свой талант она, как и он, вложила в письма. Итак, Уолпол сам создал образ Уолпола и сам счел его очаровательным – это образ человека с прекрасным вкусом, эгоистичного, остроумного, оригинального, но не слишком (в оригинальности он тоже предпочел остаться дилетантом), совершенно пустого и преисполненного высокомерия. На свет и на жизнь он смотрит с веселым презрением. Определив, к большому собственному удовлетворению, стиль своего персонажа, он старается по возможности более не касаться этого эскиза, дабы невольно не разрушить очарования.

У Хораса Уолпола много друзей среди женщин, по преимуществу немолодых, с которыми он обменивается знаками внимания, стихотворными приветствиями, и никогда ни тени чувственности не потревожило его покоя. Дабы убить время, он занимался садом – довольно легкомысленное занятие, вполне приличествующее его образу. В Англии – эпоха ландшафтных садов, в моде причудливые аллеи и искусственные холмы, бросающие вызов четкости и правильности регулярных французских парков. Уолпол – истинный арбитр вкуса в этом искусстве, о котором даже написал небольшую книгу, ибо это сюжет, достойный пера истинного джентльмена. Затем неподалеку от Ричмонда он приобрел Строберри-Хилл и не торопясь принялся возводить там дом, который искренне считал образцом идеального вкуса. Впрочем, на этот счет Уолпол, похоже, питает беспочвенные иллюзии. Строберри-Хилл, в том виде, в каком он в итоге получился, – маленький готический замок из гипсового камня кремового оттенка, полукрепость-полуцерковь. Внутри римские алтари, колонны, как в монастырской галерее, итальянские декоративные орнаменты, присланные из самой Флоренции, камины, расписанные современными художниками, эдакая мешанина шедевров и экспонатов музея ужасов. Право же, для человека с хорошим вкусом безопаснее было бы ничего не делать вообще. Впрочем, сам хозяин находит Строберри-Хилл очаровательным и поистине счастлив. Около девяти утра он в белом, вышитом серебром жилете входит в свое самое любимое помещение – голубую комнату, что над Темзой, где его ждет завтрак, сервированный на тонком фарфоре. Он ступает легкой пружинящей походкой, с чуть напускной небрежностью; он элегантен и знает это, он элегантен в самую меру. Ах, как же приятно осознавать себя Хорасом Уолполом!

* * *

Таков этот человек, который в 1765 году, то есть в возрасте сорока восьми лет, решает приехать во Францию на довольно длительный срок, поскольку в собственной стране его постигли разочарования, ударившие по самолюбию. Он прибывает в дурном расположении духа, снабженный рекомендательными письмами леди Херви[84] к мадам Жофрен и Джорджа Селвина к мадам Дюдеффан. Он категорически не желает, чтобы это путешествие стало ознакомительной поездкой, потому как его ужасает все серьезное.

«Забавные безделки – вот единственное, что мне сейчас хоть сколько-нибудь нужно. Я видел тщету всего именуемого серьезным и лицемерие всего, что имеет притязание быть таковым. Я желаю познакомиться с французским театром и накупить французского фарфора, а не изучать способы правления и не размышлять об интересах наций».

О первом путешествии во Францию, которое Хорас Уолпол совершил в 1739 году, у него сохранились самые приятные воспоминания. Это была пора его юности, и Франция, еще пропитанная духом Регентства, ему очень понравилась. Вернувшись во Францию 1765 года, Францию энциклопедистов и философов, он был поражен. Как! И это французы, которые запомнились ему такими веселыми и беззаботными? Увы! Они сделались англоманами. А что же позаимствовали они в Англии? То, что есть в ней самого ужасного: вист, «Клариссу Гарлоу» и этого несносного философа Дэвида Юма, которого презирает лондонское окружение Уолпола и который здесь, в Париже, – кумир салонов, несмотря на его французский, столь же невразумительный, как и его английский. А о чем же беседуют эти несчастные?

«После виста все собираются в тесном кругу и пускаются в разговоры о литературе или о безбожии, пока не настанет время ложиться спать, вернее, время, когда следовало бы просыпаться».

«Смех так же вышел из моды, как и марионетки или бильбоке. Несчастные! У них нет времени посмеяться: прежде следует поразмышлять о том, как свергнуть Бога и короля; и мужчины, и женщины, все до единого, обдумывают, как это сделать. Меня считают здесь профаном, потому как во мне остались еще крупицы веры».

«Французы очень любят философию, литературу и вольнодумство: первая никогда не была и никогда не будет предметом моих интересов, что же до двух других, я давно от этого устал. Вольнодумство необходимо самому человеку, а не обществу, более того, каждый уже определился со своим образом мыслей или признал, что ему лучше не мыслить вообще; что же касается прочих, я не вижу, почему затевать разговоры в защиту религии – это ханжество, а против религии – нет. Сегодня мне довелось ужинать в компании десятка ученых, и хотя вокруг постоянно толклись слуги, разговор был куда менее сдержанным – даже когда речь заходила о Ветхом Завете, – чем у меня за столом в Англии в присутствии одного-единственного лакея. Что же до литературы, это превосходное развлечение, когда не находится занятия получше, но в обществе разговоры о ней отдают педантизмом, а когда ею занимаются публично – то и откровенной скукой».

Поначалу, окутанный густым облаком виста и литературы, Хорас Уолпол чувствует себя очень несчастным. К тому же если лондонские приятели считали его важной персоной, здесь он был никем. У мадам де Жофрен он не преуспел, у мадемуазель де Леспинас это оказалось тоже совершенно невозможно: он не попадал в тональность молодого поколения; тогда, вооружившись рекомендацией Селвина, Уолпол отправился к мадам Дюдеффан. И тут приятный сюрприз: никаких философов, старики – но старики остроумные, циничные, язвительные, именно то, что нужно.

У нее в салоне Уолпол позволяет себе выходки, над которыми все смеются, просит рассказывать истории времен Регентства и не скрывает, как счастлив; ему за это признательны, – словом, клан его принял.

Что же до самой мадам Дюдеффан, она не просто была покорена – она буквально влюбилась в этого англичанина, как не влюблялась в юности ни в одного из своих поклонников. Ее победили на ее собственной территории, где она считала себя неуязвимой. Других людей она всегда находила слишком искусственными и манерными, а себе ставила в заслугу естественность, и тут появляется человек, который ее саму считает почти манерной, притом что она-то как раз находит его непосредственным и искренним; человек, который презирает больше литераторов, чем она, для которого Монтень недостаточно прост и который не скрывает, что госпожу де Севинье предпочитает госпоже Дюдеффан. Он намеревается совершить паломничество в Ливри, чтобы своими глазами увидеть мостик, где Несравненная прогуливалась в ожидании писем мадам де Гриньян[85]. Госпожа Дюдеффан впервые чувствует уколы ревности. Она просит описать внешность англичанина; ей говорят, что он высок, строен, хрупок и у него самые красивые на свете глаза. Она осторожно проводит рукой по его лицу, пытаясь представить себе его черты. Она, которая царит в этом обществе, где так боятся ее колких эпиграмм, робеет перед ним, спрашивает его совета обо всем, вновь становится маленькой девочкой и хочет, чтобы ее называли «моя крошка», а его самого начинает называть «мой наставник». Она, которая вот уже двадцать лет живет в броне цинизма, кичится тем, что презирает мужчин и не верит в чувства, теперь предлагает свою дружбу, умоляет, чтобы ее приняли, и признает, что встретила человека более холодного, более искушенного, чем она сама, который отвергает ее, не верит в дружбу, – скифа, существо из снега и льда, словом, англичанина. Повинуясь инстинкту, что являет собой извечную пружину человеческих трагедий, она преследует того, кто от нее ускользает, осыпает его комплиментами.

«Боже мой! Как же отличается Ваша страна от моей. То, что ныне именуется красноречием, мне так ненавистно, что я предпочла бы язык базара. Вы же, англичане, не подчиняетесь никаким правилам, никаким предписаниям, вы позволяете гению формироваться без принуждения».

Или вот еще:

«Что меня притягивает в Вас и, похоже, отталкивает от Вас многих других, так это Ваша невероятная искренность. Порой Вы позволяете себе непристойности, но меня это нисколько не раздражает».

Где то время, когда президент Эно извинялся перед ней за упоминание лунного света или давно увядших чувств? Теперь она сама говорит о чувствах, прежде ей неведомых, и когда Уолпол упрекает мадам за излишнюю сентиментальность и неподобающие страсти, она отвечает ему, что лучше умереть, чем не познать любви.

Уолполу, человеку тщеславному (и даже очень), льстит то, что он нравится женщине, которая, как утверждают, весьма умна, к тому же, не будучи злым от природы, он даже немного жалеет старую слепую даму. Вот только он несколько обеспокоен слишком пылким проявлением любви. Уолполу претят сильные чувства, и от подобных выражений привязанности он бежит как от чумы. Одному молодому человеку, предлагавшему дружбу, он ответил так:

«Дабы удержать дружбу в определенных границах, постарайтесь понять, что мое сердце не похоже на Ваше – юное, доброе, горячее, искреннее и щедрое; мое же сердце устало от низости, предательства, разврата, коих было достаточно в моей жизни, оно недоверчиво, подозрительно и холодно. Все происходящее вокруг воспринимается мною как развлечение, ибо если я начну относиться к этому всерьез, то ужаснусь; я смеюсь, чтобы не заплакать. Умоляю Вас, не любите меня, нет, не любите! Я еще мог бы Вам верить и вовсе не разделяю мнения мадам Дюдеффан, утверждающей, будто лучше умереть, чем не познать любви. Я предлагаю нам компромисс: Вы будете ее любить, коль скоро она желает быть любимой, а я стану Вашим наперсником, мы с Вами приложим все усилия, дабы ей понравиться, но я не желаю идти дальше; считайте же, будто я постригся в монахи и ничто на свете не заставит меня нарушить сей обет. Побеседовать с Вами через решетку в Строберри – вот самое мое горячее желание, но ни слова о дружбе: я ее более не чувствую и открыто в этом признаюсь. Считайте это послание аккредитивом, и, как все документы подобного рода, его следует обменять на наличные деньги; Вам известно, что Вы не получите от меня прибыли, но как Вам знать и как узнаю я сам, буду ли я столь же щепетилен?»

Воистину трудно представить себе человека более трезвомыслящего и лишенного иллюзий, и мадам Дюдеффан досталась весьма сложная роль.

* * *

В какой-то момент Уолполу пришлось вернуться в Англию. Он пообещал приехать вновь и взял со своей престарелой подруги слово вести себя благоразумно, не писать ему слишком нежных писем и не говорить о нем слишком много. Ибо более всего на свете Уолпол опасается быть смешным. Он представляет себе, какие куплеты могут слагать парижане о любовной страсти прекрасного англичанина и семидесятилетней старухи. И еще ему хорошо известно, что письма вскрываются в секретном отделе полиции. Так что же, неужели столь совершенный образ, над которым он с такой любовью и тщанием работает вот уже тридцать лет, окажется искажен из-за любовного старческого помешательства подруги? Он уже знает, что она слишком много болтает, ему передавали ее слова – до того пылкие, что звучали они комично. Итак, он принял все меры предосторожности и дал всевозможные рекомендации.

Вот выдержки из ее первого полученного им письма:

«Для начала примите уверения в моей осмотрительности, никто не узнает о нашей с Вами переписке, и я намерена строго следовать Вашим предписаниям. Я делаю все, чтобы утаить свою печаль, и, за исключением президента и госпожи де Жонзак, с которыми мне пришлось говорить о Вас, я никому не произносила Вашего имени. В этом смысле можете быть спокойны, и коль скоро никто нас не слышит, я могу чувствовать себя свободно и сказать Вам, что невозможно любить сильнее, чем я люблю Вас».

Любить! Вот слово, которого так боится Уолпол. Прежде чем покинуть Францию, он в письме из Амьена вновь умоляет ее избегать «нескромностей и романтического безрассудства». Мадам Дюдеффан приходит в ярость:

«Будь Вы французом, я сочла бы, что Вы дерзкий остроумец, но Вы англичанин, следовательно, всего лишь дерзкий безумец. Скажите, где Вы отыскали „нескромности и романтическое безрассудство“? „Нескромности“ – еще ладно, пусть будет так, но „романтическое безрассудство“? Я возмущена до глубины души, я готова вырвать Ваши глаза, которые все считают такими прекрасными; как Вы смеете предполагать, будто вскружили мне голову! Я тщетно пытаюсь отыскать оскорбление, которое могла бы бросить Вам в лицо… запомните хорошенько: я люблю Вас не более, чем следует, не более, чем заслуживают того Ваши достоинства. Вернитесь же в Париж, и сами увидите, как я буду себя вести».

Но увы! Уже на следующий день ее вновь одолевают тревоги:

«Я еще не знаю, как скажется на Вас отъезд. Ваша дружба была, возможно, лишь минутной вспышкой: но нет, я в это не верю. Что бы Вы мне ни говорили, я никогда не считала Вас бесчувственным, без дружбы Вы не были бы счастливы и удачливы, а я именно та, кого Вам подобает любить. Только не говорите, что в голове у меня романтический вздор, я весьма далека от этого; все похожее на любовь мне ненавистно, я ее презираю. Я почти рада, что стара и уродлива, и не заблуждаюсь относительно чувств, которые ко мне испытывают; я рада, что слепа и могу внушать лишь чистую и сокровенную дружбу, но дружбу я люблю до безумия, сердце мое создано только для нее».

Это любовь? Ну да, разумеется, это именно любовь. В ее возрасте? А возраст здесь ни при чем. Любовь – слово, означающее многие вещи, и одна из них – это недуг разума, который заставляет искать в каком-то человеке смысл жизни и счастье. Если любить – это значит все время мечтать об одном и том же человеке, трепетать при мысли, что увидишь его или, напротив, не увидишь, ожидать письма с бьющимся сердцем, не в силах думать ни о чем, кроме этого письма, возможно еще даже не написанного, бояться быть отвергнутым настолько, что прячешь свою любовь, именуя ее дружбой, – тогда нет никаких сомнений: мадам Дюдеффан любит Хораса Уолпола. «Я подвержена одному виду безумства – не думать ни о ком, кроме него, не видеть никого, кроме него, отдавать ему все». Этот вид безумства и есть любовь.

* * *

Самое неприятное, что Хорас Уолпол прекрасно все понимает. Вернувшись в Строберри-Хилл и обнаружив эти письма – взволнованные, нежные, вопрошающие, – он приходит в ярость. Приложить столько усилий, чтобы не впускать в свою жизнь любовь с ее тревогами, и сделаться объектом грез семидесятилетней старухи? Как это раздражало: связать себя обещанием обмениваться письмами с богатой вдовой, поскольку все считают ее занятной особой, знающей множество историй и способной ввести вас в парижский свет, – и вдруг оказаться вынужденным изъясняться на каком-то чудовищном сентиментальном жаргоне? Стоило ли отказываться читать «Новую Элоизу», чтобы в итоге от вас потребовали выражаться в ее стиле? Заметим при этом, что Уолпол любит мадам Дюдеффан, многим своим корреспондентам он говорил о ней с нежностью и симпатией, но, дабы извинить его дальнейшие поступки, следует понимать: он хочет прекратить отношения, он панически страшится впускать в свою жизнь фальшивые в своей чрезмерности чувства. Вот его первое письмо:

«По возвращении в Строберри-Хилл я нахожу Ваше письмо, которое безмерно огорчает меня. Неужели Ваши сетования, мадам, никогда не кончатся? Вы заставляете меня сожалеть о моей откровенности, зачем одарил я Вас своею дружбой? Я хотел сделать Вам приятное, а не приумножить Ваши огорчения. Эти постоянные подозрения и тревоги! В самом деле, если в дружбе наличествуют все горести любви, но нет при этом ее удовольствий, я не вижу в ней ничего привлекательного. Вместо того чтобы показать мне ее лучшие стороны, Вы явили самые непривлекательные ее моменты. Я готов отказаться от дружбы, коль скоро она вызывает лишь горечь. Вы насмехаетесь над письмами Элоизы, но Ваши послания куда более слезливы… Неужто мне суждено стать героем эпистолярного романа? Говорите со мною как разумная женщина, иначе я вынужден буду копировать свои ответы из „Португальских писем“»[86].

Уязвленная мадам Дюдеффан отвечает:

«Не знаю, все ли англичане черствы и жестокосердны, но знаю, что они ведут себя дерзко и заносчиво. Проявления дружбы, любезность, желание увидеться, грусть и сожаления от разлуки они принимают за необузданную страсть, они утомлены проявлениями чувств и заявляют об этом с такой бесцеремонностью, что сам себе кажешься преступником, ты пристыжен, смущен и сконфужен, а тех, кто позволяет себе подобную дерзость, хочется обстрелять из пушки».

Да, можно было бы обстрелять из пушки, если бы их не любили. Но их любят и им прощают, а там как знать? Возможно, такая резкость даже придется по вкусу. Великая любовь брошена в океан чувств, и из всех видов любви эта самая опасная – эпистолярная любовь. Самая опасная, потому как присутствие объекта в конце концов может вызвать пресыщение. А как можно пресытиться отсутствием? Тот из двоих, кто любит сильнее, воспламеняется от собственных писем, он отваживается написать то, что не решился бы сказать, и, поскольку за словами следуют чувства, его отвага возрастает. Если ответные письма любезны, они укрепляют любовь, если они суровы, то укрепляют ее еще больше. Отныне переписка Уолпола и мадам Дюдеффан исчерпывается лишь тремя темами. У Уолпола: «Я хочу развлекаться, не более. Если Вы желаете, чтобы я читал Ваши письма, будьте благоразумны, рассказывайте мне истории и не говорите о чувствах». О, вот она, справедливость! Разве не то же самое, слово в слово, она писала Эно? Президент, вот вы и отомщены. Тема романтической дружбы, в которой робко признается мадам Дюдеффан, желая понравиться и, следовательно, скрыть свою любовь. И наконец, тема скуки, невидимого врага госпожи Дюдеффан. Это и есть три темы. Вот каким тоном старая влюбленная женщина осмеливается отныне говорить о любви:

«Но забудем прошлое, покончим с ним, мой дорогой наставник, не будем более писать всякий вздор, оставим навсегда любовь, дружбу и влюбленности, не будем больше любить друг друга, станем с заботой и участием относиться друг к другу; уважая Ваши нравственные правила, я обязуюсь следовать им, хотя и не всегда понимаю; Вы останетесь довольны, мой наставник, будьте уверены, а Вы доставите мне огромное удовольствие, если перестанете сердиться на меня и называть мадам, это слово леденит мои чувства, пусть я всегда буду Вашей крошкой, никогда еще обращение не было столь уместным, ведь я и в самом деле мала ростом…»

А вот тема скуки у мадам Дюдеффан:

«Ах, боже мой, как Вы правы! Какая чудовищная, отвратительная вещь эта дружба! Откуда она берется? К чему ведет? На чем основана? Какие блага от нее ожидать и на что надеяться? Все, что Вы мне сказали, – правда, но зачем пришли мы на эту землю, и главное – почему стареем? О мой наставник, простите меня, я ненавижу жизнь».

«Вчера вечером я наблюдала за многолюдным обществом у себя в доме, мужчины и женщины казались механизмами на пружинах, они ходили туда-сюда, разговаривали, смеялись, не думая, не размышляя, не чувствуя, каждый играл свою роль… а я была погружена в самые черные мысли, я думала, что жизнь моя была сплошным наваждением… что я никого не познала досконально и меня никто не познал, а возможно, я и себя саму не знаю».

А вот как рассуждает Уолпол:

«Вы собираетесь пуститься на поиски человека, которого нигде нет, то есть человека, который был бы привязан только к Вам и любил бы одну-единственную тему для беседы. Вы хотели бы, чтобы он был умен и умел Вас выслушивать и в то же время лишен ума, иначе не смог бы играть эту роль… Скука для Вас сделалась навязчивой идеей. Можно подумать, Вы отчаявшаяся шестнадцатилетняя девушка. К чему Вы стремитесь? Вот уже пятьдесят лет Вы окружены людьми и до сих пор не знаете, что на свете есть глупцы, пошляки и предатели. Вы жалуетесь, будто впервые в жизни встретились с ложью и лицемерием. Внемлите голосу рассудка, примите свет таким, какой он есть, и не уподобляйтесь принцу из восточных сказок, что обошел весь мир в поисках принцессы с портрета, увиденного среди сокровищ отца, которая оказалась возлюбленной царя Соломона. Вы не отыщете возлюбленной царя Соломона…»

Три эти темы постоянно повторяются и перекликаются на страницах почти двух тысяч писем, причем сам Уолпол за восемь лет написал своей престарелой подруге восемьсот писем, что доказывает его любовь к ней; мало этого, за восемь лет он четыре раза приезжает в Париж лишь для того, чтобы ее увидеть; находясь во Франции, он все дни проводит только с ней. Когда он приезжает впервые, она сразу же присваивает его себе, буквально не давая опомниться, даже присутствует при утреннем туалете, отвечая на его протесты: мол, что в этом такого, она же слепа. Он рад увидеть знакомый салон, обитый муаром с золотыми бутонами, но его появление там встречено неистовым лаем, потому что теперь у мадам Дюдеффан имеется маленькая, невероятно злобная собачонка по кличке Тонтон. Один из гостей подарил мадам восковую фигурку Тонтона и новый том Вольтера, снабдив подарок таким куплетом:

Тот и другой для вас милы,

Тот и другой для нас подлы,

Вот в чем они похожи.

Один кусает лишь врагов,

Другой гостей загрызть готов,

Вот в чем они несхожи.

Мадам Шуазель преподнесла ему золотую бонбоньерку с рельефным изображением Тонтона. Президент по-прежнему здесь, он очень болен и полностью оглох. Что же до мадам Дюдеффан – она энергичнее, чем прежде, и не чувствует никакой разницы между двадцатью тремя и семьюдесятью тремя годами.

«Ибо, – объясняет Уолпол, – ее душа бессмертна и приглашает тело составить ей компанию. Она принижает ученых, переучивает их учеников и для каждого находит тему для разговора. Притом что мадам Дюдеффан особа пылкая и эмоциональная, она лишена предрассудков и у нее самые широкие интересы. Будучи хрупкого телосложения, она, похоже, не знает усталости, и, если бы я продолжал жить здесь, меня бы не хватило надолго. Когда мы в час ночи возвращаемся после ужина за городом, она предлагает мне пройтись по бульварам или посмотреть представление на ярмарке Святого Овидия, потому что еще слишком рано ложиться спать. Вчера вечером ей нездоровилось, но мне с большим трудом удалось отговорить ее дожидаться кометы до трех часов ночи, потому как, полагая, будто это ее позабавит, она заранее попросила у президента Эно прислать астронома с телескопами. Одним словом, ее расположение ко мне столь велико, что я бесстыдно демонстрирую свою поблекшую особу на всех светских увеселениях, от которых отказался в Лондоне».

Все то время, пока англичанин находился в Париже, мадам Дюдеффан была, безусловно, счастлива, а Уолпол предельно любезен, но вот он уезжает, и борьба возобновляется. Ее страдания особенно велики оттого, что она все более одинока. Ее верный президент вот-вот покинет ее, он очень болен. Его уговорили исповедаться, и мадам Дюдеффан сочла, что таинство длилось слишком долго.

«Ах, что вы хотите, мадам, я находил все новые и новые грехи. Это как переезд: когда перевозишь пожитки в новую квартиру, оказывается, что ты богаче, чем думал».

Ближе к концу, когда президент уже почти потерял связь с реальностью, она наносит ему визит, и разговор заходит о госпоже де Кастельморон, умершей уже несколько лет назад.

«– Скажите, президент, она была умна?

– Да, да, очень умна.

– Как госпожа Дюдеффан?

– О нет, что вы, ей было до нее далеко.

– Но которую из них вы любили больше?

– Ах, я больше любил госпожу де Кастельморон».

Слышать такое было весьма неприятно, но теперь, когда мадам Дюдеффан познала, хотя и на склоне лет, сильное чувство, она, вероятно, сочла услышанное справедливым. Теперь, когда ее так решительно осадил этот англичанин, она постигает самую трудную и самую прекрасную разновидность любви: когда любишь человека той любовью, которую он для вас назначает сам. Она сдалась, она согласна быть для Уолпола развлечением.

«Я потрудилась над своим лексиконом и вырвала оттуда некоторые страницы. Так, я избавилась от некоторых слов на букву „В“: Влечение, Восхищение, Волнение. Таких слов, как Влюбленность и Восторг, в нем никогда и не было. Некоторые слова на букву „П“ я отбросила без сожаления: Привязанность, Пылкость, Порыв, а вот Помощь и Причастность пусть остаются. Можете сами догадаться, что стало с остальным алфавитом… Я буду писать Вам каждый день о том, что случилось накануне. Там будет столько имен собственных, и никогда, слышите, никогда более никаких воспоминаний и размышлений… В конце этого письма не могу не сказать несколько дружеских слов, ах, только не пугайтесь, прошу Вас: мне хотелось бы быть Вашей бабушкой. Вот и сказала. Вы не гневаетесь?»

И вот в 1780 году (ей уже восемьдесят три) она, лежа в постели, диктует верному секретарю Виару последнее письмо Уолполу:

«Я Вам сообщала в последнем письме, что чувствую себя плохо. Сегодня стало еще хуже. Мне с трудом удается осознать, что такое состояние возвещает близкий конец. У меня даже нет сил устрашиться этого, и, зная, что более не увижу Вас никогда, я ни о чем не сожалею. Развлекайтесь, друг мой, как только можете, не горюйте, мы уже почти лишились друг друга. Вы будете сожалеть обо мне, ведь так приятно чувствовать себя любимым».

Эта последняя фраза кажется мне восхитительной, но ее следует дополнить: закончив диктовать письмо, мадам Дюдеффан с изумлением услышала, как рыдает ее старый секретарь.

«Да полно! – удивилась она. – Стало быть, вы меня любите?»

Мне представляется, что за этими словами проглядывает жестокая борьба – борьба страстей. Мы осознаем, что любим, мы хуже осознаем, когда нас любят; чувства, которые мы испытываем, доставляют нам больше счастья, чем чувства, которые мы внушаем, а когда уходит любовь, нами не замеченная, мы сожалеем. Вот как Уолпол воспринял эту смерть:

«Мне сообщили из Парижа печальную новость о кончине моей дорогой старой подруги госпожи Дюдеффан. Эта утрата отнюдь не была внезапной, к тому же преклонный возраст чуть смягчил боль от этой смерти. Ее память немного начала сдавать, но ум оставался все таким же острым. В течение последних пятнадцати лет я писал ей по крайней мере раз в неделю. Когда сталкиваешься с подобным несчастьем, не хочется говорить банальности».

Она хотела завещать ему все свое небольшое состояние, но он согласился принять лишь рукописи и золотую шкатулку с изображением Тонтона. Он отправил письмо с просьбой прислать ему и саму собачонку тоже, «потому что она такая злая, что с ней станут плохо обращаться». Тонтон прекрасно перенес путешествие, в Строберри-Хилл он вел себя так же отвратительно, как и в обители Дочерей святого Иосифа; для начала прогнал кота, затем отчаянно набросился на огромного пса Уолпола, и тот искусал Тонтона до крови. Какое событие для этого прежде спокойного, безмятежного дома! Прислуга обрабатывала раны Тонтона, приговаривая:

«Бедный песик, он даже английского не понимает!»

Шалости своего гостя Уолпол переносил стоически:

«Его необузданный нрав я не выправлял из дружеских чувств к своей старой подруге, но поощрять его поведение тоже не стал».

Впрочем, Тонтон быстро освоился и прожил еще десять лет. Отныне каждое утро в девять часов, когда Уолпол осторожно, чуть пружинящей небрежной и элегантной – о, еще какой элегантной! – походкой входит в свою любимую голубую комнату с окном, откуда виден зеленый луг, деревья и Темза, его появление встречено лаем Тонтона, раскормленного до такой степени, что пес с трудом передвигается. Тонтону достается добрая часть завтрака. Затем Уолпол насыпает в большую миску разные зерна, наливает молока и кидает смесь в окно в сад для белок, которые тут же спускаются с деревьев. Так и живет этот достойный джентльмен, который отчаянно противился чувствам старой дамы, не желая казаться сентиментальным, а теперь так трогательно и преданно заботился о собачке и белках. Контраст вполне в английском духе, возможно объяснимый.

Однако мадам Дюдеффан все же была отомщена. Уже в старости Уолпол повстречал сестер, двух мисс Берри, юных красивых девушек с живым умом, и испытал к ним чувства, почти столь же сильные, что и те, которые некогда сам внушал госпоже Дюдеффан. Но поскольку мужчины более тщеславны и не так непосредственны, как женщины, немолодой влюбленный нашел в себе силы обуздать страсти и держать себя легко и непринужденно. Он не оскорбил чувств своих прекрасных подруг и общался с ними до самой смерти, отыскав в нежной дружбе, которую некогда так жестоко отверг, единственные истинные радости своей жизни.

* * *

Так, один за другим эти два изверившихся в любви человека в итоге обратились к чувствам самым безыскусным и естественным и, долгое время искавшие счастья, осознали, что его можно найти лишь в забвении самого себя. Мне бы хотелось закончить отрывком из письма мадам Дюдеффан, написанного в тот день, когда Уолпол адресовал ей послание чуть более нежное, чем обычно:

«Важно ли, что ты стара и слепа? Важно ли место, где живешь? Важно ли, что все окружающие тебя – либо глупцы, либо сумасброды? Когда ваша душа готова кого-то принять, ей не хватает лишь объекта, которого она могла бы принять, а если этот объект отвечает на ваши чувства, то нечего более и желать».

От Рёскина до Уайльда[87]

Рассказывают, что Рёскин, пообещав прочитать лекцию о кристаллах, впоследствии уточнил через газеты, что название не совсем верное и говорить он будет о готической архитектуре. Поскольку он вообще слыл человеком, который не боится отступлений от темы, даже значительных отступлений, многие газеты, публикуя сообщение, отметили, что господин Рёскин излишне щепетилен, поскольку публика, скорее всего, замены и не обнаружила бы.

Сегодня я искренне сожалею, что не имею подобной репутации: это весьма удобно и предоставляет изрядную свободу действий, ведь я тоже сомневаюсь сейчас в названии своей лекции, заявленной как «Их эстеты. От Рёскина до Уайльда». Ибо эстет – человек, ставящий искусство превыше жизни. Действительностью эстет интересуется лишь в той мере, в какой может сделать из нее произведение искусства. Это определение, как мы убедимся в дальнейшем, прекрасно подходит Оскару Уайльду, но мне представляется, что Рёскин, которому мы собираемся посвятить половину нашего времени, являет собой противоположность эстету. Будь у нас возможность спросить его, он бы, разумеется, ответил, что жизнь важнее искусства. Рёскин говорил: «Единственная прекрасная живопись – это розы на детских щеках».

Ведь именно в реальном мире созданы заводы, образцовые фермы и даже чайные дома. Все это так. Но думаю, что Рёскин, как и Уайльд, оказался вовлечен в затяжной кризис традиции поклонения идеалам, что представляет собой одну из любопытнейших черт Англии новейшего времени. Именно сегодня я прежде всего попытаюсь показать вам, что Англия XIX века неизбежно, в силу своих особенностей, должна была явить миру эстетов; и это были эстеты двух разных типов: Рёскин – идолопоклонник, не отдающий себе в этом отчета, и Уайльд – закоренелый идолопоклонник.

Слово «идолопоклонник» я беру здесь в его буквальном значении. Много поколений английских художников и писателей поклонялись образам, картинам и даже – например, Уильям Моррис[88] – художественному ткачеству. Они искренне верили, что созерцание предметов искусства, сама возможность жить среди «прекрасных вещей», как они говорили, превратит отвратительный мир нищеты, мир уродливых механизмов в нечто вроде земного рая.

* * *

Существуют эпохи, когда художники живут в согласии со своим временем и даже любят его; такова, к примеру, наша эпоха. Молодой французский литератор в 1926 году не испытывает никакого ужаса перед четкими формами гоночного автомобиля, американского локомотива или самолета, – напротив, созерцание этих форм делает из него поэта. Современный лирик, предположим Поль Моран или Монтерлан[89], воспевает сегодняшнюю жизнь. Но в иные эпохи мы можем наблюдать разлад между художником и его временем. Английский XIX век как раз и иллюстрирует такой случай. Нам трудно представить себе, с каким ужасом молодой англичанин, живший между 1820 и 1900 годом, мог смотреть на механическую цивилизацию, что завоевывала его страну стремительнее и основательнее, чем какую-либо другую. Эту цивилизацию ненавидели тогда намного больше, нежели сейчас. Прекрасные некогда пейзажи застраивались уродливыми заводами и заволакивались копотью. Паровая машина, локомотив были отнюдь не полезными вещами, как мы воспринимаем их сегодня, а неуместными, чужеродными явлениями, чьи чудовищные силуэты возмущали современников. Английские рабочие трудились по четырнадцать часов в день. На фабриках использовался труд пятилетних детей. За каких-то полвека жизнь англичан сделалась убогой: вместо безмятежной счастливой сельской идиллии – прозябание в тесных зловонных лачугах городских предместий. В то же время поднимается и крепнет буржуазия – корыстная, стремящаяся к еще большему обогащению и власти. Для этой новой элиты с еще не сформировавшимися вкусами машины производят массовые произведения искусства, мебель с имитацией резьбы и типовым декором. Уродство господствует. Чудовищная мебельная обивка времен королевы Виктории возмущала современников, но новое индустриальное искусство образца 1900 года, так называемая «вермишель», было еще ужаснее.

Ничего удивительного, что, столкнувшись с таким уродством и такой нищетой, некоторые молодые люди искали убежища в культе Красоты. Самое забавное, что первые эстеты, восстав против ненавистного им времени, оказываются его образом и подобием. Корыстная и рациональная Англия, презираемая всем сердцем, оставила на них глубокий отпечаток.

* * *

Рёскин, к примеру, выходец из типичной английской семьи образца 1820 года. Его отец был крупным торговцем, импортировавшим испанские вина. В его характере прекрасно уживались суровая нетерпимая религиозность, хватка предпринимателя и любовь к живописи – исключительно английская смесь. Мать же была воплощением пуританки великой эпохи.

«Я видел, – рассказывал Рёскин, – как мать целый день, от рассвета до заката, разъезжала на автомобиле, никогда не опираясь о спинку сиденья».

Сына она воспитывала со всей суровостью и твердостью. Покупку игрушек миссис Рёскин считала грехом, и у маленького Джона их никогда не было. По воскресеньям картины, висевшие в доме, были повернуты к стене. Каждый день сын должен был читать ей вслух главу из Библии. Она следила за интонацией и не допускала ни малейшей неточности. Мальчик начинал с первой главы Книги Бытия и заканчивал последней строфой Апокалипсиса. Не имея ни игрушек, ни друзей, он целыми днями бродил по саду, с мечтательным любопытством наблюдая за птицами, цветами, изменчивыми облаками. В плохую погоду он мог бесконечно рассматривать рисунки на стенах своей комнаты. В три с половиной года, встав на стул, он уже произносил короткую проповедь. Родители слушали его с тщательно скрываемым восторгом и думали, что сын когда-нибудь станет епископом. Они взяли его с собой в путешествие. Господин Рёскин любил вести дела с коллекционерами картин, и, если какой-нибудь хозяин поместья, покупавший его порто, имел в своем собрании Веласкеса, наш торговец был на седьмом небе от счастья.

Прожив какое-то время в Англии, Джон отправился во Францию, а затем изъездил почти всю Европу. Он по-прежнему любил природу и подолгу созерцал ее. Родители опекали его так ревностно, что мальчик никогда не учился в школе. Когда же ему пришло время отправиться в Оксфорд, Англия стала свидетелем невиданного доселе зрелища: в университет молодого человека сопровождала мама. Но право же, тревожиться ей было решительно не о чем: Оксфорд не знал еще столь идеального студента. Карточных игр он страшился, как геенны огненной. По вечерам никуда не ходил. Никаких травм опасаться не следовало, поскольку спортом он тоже не занимался. Единственное, на что семейство условилось тратить деньги, – это покупка картин: отец дарил Джону по одной на каждый день рождения. Но миссис Рёскин так и не смогла решиться покинуть сына. Ей хотелось быть свидетельницей его успехов. Она уже воображала блестящую карьеру сына: он будет писать стихи, столь же прекрасные, как у Байрона, но еще и назидательные, станет произносить проповеди, столь же блистательные, как у Боссюэ[90], но протестантские, в сорок лет сделается епископом Вестминстера, а в пятьдесят примасом Англии.

В действительности же карьера его оказалась совсем иной. Выйдя из Оксфорда, юный Рёскин задался вопросом:

– Для чего я создан?

И сам себе ответил:

– Я создан, чтобы распространять и разъяснять доктрину.

Эту доктрину он сформировал и развил за годы своего плодотворного и сосредоточенного отрочества. Ее изложение вы отыщете в прекрасной книге господина Андре Шеврийона[91]«Философские взгляды Рёскина». Я все же отмечу некоторые моменты, имеющие отношение к нашему сюжету, и сделано это будет в нескольких аксиомах.

* * *

Аксиома первая (проистекающая из наблюдений за природой): «Мир прекрасен. Художник ничего не должен измышлять, он должен подражать тому, что уже существует. Жизнь свою надлежит посвятить созерцанию красоты».

Затем следует вторая аксиома (тут уже ясно виден пуританин, с детства читающий Библию): «Наслаждение от созерцания прекрасного, – так размышляет этот пуританин, – не является ли оно греховным наслаждением? Имею ли я на него право?» Это не греховно, отвечает себе Рёскин, поскольку прекрасное есть благо. А художник всего-то и должен, что отыскать божественное под видимой оболочкой. Подражать природе – значит воспевать Господа. «Прекрасное – это знак согласия с волей Провидения». Все красивые женщины суть ангелы, и тому имеется доказательство: утратив однажды свою ангельскую природу, они тут же становятся менее красивы.

Аксиома третья: «Созерцание прекрасного не обязательно эгоистично». В нем может таиться секрет всеобщего счастья, и даже счастья народа, который Рёскин так ценил, при условии, что мастер и мастеровой, как в Средние века, – один и тот же человек. Да, рабочий на нашем заводе несчастен, признавал он, но оттого, что он занимается механическим трудом. Когда мы видим в наших домах эти лампы, вазы, стулья серийного производства, нетрудно представить себе, как несчастливы люди, вынужденные их производить. И напротив, взгляните на соборы, на это многообразие статуй и украшений, и вы тотчас же почувствуете счастье мастера, их создавшего. Человеку подобает заниматься ручным трудом, который направляется разумом.

Эту доктрину Рёскин проповедовал всю жизнь через книги, лекции и даже собственные поступки.

Неподалеку от Оксфорда имелась старая разбитая дорога, на которую жаловались фермеры. Рёскин, будучи профессором искусств университета, предложил студентам подать пример физического труда и помочь отремонтировать дорогу. В течение нескольких недель местные жители наблюдали, как профессор и его ученики орудуют лопатами. Молодые люди приходили с большим удовольствием, потому что затем Рёскин приглашал их к себе и устраивал домашние конференции за чаем. Вот только дорога день ото дня становилась все хуже и вскоре сделалась самой ужасной во всем королевстве. Тогда профессор пригласил собственного садовника, и тот, имея, в отличие от хозяина, практические навыки, привел проезжую дорогу в более или менее пристойное состояние.

* * *

Итак, идея избавить мир от уродства, призвав на помощь своего садовника, прекрасно характеризовала Рёскина: дабы иметь право наслаждаться красотой мира, следовало сделать мир прекрасным для всех. Этому он и хотел посвятить жизнь.

И он мог себе это позволить. Отец скончался, оставив огромное состояние – сто пятьдесят семь тысяч фунтов. Нужды Рёскин не знал. Он был одинок. Он женился, но неудачно, поскольку совершил ошибку: взял в жены женщину, которая картинам предпочитала светское общество. Затем он совершил еще одну ошибку: пригласил к себе в поместье художника Милле[92], чтобы тот написал его портрет. Это была двойная ошибка, поскольку Милле был плохим художником и красивым мужчиной. В результате этой двойной ошибки миссис Рёскин стала миссис Милле. Одинокий, сказочно богатый Рёскин решил употребить свое состояние на то, чтобы сделать мир достойным своих соборов. Начиная с этого момента его щедрость не знает границ. Количество его стипендиатов по всей Англии исчисляется сотнями. Всякий раз, получив звание профессора рисования в какой-нибудь школе, он, дабы поощрить учеников, дарил этой школе собрание рисунков художников из собственных коллекций. Во многих школах для девушек пожертвования Рёскина тратились на выборы королевы мая, а от него лично она получала золотой крестик и четыре десятка томиков его сочинений, которые ей надлежало распространить среди подруг по своему выбору; когда была возможность, при вручении премии он присутствовал лично. Ибо несчастный господин Рёскин ужасно любил общество молоденьких девиц и постоянно находился в невинной романтической связи с какой-нибудь из них. Особенно он был привязан к Рози Латуш, одной из своих бывших учениц, и после долгих прогулок по аллеям сада даже сделал ей предложение. Ему было пятьдесят три года, ей двадцать четыре. Возраст как раз препятствием не являлся, но девушка была глубоко религиозна, а Рёскин уже перестал верить. Веру своего детства он утратил по одной забавной и совершенно «рёскиновской» причине: он открыл для себя Веронезе. Поскольку, как он говорил, искусство Веронезе, искусство чувственное, лишенное моральной подоплеки, превосходит искусство Фра Анджелико, я не могу более верить. Рози Латуш не желала ни выходить замуж за неверующего, ни даже видеть его, она отвернулась от Рёскина, посулив встречу на том свете.

«Что толку? – с грустью размышлял Рёскин. – Я желал ее именно на этом свете. Оказавшись на небесах, я хотел бы беседовать с Пифагором, Сократом, с Валерием Публиколой, там о Рози я даже и не вспомню! Пусть она об этом и не думает. Так какое мне будет дело до ее серых глаз и розовых щек!»

* * *

Стремясь иметь что-нибудь, что привязывало бы его к этой жизни, он решил основать так называемую Гильдию святого Георгия, то есть объединить всех англичан, которые ради прекрасной Англии, свободной от влияния современной «машинной» цивилизации, готовы были бы пожертвовать на это десятую часть своего состояния. На территории гильдии не должно было быть ни машин, ни железной дороги; никакой праздности, как, впрочем, и всякого рода свободы; никакого равенства – напротив, уважение к превосходству.

К тому времени Рёскин уже потратил половину отцовских денег на своих протеже. У него оставалось семьдесят тысяч фунтов. Десятую часть, то есть семь тысяч фунтов, он отдал Гильдии святого Георгия и принялся ждать денег от потенциальных акционеров. Увы! За три года он получил от своих соотечественников всего лишь двести тридцать восемь фунтов десять шиллингов. Он предпринял тем не менее попытку создать мастерскую, где применялся бы только творческий ручной труд. Все потерпело неудачу. Тогда Рёскин решил реконструировать несколько самых убогих зданий в Лондоне, затем купил лавку в Паддингтоне, чтобы продавать чай по себестоимости, потом нанял дворников, чтобы те подметали улицы бедных кварталов. Но эти подвиги Геракла оказались не по силам ни самому Рёскину, ни его друзьям, ни даже его садовнику. Никакой, даже самый гениальный человек не в силах воссоздать мир с нуля, как будто ничего не существовало прежде. Вынужденный признать это, Рёскин страдал, и со временем обманутые надежды стали причиной помутнения его рассудка.

Особенно грустно было ему видеть, что друзья, казалось бы самые верные, не спешат вставать под знамена святого Георгия. Стало быть, их любовь к прекрасному оказалась слабее желания видеть это прекрасное во всем? У Рёскина случился нервный припадок, затем приступ безумия. Ему посоветовали отдохнуть.

«Не работа подтачивает мои силы, – говорил он, – а ощущение ее бессмысленности».

Узнав, что Рози Латуш находится при смерти, он пожелал увидеть девушку. Ему передали: она согласится принять Рёскина, если он поклянется, что любит Господа сильнее ее.

«Нет, – ответил Рёскин, – я не могу лгать».

Так он и не увидел Рози.

После ее кончины Рёскин долго страдал бессонницей, у него начались галлюцинации. Он обратился к медиуму, который показал ему Рози и даже дал возможность поговорить с ней. В его воспоминаниях Рози сливалась со святой Урсулой, житие которой так трогательно изобразил Карпаччо в Венеции. Рёскин перестал отличать подлинную трагедию от изображенной на картине. Он вынужден был уехать из деревни и остаток жизни провел, стоя почти неподвижно у окна, глядя, как в детстве, на плывущие по небу переменчивые облака.

Так потерпел поражение эстет, мечтавший о социальных преобразованиях; эстет, который надеялся превратить Англию в прекрасный сад. Впрочем, не такое уж это было и поражение, коль скоро сама жизнь способствовала тому, чтобы его человеческие потребности поднялись на несколько иной уровень. Человек не ангел и не зверь, но, к счастью, приближаясь к ангелу, он хоть немного удаляется от зверя.

* * *

Почему же доктрина Рёскина не имела успеха?

Один студент, выйдя из аудитории после лекции, сказал: «Ну да, это было бы прекрасно на проповеди протестантского пастора. Но на лекции, которую принимаешь более или менее всерьез, это все как-то неуместно».

Рёскина не приняли всерьез, но в результате этого поражения, вернее, поражений, каковых в те времена было множество (к примеру, жизнь Уильяма Морриса), рождался новый типаж, о нем мы сейчас и станем говорить, а именно чистый эстет, который презирает жизнь и мечтает из нее вырваться.

* * *

В те времена, когда Рёскин преподавал в Оксфорде, в университете учился один студент-ирландец, очень красивый, чувствительный, очень образованный, вызывавший восхищение соучеников и преподавателей. Он обладал изобретательным и парадоксальным умом, испытывал отвращение к простоте и презирал очевидное. Его речи отличались большой оригинальностью и тонким поэтичным юмором. Его имя было Оскар Уайльд, все звали его просто Оскар. Он был сыном ирландского врача, знаменитого как своей ученостью, так и любовными подвигами. Оскар одевался лучше всех студентов на курсе и лучше всех знал греческую литературу. Он обладал невероятно обширными познаниями в области классической культуры, что для молодых англичан является спортом слабых. Оксфорд приводил Уайльда в восторг. Юноша любил нечеткие линии его колоколен, серые здания, бархатистые лужайки, его прекрасные луга, по которым струилась река. Оксфорд, столица всего романтического, Оксфорд, где нет места мерзостям жизни, Оксфорд, где у всех есть деньги и где никто не говорит о деньгах.

«Рёскин, – говорил Уайльд, – мне бесконечно нравился. Это был замечательный писатель, эдакий романтический дух; он, как виола звуками, наполнял воздух благоуханием своей веры. Но я любил его прозу, а не набожность. Мне скучно было слушать про сострадание к беднякам, про дорогу. В бедности я не видел ничего для себя интересного, ровным счетом ничего, я сторонился этих тем, мне казалось, подобные разговоры ведут к распаду разума. Но это был великий поэт и замечательный профессор. А главное, в то время в Оксфорде был Пейтер[93], а Пейтер был для меня всем».

Пейтер был профессором, вернее, fellow[94] из Брасенос-колледжа, он проповедовал иную, чем Рёскин, доктрину. Для Пейтера было совершенно не важно, есть ли в красоте нравственное начало или нет, он полагал, что красотой нужно просто наслаждаться как можно более полно.

«В любой момент, – уверял Пейтер, – в мире есть достойные внимания звук, оттенок, эмоция, способные завладеть нашим умом. Поскольку нам даны в ощущениях лишь единичные вибрации короткой и трагической жизни, безумием было бы пренебрегать хоть какой-либо эмоцией, которую она предлагает. Цель жизни – увидеть то, что возможно увидеть только с помощью обостренных чувств. Бесконечно сгорать на этом чистом, бесценном огне, беречь это исступление – значит счастливо прожить жизнь… Пусть в голове у человека всегда будут две мысли: о трагической мимолетности существования и о его драматическом величии. Пусть слова Фауста: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно!“ – станут нескончаемым криком нашей души. Новые явления, новые теории, новые удовольствия, надо все испытать, все изведать и всем насладиться с чувственностью и сладострастием. Что же до истины – у нас нет времени узнать, где она. Впрочем, об этом речи не идет, здесь нет никакого смысла и никакого интереса».

* * *

Эта пылкая и печальная эстетика произвела на юного Уайльда глубокое впечатление. В то же время гениальность Уайльда, излагающего доктрины своего учителя, облекая их в новые неожиданные слова, приправляя остроумными замечаниями, восхищала Пейтера. Однажды после долгой речи Уайльда Пейтер – только представьте себе обычно чопорного, спокойного, немногословного Пейтера – внезапно поднялся со своего кресла, опустился на колени перед Уайльдом и поцеловал ему руку.

«– Нет, – воскликнул Уайльд, – не делайте этого! Что подумают люди, если нас увидят!

Пейтер поднялся, бледный от волнения.

– Так надо было, – сказал он, опасливо оглядевшись вокруг, – так надо было сделать, хотя бы раз в жизни…»

Можно только представить себе, какая гордыня обуяла и без того довольного собой молодого человека, к которому так относились его учителя.

Покинув университет, он, весьма уверенный в себе, отправился в Лондон. Однако жизнь в столице не обещала быть легкой. Чем он мог заниматься? У него имелось стремление к роскоши и не было средств, чтобы это стремление удовлетворить. Когда его спрашивали:

– Чем вы хотите заниматься?

Он отвечал:

– Быть профессором искусств.

Когда же у него интересовались, как он собирается зарабатывать на жизнь, Уайльд отвечал: «Дайте мне излишек, необходимое я оставлю другим».

Однако он обладал двумя весьма важными добродетелями: он умел восхищаться, причем восхищаться без меры, и умел восхищать; две самые могущественные силы в мире. Его суждения отличались оригинальностью, любую банальность он словно выворачивал наизнанку. Например, говорил:

«Единственный способ отделаться от искушения – это ему поддаться».

«Работа – это бич пьющих сословий».

Десяток подобных фраз гарантировали успех в светском салоне. Кроме того, манера одеваться тоже выделяла Уайльда из толпы. Он носил бриджи, шелковые чулки, а в бутоньерку обязательно был воткнут цветок – зеленая гвоздика или золотая лилия. Нередко видели, как он идет по Стрэнду, держа в руках цветок подсолнуха. Он курил невиданные прежде сигареты через золотой мундштук, что в те времена казалось верхом оригинальности и извращенности. Не то чтобы он верил в особую силу такого рода манер и поступков, просто очень любил удивлять.

«Поменьше естественности, – говорил он, – в этом наш первый долг. Что касается второго, этого никто еще не понял».

* * *

Впрочем, такое поведение принесло свои результаты, поскольку его много приглашали. Вне всяких сомнений, в лондонском светском обществе Уайльд пользовался успехом. Бывают эпохи, когда именно дерзость как раз и является верной и благоразумной политикой, а презрение к обществу есть самый действенный способ засвидетельствовать ему свое почтение. Лондон переживал один из таких переломных моментов. Когда-то высмеивали друзей Рёскина, художников-прерафаэлитов, затем они сделались знаменитыми, их картины росли в цене, и свет клялся, что более не позволит себе обмануться и что навсегда отринул естественные склонности. Отныне восхищались всем новым, причем приводя те же доводы, на основании которых три десятка лет назад это же отвергали. Уайльд извлекал пользу для себя.

Однако жить за счет такого успеха было невозможно. Весь высший свет Лондона называл его теперь просто Оскар, но это не помогало оплачивать счета от портного. Он попытался было прочесть цикл лекций в Америке. Когда американские таможенники спросили, есть ли у него вещи, подлежащие декларированию, ответил: «Ничего, кроме моего гения!»

Журналистам, которые расспрашивали его о поездке, он сказал: «Я недоволен Атлантическим океаном, он вовсе не такой величественный, как я думал!»

И чуть позднее: «Ниагарский водопад меня разочаровал. Должно быть, он всех разочаровывает. К нему водят американских новобрачных, – думаю, это их первое, а возможно, и самое большое разочарование в супружеской жизни!»

* * *

Его лекции в Америке восприняли с любопытством и некоторым скепсисом. В Бостоне студенты явились в аудиторию в бриджах и шелковых чулках, с лилией в бутоньерке и подсолнухом в руках. О нем говорили, и ему даже удалось заработать немного денег. Впрочем, выступления были довольно банальны. Он использовал идеи Пейтера, а также высказывания своего нового блестящего друга художника Уистлера[95]. Человек достаточно жесткий, Уистлер обвинял Уайльда в плагиате.

– Ах! – жаловался ему Уайльд, – как бы мне хотелось сказать это самому!

– Вы это еще скажете, Оскар, скажете, – отвечал на это Уистлер.

На лекциях Уайльд говорил в основном о живописи и музыке, и Уистлер утверждал, что его друг в этом ничего не понимает. Так оно и было. Приходилось выкручиваться; к примеру, рассказывая о каком-нибудь музыкальном произведении, Уайльд мог произнести такую фразу, яркую и в то же время ни о чем: «Да, мне нравится этот кирпично-красный концерт».

Какое-то время он пробыл в Париже и встречался там со всеми известными писателями, от Гюго до Поля Бурже. Более всего он хотел встретиться с Верленом, но, увидев его, был очень разочарован. Английская богема тяготеет к комфорту, она едва ли воспримет чистую поэзию без дистиллированной воды. Бодлер и Уайльд в те годы (Уайльд в конце жизни – это совсем другое дело) отличались, как живой костер от комнатного радиатора.

* * *

Возвратившись в Лондон, Уайльд оказался на вершине успеха. Теперь он был самым популярным человеком, которого наперебой приглашали на ужин. «Человек, который царит за столом на лондонском ужине, – говорил он, – правит миром».

Потребность во всеобщем восхищении побудила его выбрать манеру разговора, ему несвойственную, несколько сниженную и в то же время довольно занятную. В свете его цитировали с восторгом. Одна газета провела опрос среди писателей, попросив назвать сотню любимых книг. Уайльд ответил: «Но сотню я назвать не могу, я написал всего пять».

Однажды в гостиной хозяйка дома забыла дать гостям разрешение закурить. В те времена комнаты освещались еще керосиновыми лампами, и женщина попросила Уайльда:

«– Будьте любезны, господин Уайльд, потушите лампу, она дымит.

– Счастливая лампа! – вздохнул он».

Теперь на пригласительных билетах писали: «На встречу с господином Оскаром Уайльдом, который расскажет свою последнюю историю». Потому что рассказчиком он был и в самом деле великолепным. Это происходило обычно в конце обеда. Наступала напряженная тишина, и кто-то из гостей говорил: «А теперь мистер Уайльд расскажет нам легенду о Нарциссе».

«Смерть Нарцисса повергла полевые цветы в глубокую печаль, они попросили у ручья оросить их водой, чтобы погрузиться в траур.

– О, – отвечал ручей, – если бы все мои капли сделались слезами, их все равно не хватило бы, чтобы оплакать Нарцисса, я так его любил.

– Ничего удивительного, – сказали цветы, – как можно было не любить Нарцисса, такого прекрасного!

– Он и вправду был так красив? – спросил ручей.

– Но кто может судить об этом лучше тебя, ведь в твоей воде отражалось его лицо, когда он сидел на берегу и склонялся над тобой».

Уайльд замолкал и после долгой паузы продолжал:

«Я любил его, – отвечал ручей, – потому что, когда он склонялся надо мной, в его глазах отражалась моя красота».

Все в восхищении поднимались, и Уайльда приглашали, чтобы услышать очередную историю.

На Лондон тех времен теории Уайльда оказывали огромное влияние. «Красота существовала и до 1880 года, но именно Уайльд торжественно вывел ее на сцену и явил миру. Светское общество, вдохновленное ее пылающим ликом, выбрасывало мебель красного дерева и скупало антиквариат. В углу каждой комнаты отныне стояла ваза с торчащими павлиньими перьями. Чай остывал в чашках, которыми любовались восхищенные гости, вышколенные Уайльдом. На каждом балу теперь можно было увидеть дюжину молодых людей в бархатных воротничках, которые, заламывая руки, бормотали сонеты, а в метро банковские служащие рассуждали о том, что до Вестминстера подземный туннель красив, а вот от Слоан-сквер до Ноттинг-Хилла уже нет».

* * *

Старая Англия с ужасом наблюдала новые неслыханные нравы. Капитаны футбольных команд стали носить длинные волосы. На дорогах появились первые женщины-велосипедистки в брюках. А еще в это время, вызывая отвращение здравомыслящих людей, в ресторанах стали играть оркестры. И за все эти изменения в большой степени был ответствен именно Уайльд.

Однако его жизнь, несмотря на успех в светском обществе, отнюдь не сделалась легче. Друзья, как он признавался сам, обеспечивали ему шампанское и икру, но жилье и одежду приходилось добывать самому. Женитьба на мисс Констанс Ллойд, довольно некрасивой молодой особе, принесла Уайльду несколько сот фунтов в год, необходимых, чтобы избавиться от нищеты и поддерживать привычный образ жизни. Его доктрина вырисовывалась все четче и яснее. Она превратилась в теорию чистого эстетства, когда жизнь становится лишь способом явить миру красоту. Для Рёскина значимость красоты определялась заключенной в ней добродетелью. Для Уайльда добродетель – это пошлость и безвкусица.

«Порок и добродетель, – говорил он, – это материал для искусства. Мир представляет собой лишь возможность явить красоту. Важно только мнение художника, даже в вопросах религии и морали. Рыцари и пуритане интересны нам своими костюмами, но никак не убеждениями. Искусство – это дерзкая попытка поставить жизнь на место. Лишь в искусстве можем мы укрыться от опасных мерзостей реальной жизни. Гораздо сложнее описать прекрасную вещь, чем смастерить ее. Каждый может творить историю, но лишь великие люди способны ее писать».

В этом подавлении истинной личности художника была, безусловно, некая красота и явное самоотречение. Приблизительно в это же время он говорил Андре Жиду: «Простите меня, дорогой мой. „Земные яства“ – это прекрасно, но никогда больше не пишите „я“. Видите ли, дорогой мой, в искусстве нет никакого первого лица».

* * *

Английское общество относилось к нему по-разному. Элита, аристократия принимала с восторгом. Однако даже в этих кругах признавали, что человек он довольно неприятный. Его внешность была скорее отталкивающей, несмотря на очень красивое лицо: он был тучным и имел склонность к ожирению. Уайльд походил на какого-то римского императора, но императора периода упадка. Ему многое прощали, прежде всего потому, что он был невероятно обаятельным, и потому, что разделял ценности правящих классов. Если анархист тяготеет к роскоши – это успокаивает. Он был убежден, что все должны трудиться, чтобы кормить тех, кто создает красоту. Это импонировало дамам в дорогих туалетах, но средний класс его ненавидел, а в Англии средний класс всесилен. В некоторых странах это не так.

«Чтобы понять Россию, надо наблюдать за крестьянами, чтобы понять Японию – за самураями. Чтобы понять Англию, надо обратить внимание на торговцев»[96].

Да, в Англии есть поэты, и великие поэты, но царствует в ней мистер Джон Буль[97], в своем неизменном цилиндре, удобной одежде, со слегка выпирающим животиком и банковским кредитом. Святой Георгий гарцевал на золотых монетах, без него не обходился ни один разговор, но за прилавком стоял мистер Джон Буль. Его дух лучше всего выражал «Панч», британский сатирический журнал.

«Там каждую неделю какой-нибудь человек падает с лошади, какой-нибудь полковник промахивается, не попав в цель, девочка путает слова молитвы, там подтрунивают над иностранцами, там осуждают любую странность, там каждую неделю средний класс с улыбкой на гладко выбритой физиономии любуется собой и ставит к позорному столбу всех прочих представителей человечества»[98].

* * *

Итак, «Панч» воспылал особой ненавистью к Оскару Уайльду и каждую неделю сообщал об этой ненависти читателям. Уайльд оскорблял среднего англичанина в его лучших чувствах. Эта демонстрация экстравагантной одежды и не менее экстравагантных манер раздражала народ, который не любит шум, тщеславие и стремление преуспеть любой ценой. Имелось и кое-что посерьезнее: его обвиняли в безнравственности как в творчестве, так и в жизни. Он появлялся в сопровождении вульгарных и порочных молодых людей, компрометирующей его дружбы он не стыдился, а, напротив, выставлял напоказ с неслыханной наглостью. Какое ему было дело до всеобщего осуждения, коль скоро и порок, и добродетель являлись лишь материалом для искусства? Он был верен собственной доктрине: каждый миг нужно прожить с наивысшим наслаждением.

«Мой долг, – говорил он, – веселиться и наслаждаться, сделав из жизни истинное произведение искусства».

И потом, он искренне полагал, что законы общества не для него: ведь он имел такой успех!

И в самом деле, в это время (шел 1891 год) он перестал быть тем, кем являлся прежде, – блестящим рассказчиком и желанным гостем в любом салоне, к которому относились со снисходительной симпатией, и стремительно сделался модным автором, успешным романистом и самым популярным в Лондоне драматургом. Он опубликовал один за другим сборник теоретических статей «Замыслы», снискавший ему у эстетов славу крупного писателя; затем прекрасный «Портрет Дориана Грея» и еще пьесы – пьесы, написанные за три недели, возможно несколько легковесные и поверхностные, но отличавшиеся особой тональностью и стилистической завершенностью, что, безусловно, выдавало в нем большого художника. Характеры персонажей порой отличались парадоксальностью и противоречили здравому смыслу, но Уайльд сам высмеивал это с присущим ему изяществом. Он обладал даром говорить о банальном без банальностей и был в этом подобен, если угодно, Дебюсси, который может взять какую-нибудь простую тему, позаимствованную, например, из негритянского джаза или итальянской серенады, и окутать ее своей легкомысленной и поэтичной фантазией.

Его пьесы имели огромный успех. Их главным достоинством был естественный разговорный язык, которым славился Уайльд-рассказчик. Позвольте процитировать несколько реплик, которые дают представление и о его стиле драматурга, и о стиле рассказчика.

«Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства, и тем и другим брак приносит разочарование».

«Женщины любят нас за наши недостатки; когда у нас их много, они прощают нам все, даже ум».

«Некрасивые женщины ревнуют своего мужа, красивым не до того: они ревнуют чужих».

«Женщины – декоративный пол; им нечего сказать миру, но они говорят, причем говорят очень мило».

Возможно, последняя фраза как нельзя лучше определяет обаяние уайльдовского театра: сказать ему было особенно нечего, но он говорил это совершенно очаровательно.

За несколько лет он стал одним из самых счастливых людей Англии, вызывающих всеобщее восхищение.

* * *

Приблизительно в это время он познакомился с молодым человеком, принадлежавшим к одному из самых древних английских семейств, – лордом Альфредом Дугласом, сыном маркиза Куинсберри. Лорд Альфред был очень красив, образован, но обладал тяжелым характером. Блеск циничного уайльдовского гения ослепил молодого человека. Довольно быстро сорокалетний мужчина и юноша нашли общий язык, их стали видеть вместе. Лорд Альфред Дуглас был очень богат и невероятно расточителен, из-за него Уайльд тоже стал вести образ жизни, который довольно трудно было поддерживать, даже успешному художнику. Узнав об их отношениях, разгневанный отец лорда Альфреда Дугласа, старый маркиз Куинсберри, неоднократно критиковал в газетах творчество Оскара Уайльда, обвиняя его в безнравственности. Юный Дуглас ненавидел отца и, полагая, что из этой ненависти можно извлечь нечто забавное, уговорил Уайльда подать на старого маркиза в суд за клевету. Это был весьма опрометчивый демарш. Противник морали привлек к себе внимание записных моралистов. Эстет просил защиты у суда, ни в коей мере не способного понимать эстетов, сочувствовать их теориям и поощрять их образ жизни. Поэтому процесс завершился трагически. Судья был типичным представителем английского среднего класса, которому претили дерзость и заносчивость Уайльда. Сошлись два мира, не имеющие ни единой точки соприкосновения. Для судьи Уайльд с его моралью художника (а другой Уайльд и не знал) был, как и утверждал старый маркиз, глубоко безнравственным человеком. И все же это было не совсем верно. Уайльд следовал собственному правилу: вести жизнь, достойную своего синего с белым фарфора. Но приводить этот аргумент суду присяжных, состоявшему из почтенных коммерсантов Сити! Тем сильнее оказался удар.

– Прочел ли мистер Уайльд новеллу, озаглавленную «Священник и служка»? Не находит ли он эту историю безнравственной?

Ответ Уайльда:

– Она гораздо хуже – она скверно написана.

– Не полагает ли мистер Уайльд, что его собственные сочинения поощряют безнравственность читателей?

Ответ:

– Я не стремлюсь быть ни нравственным, ни безнравственным, я хочу лишь создавать красоту.

– Нет ли у мистера Уайльда передовых идей?

Ответ:

– У художника нет идей.

Это был смелый, почти героический вызов, но адвокат старого маркиза потирал руки. Явным пренебрежением к общественному мнению Уайльд, мученик эстетизма, подписывал себе приговор. Возможно, он наслаждался зрелищем собственной гибели? Казалось, он с восторгом предавался странной и опасной игре, которую англичане называют courting disaster: накликать на себя беду. Время от времени он замирал, с ужасом вглядываясь в бездну, куда стремительно соскальзывал, и словно говорил себе: «Как прекрасно это падение!» – и продолжал падать.

* * *

Суд присяжных единодушно оправдал маркиза Куинсберри. Это означало, что виновен Уайльд. Теперь никто не сомневался, что ему придется понести наказание. В отеле, куда он вернулся после суда, друзья наперебой уговаривали его бежать. У одного из них уже стояла на причале яхта, готовая увезти Уайльда во Францию. Но он продолжал сидеть – молчаливый, неподвижный, казалось, безучастный ко всему. И причиной тому была не только физическая усталость, но именно безразличие – так была устроена его нервная система. Он проявлял малодушие перед всем вещественным, материальным. Следовательно, все имеющее отношение к реальной жизни не значило для него ровным счетом ничего. Он все время мысленно сочинял сказку, героем которой был сам, и ему было любопытно узнать, чем завершится этот эпизод его жизни.

* * *

На следующий день его арестовали. Арест Уайльда – очень важная дата в истории литературы Англии, как и в истории ее морали. Он привел в ужас многих людей, поддавшихся соблазну нового эстетизма, он означал конец романтизма и подавление бунта личности. Начиная с этого момента в Англии растет влияние общественных сил, и приход Киплинга предрешен. Книги Уайльда мгновенно исчезают из книжных магазинов, а пьесы – из репертуаров театров. На судебных слушаниях публика была весьма сурова. Впрочем, как и предвидел Уайльд. Когда-то он говорил: «О, публика на удивление терпима, она прощает все, кроме гениальности».

Судья был непреклонен. Когда суд присяжных вынес вердикт «виновен», судья сказал: «Уайльд, вы были отвратительным орудием разврата, я налагаю на вас самое суровое наказание из тех, какие закон позволяет мне применить к вам: два года каторжных работ».

Уайльд хотел взять слово. Судья презрительным жестом велел удалить этого гнусного человека.

Представьте себе ужас сибарита в нарядном платье, человека, привыкшего к китайскому синему фарфору, к сигаретам в золотом мундштуке, – внезапно приговоренного к тюрьме. Распорядок был таким суровым, а пища такой отвратительной, что долгое время Уайльд к ней не притрагивался. Лишь угроза голодной смерти заставила его начать есть. Он не мог спать на жестких досках. Ему было запрещено писать и читать. Когда наконец ему дали бумагу и чернила, он написал самую прекрасную свою книгу – «De Profundis».

Однако средний англичанин был удовлетворен таким исходом дела: «Вот куда ведет жизнь артистической богемы, во имя которой пренебрегали моим мнением!»

Когда Уайльд вышел из тюрьмы, его было невозможно узнать. Он похудел, потерял двадцать килограммов. Глаза блестели. Но главное, он научился сострадать. Первое, что он сделал, оказавшись на свободе, – написал в «Дейли кроникл» письмо в защиту охранника, уволенного за то, что дал печенье мальчику-заключенному.

Он уехал во Францию, поселился в Берневале, где его посетил Андре Жид.

«Дорогой мой, – сказал ему Уайльд, – вы понимаете, какая восхитительная вещь – сострадание? Я каждый день благодарю Господа, да, на коленях благодарю Господа за то, что мне довелось узнать это чувство. Когда я только оказался в тюрьме, у меня было каменное сердце, я думал лишь об удовольствиях. Теперь же сердце мое разбито, и я понял, что сострадание – самое великое и самое прекрасное, что только есть на свете. Вот почему я нисколько не сержусь на тех, кто осудил меня, ни на кого не сержусь, ведь если бы не они, я не узнал бы всего этого».

* * *

Пока эти чувства переполняли его душу, он писал «Балладу Редингской тюрьмы» – и в самом деле замечательную вещь. Вот только человек не может долгое время находиться в разладе с собственной природой. Уайльда отыскали приятели, и он, перебравшись в Париж, вернулся к прежней жизни. Он вновь принимал приглашения отобедать с друзьями и охотно рассказывал о своем несчастье как о милом происшествии.

«Видите ли, художник, – говорил он, – может иметь успех, это не возбраняется, но жизнь непременно должна завершиться поражением, это его миссия – прожить наполненную жизнь. За большим успехом должно следовать большое несчастье. Только тогда художник видит себя таким, каков он есть, а через себя и других; только тогда он постигает смысл жизни, смысл своего искусства. Сам я вижу, что прожил жизнь, которая была необходима моему искусству. У меня был большой успех, потом большое несчастье, я познал цену того и другого. Так пристало ли мне жаловаться? Да, признаться, я слабоволен и предпочел бы, чтобы все это произошло с кем-нибудь из моих друзей, например с одним из вас. И все же я прекрасно понимаю, что пережил единственное испытание, через которое истинный художник может постичь красоту».

И все же пережитое подорвало его здоровье. Ему следовало бы соблюдать строгую диету, но он отказывался. Друзья говорили ему:

– Оскар, вы убиваете себя!

– А зачем мне теперь жить? – отвечал он.

Он умер в Париже в 1900-м, в комнате отеля на левом берегу, в жалкой, убогой обстановке, которая так его страшила, когда он приехал повидать Верлена. За гробом шли лишь несколько друзей.

* * *

В том же году умер Рёскин. Последние восемь лет жизни он провел в полном уединении, глядя на проплывающие облака и вдыхая аромат роз. В голове уже не было никаких мыслей, но его великий ученик Пруст хочет верить, что среди знакомых очертаний, которые тревожили замутненный разум, были прекрасный бог Амьена и ангелы Святого Марка[99]. Порой он восклицал: «Beautiful! Beautiful!» («Прекрасно! Прекрасно!»). В день его восьмидесятилетия со всех концов света приходили письма, телеграммы, цветы. Принесли торжественное поздравление от принца Уэльского и прочих официальных лиц, а следующей ночью он тихо скончался среди дорогих его сердцу полотен Тёрнера. Ему устроили простые деревенские похороны, как он и просил. Никакой черной драпировки, но на гробе ярко-красное шелковое покрывало с его вышитым девизом: «До конца».

* * *

Как отличается мирная и славная кончина Рёскина от жалкой смерти Оскара Уайльда; возможно, если принять во внимание жизнь и воззрения того и другого, они вполне заслужили такое отличие. Но кто знает? Оба они, и Рёскин, и Уайльд, были теми, кем только и могли быть в своих жизненных обстоятельствах, и один несет ответственность за другого. Такие, как Рёскин – добродетельный эстет, желающий навязать общественной жизни понятия красоты и совершенства, присущие искусству, – пройдя через поражения и разочарования, всегда будут порождать таких, как Уайльд, кто, пресытившись жизнью и отвернувшись от реальности, хочет жить в искусственном мире и соединять слова забавы ради.

В сущности, какими бы несходными ни казались эти доктрины, в них одно и то же идолопоклонство. Напрасно Рёскин утверждает, будто хочет переделать мир, напрасно он строит дороги, скупает поля… Ведь искусство, образы интересуют его куда больше самой жизни. Именно в них он находит истинное счастье, и лишь прибегнув к софистике, ему удается убедить себя, что красота и нравственная красота – это одно и то же. Это не так, и здесь, возможно, кроется загадка несостоятельности всех эстетических доктрин, будь они сформулированы Рёскином или Уайльдом. Жизнь нужно любить ради нее самой, и не потому, что она красива; она вовсе не красива; напрасно пытаться ее выстраивать, приукрашивать, защищать от боли и уродства; это получится лишь отчасти, но, в сущности, она зачастую ужасна, всегда сложна, а убежище, которое можно отыскать в мире искусства, будет слишком непрочным. Нет, жизнь – это не очаровательное существо, на которое можно любоваться в экстазе, восклицая: «Beautiful! Beautiful!» Нет, это несчастная, не очень красивая женщина, порой больная, с которой мы, несмотря ни на что, чувствуем единство. Ее не надо стыдиться, не надо пытаться подкрасить и подрумянить – ей это не идет; надо иметь мужество гордо ступать рядом с ней, выводя в свет. И возможно, тем, кто готов принять ее как есть, интуитивно и чувственно, она подарит больше истинной радости, нежели тем, кто, глядя на образ, камень, бумагу или полотно, пытается отрешиться от человеческого уродства.

* * *

Если бы мне нужно было вырезать из дерева какую-нибудь игрушку для взрослых, я сделал бы утописта и циника. Рёскин и Уайльд сидят на двух концах вращающейся доски. Они сменяют друг друга, появляясь на театральных подмостках мира. Сейчас в Англии эпоха социального эстета; от уайльдовских времен он сохранил вкус к острому слову и ненависть к здравому смыслу. В его утопии нет рёскиновской сущности. Его пуританство приобрело скрытые формы. Эстет математик, логик, экономист – вот модель Кембриджа-1927. Вскоре он обретет своего близнеца-циника, это будет помолодевший, похудевший, энергичный, спортивный Уайльд, способный математик, любитель четких, отточенных, как шестеренка, фраз – вроде Свифта, начитавшегося Морана.

Английская литературная махина качнется и опрокинется, а Англия, огромная, вечная Англия, над которой парят игры разума, как чайки над волнами, – Англия будет жить.

Молодая английская литература[100]

По своей природе лекция ограничена временны́ми рамками, поэтому я не могу сколько-нибудь полно представить за час удивительное разнообразие молодых английских писателей; я даже не могу рассказать о лучших из них. Я просто хочу назвать некоторые имена, а также прочитать несколько текстов, которые я выбрал и перевел сам; они кажутся мне наиболее яркими. Однако, чтобы поместить их в контекст, прежде всего необходимо небольшое введение.

Начнем с двух примеров. Первую иллюстрацию я взял у Осберта Ситуэлла[101], который только что опубликовал роман «До бомбардировки»; в этом романе он показывает нравы, царящие на одном пляже в Англии за несколько лет до войны. Эти нравы он сравнивает с допотопными чудовищами. «Чтобы понять, – говорит он в предисловии, – насколько время, о котором мы пишем, далеко отстоит от нас, достаточно взять гравюру, показывающую моду двадцатилетней давности, и сравнить ее с критскими настенными росписями, сделанными за тысячу лет до нашей эры. Одежды и, вероятно, философия загадочных обитателей этого исчезнувшего мира нам бесконечно ближе, чем одежда и философия наших собственных родителей». Ситуэлл прав: в том, как молодые англичане в 1926 году относятся к жизни, есть что-то свежее, наивное, какой-то чувственный цинизм, боязливое язычество, к которому чуть позже добавляется мистицизм; все это гораздо ближе к примитивному ви́дению мира, чем к философии Викторианской или даже Эдвардианской эпох.

Наш второй пример я взял у чудесного карикатуриста и эссеиста Макса Бирбома[102]. Иллюстрация состоит из двух частей. Слева изображено «То, как видел будущее век девятнадцатый». Перед нами солидный толстяк Джон Буль, с волевым подбородком, взращенный на работах Спенсера; он самодовольно и уверенно смотрит вперед, в будущее, отстоящее от него примерно на пятьдесят лет, и видит там точно такого же Джона Буля, еще более толстого и сильного. Справа изображено «То, как видит будущее век двадцатый». Это молодой человек, худой и печальный, на руке у него траурная повязка; он застенчиво и боязливо смотрит на огромный туманный знак вопроса, в который складываются на горизонте облака[103].

Символ точен. Викторианская эпоха была периодом иллюзий и веры. Только что вставшая у руля индустриальная империя, где к тому же сделана целая серия удачных научных открытий, позволяющих, казалось бы, быстро решить все проблемы человечества, – Англия считала тогда настоящее успешным, а будущее триумфальным. Писатели, критикуя некоторые изъяны, делали это без малейшего сомнения ради укрепления моральных устоев, в которых они также не сомневались. В частности, это касалось отношения полов – в этом вопросе мораль считалась ясной и прочной на века. Обязанности мужа, жены, молодой особы были понятны. Если они нарушались, то нарушители сами себе подписывали приговор. Викторианская эпоха – это время социального давления, когда индивидуальность отступала на второй план. Это также время, когда во многих английских семьях господствовало пуританство. Нам, французам, сложно представить, до какой степени было строгим религиозное воспитание молодых англичан 1840–1880-х годов. Чтобы получить об этом представление, стоит прочитать «Путь всякой плоти» Батлера или же великолепный роман «Отец и сын» Эдмунда Госса[104]:

«„Отец и сын“ – это история о воспитании. И несмотря на то что в этой непростой истории совершенно нет ничего выдуманного, ее читаешь с неугасаемым интересом. Нет ничего более трогательного и откровенного, чем яростная борьба, еще наполовину неосознанная, болезненного и почтительного маленького мальчика за свою индивидуальность, борьба против человека религиозного, доходящего до абсурда и до жестокости фанатизма, а на самом деле неплохого и очень умного».

Религия уже не просто элемент, вносящий в жизнь некоторую упорядоченность, – она становится темной страстью. Нужно прочитать описание этой строгой до дикости жизни, из которой даже религиозные праздники вычеркнуты как нечто скандальное:

«К церковным праздникам у отца было отношение странное и почти нелепое. Он считал, что все праздники бесполезны и не имеют никакой ценности, но Рождество он ненавидел особенно сильно, считая его не чем иным, как идолопоклонничеством. „Даже название ему попы придумали“, – обычно кричал он. – „Christ’s Mass, Христова месса!“ И поджимал губы, как человек, случайно проглотивший вонючую камедь. Еще он утверждал, что во всем виновата Античность, которая позаимствовала этот так называемый праздник у ужасных язычников, а сам праздник является лишь изгаженным следом отвратительного Йоля[105]. Он рассказывал о Рождестве такие ужасы, что я почти краснел, глядя на живую изгородь из остролиста.

В 1857 году на Рождество у нас дома случилось немыслимое. Мой отец строго запретил готовить на ужин что-то, кроме наших обычных блюд; ужин следовало приготовить ни более ни менее обильный, чем обычно. Так и сделали, но взбунтовавшиеся служанки тайно испекли себе рождественский пудинг[106]. Почти сразу после обеда добрые служанки заметили, что „наше бедное дитя должно все же съесть кусочек“, и лаской заманили меня на кухню, где я и съел кусок пудинга. Вскоре я, конечно, почувствовал боль в животе, а здоровье у меня было слабым, и меня ужасно мучила совесть. В конце концов я не смог выдержать моральных терзаний и, бросившись в отцовский кабинет, закричал: „Ох, папа, папа! Я вкусил идоложертвенного!“ И, рыдая, рассказал, в чем дело. Тогда мой отец напустил на себя строгий вид: „Где эта мерзость?“ Я объяснил, что остатки находятся на кухонном столе. Он взял меня за руку и, окруженный испуганными слугами, поспешил на кухню, схватил блюдо с рождественским пудингом и, по-прежнему крепко сжимая мою руку, потащил меня к мусорной куче; там бросил идолопоклоннический пирог на головешки и глубоко закопал».

Жизнь любого человеческого сообщества подчинена волновому ритму. Бунт против викторианства был ожидаем. Бунт этот происходил в несколько этапов. В искусстве первым был Рёскин, в религии – Ньюмен и Пьюзи, в политике – Дизраэли[107]. За первым последовали прерафаэлиты, за вторым – движение неокатоликов[108] и Оксфордское движение, за третьим – молодая Англия и ее литературная политика. Вторую волну представляет Уайльд, это была попытка эстетической революции, однако ее яркое поражение привело к реакции. Творчество Киплинга и империалистическая экзальтация Трансваальской войны[109] являются кульминацией этой реакции. Затем новая волна – поколение Беннетта[110], Уэллса, Голсуорси, Шоу.

Эти великие писатели еще живы, но для очень молодых людей и они являются представителями ушедшей цивилизации. Они выступают против традиционной морали. Да, но выступают против нее со всей серьезностью и во имя других абсолютных ценностей: «Беннетт во имя активной энергии, Уэллс во имя некоего благородного пантеизма, Голсуорси во имя непонятного братства, Бернард Шоу во имя фабианского социализма». Все эти абстракции нервируют молодых англичан 1927 года, нервируют так же, и даже больше, чем викторианское кредо. Даже Батлер, который в романах «Путь всякой плоти» и «Едгин» так резко описывает привычку мыслить по-викториански, их не устраивает. В нем слишком много горечи. Он просто бряцает своими кандалами.

Послевоенное поколение считает, что освободилось от цепей; оно независимо, оно всегда могло обсуждать религию, политику и любовь так, как хотелось; оно не ограничено никакими рамками, а какие-то рамки ломает – в общем, развлекается. Ему пришлось по душе то, как великий историк и юморист Литтон Стрейчи с бесстрастной иронией описывает самых уважаемых персонажей Викторианской эпохи – Арнолда, Флоренс Найтингейл[111], королеву Викторию. Стрейчи очень искусно живописует викторианцев, цитирует их слова, фрагменты их писем, и смешное становится явным. Почтение обесценилось. Я бы хотел прочитать вам фрагменты одного из текстов Олдоса Хаксли. Вы увидите, с какой легкостью этот молодой человек может обращаться с религией, которая так страшила его предшественников:

«Гамбрил сидел на дубовой скамье в школьной церкви и, слушая чтение Библии среди напряженного молчания полутысячи школьников, теоретизировал по-своему – быстро, скачками – о существовании и природе Бога.

Стоя перед медным орлом и подкрепляясь в своих убеждениях шестой главой „Второзакония“, его преподобие мистер Пелви говорил об этих вещах с завидной уверенностью. „Слушай, Израиль, – гудел он над объемистой Библией, – Господь Бог наш, Господь един есть…“ „Господь един“ – мистер Пелви знал это: он изучал теологию. Но если есть теология и теософия, то почему бы не быть теографии и теометрии или теогномии, теотропии, теотомии, теогамии? Почему не изобрести остроумную игрушку теотроп? Почему не построить монументальный теодром?

На огромном витраже в противоположной стене был изображен юный Давид, стоящий на поверженном великане, как петух, кукарекающий на навозной куче. Посреди лба у Голиафа выпирал забавный нарост, похожий на прорезающийся рог нарвала. Может быть, это пущенный из пращи камень? Или намек на супружескую жизнь великана?

– …всем сердцем твоим, – декламировал мистер Пелви, – и всею душою твоею…

Нет, серьезно, напомнил себе Гамбрил, Бог как ощущение теплоты в сердце, Бог как ликование, Бог как слезы на глазах. Бог как прилив сил и мыслей – все это очень ясно. Но Бог как истина, Бог как 2 × 2 = 4 – это далеко не так ясно. Возможно ли перекинуть мост между этими двумя мирами? И может ли быть, чтобы его преподобие мистер Пелви, бубнящий из-за спины императорской птицы, может ли это быть, чтобы он нашел ответ? Это казалось малоправдоподобным. Особенно тому, кто лично знал мистера Пелви. А Гамбрил его знал…

Но все это ерунда, всяческая ерунда. Подумаем лучше о чем-нибудь более приятном. Как удобно было бы, например, если бы можно было приносить с собой в церковь резиновую подушку. Эти дубовые скамьи чертовски жесткие; они созданы для солидных, жирных педагогов, а не для таких костлявых заморышей, как он… Нет, резиновые подушки не годятся. Вдруг ему пришло в голову, что идеальным средством были бы брюки с пневматическим сиденьем. Нужны плоские резиновые подушечки между тканью и подкладкой. А выше, под сюртуком, трубка с клапаном. Достаточно будет надуть ее – и самому костлявому человеку будет удобно сидеть даже на самом твердом камне. Как это греки могли сидеть на мраморных скамьях в театрах?

– Аминь! – сказал мистер Пелви.

Гамбрил снова сел. „Пожалуй, было бы удобней, – подумал он, – если бы хвост был настолько длинным, чтобы можно было надувать брюки, когда они надеты. В таком случае хвост придется обвертывать вокруг талии, как пояс, или нет, пожалуй, лучше сделать его петлей и прицеплять к подтяжкам…“

– Девятнадцатая глава Деяний апостолов… – загремел с кафедры громкий, резкий голос директора. – „Закричали все в один голос и около двух часов кричали: велика Артемида Ефесская!“

Гамбрил устроился как можно удобнее на дубовой скамье. Видимо, предстоит одна из действительно головокружительных проповедей директора. Велика Артемида… А Афродита? О, эти скамьи, эти скамьи…»[112]

Молодое поколение считало, что освободилось не только от оков религии. В вопросах телесного фрейдизм дал англосаксонскому духу (как в Америке, так и в Англии) маску, которую можно было надеть, чтобы стать более раскрепощенным. «Практически все современные романы, – пишет Т. С. Элиот, – либо напрямую черпают вдохновение в той или иной наработке психоанализа, либо же пронизаны атмосферой, которую психоанализ создал». Под предлогом науки англичане победили уходящие глубоко в прошлое предрассудки. Используя слово «секс», стало можно говорить о том, о чем нельзя было говорить, используя слово «любовь». На рисунке в журнале «Панч» мы видим пожилого господина, покупающего маленькой девочке книжку и спрашивающего у продавца: «Там секса нет?» – «Что вы, – отвечает продавец, – это история любви».

Джойс дал свободу словам. Пруста перевели. Отныне свободы мысли и выражения в Англии больше, чем во Франции. И даже если мы можем упрекнуть писателей за то, что свободы стало слишком много, то только потому, что она (особенно у Джойса) дает произведению чувственность в такой степени, в какой ее все-таки нет в реальной жизни. Писатели сделали из «бессознательного» такое «сознательное», что задаешься вопросом, не стало ли «сознательное» «бессознательным» и не будет ли теперь оно нас мучить. Отныне на первый план вышли чувственность и инстинкты, к ним обратились писатели. Отныне сдержанность и цивилизованность не в фаворе, и скоро, читая произведения, в которых об этом пишется, мы начнем испытывать чувство стыда. «В каждом случае, – обоснованно говорит Элиот, – результатом становится потеря серьезности и глубины».

Это нерелигиозное поколение получило свою философскую доктрину от ученых. Бертран Рассел, математик, логик, продумал эту доктрину, продумал блестяще, придал ей мрачности. Он также придал ей научного пессимизма, что для литературы стало прекрасным антуражем. Я хотел бы прочитать вам два отрывка из произведений Рассела, чтобы вы смогли представить себе идеологические конструкции, которые востребованы лучшими молодыми английскими умами.

«Человек – часть природы, а не что-то ей противоположное. Его мысли и движения следуют тем же законам, что и движения звезд и атомов. По сравнению с человеком физический мир велик – он больше, чем считали во времена Данте; впрочем, он не так велик, как это казалось еще сто лет назад. Как вширь, так и вглубь, как в большом, так и в малом наука, видимо, достигает пределов. Считается, что Вселенная имеет ограниченную протяженность в пространстве и свет может пропутешествовать вокруг нее за несколько сот миллионов лет. Считается, что материя состоит из электронов и протонов, которые имеют конечные размеры, и что их число в мире конечно. Вероятно, их движения не непрерывны, как раньше думали, а происходят скачками, каждый из которых не меньше некоторого минимального скачка. Законы этих движений, судя по всему, суммируются в нескольких очень общих принципах, с помощью которых можно рассчитать прошлое и будущее мира, если дана любая малая часть его истории. Физическая наука, таким образом, приближается к этапу, когда она будет завершена и станет поэтому неинтересной. Если мы знаем законы, управляющие движениями электронов и протонов, то все остальное – просто география. Общее число фактов географии, необходимых для того, чтобы рассчитать мировую историю, видимо, не слишком велико. Теоретически их можно было бы записать в большую книгу, а книгу поместить в Сомерсет-Хаусе вместе с вычислительной машиной: поворот рычага позволил бы исследователю найти новые факты, принадлежащие другому времени, нежели то, к которому относятся факты уже зарегистрированные. Трудно представить себе что-либо более скучное и непохожее на ту радость, которую вызывало до недавней поры даже самое небольшое открытие. Кажется, будто мы штурмуем неприступную гору, но на покоренной вершине работает ресторан, в котором подают пиво и работает радио.

* * *

Прогресс в психологии может иметь большое влияние на обычную жизнь. В Америке рекламщики уже пользуются наработками известных психологов, чтобы научиться у них приемам, необходимым для того, чтобы люди поверили в нужное им. Когда они полностью овладеют профессией, то их можно будет нанимать для того, чтобы убедить целые народы, что их правители умны и хороши.

Еще более замечательна возможность контроля над эмоциональной жизнью через управление секрецией эндокринных желез. Кажется, темперамент и настроение зависят в основном от секреции этих желез, и, соответственно, их можно контролировать, делая уколы, с помощью которых эту секрецию можно повысить или понизить. Станет возможным превратить человека в грустного, злобного, чувственного или нет индивида; все зависит от нашего желания. Если предположить существование четко организованного государственного строя, то такие инъекции можно будет делать детям пролетариев, чтобы они стали законопослушными гражданами. Лучший оратор оппозиции проиграет такой инъекции. Единственной сложностью станет то, как сделать человека одновременно послушным и готовым идти в бой против внешнего врага, но я не сомневаюсь, что официальная наука справится и с этим.

Люди, которым это станет доступно, получат невиданную доселе в истории власть. Но наука не делает людей более щепетильными в выборе нужной им цели, да и в будущем стоящие у власти не будут глупее, чем сейчас. Так что рост их власти станет для науки больным местом. Наука не заменяет добродетель, а людям стоило бы быть добрее. Наука не может дать людям доброты, но дьявольщины подбросить может. Так что нужно бы укреплять добрые чувства. Конечно, какое-нибудь секретное международное врачебное сообщество могло бы подарить людям золотой век, если бы уничтожило в один день все правительства на земле и сделало бы их членам укол, который наполнил бы их любовью к человечеству. Но, увы, чтобы врачи на такое решились, им необходимо сначала сделать такой укол себе. Совершенно ясно, что на такое они никогда не пойдут, они лучше получат новые ордена, сколотят состояния, делая людям инъекции военной кровожадности»[113].

Вы видите, что эта доктрина выражает что-то вроде научного фатализма. А фатализм всегда поэтичен – будь то античный ли рок, который определяет преступления какого-нибудь Эдипа, или же недостаточная секреция надпочечников, влияющая на тех, кто нами управляет. Теперь вы понимаете, что молодые английские писатели с жалостью и удивлением смотрят на человека, это несчастное животное, которое считает себя свободным, любящим, думающим, активным, но которое на самом деле зависит от вещей простых, но мощных. Так что по иронии судьбы мрачная философия молодой Англии направляет романистов к чему-то похожему на мягкий мистицизм и симпатию по отношению к человечеству.

Чтобы понять, чего именно хотят эти новые английские романисты, можно посмотреть, как атакует известных предшественников Вирджиния Вульф: «М-р Уэллс, м-р Беннетт и м-р Голсуорси, породив столько надежд, столь быстро их развеяли… мы назвали бы их материалистами. <…> Именно потому, что их интересует не душа, а плоть, они разочаровали нас, оставив у нас впечатление, что чем скорее английская художественная проза отвернется от них, насколько возможно вежливо, и проследует хотя бы на край света, тем лучше для души». Далее она объясняет, что наихудшим является Беннетт, поскольку он превосходит других мастерством. Он делает книги так хорошо и основательно, что самый требовательный критик не найдет в них, к чему придраться. Но… но жизнь отказывается от такого приюта. Персонажи реальны, но читатель не понимает, как они живут и для чего. А судьба, навстречу которой они движутся, напоминает вечное блаженство, доступное в лучшем отеле Брайтона.

«Вряд ли можно назвать м-ра Уэллса материалистом за то, что он придает особое значение фактуре материала. Его ум – слишком щедрый в своих симпатиях, чтобы позволить себе тратить много времени на создание громоздких и основательных предметов. Он – материалист от чистого сердца, взваливший на свои плечи работу, посильную разве что государственным чиновникам, в избытке своих идей и фактов едва ли имеющий возможность все реализовать, забывающий о грубости и непристойности созданных им человеческих существ… Разве неполноценность их натур не дискредитирует те институты и идеалы, которыми их щедро наделил писатель?» Что же касается Голсуорси, она разделывается с ним одной фразой: «И хотя мы уважаем честность и гуманность м-ра Голсуорси, вряд ли мы найдем то, что ищем, на страницах его произведений».

«Прикрепляя общий ярлычок на все книги, написанные материалистами, мы имеем в виду только то, что они пишут о предметах неважных, что они расходуют свое незаурядное мастерство и прилежание, пытаясь сделать тривиальное и преходящее истинным и вечным. <…> Наш вопрос возникает всякий раз, как мы откладываем прочитанный роман, глубоко вздохнув: „А стоило ли его читать? В чем вообще его смысл?“ <…> Кажется, автора удерживает не собственная свободная воля, но некий могущественный и бессовестный тиран, который его порабощает, заставляя создавать комедию, трагедию, описывать любовь, поддерживать занимательность… <…> Похоже ли это на жизнь? Должны ли романы быть такими? Посмотрите вокруг, и увидите, что подлинная жизнь далека от той, с которой ее сравнивают. Исследуйте, например, обычное сознание в течение обычного дня. Сознание воспринимает мириады впечатлений – бесхитростных, фантастических, мимолетных, запечатленных с остротой стали. Они повсюду проникают в сознание непрекращающимся потоком бесчисленных атомов, оседая, принимают форму понедельника или вторника, акцент может перемениться – важный момент скажется не здесь, а там; потому-то, если бы писатель был свободным человеком, а не рабом, если бы он мог описывать все то, что выбирает, а не то, что должен, если бы он мог опереться в своей работе на чувство, а не на условность, тогда не было бы ни сюжета, ни комедии, ни трагедии, ни любовного конфликта, ни катастрофы в принятом смысле слова и, может быть, ни одна пуговица не была бы пришита так, как это делают портные с Бонд-стрит. Жизнь – это не серия симметрично расположенных светильников, а светящийся ореол, полупрозрачная оболочка, окружающая нас с момента зарождения сознания до его угасания. Не является ли все же задачей романиста передать более верно и точно этот неизвестный, меняющийся и неуловимый дух, каким бы сложным он ни был? Мы не надеемся только на мужество и искренность, мы полагаем, что подлинный материал романа немного отличен от того, каким сила привычки заставила нас его себе представить»[114].

Да, вопрос не только в храбрости и честности. Храбрость есть у великих русских писателей – у Достоевского, у Чехова. Во Франции – у Жида. Но романы Вирджинии Вульф очень отличаются от романов Жида или Достоевского. Они работают с разным материалом. Вероятно, ум человека 1927 года работает не так, как у человека 1913 года, что может объясняться темпами современной жизни, тем, что в сознании смешиваются разные, далеко отстоящие друг от друга образы; это происходит из-за скорости транспорта, использования телефона, из-за синематографа. Время и пространство потеряли прежние характеристики. Вся Земля как на ладони: в Америке знают, что происходит в Париже, во Франции следят за жизнью в Чикаго, над нашей головой действуют радиопередатчики Парижа, Науэна[115] и Лондона. У нас об этой вездесущности написали два прекрасных писателя, Жан Жироду[116] и Поль Моран. В Англии им вторит Вирджиния Вульф.

У великих русских писателей единство времени и места есть в каждой сцене. Сцена происходит в некоторой точке, ее играют определенные актеры в определенное время. У Вирджинии Вульф объектив как будто всегда в движении, он движется одновременно и по оси времени, и по оси расстояния.

Совершенно точно мы не знаем, как это сделано, но мы чувствуем, что вся вселенная и все прошлое в этот краткий миг присутствуют одновременно. И эта мысль вовсе не смущает умы. Наоборот, читатель проникается радостной симпатией ко всему, что его окружает. Все вокруг становится удивительно живым, вызывающим интерес. Мы остро чувствуем, что жизнь других связана с нашей жизнью, и мы начинаем больше любить людей, мы хотим лучше узнать, что они думают, кем они были. Мы проникаемся доверием. Сложно сказать, почему это так, ведь Вирджиния Вульф ничего не объясняет, не придает жизни определенной цели, но она заставляет нас полюбить жизнь ради самой жизни, ради этой меланхоличной и легкой комедии, где в сиренево-белых декорациях прыгают солнечные зайчики.

Мне сложно передать вам во всей полноте мое впечатление об этом мистическом счастье, потому что я могу прочитать вам лишь небольшой фрагмент. Но выбранный фрагмент покажет вам по крайней мере то, как наш автор смешивает прошлое, настоящее и будущее.

«– Кто это там? – спросила миссис Фландерс.

– Вон тот старик на дороге? – переспросил Джейкоб.

– Это не старик, – сказала миссис Фландерс, – это мистер Флойд.

– Противный мистер Флойд! – сказал Джейкоб.

Мистер Флойд приходил заниматься с ним латынью, как делал это уже три года, просто по доброте душевной, и, кроме того, по соседству и не было никого другого, к кому бы миссис Фландерс могла обратиться с такой просьбой, к тому же приход был очень большой, а мистер Флойд, как когда-то его отец, навещал и те домики, которые стояли далеко, и он, как и старый мистер Флойд, был человек ученый, почему ей это и казалось таким невероятным, просто никогда бы в голову не пришло… Могла бы и догадаться? Но ведь, помимо того, что ученый, он же был на восемь лет ее моложе. Она знала его мать – старую миссис Флойд. Ходила туда пить чай. И как раз, вернувшись после чая со старой миссис Флойд, и обнаружила в прихожей записку и взяла ее с собой на кухню, куда шла отдать Ребекке рыбу, думая, что там что-то про мальчиков.

– Мистер Флойд сам заходил, да? Сыр, кажется, в свертке… Да, в прихожей. – Она уже читала, и там было не про мальчиков. – Да, конечно, на котлеты рыбы хватит…

Она добралась до слова „любовь“. Она пошла в сад и стала читать. Грудь ее вздымалась и опускалась. Муж как живой стоял перед глазами. Она качала головой и глядела сквозь слезы на трепещущие листочки на желтом небе, когда на лужайку выскочили три гуся, за которыми бежал Джонни, размахивая палкой.

Миссис Фландерс покраснела от гнева:

– Сколько раз я вам говорила?.. Вы все очень злые. Я вам тысячу раз это говорила. Я вам запрещаю бегать за гусями! – И, комкая письмо мистера Флойда, она погнала гусей обратно во двор.

„Ну как мне думать о замужестве?“ – с горечью подумала она. Ей никогда не нравились рыжеволосые мужчины, размышляла она вечером, когда мальчики уже легли. Она отставила коробку с нитками и придвинула к себе промокашку и еще раз перечитала письмо мистера Флойда, и снова грудь ее вздымалась и опускалась, когда она дошла до слова „любовь“, но уже не так быстро, потому что она видела, как Джонни бежит за гусями, и понимала, что не может ни за кого выходить замуж, тем более за мистера Флойда, который настолько ее моложе, но такой милый человек и такой ученый.

„Дорогой мистер Флойд“, – написала она. – А про сыр я, кажется, все-таки забыла, подумала она, откладывая перо. Нет, она говорила Ребекке, что сыр в прихожей. – „Меня очень удивило“, – писала она дальше.

Но письмо, которое мистер Флойд рано утром нашел у себя на столе, не начиналось словами „Меня очень удивило“, а было такое материнское, почтительное, сумбурное, что он хранил его долгие годы и после того, как женился на мисс Уимбуш, и когда прошло уже много лет после его отъезда из деревни. Потому что он попросил, чтобы ему дали приход, и получил его, и тогда, послав за тремя сыновьями миссис Фландерс, он предложил им выбрать то, что им понравится у него в кабинете, и взять себе на память. Арчи взял ножик для разрезания бумаги, потому что ему не хотелось забирать что-нибудь чересчур хорошее. Джейкоб выбрал сочинения Байрона, Джонни, который был еще слишком мал, чтобы сделать правильный выбор, взял котенка мистера Флойда – решение, сочтенное его братьями дурацким, но одобренное мистером Флойдом. Потом мистер Флойд рассказал им о королевском флоте, куда собирался Арчи, а на следующий день получил в подарок серебряный поднос от своих прихожан и уехал, сперва в Шеффилд, где познакомился с мисс Уимбуш, потом в Мэресфилд-хаус, директором которого он впоследствии стал. И наконец, занявшись изданием серии жизнеописания духовных лиц, он поселился в Хампстеде, и его часто можно видеть у пруда, где он кормит уток. А что касается письма миссис Фландерс – он принялся искать его на днях и не нашел, а спрашивать жену, не выбросила ли она его, ему не хотелось. Встретив недавно Джейкоба на Пиккадилли, он узнал его почти сразу, но Джейкоб стал таким красивым молодым человеком, что мистер Флойд не решился остановить его на улице.

– Господи боже мой, – сказала миссис Фландерс, читая в газете, что преподобный Эндрю Флойд стал директором Мэресфилд-хауса, – да ведь это же, наверное, наш мистер Флойд…

Легкая печаль повисла над столом. Джейкоб накладывал себе варенья, на кухне Ребекка разговаривала с почтальоном, пчела жужжала в желтом цветке, который раскачивался у открытого окна. То есть все они так и жили, а бедный мистер Флойд становился в это время директором Мэресфилд-хауса. Миссис Фландерс поднялась и почесала кота Топаза за ухом.

– Бедный Топаз, – сказала она, потому что котенок мистера Флойда был уже очень старым котом, у него появилась короста за ушами. – Бедный старый Топаз! – повторила миссис Фландерс, когда он растянулся на солнышке, и она улыбнулась, вспоминая, как отдавала его кастрировать и как ей не нравились рыжеволосые мужчины»[117].

Форстер не такой импрессионист, как Вирджиния Вульф. Он конструирует свой текст, свои сцены намного более традиционно. Но он принадлежит к тому же поколению, что и она. Во-первых, я называю его, как и Вульф, мистическим романистом, потому что его книги тем же непостижимым образом излучают чувство доверия и красоты. Он дает почувствовать, что несмотря на то, что жизнь сложна, полна трагедий и, кроме того, до ужаса непостижима, все-таки, по сути, у всего этого есть значение, великое и благородное. Как и Вульф, как и великие русские писатели, Форстер сопереживает своим персонажам, именно эта симпатия и делает его настоящим романистом. Его последняя книга «Путешествие в Индию» – это исследование отношений между англичанами, индусами и магометанами. Меня восхищает, с одной стороны, тонкий анализ, немного напоминающий Пруста; малейшее движение персонажей Форстера показывает нам, чем обусловлен их характер. Во-вторых, и это главное, Форстер пишет об индусах, которые ненавидят английских завоевателей, и делает это, не становясь ни на чью сторону. Мы чувствуем, что именно так в реальности эти люди и говорят. Форстер не идет наперекор интересам нации, следуя моде, – это сразу указало бы на то, что он считает своих соотечественников неправыми. Нет, его герои-англичане говорят то, что должны сказать, поступают, как считают нужным, и это нужное – вовсе не так уж нужно, и все плохо, и никто не виноват, и мы чувствуем, что Форстер – очень хороший, очень умный писатель, и что людей надо жалеть, и жизнь – штука непростая.

«Они обсуждали вопрос о том, можно или нельзя дружить с англичанином. Махмуд Али утверждал, что нельзя. Хамидулла возражал, но с такими оговорками, что никаких трений между ними не возникало. На самом деле как это прекрасно: полулежать на диване на просторной веранде, созерцать восход луны, слышать, как в доме возятся готовящие обед слуги, и ни о чем не волноваться.

– Я лишь утверждаю, что в Англии это возможно, – говорил Хамидулла, который был в Англии очень давно и его сердечно приняли в Кембридже.

– Но это невозможно здесь. Сегодня в суде меня снова оскорбил тот сопливый мальчишка. Я его не виню. Ему сказали, что он должен меня оскорбить. Первое время он вел себя абсолютно нормально, был очень милым мальчиком, а потом попал под влияние остальных.

– Да, у них здесь нет выбора, такова моя точка зрения. Они искренне хотят быть джентльменами, но им сразу говорят, что из этого не выйдет ничего хорошего. Знаешь, я хорошо помню, каким сначала был Тертон. Друзья, вы мне не поверите, но было время, когда Тертон возил меня в своем экипаже! Да-да, когда-то мы были близкими друзьями. Он даже показал мне свою коллекцию марок.

– А теперь он подумает, что ты ее украдешь. Тертон! Вот увидите: этот сопляк будет во сто крат хуже Тертона!

– Я так не думаю. Они все становятся здесь одинаковыми – не хуже и не лучше. Каждому англичанину я даю два года – будь то Тертон или Бертон. Каждой англичанке я даю и того меньше – полгода. Все они одинаковы. Вы со мной не согласны?

– Я не согласен, – ответил Махмуд Али, рассмеявшись невеселым смехом и ощущая боль и удовольствие от каждого произнесенного здесь слова. – Что касается меня, то я нахожу массу различий между нашими господами. Сопляк мямлит, Тертон все говорит прямо в лицо, миссис Тертон берет взятки.

– Взятки?

– Ты что, не знал, что, когда они давали деньги на строительство канала через Центральную Индию, некий раджа подарил ей швейную машинку из чистого золота, чтобы вода потекла через его княжество?

– И она потекла?

– Нет, в этих делах миссис Тертон – великая мастерица. Когда мы, нищие черномазые, берем взятку, мы ее честно отрабатываем, но при этом нарушаем закон. Англичане же берут, но ничего не делают. Я восхищаюсь ими.

– Мы все ими восхищаемся. Азиз, передай мне, пожалуйста, кальян.

– Нет-нет, еще немного удовольствия, он так хорошо раскурился.

– Ты очень эгоистичный мальчик.

Он резко повысил голос и потребовал подавать обед. Слуги в ответ прокричали, что обед готов. Они имели в виду, что изо всех сил стараются, чтобы он был готов. Все их поняли, и никто не сдвинулся с места. Потом Хамидулла снова заговорил – совершенно иным тоном и с иными чувствами:

– Возьмем мой случай – случай с молодым Хью Баннистером. Он – сын моих самых лучших, самых добрых друзей – покойных преподобного Баннистера и миссис Баннистер. Их доброту ко мне во время моего пребывания в Англии я не забуду до конца дней. Они заменили мне отца и мать, я говорил с ними так же, как сейчас с вами. Они доверяли мне всех своих детей. Я водил малыша на похороны королевы Виктории.

– Королева Виктория была совсем другой, – пробормотал Махмуд Али.

– Недавно я узнал, что Хью теперь торгует кожей в Канпуре. Вы не представляете, как мне хочется его увидеть, пригласить его сюда за мой счет, чтобы он знал, что этот дом – его дом. Но это бессмысленно. Англоиндийцы давно переделали его на свой лад. Он, наверное, подумает, что мне что-то от него нужно, а я не вынесу такого отношения от сына моих старых друзей. Что происходит с этой страной, спрашиваю я вас?

Азиз присоединился к разговору:

– Зачем говорить об англичанах? Почему с ними надо либо дружить, либо не дружить? Давайте просто плюнем на них и возрадуемся жизни. Королева Виктория и миссис Баннистер были редким исключением, но обеих уже нет на свете.

– Нет, нет, – неожиданно отклонившись от своей темы, сказал Махмуд Али. – Дамы не похожи одна на другую.

Настроение собеседников изменилось, и они принялись вспоминать маленькие любезности и одолжения.

– Она очень искренне говорила „спасибо“, а когда я кашлял, наглотавшись пыли, предложила свою микстуру.

Хамидулла мог вспомнить и более весомые примеры помощи со стороны англичанок, но его собеседник, знакомый только с англоиндийцами, был вынужден для этого изо всех сил скрести по сусекам памяти и в конце концов сказал:

– Но конечно, все это исключения, а они не являются правилом. Бо́льшая часть женщин похожа на миссис Тертон, а ты, Азиз, знаешь, кто она такая.

Азиз этого не знал, но сказал, что знает. У него были и свои разочарования – представителю подчиненной расы было бы трудно их избежать. Допуская исключения, он соглашался с тем, что английские женщины высокомерны и корыстолюбивы. Разговор лишился своей живости, став скучным и нескончаемым.

Вошел слуга и объявил, что обед готов, но никто не обратил на него внимания. Азиз отпустил несколько колких замечаний в его адрес, при этом заодно досталось и слугам, а потом начал декламировать стихи – на персидском, на арабском. У Азиза была хорошая память, и он много читал, что было необычно для такого молодого человека; излюбленными его темами были упадок ислама и скоротечность любви. Сотрапезники слушали его с восторгом. Хамидулла и Мохаммед не уставали слушать слова, прекрасные слова; они вдыхали их, как живительную прохладу вечернего воздуха, не переставая анализировать услышанное. Индия, вернее, сотня Индий шептали им что-то под равнодушной луной, но сейчас им казалось, что Индия – одна и принадлежит только им и что они приобщаются к былому величию, слушая его торжественную погребальную песнь»[118].

Думаю, в этом отрывке вы также чувствуете разницу между Форстером и русскими писателями. Форстера роднят с ними простота, симпатия к страданиям других людей, но его симпатия не совсем той природы. В ней чувствуется легчайшая ирония, мягкая, но постоянная. Вирджиния Вульф замечает, что у русских авторов персонажи совершенно не смешны, а если в тексте, вышедшем из-под пера англичанина, например Голсуорси, такая ирония появляется, результаты ее катастрофичны. Тон повествования сразу становится неверным. Английскому читателю невыносимо такое отсутствие стыдливости. Даже у англичанина-мистика есть определенная примесь юмора; я имею в виду, что при всей серьезности в отношении людских страстей и людской борьбы англичане держат дистанцию, как будто смотрят на все это с другой планеты. Им постоянно необходимо чувство раздвоенности. С такой дистанции человеческие невзгоды кажутся такими незначительными, что важность, которую мы им придаем, обязательно окрашивается комичностью.

Некоторым из писателей необходимо даже полностью устраниться, и в лучших традициях великих классиков-юмористов они делают из трагического фарс. Из молодого поколения самым ярким примером такого свифтовского умонастроения является, думаю, Дэвид Гарнетт[119].

Гарнетт написал три книги: «Женщина-лисица», «Человек в зоологическом саду» и «Возвращение моряка». «Женщина-лисица» – это история новоиспеченного мужа, который гуляет по лесу, держа за руку свою жену. Неожиданно он слышит крик, оборачивается и видит, что в его руке – лисья лапка. Он знает, что лисица – это его жена, потому что узнаёт ее глаза. Он берет ее на руки, прячет за пазуху и несет домой. Какое-то время она сохраняет женские повадки, стыдливость; ей хочется носить жакетку, слушать стихи, музыку. Потом постепенно в ней проявляются лисьи черты. Она уходит жить с лисом в леса, рожает ему лисят, а несчастный муж относится к ним почти как к собственным детям. В результате она погибает во время псовой охоты.

Что все это означает? На самом деле то, что любовь по сути своей – чувство мощное, оно держит удар, который должен был бы его уничтожить. Наверное, это значит, что женские инстинкты могут быть сильнее любви. Данная тема почти невыносима или по меньшей мере болезненна, если ее раскрыть в традиционном романе, но благодаря юмору становится подвластна даже разумению англичанина.

Надо, кстати, признать, что за такой необходимостью уйти от реальности всегда скрывается сильное беспокойство. Нет сомнений, что на заднем плане всей этой релятивистской литературы, всего этого традиционного юмора мы можем заметить прозрачный знак вопроса, гигантский знак – такой, как на рисунке Макса Бирбома. В последнем романе Хаксли присутствуют одновременно и сильное беспокойство, и привлекательность подобных парадоксов. Форстер прекрасно описал странное состояние, когда мир этих существ, которые уже ни во что не верят, становится абсурдным, безответным, а их это не устраивает:

«В воздухе витала дружба, как будто обменялись рукопожатием гномы. Оба они, и мужчина, и женщина, отдавали лучшее, о чем мыслили; оба были разумными, честными, даже тонкими в своем разумении, они говорили на одном языке, сходились во мнении, и их не отделяли друг от друга ни возраст, ни пол. И однако, они были недовольны. Когда они в чем-то сходились. – „Надо еще немного пожить“, „Я не верю в Бога“, – от их слов будто исходили странные волны, как если бы мир несколько сдвинулся, чтобы заполнить неощутимую пустоту, или как если бы они видели свои движения с головокружительной высоты. Да, гномы, обменивающиеся рукопожатием, убеждающие друг друга в том, что они обладают одинаковыми знаниями. Они не думали, что ошибаются, потому что если честные люди думают, что ошибаются, то чувствуют себя не очень уверенно. Они не видели для себя никакой определенной цели после смерти и цели этой и не искали. Их идеи накрыла тень тени от мечты, тень эта была четко очерчена, а предметы вокруг них, казалось, являются вестниками иного мира»[120].

Некоторые ищут пристанище в католичестве, которому благодарны за то, что оно дает им четкие ответы. Все последние романы Мориса Бэринга[121], который постепенно превращается в одного из крупных английских писателей, заканчиваются встречей со священнослужителем. Я прочитаю вам короткий отрывок. Одна по природе своей честная, законопослушная, неверующая женщина во время войны изменила мужу; она узнает, что тот скоро вернется, хочет с ним развестись и, не в силах принять верное решение, обращается за советом к отцу Рендаллу (хотя она не католичка):

«– Скажите мне то, что вы сказали бы одной из ваших кающихся грешниц.

– Что ж, – сказал отец Рендалл, – если бы одна из моих кающихся грешниц поведала мне подобную историю, я бы ей сказал: „Я не могу вам посоветовать уйти от мужа, посоветовать разбить ему сердце или оставить ужасные воспоминания о матери в сердце ваших детей тоже не могу“.

– Значит, вы бы посоветовали мне остаться с мужем?

– Не колеблясь.

– Но остаться – значит рассказать ему правду. Я ему никогда не лгала. Он мне доверяет. Значит, каждая минута жизни превратится в ложь? Может быть, есть люди, которые так могут. Но я не смогу, и просить меня об этом не стоит.

– Я бы посоветовал своей кающейся грешнице, – спокойно продолжал отец Рендалл, – ничего не говорить мужу.

– Но для меня это бесчестье!

– На это я бы ответил: „Привыкайте к бесчестью, вы сами создали эту ситуацию, это часть вашего наказания“. Короче, впереди у вас лишь один путь – героическая жертвенность. Кстати, так происходит всегда. Любой иной путь приведет вас лишь к несчастьям.

– Но все чувства мужа ко мне основаны на том, что я всегда была с ним честна. Он это подсознательно чувствует. Если я стану играть роль, он почувствует и это.

– Что ж! Придется терпеть. Это тоже будет частью наказания.

– Вы, вероятно, правы, но я чувствую, что не могу. Если бы я принадлежала к вашей церкви, вы могли бы мне сказать: „Не важно, что вы думаете, церковь говорит, что в этом ваш долг“, но я не имею отношения к вашей церкви, у меня нет духовного наставника, я язычница, я вам уже говорила, отец мой…

– Прекрасно, вы говорите, что безбожница, а что, по вашему разумению, лежит в основе многобожия? В чем суть греческой трагедии?

– В жертве, – без колебаний ответила Фанни.

– Вот видите! – сказал отец Рендалл. – Так что, поверьте, каждый жертвенный поступок врачует наши раны, а каждый поступок эгоистический оставляет горький привкус – привкус пыли и золы. Прощайте.

– Прощайте, – ответила она, – помолитесь за меня»[122].

Если бы у нас было время, я бы постарался показать вам, что в английском театре есть те же черты, что и в романе. Но я могу лишь прочитать вам сцену из замечательной пьесы «Pleasure Garden»[123]. В этой пьесе также соседствуют мистический дух и научная культура, что так характерно для современной английской элиты. Действие происходит в одном из лондонских скверов; занавес поднимается, и мы видим сидящего на садовой скамейке Человека-который-курит, рядом с ним – Студент, который увлеченно читает книгу о повадках крабов.

«Человек-который-курит. Как крабы, интересно?

Студент. О, вы и представить не можете как! Смотрите, вот эта кроха – каменный краб. Тут про его повадки рассказывают. Да, удивительно! Сразу хочется пойти и поискать их под камнями. Они так странно мелко перебирают лапками… Так странно сердятся. (Снова погружается в чтение.) Интересно.

Человек-который-курит. Вы бы передохнули.

Студент. Да, надо бы. (Человек-который-курит листает книгу.) Пальмовый вор… Краб-паук… Краб-большеглаз…

Студент. Вы увлекаетесь крабами?

Человек-который-курит. О! Ничего о них не знаю.

Студент. Это ребята симпатичные, комичные и нервные. Поизучайте их. Они удивительные.

Человек-который-курит (рассеянно). Меня интересуют другие животные.

Студент (с интересом). Какие другие?

Человек-который-курит. Покрупнее краба. Но может быть, они и не слишком отличаются друг от друга.

Студент (с интересом и весело). А! Так вы лобстеров изучаете?

Человек-который-курит. Нет, не лобстеров. (Закрывает книгу.) Вы же ученый человек, и вам никогда не приходила в голову мысль, что, может быть… в общем, достаточно просто наблюдать за людьми?

Студент (как будто делая открытие). Нет… Нет… Не скажу, что меня посещали такие мысли. (Садится.) Мужчины и женщины. (Оглядывается, как будто видит их в первый раз.) Прежде всего предполагаю, что, если задуматься, они, как и крабы, существа странные.

Человек-который-курит. Странные, как крабы, и занимаются странными делами.

Студент. Но знаете, я ведь так никогда не думал. Нет. Не удивительно ли? Никогда не задумывался.

Человек-который-курит. Вот, может быть, сейчас и займетесь этим. Время у вас есть, и сад этот тоже…

Слева на сцену выходит поэт. На вид ему лет тридцать девять. Высокий, костлявый. Напряжен, чем-то возбужден, недоволен. В руке держит лист бумаги. Перечитывает строфу. Бредет рассеянно, бормоча стихи, потом останавливается, чтобы внести исправление.

Студент (оглядываясь). Этот сад…

Человек-который-курит (поэту). Всё, как вижу, трудитесь?

Поэт (поднимая голову). Да, строфы вот… С ума меня сведут.

Человек-который-курит. А вы бы отвлеклись немного. Прогуляйтесь вокруг озера. Как знать. Может, лебеди, утки, пеликаны, что-нибудь еще… Посмо́трите на них и вдохновитесь.

Поэт (с чуть просветлевшим лицом). Я думаю… Возможно. Да, это мысль. Большое спасибо. Пойду. (Рассеянно идет влево.)

Студент (поворачиваясь к Человеку-который-курит, заинтригованно). Что это с ним?

Человек-который-курит (показывая лежащую на скамье книгу). Он сейчас сочиняет новую Песнь Радости.

Студент. Что-что он сейчас делает?

Человек-который-курит. Вот его книга. Он тут буквально только что сидел. Держите. (Листает книгу студента.) А что, если нам поменяться нашим объектом исследования? На час? Что скажете? Вы мне крабов, а я вам…

Студент (очень возбужденно). Чудесная мысль, верно? Что я обнаружу? Какой гигантский краб тут водится?

Слева выходит богатая дама. За ней следует служанка. Богатой даме на вид лет пятьдесят. Она высокая и толстая. Одета богата и безвкусно. Страдает ревматизмом. Служанке лет девятнадцать. Крепкая, порывистая. Грубоватая, но лицо умное. Несет подушечку, табуретку, шарф и маленькую шелковую сумочку. Богатая дама проходит полсцены, служанка замечает скамейку и зовет даму.

Служанка. Мадам, тут скамейка…

Студент поднимается, встает за скамейкой и наблюдает.

Богатая дама (медленно поворачивая голову на одеревеневшей шее). Да.

Служанка быстро подходит к скамье, расстилает на ней большой шелковый платок, прислоняет к спинке скамьи подушечку. Богатая дама садится, опирается спиной о подушку.

Богатая дама (очень медленно, очень четко, очень устало). Слишком высоко.

Служанка (поправляя подушечку). Прошу прощения, мадам.

Богатая дама (снова вертясь). Слишком низко.

Служанка (смиренно). Мадам… (Поправляет подушечку.) А сейчас?

Богатая дама (опять вертится). Хорошо.

Служанка (доставая из сумки веер). Ваш веер, мадам. (Протягивает. Поправляет под ногами табуретку. Выпрямляется и идет вправо.)

Богатая дама (повышая голос). А свисток?

Служанка (подавая маленький свисток на ленточке). Прошу прощения, мадам. (Уходит вправо. Едва она исчезает, как богатая дама свистит в свисток, коротко и резко. Служанка бегом возвращается.) Мадам?

Богатая дама (бросая взгляд себе на ноги). Неровно.

Служанка (еле сдерживаясь, пододвигает табурет ровно под ноги богатой дамы). Вот, мадам.

Богатая дама. Хорошо.

Служанка снова уходит.

Человек-который-курит. У вас очень услужливая служанка, не так ли?

Богатая дама (удивлена, что кто-то думает, что она может завязать разговор с незнакомцем). Да, надежная. (Снова свистит. Служанка прибегает.) Шарф…

Служанка (тщательно кутает богатую даму). Мадам…

Богатая дама (раздражаясь). Нет-нет!

Служанка. Слишком высоко?

Богатая дама (решая быть спокойной). Оберните.

Служанка (в изумлении). Обернуть?

Богатая дама. Да, оберните.

Служанка. Мадам…

Богатая дама. Честертон, я вам двадцать раз на дню, тридцать раз на дню напоминаю, что… (Указывая себе на шею.) Сквозняки.

Служанка (поняв наконец, что от нее требуется. Смиренно соглашается с собственной глупостью). Прошу прощения, мадам. (Оборачивает шарф вокруг шеи своей хозяйки.)

Богатая дама. Хорошо.

Служанка снова уходит.

Студент (который с увлечением наблюдал за сценой, заинтересован, заинтригован, почти охвачен энтузиазмом). Ну что, вы соорудили себе отличную норку, да?

Богатая дама пристально на него смотрит. Из-за болей в шее она повернулась к нему всем корпусом.

Безусловно, я должен объясниться. Да. Вы, вероятно, находите странным то, что я торчу здесь и наблюдаю за вами. Но только подумайте, я… В общем… Я читал про крабов.

Она удивляется еще больше и наставляет на него лорнет.

Но мой присутствующий здесь друг сказал мне, что человеческие существа, хотя они, естественно, намного крупнее крабов…

Богатая дама (в изумлении). Что?

Студент (почтительно улыбаясь). Вы только не подумайте, что я на что-то намекаю. Я просто хочу сказать, что… видите ли… как студент, изучающий естественные науки…

Она свистит, одновременно поднимается со скамьи, не сводя изумленного взгляда со студента, ничего не говоря, но негодуя. Она всем корпусом повернута и нему и таким образом идет вправо. Он следует за ней, в отчаянии оттого, что ее оскорбил.

Но я, естественно, не хочу сказать, что вы похожи на краба. Нет, ни в коей мере. Просто… Поскольку я тут искал какую-нибудь человеческую особь…

Та уже ушла со сцены, по-прежнему передвигаясь боком. Прибежавшая по свистку служанка забирает табурет, подушечку, платок.

Человек-который-курит (поднимается и смеется). Если вы будете так неуклюже топтаться в воде, ваши крабы все разбегутся»[124].

* * *

Вероятно, теперь современная британская мысль становится вам более ясна. Вначале – отсутствие морали, концепция материального мира как мира фатальности и отчаяния. Затем – трагичность такого положения дел приводит к тому, что лучшие писатели проникаются сочувствием к человеку. И в результате – этот мягкий нигилизм приводит к тому, что писатели ищут выход из ситуации, и из этих поисков некоей упорядоченности может когда-нибудь получиться классический период в литературе.

Я же лишь попытался вытащить на свет кое-каких крабов – крабов британских, мистиков и одновременно юмористов. Надеюсь, что их странные телодвижения вас заинтересовали, и, может быть, вы сами захотите отправиться на поиски спрятавшихся под камнями крабов.

Волшебники и логики

Вступительная заметка[125]

Эти эссе, посвященные некоторым английским писателям нашего времени, были написаны для Лекционного общества в качестве курса публичных лекций, прочитанных мною в 1935 году. Я стремился выбирать авторов, которые дали своему поколению не только эстетическое удовольствие, но и философию. Их слишком много, чтобы можно было рассказать обо всех. Я постараюсь по возможности восполнить пробелы во второй части, однако картина все еще остается неполной без Томаса Харди, Джона Голсуорси, Арнольда Беннетта, Джорджа Мура и некоторых других современных писателей.

А. М.

Редьярд Киплинг[126]

Каждый наделенный большим талантом автор рано или поздно обретает поклонников в других странах; однако число писателей, которые вызывают восхищение масс за пределами своей родины, очень невелико. Из французов души английских читателей затронули только Бальзак, Гюго, Дюма-отец и, возможно, Анатоль Франс. Из англичан, которых читают во Франции не профессионалы и не страстные любители литературы, мы можем назвать Шекспира, Свифта (но только его «Гулливера»), Дефо (но только «Робинзона Крузо»), Диккенса и, разумеется, Киплинга. В период между 1900 и 1920 годом он разбередил души молодых французов, как мало кто из французских писателей. Его речевые обороты («Но это уже совсем другая история»[127]) вошли во французский язык. Его сказки вдохновили на новые игры французских детей, герои стали примерами для подражания. Мы попытаемся проанализировать причины этого непосредственного и повсеместного влияния, которое и сегодня творчество Киплинга оказывает на подростков.

Забавно – в то время как слава Киплинга росла и распространялась по всему миру, в Англии она находила многочисленных противников. Чем это объяснялось? Тремя вызывающими отторжение моментами. Первый – это обычная реакция критиков на то, что публика чересчур верно следует их прежним благосклонным суждениям. Второй момент более тонкий: герои Киплинга словно стыдятся, когда автор обнажает перед читателями скрытые пружины их добродетелей. Сущность героя Киплинга заключается в незнании своей отваги и мудрости. Герой Киплинга молчит, особенно если речь идет о его собственных поступках. Читая Киплинга, который открывает сущность своего героя для других, а также, несомненно, для него самого, публика, возможно, испытывала едва уловимое раздражение. И наконец, в определенный период творчество Киплинга оказалось в Англии связано с политикой, и его сторонники не сумели отличить гений от случайности. Когда время освободит творчество от всего постороннего, мы увидим, что Киплинг был не только величайшим английским писателем нашего поколения, но также и единственным современным писателем, создавшим прочные и долговечные мифы.

I. Жизнь и творчество

Редьярд Киплинг – сын талантливого книжного иллюстратора Джона Локвуда Киплинга. Мать писателя, Алиса Макдональд, была дочерью священника методистской церкви, ее сестры вышли замуж, одна за Бёрн-Джонса[128], другая за художника Эдварда Пойнтера, а третья – за промышленника Альфреда Болдуина, отца Стэнли Болдуина, позже ставшего главой партии консерваторов и премьер-министром Великобритании.

Джон Локвуд Киплинг был директором школы Изящных искусств в Бомбее, и Редьярд родился в Индии (в 1865 году), где прожил до пяти лет. Его кормилицей была одна из многих описанных им «айя»[129], так что, еще не научившись говорить по-английски, он освоил хиндустани, лингва франка Северной Индии, представлявший собой своего рода ключ к пониманию бесчисленных наречий, «распространенных между Гималаями и мысом Корморан». В детстве Киплинг думал и мечтал на хиндустани. Мы легко можем представить его болтающим с коренными жителями, которые заваливали его подарками. Как и все англо-индийские дети, он восхищенно слушал их истории и больше смыслил в особой природе Индии, чем многие члены законодательного собрания.

Поскольку у ребенка было слабое здоровье, родители решили увезти его из Индии. И отправили пятилетнего сына в Портсмут, где поручили заботам семьи отставного морского офицера. В одиннадцать лет мальчик поступил в училище «Юнайтед-сервисез-колледж» в Вестворд-Хо[130]. В стихотворении, предваряющем книгу «Сталки и компания», он вспоминает, чему учили в британских школах: характер важнее знаний; человек, не слишком задумываясь и не споря, должен выполнять повседневную работу; и наконец, быть полезным своей команде и подчиняться командиру.

Здесь достойные мужи

Нас, избрав, учили,

Не скупясь на бич и плеть:

Ежедневно – бич и плеть

(Памятуй сейчас и впредь!) —

Ибо нас любили.

Так отплатим же мужам

Славным – славной данью,

Ибо, зная жизни смысл,

В нас вложили здравый смысл,

В полном смысле Высший смысл —

Тот, что выше знанья!

Мы вольны в своих путях,

Но всего свободней

Те, кто помнят, что един

Вечный мира властелин,

Войн и мира господин —

Промысел Господний.

Так учили нас мужи:

Чтобы без подпорок

Встать с колен – берись за труд

И, начав, окончи труд;

Хочешь, нет ли – места тут

Нет для отговорок.

Слуги древка и клинка,

Крючьев абордажных,

Что мы в силах дать Царям?

Что мы в дар несем Царям?

Жар сердец несем Царям —

Чистых, непродажных.

Так учили нас мужи

Долго, раз от разу:

Нерушим и тверд закон,

Чти предписанный закон,

Преступать не смей закон,

Выполняй приказы[131].

В семнадцать лет Киплинг получил от этих мужей славных все наставления, которым должен следовать молодой англичанин, чтобы начать взрослую жизнь. Он возвращается в Индию. К тому времени его отец становится хранителем Лахорского музея. С описания этого музея, который туземцы называют Домом чудес, начинается роман Киплинга «Ким». Чтобы заработать на жизнь, Редьярд поступает на службу в должности помощника главного редактора «Гражданской и военной газеты»[132]. Возможность наблюдать за передвижением по кабинетам редакции самых разнообразных репортажей, людей и событий – колоссальный опыт для писателя.

«Редакция притягивает к себе людей всевозможных сортов, и это не идет на пользу порядку. Дамы из зенана-миссии умоляют редактора немедленно бросить все и отправляться делать репортаж о христианской церемонии награждения на задворках какой-то деревни, затерянной в непроезжей глуши; обойденные по службе полковники, усевшись поудобнее, излагают замысел серии из десяти – двенадцати – двадцати четырех передовых статей на тему „По старшинству или по заслугам“; миссионеры интересуются, почему им не позволяют, помимо традиционных способов поношения собратьев по ремеслу, оскорблять их и из-под неуязвимого „по мнению редакции“; севшие на мель гастролирующие театры заявляются всей труппой и уверяют, что сейчас оплатить рекламу не могут, но по возвращении из Новой Зеландии или с Таити вернут долг с процентами; изобретатели механических опахал и несокрушимых мечей, колесных осей и вагонных сцепок приходят в редакцию, располагая неимоверным количеством чертежей, патентов и свободного времени; чайные компании, вооружившись редакционными перьями, неторопливо доводят свои рекламные проспекты до совершенства; секретари танцевальных комитетов требуют полнее описать блестящий успех последнего бала; врываются незнакомые дамы со словами: „Будьте любезны незамедлительно отпечатать сотню дамских визитных карточек“ (ведь это, вне всякого сомнения, входит в обязанности редактора); и всякий беспутный бродяга, кочующий по Великому Колесному пути, не преминет предложить свою кандидатуру на должность корректора. И все время звонит телефон, и в Европе убивают королей, и империи грозятся: „Придет и ваш черед!“, и мистер Гладстон обещает навлечь все кары небесные на британские доминионы, и черные мальчишки-курьеры гудят, как усталые пчелы: „Ру-ук-пись чай-ха-йех“ („просят рукопись сдавать“), а добрая половина газеты все еще пуста, как Мордредов щит»[133].

Этот юный редактор время от времени публикует в своей газете стихи. Юмористические и зачастую довольно безжалостные, описывающие жизнь англоиндийцев. Те из читателей «Гражданской и военной газеты», которые обладали литературным вкусом, должны были сразу угадать в нем гения, поскольку ни один поэт (даже молодые Байрон или Гюго, с юности мастерски владевшие литературной формой) не ступил на путь творчества столь поразительным образом. В первых же поэмах Киплинга проявилась его мощная и горькая философия, весь свойственный ему юмор. В 1886-м в возрасте двадцати одного года он объединяет их в сборник, который издается в Лахоре под названием «Departmental ditties»[134].

Затем Киплинг поступает в более солидную газету, «Пионер», выходившую в Аллахабаде, и в течение двух лет публикует все у того же местного англоиндийского издателя множество небольших сборников рассказов: «Простые рассказы с гор», «Три солдата» и, наконец, «История Гедсбая». Все три шедевра увидели свет, когда их автору было всего двадцать три года. Прозаик дебютировал не менее уверенно, чем поэт. Чем он хотел заниматься? Кем хотел стать? Тогда он еще и сам не знал. Его первые рассказы наводят на мысль об этаком Мопассане экзотических стран. Мир, который он описывает, – это прежде всего мир Симлы[135], горного курорта, куда англоиндийцы отправляют летом своих жен и детей, чтобы уберечь их от нездорового климата.

Здесь много женщин, отдыхающих без мужей, и много холостяков, также отправившихся сюда, чтобы подлечиться или развлечься, а среди них – несколько крупных чиновников, всегда готовых сменить деятельное покровительство мужа на незначительную благосклонность жены. Все это Киплинг описывает со свойственной ему беспощадностью. Но уже по «Истории Гедсбая» и «Трем солдатам» мы начинаем понимать, что все эти блеклые чувства и административные интриги не являются для него главным в жизни. Значение имеют добродетели, преподанные ему в Вестворд-Хо мужами славными, и то роковое столкновение, которое постоянно происходит между этими добродетелями и внешним миром.

Когда эти небольшие сборники в серых обложках достигли Лондона, британцы пришли в восхищение. Как ни странно, до сих пор об империи было написано мало книг, отмеченных воображением. «Разумеется, поначалу, – пишет Роберт Грейвс[136], – приверженные старой традиции англоиндийцы с большим беспокойством и даже неприязнью отнеслись к Киплингу. „Куплеты заморского департамента и другие стихи“, с намеками на корсеты, розовые домино и обхваченные чужими мужьями талии, казались омерзительной книгой. „Простые рассказы с гор“ вызвали возмущение. Адюльтер подавался там как порок, вполне естественный. Право, эта Симла могла бы быть Парижем! Но в Лондоне все иначе». Симла представлялась такой далекой, такой экзотической. Но был у этих рассказов и подтекст: в них присутствовал и нравственный пафос, и ощущение имперского братства, что трогало англичан, а вскоре, поскольку жизнь в очередной раз подражала искусству, должно было привести англоиндийцев к тому, чтобы возвыситься над самими собой и сделаться похожими на собственные портреты.

Успех был незамедлительный и ошеломляющий. Английский издатель напечатал второй тираж; критики кричали о чуде. Успех был почти опасным. В романе «Свет погас» Киплинг описывает соблазны, подстерегающие молодого, весьма преуспевающего художника, и, конечно, адресует самому себе советы, которые дает его герою пожилой почитатель:

«…если ты не будешь соблюдать величайшую осторожность, то станешь рабом чековой книжки, а это смерть. Тебя опьянит – уже почти опьянила – жажда легкой наживы. Ради денег и своего дьявольского тщеславия ты станешь писать заведомо плохие картины. Намалюешь их целую кучу, сам того не заметив…»[137]

Но этот молодой человек умеет, достигнув успеха, сохранять здравомыслие, и я не думаю, что Киплинга когда-нибудь можно было упрекнуть в том, что он описывает то, чего не знает. К этому моменту он уже совершил большие путешествия и во время одного из них, в Америку, женился на дочери американского издателя Кэролайн Бэйлстир. К тридцати годам Киплинг опубликовал бо́льшую часть своих индийских историй, кроме «Кима» – самой прекрасной из них, которая увидела свет лишь в 1901-м.

Из рассказа его французского переводчика Робера д’Юмьера[138] мы узнаём, каким был Киплинг к моменту своего возвращения в Англию. Он поселился в небольшой деревушке Роттингдин, в окрестностях Брайтона. «Поэту не дать больше тридцати. Его глаза особенно привлекают внимание; за стеклами неизменных очков они полны света, доброжелательности, живости и жажды познания жизни во всех ее формах. Тело его обладает своеобразным проворством, нет тех размеренных жестов, которые свойственны обычному англичанину…» Робер д’Юмьер отмечает, что речь Киплинга часто прерывалась смехом. Редьярд назвал ему своих любимых французских авторов: Рабле, Мопассан… «Знаете ли вы Лоти? Он хороший морской офицер? Я имею в виду, с профессиональной точки зрения»[139]. В высшей степени киплинговский вопрос. Затем Киплинг признается Роберу д’Юмьеру, что испытывает ужас перед сентиментальными романами: «Возможно, дело в моем восточном воспитании, но в романах мне не нравятся женщины вне дома. В реальной жизни они очаровательны, но в литературе их слишком много. Есть столько других сюжетов…» Этот портрет говорит о молодом, бойком, изумительно живом и остром уме.

В то время Киплинг имел успех, выходящий далеко за рамки литературного. В 1900 году Шеврийон[140] рассказал в предисловии к французскому переводу Киплинга, что англичане находят в его поэмах одновременно национальный и религиозный идеал: «В песнях и балладах, которые сегодня повторяют в казармах, на кораблях и плантациях, Киплинг упоминает бога, который проявляет удивительное единство с Англией». В одном стихотворении воспевается и море, вспаханное англичанами, и откормленные мясом люди, и Сити незримая мощь, и Вестминстер, «аббатство, что славу Сада сплотило вокруг алтаря»[141]. Вот тот центр, из которого исходит таинственный флюид, собирающий в единую жизнь столько жизней отдельных людей и целых групп… Граждане империи – сплоченный народ не только потому, что они одной крови, но потому, что чтут закон.

Коль, мощью призрачной хмельны,

Собой хвалиться станем мы,

Как варварских племен сыны,

Как многобожцы, чада тьмы,

Бог Сил! Нас не покинь! – внемли,

Дабы забыть мы не смогли![142]

Такова основная мысль и чувство знаменитой «Отпустительной молитвы» – гимна, который Киплинг написал на следующий день после юбилея королевы… «Lest we forget, lest we forget…»[143]

В одной из своих книг Уэллс также отметил значение, которое киплингизм имел для молодых людей. «Но в середине 1890-х годов эта маленькая фигурка, в очках, с усами, с толстым подбородком, с усиленной жестикуляцией, с выкриками мальчишеского увлечения сильною властью, с лирическим восторгом перед звуками, цветом, перед самым запахом империи, сделалась как бы национальным символом. Он удивительно овладел нами, цитаты из его звучных стихов были у всех на языке, сам слог наших разговоров изменился под его влиянием. Что, в сущности, дал он мне? Он сильно помог расширению моего географического понимания, он дал мне слова для выражения того желания дисциплины, самоотвержения, организации сил, каких не было у социализма нашего времени, нет и у теперешнего социализма»[144].

Так что к 1900 году Киплинг становится рупором империи. В это время, как следствие империалистической доктрины, начинается война в Трансваале, и трудности этой войны, ее продолжительность и разочарования, которые она принесла английскому народу, вызвали определенную реакцию. Эта реакция будет иметь заметный политический результат, ведь именно она повлечет за собой либеральные настроения 1906 года. Она также окажет длительное и несправедливое влияние на литературную репутацию Киплинга. На протяжении некоторого времени политические страсти не позволят либеральным критикам признать, что гений Киплинга совершенно независим от политических идей.

«Мы согласны, – говорит г-н Ле Гальенн[145], – что для поддержания империи необходимы определенные добродетели и что всякой нации следует верить в себя, но не с тем, что Господь следит за нашими победами, и не с тем, что победа империи может представлять собой христианский долг. Киплинг говорит нам о Бремени белых[146]. Да, мы взяли на себя Бремя белых людей, но тогда, когда это Бремя было выгодно нам, когда это было в наших интересах. Разве мы кричали о Бремени белых, когда речь шла о спасении Армении?» И, пародируя знаменитую «Отпустительную молитву» Киплинга, Ле Гальенн пишет:

Только помня о Боге, талдычили нам,

Сохраним мы нашу Империю,

Но фортуна скорей улыбается нам,

Когда забываем о вере мы, когда забываем о вере мы…

После жизни в Индии, Соединенных Штатах и Трансваале Киплинг удалился в английскую деревню, и многие его почитатели подумали, что он перестанет писать. Он нашел своих героев на больших дорогах Кима. Станет ли он отныне жить воспоминаниями? Отыщет ли среди фермеров Сассекса масштабные сюжеты? Современники сомневались.

Книга «Пак с Волшебных холмов» оказалась одновременно неожиданностью и предметом нового восхищения. Переселившись, Киплинг сумел обновиться и остаться Киплингом. При этом не покидая собственного сада. Дети в книге – это его дети. Ручей, который «за долгие века проложил себе глубокое русло в мягкой почве долины»[147], – тот самый, что протекает ниже его лугов. Мельница, феодальный замок – у него по соседству. Великие сюжеты всегда просты. На этой земле древней цивилизации сменяли друг друга крестьяне-туземцы, римские легионеры, нормандские бароны. Киплинг воскресил их для своих детей.

После войны, на которой он потерял сына, Киплинг живет вдали от каждодневной городской суеты, в усадьбе Бейтманс-хаус с прекрасным садом. Гости, посещавшие писателя в то время, находят его весьма энергичным. Взгляд под густыми бровями все такой же острый; голос остался молодым и бодрым. Я не знаю манеры разговора, которая яснее, чем речь Киплинга, сообщала бы собеседнику ощущение, что он присутствует при гениальном, иными словами, стихийном и достоверном выражении мыслей. Если в Англии на некоторое время молодежь как будто несколько отдалилась от его творчества, это ни в коем случае не обеспокоило Киплинга: по его мнению, каждое поколение должно найти свой способ чувствовать, свой подход к жизни. И сколь безмятежно писатель принимает частичное затмение своей славы, столь же равнодушно он, похоже, взирает на ее новый блеск.

II. Героическая концепция жизни

«Киплинг, – пишет Роберт Грейвс, – это литературный образ Британской империи…» Литературный образ Британской империи? Вот уж явно недостаточно, чтобы объяснить водоворот благородных чувств, в который творчество Киплинга ввергло такое множество молодых французов, едва появились первые переводы. «Ким», «Сталки», «Книга Джунглей» в то время сделались нашими любимыми книгами. В переписке Ривьера и Алена Фурнье[148] я обнаруживаю отголоски собственного восхищения и восторга моих лицейских однокашников. Ах, как же мало мы размышляли о британском империализме, зачитываясь книгами «Сновидец» или «Строители моста». В произведениях Киплинга мы искали не только дивное повествование, но прежде всего героическое представление о жизни.

Это представление не было ни исключительно британским, ни исключительно имперским. Киплинг показал, что оно одинаково как для римского чиновника в Галлии или Британии, так и для английского офицера, отрезанного от своих в Гималаях, или одинокого французского офицера в Атласских горах. Оно также не являлось исключительно военным или колониальным. Киплинг, какова бы ни была изображенная им среда, всегда обнаруживал постоянную и необходимую иерархию, каркас героического общества, которое формируется всякий раз, когда группе людей предстоит выполнить сложную задачу.

Превозмогая лень, зависть, страх, властолюбие и желание или хотя бы пряча эти страсти под маской молчания, герои побеждают хаос, который, не прояви они бдительность, привел бы все общество в состояние беспомощности. Когда герои выбиваются из сил, а порядок почти восстановлен, их сменяют великие управители. Эти «великие сахибы» сильны, осторожны и молчаливы. «Великие сахибы, обсуждая дела, используют очень мало слов, говоря между собой, и еще меньше, когда общаются с посторонними», – замечает один туземный мудрец. Благодаря умению и самообладанию государственные мужи некоторое время сохраняют созданные героями общества. Затем видимая прочность порядка внушает эгоистам и болтунам такую уверенность, что они выдвигаются в первые ряды. И тогда начинается правление бунтовщиков и жуиров, которые разрушают все общество, и цикл начинается сначала.

Киплинг изобразил три класса людей. Людей действия, героев-основателей – он узнал их совсем молодым, в Индии. «И горжусь я, оставляя труд и муку за спиной, что мужчины разделяли эту каторгу со мной»[149]. Человек действия присутствует во всем творчестве Киплинга, это он строит мосты, кормит голодных, командует гуркхскими стрелками[150], владеет хлопковыми плантациями. Его характер очень прост: для него не существует ни любви, ни семьи, пока не завершен каждодневный труд. Он никому не доверяет заменить себя, разве что другим людям действия: они моложе, но во всем подобны ему, и он относится к ним как к сыновьям, заставляя их работать как проклятых. Однако он не уступит никому другому чести принудить его к неустанному труду, который добровольно берет на себя сам.

Человек действия постоянно наталкивается на дикое сопротивление вселенной. Задумать мост, начертить его – труд относительно легкий; человек один на один с бумагой. Однако, начав строительство, приходится считаться с цепями, которые скользят, с блоками, которые ломаются, с рабочими, которые бунтуют, а главное – с яростью реки и с постоянно сопутствующим гневом богов. Ибо боги испытывают отвращение к победам людей; греки прекрасно это знали. Герой с безукоризненным равнодушием принимает подобные удары судьбы.

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело.

И только Воля говорит: «Иди!»

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек![151]

Если народ – это такие люди, тогда из печальных стечений обстоятельств он умеет извлечь урок и поражение становится для него оружием, с помощью которого будут одержаны грядущие победы. Так, после сильнейшего удара по самолюбию, каковым стала для Англии Трансваальская война, Киплинг советует своей стране почерпнуть из самой этой боли силы для нового броска.

«Это было нашим заблуждением, нашим величайшим заблуждением – и теперь мы должны извлечь из него урок. У нас сорок миллионов причин для неудач, но оправдания нет ни единого. А потому чем больше мы будем работать и чем меньше болтать, тем большего добьемся. Мы получили великий урок – и благодаря ему еще можем стать великой страной»[152].

Герой служит не ради славы, не ради денег, а за честь служить. «Скотт служил восемь лет в ирригационном департаменте и получал восемьсот рупий в месяц при условии, что если он верно прослужит государству еще двадцать два года, то может выйти в отставку с пенсией рупий четыреста в месяц»[153]. Почти всегда, если герой на своей должности трудится хорошо и с пользой, в тот момент, когда он уже полагает, что всего добился, он узнает, что его сместили и другой пожнет все плоды, и в этом автор тоже видит прекрасную возможность проявить нравственную дисциплину.

Подобное общество героев, построенное практически по единому образцу, существовало всегда: в римском легионе и в англоиндийском полку, в учреждениях – например, на заводах. На самом верху находится Вождь, который имеет планы, руководит и приводит в движение, настоящий Вождь, ибо Киплинг не испытывает ни симпатии, ни снисхождения к тому, кто занимает положение незаслуженно. Ему нравится в «Поправке Тодса» демонстрировать нам неведение некоторых «советников» и то, как их может просветить ребенок. В книге «Пак с Волшебных холмов» он с удовольствием выводит Максима – всемогущего военачальника, вскоре он, может, даже станет императором Рима, однако ему запросто угрожает центурион. И он непримирим к волочащемуся за женами своих подчиненных апоплексическому полковнику. Но Киплинг столь суров к недостойному вождю, потому что знает цену вождю истинному.

Подле вождя – младший по званию. Он совершает героические поступки и уводит беседу в сторону, если кому-то вздумается заговорить о них. Именно он однажды сменит вождя, однако он никогда не думает об этом дне и будет потрясен, если кто-либо об этом упомянет. «Адъютанту дали новое назначение; и Коттар радовался за него, потому что он восхищался адъютантом и не мог представить себе, кто мог бы быть настолько значительным, чтобы занять его место; поэтому он чуть было не упал в обморок, когда эта мантия опустилась на его собственные плечи и полковник сказал ему несколько любезных слов, заставивших его покраснеть»[154].

На следующей ступени в армии мы обнаруживаем сержанта, на стройке – бригадира. По-своему он тоже вождь. Киплинг с большим почтением относится к сержанту. Когда Англия хочет сделать из фараона человека, она посылает к нему сержанта Имярек. «Не было ни Графа, ни Барона. / Был простой, обычный человек, / Что науку и тупице преподнес бы по крупице, – / Наш Сержант – / Сержант британский Имярек»[155]. Если вождь правит благодаря своим героическим достоинствам, младшему офицеру вменяются в обязанность уважение к дисциплине и отличная результативность.

И наконец, в последнем ряду народа героев (последнем по классификации, но не по ценности и значимости) идут бравый солдат и хороший рабочий. Это о них Киплинг написал одно из лучших своих стихотворений:

Дети Марии легко живут, к части они рождены благой.

А Детям Марфы достался труд и сердце, которому чужд покой.

И за то, что упреки Марфы грешны были пред Богом, пришедшим к ней.

Детям Марии служить должны Дети ее до скончанья дней.

Это на них во веки веков прокладка дорог в жару и в мороз.

Это на них ход рычагов; это на них вращенье колес.

Это на них всегда и везде погрузка, отправка вещей и душ,

Доставка по суше и по воде Детей Марии в любую глушь.

«Сдвинься», – горе они говорят. «Исчезни», – они говорят реке.

И через скалы пути торят, и скалы покорствуют их руке.

И холмы исчезают с лица земли, осушаются реки за пядью пядь.

Чтоб Дети Марии потом могли в дороге спокойно и сладко спать.

<…>

Смерть сквозь перчатки им леденит пальцы, сплетающие провода.

Алчно за ними она следит, подстерегает везде и всегда.

А они на заре покидают жилье и входят в страшное стойло к ней.

И дотемна укрощают ее, как, взяв на аркан, укрощают коней.

Отдыха знать им вовек нельзя, Веры для них недоступен Храм.

В недра земли их ведет стезя, свои алтари они строят там,

Чтобы сочилась из скважин вода, чтобы, в землю назад уйдя,

Снова поила она города, вместе с каждой каплей дождя.

Они не твердят, что Господь сулит разбудить их пред тем, как гайки слетят,

Они не бубнят, что Господь простит, брось они службу, когда хотят.

И на давно обжитых путях и там, где еще не ступал человек,

В труде и бденье – и только так Дети Марфы проводят век.

Двигая камни, врубаясь в лес, чтоб сделать путь прямей и ровней,

Ты видишь кровь – это значит: здесь прошел один из ее Детей.

Он не принял мук ради Веры святой, не строил лестницу в небеса,

Он просто исполнил свой долг простой, в общее дело свой вклад внеся.

А Детям Марии чего желать? Они знают – ангелы их хранят.

Они знают – им дана Благодать, на них Милосердья направлен взгляд.

Они слышат Слово, сидят у ног и, зная, что Бог их благословил,

Свое бремя взвалили на Бога, а Бог – на Детей Марфы его взвалил[156].

Когда сыны Марфы служат в армии, имя им – Томми Аткинс[157]:

«Эй, Томми, так тебя и сяк, ступай и не маячь!»

Но: «Мистер Аткинс, просим Вас!» – когда зовет трубач.

Когда зовет трубач, друзья, когда зовет трубач,

Да, мистер Аткинс, просим Вас, когда зовет трубач![158]

А теперь, как положено во всякой системе мира, в произведениях Киплинга следует против Сил Добра выставить Силы Зла. Если Человек Действующий для Киплинга – это бог света, Ормузд, то Человек Говорящий – это Ариман, бог тьмы. Когда Человек Говорящий намеревается контролировать Человека Действующего, Киплинг становится жестоко-насмешливым. Мы чувствуем, как он ликует, когда член парламента Пейджет, утверждавший, что жара в Индии – это миф, испытывает на себе песчаные бури, печеночные колики и со слезами говорит о своем home[159]:

В июле, в обморок упав,

Сознался Пейджет, что не прав,

Что тем, кто едет в этот ад,

Удвоить надо бы оклад!

…Уехал Пейджет. Я готов

Принять и прочих болтунов,

А жизнь внушила бы им тут:

Они себе и людям врут!

О, Индия, страна чудес:

Умнеют даже лорды здесь!

Дай, Господи, парламент тот

Мне под команду хоть на год![160]

Тема Пейджета вновь возникает в истории «Маленькие хитрости». Здесь мы видим, как некоторые люди действия, управляя провинцией и предаваясь своему любимому спорту – охоте на лис, смогли близко узнать коренных жителей долины Нила; они стали наблюдать за ирригационными каналами и плотинами и в конце концов озаботились их содержанием в исправности. Тут появляется Человек Говорящий, разумеется не способный понять столь неделовой подход. Он вмешивается во имя великих принципов, чтобы прекратить это безобразие, и становится всеобщим посмешищем.

Политика Киплинга – политика самоотречения и аристократизма. Улей процветает, пока пчелы работают, соблюдают закон и кормят королеву. И он пропал, если молодые пчелы принимаются подвергать правила сомнению, прислушиваться к моли, которая твердит о необходимости «лелеять своих товарищей по труду». Киплинг совершенно не склонен к сентиментальности. Закон улья гласит: для того чтобы не дать проникнуть в него бабочке «мертвая голова», следует возводить восковые перегородки, но молодые пчелы-реформаторы смеются над этими страхами:

«– Что за глупости, – сказала пчелка-однодневка. – Во-первых, я никогда не слышала, чтобы Мертвая Голова входила в улей. Люди так не делают. Поверьте Мертвой Голове, и она будет доверять вам. Строительство восковых перегородок указывает на отсутствие доверия. Именно об этом говорит наша дорогая сестра в сером.

– Вот именно, – сказала моль, – в перегородках нет ничего английского, они не более чем провокация и влекут за собой лишь бессмысленные потери воска, столь необходимого для более возвышенных и более практичных целей. Если бы мне было дозволено преподать здесь небольшой урок толерантности, естественной доброты по отношению к этой старинной страшилке, которую вы называете Мертвой Головой, жизнь моя была бы прожита не зря»[161].

Улей, где допускаются такие дискуссии, однажды будет окурен пасечником, а его пчелы позорно погибнут; и действующие подобным образом народы будут наказаны Богом Сражений.

Из-за того что Киплинг воспевал достоинства дисциплины и самоотречения, многие либеральные критики сочли его позицию враждебной идее свободы. Это неверно. Он полагал, что свобода – это не анархия, а напротив, она в высшей степени зависит от соблюдения закона. Человек, по мнению Киплинга, ценой определенных жертв может стать благородным и цивилизованным существом, но в естественном состоянии это жестокое и опасное животное, подверженное таким слабостям, как страх и безумие. Выстроенный Киплингом образ человеческого мира довольно близок библейскому: «Земля дрожит от гнева, и темен океан… От гордости и мести, и низкого пути, от бегства с поля чести незримо защити…»[162] Даже те его герои, которые являют нам образец самообладания, добились этого только благодаря победе над собой. Но где-то в глубине таится опасный зверь.

«Из Человека, будь то англичанин или индус, необходимо изгнать дикаря: он пробуждает и приводит в движение сильные глубинные жизненно важные инстинкты, которые привлекают его своей мощью, потому что они напрягают и потрясают всякую личность, так что из нее брызжет вся содержащаяся в ней энергия… Одна и та же убийственная ревность застилает красной пеленой глаза афридиев[163] и уроженцев Йоркшира. Лежа с двумя товарищами в траве на отроге Гималаев и подстерегая человека в ожидании момента, когда можно будет выстрелить, рядовой Леройд[164] рассказывает им историю своей первой любви. Ему вспоминается лицо соперника, которого однажды захотелось убить в угольной шахте в Ланкашире, и его вновь охватывает жажда убийства. Речь становится взволнованной, прерывистой, затрудненной; он начинает заикаться; глаза вылезают из орбит и смотрят в одну точку; он погружается в кровавое видение; в этот момент он оскаливается, „его губы приподнимаются над желтыми зубами, и на его налитое кровью, побагровевшее лицо становится неприятно смотреть“»[165].

А посему необходимо, чтобы Закон и соблюдение Закона упорядочили бы этот порочный хаос.

Даже в джунглях есть закон, который соблюдают животные. Когда под влиянием злобного тигра стая волков перестает слушаться старого вожака Акелу, удача тотчас покидает клан, лишившийся предводителя. Кто-то из волков охромел, попав в капкан, кто-то волочит лапу, перебитую ружейным выстрелом, кто-то запаршивел, потому что съел какую-то мерзость. И когда Маугли приносит им полосатую тигриную шкуру, один из них завывает: «Будь нашим вожаком, о детеныш! Нам опротивело беззаконие, и мы хотим снова стать Свободным Народом».

Только закон и повиновение превращают хаос в порядок. Киплинг описывает финал парада в Индии, и движение этого множества людей представляется ему символом устрашающей мощи народных масс – мощи, которая благодаря дисциплине преобразуется в красоту:

«Движение войск прекратилось; почва успокоилась; вся линия войск салютовала; тридцать оркестров заиграли сразу. Наступил конец парада, и войска под дождем направились к своим лагерям.

И я услышал, как старый, седой, длинноволосый начальник племени из Центральной Азии, приехавший вместе с эмиром, задавал вопросы одному туземному офицеру:

– Скажите, – спросил он, – как могли сделать эту удивительную вещь?

Офицер ответил:

– Было дано приказание, его выполнили.

– Да разве животные так же умны, как люди? – продолжал спрашивать азиат.

– Они слушаются, как люди. Мул, лошадь, слон или вол, каждый повинуется своему погонщику; погонщик – сержанту; сержант – поручику; поручик – капитану; капитан – майору; майор – полковнику; полковник – бригадиру, командующему тремя полками; бригадир – генералу, который склоняется перед приказаниями вице-короля, а вице-король – слуга императрицы. Вот как делается у нас.

– Хорошо, если бы так было и в Афганистане, – сказал старик, – ведь там мы подчиняемся только нашей собственной воле.

– Вот потому-то, – заметил офицер туземцу, покручивая свой ус, – вашему эмиру, которого вы не слушаетесь, приходится являться к нам и получать приказания от нашего вице-короля»[166].

Тут мы улавливаем очень простую и очень ясную мысль Киплинга. Тем, кто не способен сам выбрать себе вождя, придется покориться чужим вождям. «Свобода, – говорит Аристотель, – это умение подчинять и подчиняться». Народы, не соглашающиеся подчиняться, утратят также и право подчинять. Итак, повторим еще раз: Киплинг не враждебен свободе; он всего лишь излагает неукоснительные и неизбежные ее условия. Этот Закон с прописной буквы, о котором он так часто говорит, является для него естественным плодом тысячелетней человеческой мудрости. Она не могла бы появиться из болтовни собраний или голосований толпы. Она есть. И может быть преобразована лишь мудрецами, которые способны документально зафиксировать существующий закон.

Сама идея голосования неоднократно подвергалась нападкам Киплинга. Где-то он говорит о том, что существуют два метода правления: считать головы или рубить их. Читатель порой задумывается, уж не склоняется ли Киплинг естественным образом ко второму. О всеобщем голосовании он сочинил жестокий рассказ «Как голосованием признали землю плоской»[167] – поразительное предвидение, где он описал человечество, которым наконец управляет здравомыслящий, объективный скрытый совет, и вдруг один американский город восстает, решив, что ему хотят вернуть право голосования.

Но если Киплинг не испытывает особого почтения к массовому избирателю, то к человеку из народа он относится с уважением. Он с удовольствием рассказывает о семействе фермера Хобдена, которое из поколения в поколение вот уже больше тысячи лет владеет одним и тем же участком земли и обрабатывает его. Римлянин, нормандец, сакс – сеньор былых времен и нынешний финансист могли думать, что покупают ферму. Тогда как на самом деле все они подчинились непрерывающемуся роду Хобденов. Ибо только тот способен сохранить то, что имеет, кто трудится и кто достоин того, чем распоряжается.

Вот вам Джунглей Закон – и Он незыблем, как небосвод.

Волк живет, покуда Его блюдет; Волк, нарушив Закон, умрет.

Как лиана сплетен, вьется Закон, в обе стороны вырастая:

Сила Стаи в том, что живет Волком, сила Волка – родная Стая[168].

III. Женщина в героическом обществе

Разумеется, герои в этом, напоминающем рыцарский, мире Киплинга имеют рыцарское представление о женщине и о любви. В момент действия настоящему герою следует быть чистым. Этот Парсифаль из Индийской гражданской службы[169] бережет себя для некой недоступной юной девы, которая ждет его в Англии. Он man’s man[170] – верный своему долгу, полку, дружбе.

В новелле «Человек, который хотел стать королем» двое искателей приключений задумали завоевать королевство в Гималаях и заключили между собой договор, который гласил: «1) Я и вы решим это дело вместе, то есть будем королями Кафиристана. 2) Ни вы, ни я, пока не решится это дело, не взглянем ни на напитки, ни на какую белую или темную женщину, потому что сношения с первыми и вторыми – опасны. 3) Обещаем вести себя с благоразумием и достоинством, и если один из нас очутится в затруднительном положении, другой будет при нем»[171]. И когда лучший из них двоих преступил клятву, когда он предпринял попытку завоевать женщину, их предприятие рухнуло. «В Библии сказано, что короли не должны расточать свою силу на женщин, в особенности если они добыли себе невозделанное царство»[172].

Зачастую кажется, будто герои Киплинга смотрят на женщину как некоторые первобытные племена, видящие в ней колдунью, средоточие могучих и опасных сил:

Сердце робкое мужское разрывается, тоскуя:

Богоданную Супругу не заменишь на другую!

Подтвердят мужья и люди из охотничьего круга

То, что всякая Супруга злее всякого Супруга![173]

Даже лучшая из женщин опасна, поскольку пробуждает целую бурю чувств. Капитан Гэдсбай слыл самым отважным офицером розовых гусар, пока не женился. Супруга любит его; у нее и в мыслях нет препятствовать ему в службе; однако, сама того не желая, она является помехой. Гэдсбай испытывает тревожные смешанные чувства: страх потерять ее и желание жить для их ребенка входят в конфликт с действием, делая человека бессильным.

«Кап. М. У вас неимоверно серьезное лицо. Что-нибудь неладно?

Кап. Г. Как сказать. Я думаю, Джек, вы не слишком строго осудите меня. Отойдемте еще. Дело в том, что я решил… по крайней мере, серьезно думаю… бросить службу.

Кап. М. Что-о-о?..

Кап. Г. Не кричите. Я собираюсь подать в отставку.

Кап. М. Вы? Вы сумасшедший человек!

Кап. Г. Нет, только женатый.

Кап. М. Послушайте, что же это значит? Вы же не хотите бросить нас? Не можете! Разве лучший эскадрон лучшего полка лучшей кавалерии в мире недостаточно хорош для вас?

Кап. Г. (кивнув головой через плечо). По-видимому, ей нехорошо живется в этой забытой богом стране; кроме того, следует думать о ребенке и тому подобных вещах, знаете.

Кап. М. Разве она говорит, что не любит Индии?

Кап. Г. Хуже всего, что она не сознается в этом из боязни расстаться со мной.

Кап. М. А зачем созданы горы?

Кап. Г. Во всяком случае – не для моей жены.

Кап. М. Вы что-то очень уж мудрите, Гедди… и от этого вам навряд ли будет лучше.

Кап. Г. Не в том дело. Ей нужна Англия, и ребенку там будет лучше. Я брошу службу. Вы не понимаете…

Кап. М. (горячо). Вот что я понимаю: скоро придется объезжать тридцать семь новых лошадей, обучить партию диких рекрутов, которые принесут больше забот, чем лошади, устроить лагерь для холодной погоды, разместиться на новых позициях, ожидать вторжения русских, и вы, лучший из нас, отказываетесь от всего этого? Подумайте немного, Гедди. Вы этого не сделаете.

Кап. Г. Черт возьми, я полагаю, у человека есть обязанности перед семьей?

Кап. М. (в сторону). Не могу себе представить, чтобы какая-нибудь женщина стала между мной и полком. (Вслух.) Не могу сказать. Очень вероятно, я поступил бы не лучше вашего. Мне грустно за вас, страшно грустно, но, если вы так чувствуете, вы поступаете благоразумно.

Кап. Г. Да? Надеюсь. (Шепотом.) Джек, задумав жениться, хорошенько проверьте себя. Я неблагодарный мошенник, но женитьба, даже такая удачная женитьба, как моя, мешает человеку работать, делает бессильной его руку, управляющую саблей и… о боже… отправляет в ад его понятия о долге. Иногда, хотя она так добра и мила, иногда я жалею, что не остался свободным…»[174]

Так же как женщина убивает человека действия, она убивает человека творческого. В рассказе «Самая удивительная повесть в мире» молодой банковский служащий по имени Чарли, большой писатель, не осознающий своего таланта, воссоздает историю пиратов тысячелетней давности. Словно вспоминая свою предыдущую жизнь, он без труда сочиняет превосходные морские стихи и песни до тех пор, пока однажды не показывает своему другу фотографию девушки «с кудрявой головкой и глупенькой беспечной мордочкой. – Ну разве она не восхитительна?.. Я ничего не знал, ни о чем не думал: это было как удар грома»[175]. В этот момент Чарли познал любовь к женщине, чувство, которое размывает воспоминания, так что самая удивительная повесть в мире никогда не будет написана.

В романе «Свет погас», как только Дик проклинает искусство и теряет интерес к своей работе, друзья тотчас делают вывод, что он совершает глупости из-за женщины: «Из-за нее он зря потратит время. Он женится на ней и растеряет свой талант. Он станет уважаемым мужем, порядочным человеком».

По отношению к куртизанке Киплинг проявляет всю снисходительность индийцев. Она необходима; она представляет собой часть извечной структуры человеческих сообществ.

«Лалан – представительница самой древней в мире профессии. Лилит была ее прапрапрабабушкой, а это, как известно, было еще до дней Евы. На Западе люди оскорбительно отзываются о профессии Лалан, сочиняют о ней трактаты и раздают их молодым людям в целях сохранения нравственности. На Востоке, где профессия эта наследственная и переходит от матери к дочери, никто не пишет трактатов и не обращает на нее внимания, и это – явное доказательство того, что Восток не способен устраивать свои собственные дела»[176].

Однако если он принимает куртизанку, имеющую собственную профессиональную гордость, то, будучи мужчиной, совершенно по-рыцарски испытывает ужас перед неверностью замужней женщины. В юности, живя в Индии, Киплинг наблюдал и описал странную роль, которую может играть Далила в мужском обществе. Он понял тайную причину, по которой Потифар Габбинз, несмотря на очевидный недостаток таланта, «стоит у верхушки древа»[177], и почему, благодаря прекрасной Корнелии, которая «тонкой слыла музыкантшей (Талия – как у слона!)», имеющий сильный тенор Артаксеркс Дженкинз – теперь «Сила и Власть»[178] в государстве. В Симле Киплинг видел слегка перезрелых женщин, которые, изменяя с молодыми офицерами своим мужьям, склоняют юношей изменить служебному долгу. Этих дам он презирал. Он наблюдал сражения женщин и замечал те невидимые и смертельные раны, которые они наносят друг другу.

«Миссис Хоксби[179] было достаточно обменяться со своей соперницей всего одним взглядом, чтобы понять: между ними идет война, настоящая война; и она вздрогнула, заметив, что шансы у них неравные, потому что она „продвинула“ своего любовника совсем немного дальше, чем следовало бы, и тот начал об этом догадываться».

Только вот Киплинг испытывает такое почтение к профессионалу, хорошо делающему свое дело, что его уважение распространяется и на Селимену[180], которая отменно справляется со своим ремеслом кокетки. Стоит ему заговорить о Симле, его фавориткой становится ужасная миссис Хоксби; он боится ее и ее колдовских чар и при этом восхищается ею. Когда ей хочется вырвать только что прибывшего в Индию зеленого юнца из когтей миссис Ривир, другой ловкой и опасной дамы, и вернуть это дитя его английской невесте, миссис Хоксби действует как благородная дама, со всем женским искусством, и, наблюдая за этим поединком, Киплинг в душе радуется[181].

«В начале августа миссис Хоксби поняла, что пора вмешаться.

Человек, который много ездит верхом, точно знает, как поведет себя лошадь в тот момент, когда он ее оседлает.

Точно так же женщина, столь же опытная, как миссис Хоксби, точно знает, как очень молодой мужчина будет вести себя при определенных обстоятельствах, особенно когда он влюбился в женщину вроде миссис Ривер.

Она сказала себе, что рано или поздно бедный Плафлз расторгнет эту помолвку, просто чтобы доставить удовольствие миссис Ривер, и в качестве награды она будет держать его у своих ног до тех пор, пока это ей будет доставлять удовольствие. Она сказала, что знакома с симптомами подобного поведения. Кто же, кроме нее, мог их знать?

Поэтому она отправилась в кампанию, чтобы отбить Плафлза с помощью вражеского оружия. Эта борьба длилась семь недель. Мы назвали это семинедельной войной, и война за землю дюйм за дюймом шла с обеих сторон.

Подробный отчет может заполнить весь том, но он не будет полным. Любой, кто знаком с этими вопросами, может самостоятельно восполнить пробелы.

Это было великолепное сражение, другого такого не будет, пока развевается английский флаг, а ценой победы стал Плафлз»[182].

Впрочем, женщины тоже страдают в любовных баталиях, и Киплинг не остается бесчувственным к их мучениям. Он написал прекрасное стихотворение «Mary, pity women» – плач женщины, которую ее возлюбленный, моряк, оставляет с ребенком:

Та, что жизнь дала мне, та, что воспитала

(Пожалей нас, Дева!), раньше нас все знала.

Спать отправь надежду, разбуди кручину.

(Пожалей нас, Дева!) Море ждет мужчину![183]

На аналогичную тему написан сильный и горький рассказ «Любовь-женщин». А исполненный боли диалог героини и героя, строящих планы побега, из рассказа «Холм иллюзий» не уступит некоторым сценам «Анны Карениной». Только вот, прекрасно понимая женщин и жалея их, Киплинг, похоже, постоянно помнит, что он – режиссер героического общества; он и не может позволить, чтобы это общество было разрушено из-за каприза, страданий или ревности, и только для подруги героя в нем уготовано законное место.

Ибо, разумеется, в рыцарском обществе, как во времена средневековых эпических поэм[184], для восхитительных женщин уготовано свое место. Мы встречаем прежде всего жену капитана Вильяма, которая помогает победить голод; ей нравится слушать, как мужчины рассказывают о своей работе, а поэзия (и поэт Киплинг ликует) вызывает у нее головную боль. Когда Вильям обручается, она беседует со своим будущим спутником жизни о плотинах, каналах, орошении, о детях, которых следует спасти, и о голоде в восьми дистриктах. «И теперь любовь беспрепятственно царит в лагере средь бела дня».

А поскольку жена есть у вождя, у солдата тоже должна быть супруга – женщина уверенная, основательная, которая умеет ждать, готовить пищу, перевязывать раненых: «…теперь, если тебе предстоит жениться, выбирай старую, потому что красота бесполезна, если твой ужин остыл».

У Киплинга мы не найдем никаких духовных и чувственных амазонок, которые встречаются у Уэллса или Хаксли. У него женщина – или опасная и таинственная колдунья, или боевой товарищ, сильная женщина Писания. И совершенно очевидно, что в героическом усилии, требующем от мужчины всего его мужества, будь то усилие человека действия или человека государственного, женщина, которая не умеет быть боевым товарищем, очень скоро становится злым гением. Хоть это и жестокая мысль, но верная.

IV. Художник в героическом обществе

Какое же место в своем героическом мире отводит этот художник – художникам? В каждом писателе, которому нравится изображать человека действия, есть полный сожалений, неудовлетворенный человек действия. Именно поэтому такой писатель в своих произведениях ставит человека действия над художником. Это в полной мере относится к Киплингу. В рассказе «Конференция представителей власти» он выводит знаменитого писателя Евстахия Кливера, с восторгом и восхищением принятого молодыми англоиндийскими офицерами. Капитаны и лейтенанты признательны ему за поразительную точность, с какой он описал их работу и их страну. Преклоняющийся перед героями Евстахий Кливер тронут их восхищением, однако, наслушавшись разговоров этих мальчишек, которые – все до единого – уже управляли, командовали и убивали, он надолго умолкает, прежде чем снова заговорить:

«– Я не могу понять этого. Зачем вам нужно было видеть и проделывать все эти вещи, когда у вас еще не прорезались зубы мудрости?

– Я не знаю, – сказал Инфант, как бы оправдываясь, – я не много видел, одни только бирманские джунгли.

– А мертвых людей, а войну, а представителей власти, а ответственность власти? – сказал Кливер тихим голосом. – К тридцати годам для вас не останется никаких новых ощущений, если вы будете так быстро жить, как жили до сих пор. Но я бы хотел послушать еще рассказы, много рассказов! <…>

Все еще помня недавнюю обиду, я коротко сказал ему:

– Благодаря небу в нашей стране найдется тысяч десять театров не хуже этого.

На это он отвечал мне какой-то цитатой, суть которой была в том, что хотя опера представляла великолепное зрелище, но я могу быть уверенным, что очень немногие губы складывались бы для пения, если бы могли найти удовлетворение в поцелуях. Из чего я сделал заключение, что Евстахий Кливер, декоратор и колорист в словах, богохульствовал, говоря о своем собственном искусстве, и очень будет жалеть об этом на следующее утро»[185].

Человека же, которому не пришлось ни страдать, ни творить и который живет только книгами, Киплинг в стихотворении, напоминающем Дантову песнь, предоставляет его собственной жалкой участи:

Томлинсон умер на Беркли-сквер.

Тут же в апартаменты

Нагрянул – ух! – расторопный Дух

и – хвать за вихры клиента.

Хвать за вихры и в иные миры

его потащил поспешно.

И Млечный Путь, как брод под дождем,

во тьме зашумел кромешной.

Потом, как муха, пропел он глухо,

ослаб и пропал для слуха,

И вот уже Петр встречает у Врат

Томлинсона и Духа.

«Ответствуй, Томлинсон, – молвил Петр,

ответствуй громко и чинно,

Что доброго сделал ты для людей,

пока не пришла кончина?

На крохотной, одинокой Земле

какое ты сделал дело?»

Тут голая Томлинсона душа,

как кость под дождем, побелела.

<…>

И Ветер, дующий меж Миров,

пронзил его, словно шилом,

И Томлинсон начал рассказ о том,

что доброго в жизни свершил он.

<…>

«О князе московском я в книге прочел,

я слышал о нем к тому же,

Я думал о князе, как всякий другой, —

не лучше и не хуже».

«Дай нам пройти, не стой на пути», —

души сказали страдальцу.

Во гневе и скуке апостол Петр

ключи завертел на пальце.

«Ты думал, считал, читал, почитал, —

апостол промолвил зычно, —

Заклинаю телом бывшим твоим:

скажи, что ты сделал лично?»

И Томлинсон глянул назад и вперед:

позади без конца и края

Зияла Тьма – впереди него

сияли Ворота Рая.

«Я чувствовал, – молвил он, – я угадал,

я слышал новость, что некто

Писал о том, что некто писал

о каком-то норвежском субъекте».

«Ты чувствовал, ты угадал, – добро!

У Врат не стой на дороге:

Для праздношатаек и болтунов

места меж звезд – немного.

Взяв напрокат то, что молвил твой брат,

сосед и священник местный,

От Бога наград дождешься навряд:

Ему-то ведь все известно!

Так что путь держи ко Владыке Лжи

и Зла, торопись, не мешкай,

И… средь Адских Сфер вера Беркли-сквер

да будет тебе поддержкой!»

Затем Томлинсон летит вниз от звезды к звезде к воротам ада и надеется попасть хотя бы туда. Но сатана, похоже, не хочет его впустить, поскольку, даже чтобы попасть в ад, необходимо действовать. Человек бездействующий попросту не существует.

И Томлинсон глянул назад и вперед

и всюду почуял тиранство,

И вполз в бездомную душу его

Страх Нагого Пространства.

И Томлинсон начал: «Я слышал о том,

о чем толковали берлинцы.

О том же в бельгийской книжке прочел

я мненье французского принца».

«Ты слышал, читал, – добро!

Но, скажи, ты согрешил хоть однажды,

Когда от гордыни сгорал твой глаз,

а плоть – от греховной жажды?»

Вцепившись в решетку, промямлил в ответ

Томлинсон с миной унылой:

«Жену соседа я как-то познал,

сделав своею милой».

Черт усмехнулся и пару лопат

угля подбросил лишку.

«Ты это вычитал в книжке?» В ответ

Томлинсон молвил: «В книжке!»

И Дух швыряет Томлинсона в небытие, напоследок крикнув ему:

И… да будет с тобой твой Бог неживой,

разысканный в книжной строчке![186]

Получается, во вселенной Киплинга нет спасения для художника, для человека, который действует лишь на втором уровне? Выход есть – это уважение к своей профессии. Художник – человек действия, если не служит Искусству с прописной буквы «И», а пытается освоить ремесло, стать хорошим рабочим, а не «создавать Красоту» – с прописной «К». Такой великий урок преподал Дик Мэйзи в романе «Свет погас»: «Нам дано лишь изучить практические приемы своего ремесла, овладеть кистями и красками, вместо того чтоб им служить и ничего не бояться. Если у нас достанет терпения и времени развить свои возможности, мы бываем способны или не способны сотворить что-нибудь стоящее. Тут крайне важно умело и кропотливо овладеть самыми основами нашего ремесла. Но стоит нам только помыслить об успехе, о том впечатлении, какое наша работа может произвести на публику, допустить хоть малейшую мысль о дешевой популярности – и сразу же мы теряем свою творческую силу, свежесть манеры и все прочее. Я, по крайней мере, в этом убедился. Вместо того чтоб спокойно обдумывать работу и отдавать ей все свое мастерство, мы начинаем суетиться и думать о том, чего не в силах ни ускорить, ни остановить хоть на мгновение. Понимаешь?»[187] Именно так художник может обрести свое место в Раю Героев, куда увлекут его англо-индийские валькирии в белых полотняных шлемах.

V. Сочинитель мифов

Героическая концепция жизни… Героический пессимизм… Вот что мы прежде всего обнаруживаем у Киплинга. Однако в качестве абстрактной философии героический пессимизм никогда не затронул бы умы. Подлинный эффект воздействия Киплинга кроется в естественном и непрерывном проникновении в древнейшие и наиболее глубинные слои человеческого сознания.

Мы – люди XX века; мы сформировали определенные современные и научные понятия о мире. Но в потаенной глубине наших мыслей и чаяний мы – люди самых давних эпох. В нашем сознании запечатлелись все последовательно сменявшие друг друга религии человечества. В лесах по-прежнему остаются для нас священные рощи, в городах – императорские храмы. Подобно тому как в процессе своего развития зародыш проходит все этапы эволюции своего вида, так человеческое дитя на протяжении детства и отрочества сталкивается со многими магическими верованиями предков. Все мы пережили возраст, когда волшебство казалось нам естественным. В определенный момент жизни все мы, подобно египтянам, поклонялись животным. А потому всякое упоминание о юности человечества задевает наши чувствительные центры.

Так что Киплинг, чья жизнь сложилась столь необычно, сделался как бы проводником между божествами Востока и душами Запада. Пусть он написал: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут»[188], но они соединились в нем самом. У Киплинга боги повсюду, как повсюду они у Гомера. И это не уловка рассказчика, а если и уловка, то столь совершенная, что мы едва замечаем ее. Киплинг настолько близок к юности человечества, что в процессе повествования сам верит в волшебство, о котором пишет. Создается впечатление, что в этом Киплинг похож на своего героя Кима. Если бы, подобно Киму, он не твердил себе: «Я белый», то поддался бы искушению открыть для себя мир таким удивительным, каким его видят на Востоке. «Быть может, в одной из прежних жизней мне было позволено оказать тебе какую-нибудь услугу. Быть может, – он улыбнулся, – я выпустил тебя из ловушки или, поймав тебя на удочку, в дни, когда сам еще не обрел просветления, выбросил обратно в реку»[189]. Так мыслит восточный человек, и, читая индийские сказки Киплинга, мы представляем, что он тоже думает как дитя Индии и верит в свои самые прекрасные мифы.

Вселенная Киплинга – это не механический, чересчур точно регламентированный мир западного детерминиста. Его мир насыщен едва уловимым присутствием и шепотом богов. Мы непрестанно слышим, как они бродят вокруг людей. Когда во время разлива Ганга строитель моста вынужден спасаться на острове, на этом почти сметенном потопом клочке земли, под согласное завывание потоков дождя и реки, инженер Финдлейсон видит, как мимо него проходят боги.

«Но вот стебли индиго хрустнули, послышался запах скота, и к дереву подошел огромный мокрый брахманский бык. Вспышки молний осветили трезубец Шивы на его боку, дерзко выпяченные голову и горб, сияющие глаза, похожие на глаза оленя, лоб, увенчанный мокрым венком из бархатцев, и шелковистый подгрудок, почти касающийся земли. За ним слышался топот тяжелых ног и громкое дыхание других животных, уходящих от разлива в чащу.

– Оказывается, мы не одни – сюда пришли и другие существа, – сказал Финдлейсон, который сидел, прислонив голову к древесному стволу, полузакрыв глаза и чувствуя себя очень удобно.

– Верно, – глухо отозвался Перу, – и немаленькие существа.

– Кто они такие? Я неясно вижу.

– Боги. Кому же еще быть? Гляди!

– А, верно! Боги, конечно… боги.

Финдлейсон улыбнулся, и голова его упала на грудь. Перу был совершенно прав. После потопа кто мог остаться в живых на земле, кроме богов, которые ее создали, богов, которым его поселок молился еженощно, богов, которые были на устах у всех людей и на всех людских путях? Оцепенение, сковавшее Финдлейсона, мешало ему поднять голову или пошевелить пальцем, а Перу рассеянно улыбался молниям.

„Мой мост, – подумал Финдлейсон. – Как это было давно! Какое дело богам до моего моста?“

Глаза его искали во мраке то место, откуда донесся рев. Крокодилица, тупоносая гангская Магар, гроза бродов, подползла к зверям, яростно колотя хвостом направо и налево.

– Его построили слишком прочным для меня. За всю эту ночь мне удалось оторвать только несколько досок. Стены стоят! Башни стоят! Мой поток сковали, и река моя уже несвободна. Небожители, снимите это ярмо! Верните мне вольную воду от берега до берега! Я говорю, я, Матерь Ганга. Правосудие богов! Окажите мне правосудие богов.

– Что я говорил? – прошептал Перу. – Поистине, это панчаят богов. Теперь мы знаем, что весь мир погиб, кроме вас и меня, сахиб.

Попугай снова закричал и захлопал крыльями, а тигрица, прижав уши к голове, злобно зарычала.

Где-то в тени закачались блестящие бивни и огромный хобот, и негромкое ворчанье нарушило тишину, наступившую после рыка тигрицы.

– Мы здесь, – прозвучал низкий голос. – Мы великие. Единственный и множество»[190].

У Киплинга звери разговаривают не для того, чтобы преподать урок или наставление людям, как у баснописцев, а просто потому, что медведь Балу, пантера Багира и питон Каа – это мыслящие существа, живущие своей жизнью. Все это так естественно, так просто, что мы даже не удивляемся. Благодаря «Книге Джунглей» Киплинг подарил значительной части человечества новые мифы, которые породили новые ритуалы и символы. Французские, немецкие, австралийские, арабские дети приходят к Скале Совета, называют себя волчатами и учат Закон именно потому, что Киплинг написал «Книгу Джунглей».

Он способен одушевить не только зверей: механизмы тоже живут в его книгах чуть ли не человеческой жизнью. В одной из его сказок между собой переговариваются локомотивы; в другой («Корабль, который стал кораблем») – детали судна.

Он изобрел новые формы фантастики. В рассказе «Сновидец» Киплинг описывает молодого человека и девушку, которым, несомненно, было суждено любить друг друга и которые, сами того не зная, в продолжение всего отрочества видели одни и те же сны. Джорджи, служащий лейтенантом в Индии, ведет честную и заурядную жизнь, но почти каждую ночь видит один и тот же сон. Начинается он всегда одинаково: куча валежника, на песчаном берегу принцесса по имени Аннилуиза, фонарь и полицейский, который говорит: «Я – полисмен День, возвращающийся из города Сна. Пойдем со мной». И в этот момент Джорджи просыпается.

После ранения он возвращается в Англию; его знакомят с молодой девушкой. Оба очень робки; не знают, о чем говорить. Но она начинает петь, и это та самая мелодия, которую он всегда слышал во сне. Тогда он рассказывает девушке про полисмена по имени День, про фонарь на вершине дюн, про город Сна – и она начинает рыдать: «Конечно, вы тот мальчик, а я не знала… я не знала…» Несомненно, это знак – символ таинственной предрешенной гармонии двух душ, созданных, чтобы полюбить друг друга. Но этот символ воплощен в реальных людях. Так был создан еще один миф.

Всякий англичанин легко склоняется к необыкновенному, но Киплинг – гораздо больше прочих, потому что он живет на этой подвижной, узкой и обжигающей границе, что отделяет реальность от чуда. Когда он рассказывает, его таблица умножения, суровая поэзия Запада, вопреки очарованию, заслоняет восточную поэзию, и «вещи, по которым только что бессмысленно скользил его глаз… приобретают свои истинные пропорции. Дороги предназначены для ходьбы, дома – для того, чтобы в них жить… мужчины и женщины – для беседы с ними. Все они, реальные и истинные, плоть от его плоти…»[191] Реальные и истинные?.. Да, но стоит на мгновение отвлечься, и волшебник появится вновь, и при помощи большой буквы некое чувство превратится в божество, локомотив – в юную деву, улей – в рушащуюся империю, а самый обыкновенный ручей – в священную Реку Стрелы. Как в определенных крайне нестабильных состояниях радиоактивной материи физик может в некотором смысле стать свидетелем преобразования атома, так и мы, по мысли Киплинга, можем постичь зарождение чуда.

VI. Искусство Киплинга

Дик, герой романа «Свет погас», непрестанно твердит своей подружке Мэйзи, что первейший долг художника – обрести мастерство. Творец Дика на протяжении всей своей жизни следовал этому совету, и мастерство Киплинга граничит с чудом. То, что он великий художник слова и его словарь отличает ошеломительный диапазон и точность, – несомненно. Киплинг обладает тем очевидным всезнанием, которое позволяет большому писателю без сколько-нибудь заметного усилия описывать самые разнообразные обстоятельства и чувства. Он способен точно рассказывать об администрации Индии, об армии, какой ее увидел офицер или простой солдат, о самых разных механизмах, об игре в поло, об ульях и животных. Если он повествует о строителях мостов, это не шокирует инженеров, а если о Франции – французов. Он говорит только о том, что знает, а знания у него самые поразительные и разнообразные.

Киплингу известно, что, когда море нависает над бортом тонущего корабля, оно похоже на серебряную нить или на натянутую струну банджо, которая вот-вот лопнет, но так и остается на века. Он знает, что, когда снаряды целыми рядами выкашивают солдат, это напоминает те мгновенно исчезающие виды, которые проносятся перед окнами вагона несущегося на полной скорости поезда. Он знает, что раненый солдат при полном вооружении падает с грохотом кочерги, которую уронили в очаг. Ему известно – или он догадывается, – что на античные галеры солнечный свет проникал между рукоятью весла и гнездом уключины и порхал, перемещаясь в зависимости от движения судна.

Да, действительно, в своем романе «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» Уэллс утверждал, что английский солдат никогда не говорит как солдаты Киплинга. А вот Роберт Грейвс, напротив, полагает, что в период между 1887 и 1914 годом все профессиональные солдаты принадлежали только к одному полку: Kipling’s own[192], и что англоиндийские солдаты перестроились, чтобы походить на созданный Киплингом образ, и что именно у него они научились владению чувствами и тому духу имперского братства, которые он придал им в своих произведениях.

Нам, не знающим Индию, представляется, что образы Киплинга правдивы, ведь мы тоже видели и солдат, и правителей, и мы узнаём Человека, когда встречаем его в книге. А у Киплинга мы встречаем его всякий раз, как переворачиваем страницу. Но особенно поразительно проявляется его дар вдыхать жизнь в свои персонажи, когда он описывает прошедшие или грядущие эпохи. Никто из писателей не проник глубже его в подлинную сущность людей, независимо от времени и места. Этому было посвящено уже первое стихотворение его первого сборника:

Унаследовав изъяны

Предка-полуобезьяны,

Мы их сохранили, как святыни.

У Хеопса-фараона

Спёр подрядчик миллионы

И секрет во время о́но

Заложил в основу пирамиды.

. . . . . . . . . . . . .

Этой песней безыскусной

Подвожу итог я грустный —

Неизменна кривда в человеке:

Согрешив первоначально,

Он грешит официально

И в грехе пребудет он вовеки![193]

Эту тему Киплинг успешно продолжил в книге «Пак с Волшебных холмов». В ней он описывает кельтов, римлян, саксов, нормандцев как живых людей, с такими же, как и у нас, потребностями и чувствами. Разве со времен Цезаря изменилось человеческое тело и связанные с ним ощущения? Возможно, мы не столь свирепы, немного более милосердны, обладаем несколько бо́льшим запасом знаний, однако сущность та же. Любовь, честолюбие, качества командира, тяготы жизни солдата – все это по-прежнему остается. Киплинг рисует римлян времен завования Британии как английских солдат в Индии. Но это не анахронизм (у Киплинга достаточно такта), а перемещение во времени.

Когда английские ребятишки просят римского центуриона рассказать им о своей семье, тот сообщает: «Мать обычно пряла по вечерам, Аглая читала что-нибудь в уголке, отец занимался хозяйственными подсчетами, а мы играли и возились по всему дому. Когда мы слишком расшумимся, отец, бывало, говорил: „Эй, потише! Тише, кому говорят! Разве вы не знаете, что по римским законам отец имеет полную власть над жизнью и смертью своих детей? Я имею право казнить вас, милые мои, и боги меня не осудят – наоборот!“ На что мать, бывало, отзовется, подняв глаза от прялки: „Боюсь, что с этими детьми никакому римскому праву не сладить“. Тогда отец свернет свои книги да как вскочит: „Ну, держись, сейчас я вам задам!“ – и давай бегать и возиться вместе с нами!»[194]

А главное, Киплинг сумел понять, что общие требования к определенным профессиям остаются вечными. Находятся ли под командованием офицера люди, вооруженные дротиками, или же люди, вооруженные пулеметами, – существует искусство быть офицером, и оно не меняется («Песня римского центуриона»). Доставляет ли моряк в Европу из Африки генерала Гордона или апостола Павла, существует искусство навигации по Средиземному морю, и оно не меняется («Бунт на корабле»). Правит ли проконсул римской провинцией или губернатор – британской колонией, существуют административные навыки, и они не меняются («Церковь, которая была в Антиохии»). Скажем, что Киплинг относится к числу тех редких писателей, которые осознали, что для воссоздания прошлого недостаточно прочесть документы, обогатить описания подлинными деталями, бренными вещами: прошлое живет в нас. «Разве можно сказать, – замечает Честертон, – что в Англии нет римских монументов? Мы все – римские монументы».

Упомянув какую-нибудь подлинную деталь, Киплинг запросто перемещает нас в прошлое или в незнакомые нам края. Его убедительность, его осведомленность, его властная манера повествования внушают нам доверие. Его стиль сильно отличается от манеры французских рассказчиков. Так и должно быть. Писатель, который воспел достоинства молчания, усилия над собой, не может вывести своих героев в медлительных и милых рассказах. Повествование у Киплинга рубленое и словно бы силой вырванное у тех, кто знает. Зачастую он заставляет нас присутствовать при разговоре, в котором передается история, словно бы уже известная нам. Ничего не объясняется; персонажи скорей намекают на события, нежели сообщают о них. Внезапные вспышки словно выхватывают тот или иной фрагмент приключения, и мы вновь погружаемся в неизвестность. Когда же мы опять встречаемся с персонажами, их позиция уже изменилась, и Киплинг оставляет нам хлопоты по заполнению пробелов. Порой он делает вид, что и сам не знает какой-то части истории, и это лишь усиливает ее правдоподобие. Объяснение заменяется символом. Молодая девушка не хочет выходить замуж за верховного комиссара; она никогда об этом не скажет, но в день соревнований по стрельбе из лука, в котором этот могущественный чиновник пообещал победителю бриллиантовый браслет, она специально выстрелит мимо мишени, чтобы отказаться одновременно от браслета и от мужа. Искусный ход, потому что он позволяет избежать любой безвкусицы, сохраняет некую таинственную пульсацию жизни и превращает читателя в соучастника.

Природа поэзии Киплинга требует особого исследования[195]. Некоторые англичане утверждают, что Киплинг великий прозаик, но не поэт. Потому что стихотворения Киплинга очень ритмизованные, общедоступные – как поэзия Байрона, – и мода отвернулась и от того, и от другого. Божественная чистота Шелли и Китса сделала англичан невосприимчивыми к иным типам поэзии, которые тем не менее по-своему красивы.

В эссе Олдоса Хаксли о стихах Байрона и По мы найдем самые разумные соображения на этот счет англичанина с отменным вкусом: «Поэзия, – говорит Хаксли, – должна быть музыкальной, но музыкальной с тактом, тонкостью и многообразием. Чрезмерно акцентированные, упорные и практически неизменные ритмы как бы предлагают поэту кратчайший путь к музыкальности. Они поставляют ему уже совершенно готовую музыку, музыкальный ширпотреб. Ему не надо самому создавать музыку, модуляции которой следовали бы за его мыслью; все, что ему надо, – это бросить свою мысль в подвижный поток ритма и дать унести ее этому потоку, чьим волнам, подобно завиткам прически, сделанной у лучшего парикмахера, гарантирована вечность»[196].

Абсолютно справедливая критика в том случае, если бы союз чрезмерно акцентированного ритма и мысли у некоторых поэтов (Гюго, Байрона, Киплинга) не был бы совершенно самопроизвольным. Потребность в ритме у Киплинга представляется столь первичной и властной, что порой целые стихотворения кажутся чистым ритмом, скандированной ономатопеей, пением дикаря без членораздельных слов. Припев у него рождается спонтанно, как в народных песнях. Как у Гюго, смысл подчиняется ритму без видимого усилия. Но возможно, в этом и кроется прелесть лучших стихов Киплинга, как самых прекрасных ноктюрнов Шопена или самых благородных симфоний Бетховена: английский читатель знает их наизусть, и ему случается принять за чересчур понятное то, что всего лишь чересчур знакомо.

VII. Поэт Британской империи

Теперь мы видим, что истинно и что ложно в классическом определении, которое дают Киплингу учебники: поэт Британской империи. Определение это слишком узкое, принижающее значение Киплинга, создателя мифов и певца героической концепции жизни. При этом точное (хотя и неполное), поскольку Киплинг полагает, что в добродетелях своей расы обнаружил приближение к непреходящим добродетелям, которых он требует от человека.

Порой Киплинг открывает своей стране суровые истины, однако при этом испытывает несомненное расположение к определенному типу англичанина. Зачастую ему нравится изобразить своего соотечественника, молчаливого, умеющего сдерживать страсти, но страшного в гневе, если доведен до крайности.

«Все было не так серьезно, пока англичане не стали вежливыми…»

К этой теме он возвращается всякий раз, когда Англия переживает серьезный кризис:

Он сердцем желал добра,

Желал, а не делал вид.

Но подлой была игра…

И вот – разъярился Бритт.

И голос его был глух.

И взор его был открыт,

И весь он был сдержан, сух;

И вот – разъярился Бритт[197].

Ему доставляет удовольствие воспевать английское молчание, в котором вырабатываются великие решения.

Кельт, во всем – от телосложения до манеры громко болтать, —

Прост и ясен, и всегда понятно, что он предпримет дальше,

Понятно даже, чем закончится его жизнь, это видно из ее начала.

Но англичане – ох, эти англичане! – нет, это совсем другой народ.

Это настоящие быки: на вид неуклюжи и грубы;

Могут бросить важное дело, прельстившись пустяком, соломинкой,

Но соломинку эту – из той соломы, которой они вскормлены, —

Англичане обратят в дубину, которой проломят голову врагу.

По причинам, далекими от демократии, по мотивам, не связанным с государством,

Они что-то заключают, но не всегда выражают это словами.

Лишенные способностей к самовыражению, они держат свое мнение при себе;

Но иногда в курительной комнате узнаешь от них, почему они сделали то или это.

Да, иногда в курительной комнате, сквозь облака разных «э-э» и «мэ-э»,

После двусмысленностей и умозаключений вдруг мгновенно догадываешься,

Почему они поступили так-то, почему они одобряют то-то —

И речь их украшена жаргоном, достойным школьников старших классов.

Коротким предложением да еще кивком, понятным только своим,

Они намекают на суть дела – и на этом заканчивают разговор.

И пока кельтская речь разливается от Валенсии до Керкуолла,

Англичане – ох, эти англичане! – просто молчат[198].

Он очень гордится английской школой и находит ее превосходной для формирования людей, которые ему нравятся:

«Десять лет, проводимых в английской общественной школе, не содействуют развитию мечтательности. Джорджи вырос, стал шире в плечах и приобрел еще некоторые особенности, благодаря системе игр в крикет, футбол и другим видам спорта, практиковавшимся дней четыре-пять в неделю. Он стал фагом третьего низшего класса, со смятым воротником и покрытой пылью шляпой. Пройдя затем через низшие ступени, он достиг полного расцвета как старшина школы и капитан во всех играх. Он стал главой одного из домов, где помещались школьники. Тут он со своими лейтенантами поддерживал дисциплину и приличия среди семидесяти мальчиков от двенадцати до семнадцати лет. Он являлся обычно посредником в спорах, возникающих среди обидчивого шестого класса, и близким другом и союзником самого директора. Когда он выходил вперед, в черной фуфайке, белых штанах и черных чулках, в числе первых пятнадцати, с новым мячом под мышкой, в старой потертой фуражке на затылке, мелюзга низших классов, стоя в сторонке, благоговела перед ним, а новые капитаны команды нарочно разговаривали с ним, чтобы все видели это. Когда летом он возвращался в павильон после медленно, но вполне безукоризненно разыгранной игры, школьники неизменно приветствовали его громкими криками, хотя бы он ничего особенного не сделал, а даже и проиграл; женское общество, приходившее полюбоваться на игру, смотрело на Коттара: „Вот Коттар!“ Дело в том, что он был ответствен за то, что называлось „духом школы“, а мало кто представляет себе, с какой страстностью некоторые мальчики отдаются этому делу. Родной дом казался далекой страной, наполненной пони, рыбной ловлей, охотой и гостями, мешавшими планам жизни самостоятельного человека; но школа была его действительным, реальным миром, где происходили события жизненной важности и кризисы, которые нужно было улаживать быстро и спокойно. Не напрасно писано: „Консулы должны заботиться, чтобы республике не было нанесено вреда“, и Джорджи бывал рад, когда возвращался с вакации и снова пользовался властью. За ним, но не слишком близко, стоял умный и сдержанный директор, советовавший пускать в ход то мудрость змия, то кротость голубя, заставляя его, скорее полунамеками, чем словами, понимать, что мальчики и взрослые мужчины совершенно одно и то же и что тот, кто умеет справляться с одними, в свое время сумеет управлять и другими. Чувствительность не поощрялась в школьниках; они должны были быть всегда бодрыми и смелыми и прямо поступать в армию, без помощи дорогих английских репетиторов, под кровлею которых юная кровь научается слишком многому»[199].

Ему приятно обнаруживать в империи в целом следы английских добродетелей. Задолго до того, как радио сделало возможным этот необычайный диалог, в стихах Киплинга Калькутта говорила с Квебеком, а Галифакс – с Новой Землей. А ответ Англии своим дочерям и сынам стал новым подтверждением политической и нравственной доктрины Киплинга. Англия дала свободу доминионам, плоти от плоти своей, крови от крови своей.

Ваш Закон – есть общий закон, и надо ли объяснять,

Что кровью связаны мы, и я – всегда ваша Мать.

Идите к собратьям своим, пусть с вами они говорят,

И пусть ваш английский язык будет ясен, прост и богат.

Трудитесь всегда и везде, не сидите в своем углу,

К цели своей – напролом, презирая хулу и хвалу,

Трудитесь, будьте остры и умом, и шпагой своей:

Ведь – не дети, не боги вы – а люди в мире людей[200].

Действительно ли он обнаружил эти добродетели в Британской империи или придал ей их? Это сложное переплетение действия и противодействия. Разумеется, идея Киплинга – иначе говоря, соблюдение закона, имперский дух, стремление к героизации общества – существовала в Англии еще до Киплинга. Преданность команде, самоотречение, склонность к повиновению издавна воспитывались в крупных Public Schools[201]. Свой заметный вклад в формирование такого сознания внесли также пуританство и спорт. Этому способствовала морская и колониальная жизнь. К концу XIX века Киплинг мог обнаружить среди англичан множество людей, близких к его идеалу. Но воплощение идеала он, несомненно, нашел лишь в немногих людях. Столь же очевидно, что им он оказывал большое доверие, изображая их даже значительнее, чем они были в реальности, и тем самым породил их подражателей, которые порой превосходили оригинал. Нравственное воздействие Киплинга на определенный тип англичанина было глубоким, и я уже указывал, что именно Киплингу обязано большей частью своих законов и своей крепостью движение скаутов – общественное явление первой величины.

Однако, повторюсь, наибольшее значение в его творчестве имеет героическое общество, а не Британская империя. Обнаружив в других странах достоинства, которые он ценит и которые мы можем назвать киплинговскими, писатель великодушно признает их. В частности, никто лучше его не говорил о Франции.

VIII

Прирожденный литератор, взращенный мужами славными в почтении к неписаному закону, в ранней юности оказывается в Индии и видит жизнь людей действия и коренных жителей страны. Общению с ними он обязан и сюжетами рассказов, воспевающих западную философию действия, и абсолютно восточной склонностью к чудесному. Благодаря ему воображение, лишенное чудес Востока, смогло неожиданно погрузиться в глубочайшие пласты атавистических воспоминаний. Стерев наносное, он сумел в человеке индустриального мира увидеть человека Библии и Гомера, а в лейтенанте гуркхов – римского центуриона. То, что его доктрина действительно дала Британской империи «литературно-мистическое» оправдание, – это исторический факт, но одновременно и преходящее обстоятельство. Ее право на существование более обоснованно. Он изобразил и воспел вечные добродетели, благодаря которым человек господствует, а народ выживает,

As it was in the beginning

And shall be for evermore[202].

Герберт Джордж Дэллс[203]

Ремесло пророка не может быть востребовано всегда и везде. Стабильные и великие эпохи в пророках не нуждаются. В такие периоды писатели занимаются изображением своего времени, стремясь к совершенству формы. Но как только в человеческих делах воцаряются беспорядок и анархия, люди начинают требовать от писателей и ученых создать образ лучшей вселенной. В хаотичном безумном мире послевоенных лет Герберт Уэллс был не только писателем, но и психиатром.

Нам еще предстоит проверить, действительно ли предложенные им средства подходят для лечения нашей цивилизации и помогают решить ее проблемы. В любом случае несомненно, что эти решения покажутся привлекательными целой армии читателей и в течение нескольких лет духовная власть Уэллса в части Европы и в Соединенных Штатах будет вполне сравнима с той, коей располагал в XVIII веке Вольтер. Уэллс был вхож к Рузвельту и Сталину; он на равных беседовал с главами государств; нередко порицал действия Лиги Наций. Конечно, и ему самому не раз доставалось от молодого поколения. Королева Виктория жаловалась, что господин Гладстон обращается к ней как к государственному учреждению; Уэллс в послевоенные годы, по сути, и был таким учреждением. О своей миссии и идеях он вещает с религиозным пылом. Он серьезен, и мы воспринимаем его всерьез. Но есть ли у него последовательная доктрина? Поговорим же о пророке, а потом изучим его пророчества.

I. Формирование личности

Жизнь Уэллса достаточно хорошо известна. Есть его прекрасная биография, написанная Джеффри Уэстом, да и сам Уэллс, наш современник, недавно выдал свою автобиографию[204], и по крайней мере первая ее часть настолько поражает своей откровенностью, что после нее Руссо[205] в своей «Исповеди» кажется осторожным и застенчивым. Возможно, это всего лишь видимость правды; возможно, полная правда о человеке настолько сложна, настолько невероятна, что никто никогда не сможет ее выразить. Уэллс порой прерывает свое повествование, чтобы признаться в искажении фактов: «Я попытался правдиво рассказать вам о своем браке и разводе, но все сказанное было лишь видимостью правды. Этот щадящий мою гордость компромисс вовсе не дает точной картины того, на что был похож наш брак». Хотя Уэллс и пытается не отступать от истины, он, как и многие в наше время, считает, что само понятие личности довольно туманно. Он различает в каждом из нас три ипостаси: «реального человека», персону (представление человека о том, каким он хотел бы быть) и «персонаж» (то, как видят нас другие). Автор автобиографии описывает персону, биограф изучает «персонаж»; что касается «реального человека», то изучить его никто не может, и люди плохо понимают, что он собой представляет. Воспринимаем ли мы автобиографию Уэллса как истину в последней инстанции или, как говорит Мориак, в предпоследней, будущему биографу она предоставляет огромный материал; напомним хотя бы самое важное.

Особенность первая. Уэллс вышел из низов, о своем трудном детстве он рассказывает просто и с достоинством. Его мать служила домоправительницей в поместье. Позже она стала гувернанткой. Похоже, эта маленькая женщина была кроткой, приверженной религии, уважающей существующий порядок. Ближе к концу жизни она начала подражать королеве Виктории с ее шляпами и шелковыми платьями. Она вышла замуж за Джозефа Уэллса[206], садовника из соседнего поместья, заядлого любителя крикета, человека совсем иного по характеру, доставившего ей немало страданий. Супруги купили небольшую лавку фарфоровых изделий в Бромли, графство Кент, но Джозеф Уэллс, садовник, натуралист и спортсмен, чуждался коммерции, а его клиентура состояла лишь из приятелей, игроков в крикет. Герберт Уэллс, такой же голубоглазый, как отец, в отрочестве вынужден был приспосабливаться к отцовским умонастроениям и его «неиссякаемой бодрости».

Сара Уэллс прежде всего хотела вырастить сына порядочным человеком. «Ах, как жаль, – повторяла она, – что ваш отец не джентльмен!» Супруга бывшего садовника мечтала о том, чтобы ее сын стал продавцом в магазине, торгующем новинками, и именно этой профессии она заставила учиться Герберта после того, как мальчик весьма поверхностно освоил школьные азы. Уэллс описал это болезненное ученичество в провинциальном магазине: «Два тоскливых года моего детства я вкалывал в магазине, спал в одном из этих отвратительных общежитий, еда была скверная, но и ее не хватало. Когда мне исполнилось пятнадцать, я в один воскресный день сбежал домой и заявил матери, что лучше умру, чем стану торговцем. Я живо храню в памяти этот семнадцатимильный пробег натощак с целью предъявить ультиматум. В тот момент мой поступок казался мне отвратительным, но теперь я понимаю, что это лучшее из всего, что я когда-либо делал».

Суровое детство не оставило у Уэллса горьких воспоминаний, и позднее в своих романах он описывал его с юмором. Детству он обязан глубоким знанием жизни бедного люда и преимуществом долгого наблюдения за элитой со стороны. В поместье, где он в юные годы часто бывал вместе с матерью, дворецкий заносил в дневник языковые и исторические ошибки, допущенные важными особами, которым он прислуживал за столом. Уэллс, как и тот грамотей-дворецкий, довольно рано составил реестр глупостей тех, кто правит миром. Поместье сделалось для него символом: «Этот обширный парк, возвышавшийся там прекрасный большой дом, церковь, деревня и вообще сельская местность очень быстро приобрели в моих глазах первостепенное значение, заронив чувство, что весь прочий мир существует и имеет значение лишь в связи с ним. Это поместье являлось оплотом и символом аристократии, высокопоставленных особ, без разрешения которых фермеры, земледельцы, торговцы и слуги и дохнуть не смели… И лишь достигнув подросткового возраста, я осмелился задать себе вопрос: действительно ли право на стороне аристократов и не разрушит ли исчезновение этого класса всеобщий порядок?»

Уэллсу казалось, что общество устроено скверно, но он никогда не жаждал бунта, который все разрушит. Очень рано у него проявилось чувство комического, что избавляло от ненависти. Первое соприкосновение с окружающей действительностью не пробудило в нем Жюльена Сореля[207]; Уэллс не питал ненависти к сильным мира сего; он считал их смешными, но прежде всего смеялся над собой и своими юношескими попытками уподобиться им.

Особенность вторая. Естественные склонности влекли мальчика к наукам. Уэллсу было семь, когда он сломал ногу и оказался прикован к постели, что дало ему возможность и время читать. Несчастье нередко становится поводом для прорыва. «Если сегодня я жив и пишу свою автобиографию, вместо того чтобы быть побитым жизнью пенсионером, бывшим продавцом, а может, уже покойником, то этим я обязан сломанной ноге». С обретенной тогда привычкой к чтению Уэллс не расставался никогда, круг его интересов быстро расширялся. Когда Уэллс был учеником в магазине, разъяренный приказчик застал его в подвальном закутке, где он пытался на скорую руку дать ответ на вопросы: что такое материя? что такое пространство? Благодаря преподавателю колледжа, который оценил исключительный ум юноши, Уэллс, оставив ремесло торговца, сразу становится помощником учителя в грамматической школе. Может показаться удивительным, что юноша, не имеющий специального диплома, смог занять такое место. Но в то время в Англии система государственного образования только начала расширяться. Открывались все новые школы, учителей не хватало, и их приходилось добирать, привлекая самых разных, порой случайных людей.

Уэллсу исполнилось семнадцать. Работая в школе, он подготовился к экзаменам, подал на стипендию для учителей-практикантов в Нормальную научную школу Южного Кенсингтона и получил от Министерства образования замечательное официальное письмо, где сообщалось, что теперь он может жить в Лондоне, слушать лекции и получать за это по гинее в неделю. Среди профессоров заведения, где Уэллсу предстояло учиться, был великий Хаксли[208], друг Дарвина, блестящий преподаватель, чей курс не только давал теоретические навыки, но и воспитывал дисциплину духа. Изучение зоологии тогда представляло собой великолепную серию тонких, строгих и точных упражнений. Здесь грамматика формы сочеталась с искусством критического осмысления фактов. «Год, проведенный в семинаре Хаксли, был, без сомнения, самым плодотворным и познавательным в моей жизни. Во мне навсегда укоренились стремление к последовательности и ясности, отвращение к произвольным решениям и случайным утверждениям, что, по существу, отличает развитый ум от ума, который не подвергает сомнению чужие постулаты».

В южно-кенсингтонской школе Уэллс подружился с другими учащимися, поскольку здешние студенты существенно отличались от тех, с кем он сталкивался в прежних учебных заведениях. Ум его кипел, и одним из продуктов этого процесса стала плохо написанная, но довольно любопытная по содержанию статья «Новое открытие уникального». В ней Уэллс показывал, что мы описываем индивидов как людей, принадлежащих к различным классам, только потому, что нам так удобно. На самом деле каждый человек и даже каждое явление уникальны. И только с точки зрения закона больших чисел и того, что можно назвать статистическим равновесием, атом похож на атом, а млекопитающее на млекопитающее. Верный вывод, тридцать лет спустя эту идею подхватили крупнейшие ученые-физики.

По окончании южно-кенсингтонской школы Уэллс какое-то время преподавал естественные науки, затем внезапно он начал кашлять кровью, и стало очевидно, что ему угрожает туберкулез. С таким диагнозом работать в школе было нельзя. Несколько лет Уэллс кое-как перебивался, худо-бедно зарабатывая себе на жизнь журналистикой. Оправившись от болезни, он еще больше усложнил свое положение, женившись на кузине[209], которую любил с детства. О личной жизни (по крайней мере, в молодые годы) Уэллс рассказал в своей автобиографии с беспристрастной объективностью. Мы, в свою очередь, должны кое-что добавить, поскольку это проливает свет на некоторые теории автора. Его первый брак, брак по любви, оказался неудачным. У Герберта Уэллса и его первой жены оказалось мало общего.

«Мне так хотелось увидеть в ней сотоварища, что я совершенно упустил из виду очевидный факт: я жадно набросился на книги уже с семи лет, но ей не случилось сломать ногу и тем подхватить микроб чтения. В школе я выделялся развитием, она же была девочкой неразвитой и если и выделялась, то совсем иным, а от недостатка развития так никогда и не смогла избавиться. Все зависело от случая; я уверен, что мыслительный аппарат, ею унаследованный, был ничуть не хуже моего, а может, и лучше, но тогда уже между нами пролегла непроходимая пропасть. Ее мир походил на интерьер голландского живописца, а мой – представлял собой бескрайнюю панораму истории, науки и литературы. Она старательно следовала за мной, но расстояние между нами было слишком велико».

Во время учебы Уэллс познакомился со студенткой[210], которая стала для него и товарищем, и сердечным другом. Именно с ней он хотел провести жизнь. В то время Уэллс был большим почитателем Шелли[211] и верил в свободный союз. Он оставил жену. Чуть позже Уэллс (как и многие до него) понял, что свободный союз приносит женщине слишком много несчастий, и, получив развод, женился на своей подруге.

Второй брак также не был идеальным, если понимать под идеалом сбывшуюся мечту о чувственной и духовной гармонии, о чем грезит юноша во время помолвки. Но, соединившись с женщиной, к которой он всегда относился с высочайшим уважением, Уэллс, хоть ему и не удалось достичь совершенной, сверхчеловеческой гармонии, которой он жаждал, обрел семейный компромисс, что, несмотря на довольно серьезные трудности, обеспечило длительность его брака.

«Оказавшись вместе и осознав, как быстро испаряются наши героические настроения, как улетучиваются грезы о сокровенных дарах любви, мы все-таки были связаны и внутренним, и внешним обязательством приноровиться друг к другу, чтобы внести хоть какой-то смысл в нашу совместную авантюру. Чураясь поспешных решений и опрометчивых споров, мы ощупью и с недомолвками шли по пути преодоления наших трудностей. Она еще меньше, чем я, обладала той гибкостью речи, какая способна утопить любой вопрос в многословных оправданиях и безрассудных ультиматумах. Наша крайняя изоляция тоже помогала найти modus vivendi. У обоих не было наперсников, способных осложнить наши отношения веским советом; не было и тех вечных устоев, которые мы бы „уважали“. Ни она, ни я не беспокоились о том, что каждый из нас может подумать. Во многих смыслах мы были странными, даже чудаковатыми, но в отношениях с обществом и друг с другом мы, возможно, больше приблизились к идеальному союзу, чем обычно бывает у молодых пар. Поиски modus vivendi – необходимая фаза нормальной, современной супружеской жизни».

Отсюда и третья особенность: Уэллс, которого в подростковом возрасте поразил беспорядок в социуме, едва избавился от первых сентиментальных иллюзий, как был ничуть не менее шокирован беспорядком в отношениях между полами. В молодости он, как и Шелли, отрицал необходимость брака.

«Я не собирался во что бы то ни стало жениться, напротив, у меня не было тогда ни малейшей тяги к домашнему очагу и детям. Мне хотелось только, чтоб ничто не стояло у меня на пути и я все бы узнал и понял самостоятельно; я не был сосредоточен на какой-нибудь определенной особе или каком-нибудь типе женщин. Я не был подвержен сентиментальным стереотипам; в отличие от большинства окружающих, не считал, что привязанность нуждается в какой-то фиксации. В свободной жизни и свободной любви стражей платоновской „Республики“ я как раз и обнаружил идеал, что помогло систематизировать мои идеи. Тогда же я нашел союзника в лице Шелли с его концепцией свободного выбора. Независимо от всего, что видел вокруг, – законов, обычаев, социальных установок, экономических условий, совершенно мне неведомых особенностей женской психики – я создал свой юношеский идеал свободной, целеустремленной, самоотверженной женщины, которая во всем бы мне подходила и шла бы своим путем, в то время как я шел бы своим. Разумеется, в жизни я еще не встречал такой женщины и даже не слышал о чем-либо подобном; я создал ее по своему разумению».

Как нередко бывает, Уэллс на протяжении всей жизни продолжал воссоздавать в своем творчестве эту воображаемую женщину – мужской ум в женском теле, бодлеровский «друг с бедрами»[212]. Героини его романов по большей части принадлежат к этой восхитительной разновидности, внушающей любовь, но, увы, нереальной, – этакие интеллектуальные валькирии.

Четвертая ипостась Уэллса: политик-реформатор. Совершенно естественно, что молодой профессор, пораженный неустроенностью мира и безгранично доверяющий методам науки, приходит к политике. Однако с 1895 по 1902 год Уэллс был именно романистом и очень скоро стал известным романистом. Сразу скажем, что он атаковал английскую публику последовательными волнами книг. Первую волну составили такие связанные с наукой романы, как «Машина времени», «Остров доктора Моро», «Человек-невидимка» и десяток других. Но едва критики начали воспринимать Уэллса как изобретательного и плодовитого создателя новой фантастики, он породил вторую волну: ее составили юмористические автобиографические романы, в которых автор забавно, с иронией описывал свои первые шаги на ниве торговли и преподавания, а также первую любовь. Речь идет о серии реалистических романов, таких как «Киппс», «Любовь и мистер Льюишем», «История мистера Полли». Третья волна – это романы идей, где тема универсальных реформ сочетается с чувственной утопией: «Новый Макиавелли», «Брак», «Великие искания», «Страстная дружба» и т. д. К этим произведениям примыкают книги non-fiction, основанные на теориях Уэллса, например «Предвидения» или «Современная утопия». К началу Первой мировой войны известность Уэллса, основанная на обширной и разнообразной творческой продукции, была сравнима с популярностью Киплинга или Бернарда Шоу.

Выход в свет «Предвидений»[213] привлек к Уэллсу внимание ряда либералов-реформистов и социалистов, и в частности супругов Сиднея и Беатрис Уэбб[214], которые сформировали ядро фабианского движения. В этом Фабианском обществе[215], которое пыталось распространять идеи нереволюционного социализма, Уэллс познакомился не только с Уэббами, но и с Бернардом Шоу, Рамсеем Макдональдом[216] и многими будущими министрами труда. Он сделал для фабианцев несколько докладов, однако довольно скоро выяснилось, что у писателя и социалистической партии мало точек соприкосновения.

Социалисты считали себя представителями класса, который должен руководить другими классами и партиями. Но молодого Уэллса интересовала организация, объединяющая все классы и партии (а вскоре он добавит: и все страны) для борьбы с беспорядком и нелепыми законами. К представителям элиты, за которыми он с такой иронией наблюдал из подсобки в поместье, где служила его мать, Уэллс не только не питал ненависть, но даже считал, что аристократы при всех недостатках обладают превосходными качествами, которые можно использовать, затевая преобразования. Стремясь к научно обоснованному порядку и хорошей организации, он ненавидел классовую борьбу, которая казалась ему бесполезной и даже опасной. Вскоре он полностью отошел от фабианцев.

На собрании Уэллс зачитал критические заметки «Ошибки Фабианского общества». Он хотел задеть слушателей за живое, поколебать их спокойствие, поэтому напал на общество в особой присущей ему манере; копируя Бернарда Шоу, он обвинил фабианцев в невыполнении взятых на себя обязательств, в особенности по части пропаганды; заявил, что общество слишком малочисленно, слишком бедно, слишком медлительно; оно попросту пребывает в спячке. Уэллс предложил ряд мер, но его предложения были отклонены после выступления Шоу. Тот был гораздо лучшим оратором, и Уэллс был поражен манерой Шоу. В конце концов он отошел от Фабианского общества, которое всегда хотел превратить в нечто совершенно чуждое этому движению.

Уэллс мечтал построить не социализм, а универсальную республику, адаптированную к совершенно новым требованиям и условиям цивилизации, опирающейся на науку и механизацию. Эта республика Уэллса должна была стать не эгалитарной демократией, а государством, управляемым аристократией духа.

«Я никогда не верил в превосходство низших[217]. Моей любви к пролетариату не хватает энтузиазма, и, думаю, это чувство восходит к нашим дракам на Мартин-Хилл. Я почти не скрывал инстинктивного неприятия материнского почитания королевской семьи и всех вышестоящих, а все потому, что изначально во мне была заложена немалая нетерпимость: пылкая моя душа требовала равенства, но равенства социального статуса и возможностей, а не одинакового уважения ко всем или одинаковой платы; у меня не было ни малейшего желания отказаться от представления о своем физическом превосходстве и сравняться с людьми, добровольно принявшими свое униженное положение. Я считал, что быть первым в классе лучше, чем быть последним, и что мальчик, выдержавший экзамен, лучше тех, кто провалился. Я не намерен пускаться в спор о том, насколько приемлем или похвален такой взгляд, но долг биографа повелевает мне рассказать о действительном положении дел. В том, что касалось широких народных масс, я целиком разделял взгляды матери; я принадлежал к среднему классу, или к „мелкой буржуазии“, если использовать марксистскую терминологию».

Уэллс хотел, чтобы установилась не власть масс, а правительство «самураев»[218], или «сыновей короля», по выражению Гобино[219]. Так что писатель по натуре был вовсе не разрушителем, а скорее строителем, сформированным нелегким детством. Сам Уэллс так определил свой путь: «От задворок до Космополиса»[220]. Чем старше он становится, тем больше размышляет об этом и все явственнее видит возможность освобождения человека с помощью науки и рациональной организации, к тому же лично себя, а также нескольких избранных людей сопоставимого масштаба он считает ответственными за создание этого нового мира.

Война глубоко встревожила писателя, ненавидящего жестокость, хаос и расточительство. Для него было нестерпимо видеть, как несчастные люди героически, с использованием последних достижений науки, убивают друг друга, хотя есть масса полезной работы, которую предстоит сделать. Поначалу он довольствуется тем, что «служит» журналистом. Он близко к сердцу принял идею о том, что именно эта война убьет войны как таковые[221]: «Я считал, что в грохоте пушек должны начаться поиски мира во всем мире… Любой меч, вынутый сегодня из ножен, – это меч, поднятый во имя мира… Никто не хотел бы уклониться от участия в такой войне…» В книге, которая во французском издании названа «Мистер Бритлинг прозревает», что не совсем верно[222], Уэллс описал образ жизни и настроение английских интеллектуалов в 1914–1915 годах. Когда он увидел приближение победы, то высказал надежду, что человеческий разум сможет наконец перестроить мир: «Если следующие десять лет не будут жалкими и катастрофическими, они станут величайшим десятилетием в истории».

Но оно оказалось убогим и катастрофическим. Уэллсу, который питал большие надежды, связанные с Лигой Наций, поначалу в ней привиделись очертания новой республики и организованного мира, о котором он мечтал, затем, разочаровавшись, он ушел, хлопнув дверью, как в былые времена, когда ушел от фабианцев. Поскольку Уэллс хотел передать управление миром новой аристократии, он намеревался доверить управление мировым государством цвету наций. Но после 1920 года он видел в Лиге Наций препятствие на пути к установлению мира во всем мире и дипломатический институт, позволяющий тормозить любые конструктивные предложения.

Затем, точно так же, как ему опротивела Женева, Уэллс проникся отвращением к Москве. Сначала он надеялся, что совершенно новые люди создадут мир в соответствии с его желаниями. Он встретился с Лениным, но тот после интервью с Уэллсом, если верить Троцкому, возопил: «Каков буржуа! Каков обыватель!» Визит к Сталину позже подтвердил непонимание между Уэллсом и новой Россией. Да и как мог Уэллс прийти к согласию со сторонником марксизма, если считал, что доктрина о безусловной правоте пролетариата (или тех, кто его представляет) противоречит всякому организованному сотрудничеству различных типов мышления, в котором нуждается нация. Уэллс атаковал Сталина, критикуя «старомодную» пропаганду классовой борьбы и неадекватную терминологию, объединяющую под названием «буржуазия» совершенно разные типы. Сталин отвечал стандартными формулировками о пролетарских массах. «Пролетарские массы, – сказал Уэллс, – все тот же суверенный народ старых демократий…» Интервью обернулось разочарованием для обоих собеседников.

Так почему было невозможно реализовать мечту о рациональной организации планеты, которая всегда казалась Уэллсу такой разумной? После Первой мировой он много размышлял об этом, став, по сути, новым энциклопедистом. Сначала ему пришлось изучить прошлое, и он написал монументальную книгу «Краткое изложение всемирной истории». Затем он решил подытожить актуальные достижения в области биологии и вместе с сыном и Джулианом Хаксли[223] выпустил монографию «Наука о жизни». Наконец Уэллс захотел изучить механизм труда и обмена и создал большой том по политической экономии: «Труд, здоровье и счастье мира».

Эти уэллсовские энциклопедии – пространные, умные и значительные книги. Они подвели автора к важной идее – идее мира, который будет выстроен по определенному плану. «На пути к всеобщей свободе и изобилию существуют лишь ментальные препятствия, эгоистическая озабоченность, одержимость разнонаправленными лозунгами, скверные стереотипы мышления, подсознательные страхи и, в глубине, нечестность ума большинства людей, и в особенности тех, кто занимает важные посты. Эту универсальную свободу и изобилие могла бы нам дать наука… Мы, граждане будущего, пребываем в центре этой картины, как пассажиры трансатлантического лайнера, который дрейфует в виду порта, но не может войти, и этому мешает лишь плохая команда корабля. Хотя я могу связаться с большинством из тех, кто правит миром, не в моих силах объединить их. Я могу говорить с ними и даже поколебать их спокойствие, но я не могу изменить их мышление».

С печалью обнаруживая, что реальный мир дегенерирует, и идя навстречу стремлению своей юности создавать новые миры, Уэллс пишет новый текст-предвидение – «Облик грядущего»[224]. Это история ближайших двухсот лет, как она будет изложена в учебниках, по которым станут учиться наши правнуки в 2135 году.

Уэллс предсказывает большую войну в воздухе, за которой последует всемирная чума. В результате этих двух бедствий опустеют города, жить в которых станет слишком опасно. К 1960 году люди будут жить в сельской местности небольшими группами. Транспорт и цивилизация мало-помалу исчезнут. Не станет ни телефона, ни телеграфа. В основе книги – записи молодого человека по имени Титус Коббетт, который путешествует по югу Франции на велосипеде в конце XX века. Он описывает разрушенные гостиницы, дороги, заваленные упавшими деревьями. Только лагеря авиаторов по-прежнему остаются островками цивилизации. Именно вокруг групп инженеров, авиаторов и химиков, повсеместно возникающих на планете, примерно к 2160 году складывается новое, идеально организованное общество, то есть мировое государство, управляемое «людьми, похожими на богов».

Все написанное Уэллсом после Первой мировой войны – это «руководство по обожествлению». В основе концепции мысль о том, что человечество с помощью тех средств, которыми оно сейчас располагает, может переделать мир; как сказал бы Огюст Конт[225], пришло время для позитивной социологии. Уэллс был уверен, что все люди, способные создать мировое государство, аристократы духа, должны объединиться в открытом заговоре во имя торжества разума над глупостью, научно обоснованного ведения общечеловеческих дел – над массовой истерией. Об этой доктрине Уэллса мы поговорим позже. Завершая разговор о биографии писателя, давайте восхитимся ее цельностью и тесной связью между теориями, художественным творчеством и жизнью человека.

II. Фантастическая утопия

Писатель сравнивает свою жизнь с музыкальной фугой, где переплетаются две темы. Основная тема – интеллект расширяется, разум адаптируется. Это означает не просто путь «с задворок в Космополис», но от клерка к пророку, от выпуска новостей к мировой республике. «Все более сознательно одинокий искатель приключений, освободившись от семейной группы, в которой был рожден, пытается стать гражданином мира». Вторая тема – сложность отношений между мужчиной и женщиной, особенно в первой половине жизни, для большинства мужчин являющаяся опасным препятствием на пути к счастью. Поиск решения проблемы чувства должен сопровождаться или следовать за поиском социального решения.

На этих двух темах Уэллс и строит свое творчество. Поскольку вселенная как таковая его не устраивает, он уже в ранней юности попытается пересоздать ее. Человечество всегда старалось вообразить миры, которые позволят ему мечтать о том, что оно бессильно сделать в реальности. В каждую эпоху чудесное принимает форму, соответствующую уровню ее развития. У греков были свои боги, музы и нимфы, у кельтов – чародеи и феи, у германцев – нибелунги и их Валгалла. Для подростка, воспитанного так же, как Уэллс, и увлеченного научными дисциплинами, побег, естественно, должен был принять форму воображаемых открытий. Замечательный ученый может сыграть ту же роль, что и кудесники из сказок. Он воплощает мечту в реальность. Но ему легче навязать свои предложения современным умам, восставшим против сказки, потому что он принимает во внимание их образ мышления.

Уэллс был особенно хорошо подготовлен к созиданию современного чуда, потому что – довольно редкое сочетание – с одной стороны, обладал обширными научными знаниями, а с другой – его воображение будоражили неудовлетворенность действительностью, недовольство царящим в мире хаосом. Как же он стал изобретателем будущего? «Помню, когда я был ребенком, любые предположения о будущем казались чудовищной шуткой. Как и большинство людей моего поколения, я был выпущен в жизнь с идеями, подобными тем, которые некогда развивали по поводу наступления тысячного года. Мне казалось, что то, что мы видим сейчас, продлится какое-то время, а затем, при моей жизни или позже, раздастся трубный глас и крики, разверзнутся небеса и наступит Страшный суд. Для человека с такими убеждениями мысль о Человеке миллионного года была невозможной фантазией».

С момента начала учебы в Южном Кенсингтоне точка зрения Уэллса изменилась. Он задался вопросом: что станет с человеком, если эволюция продолжится? Сначала он пишет очерк о человеке миллионного года[226]. Чуть позже, когда журнал заказал ему роман, Уэллс решил развить этот очерк, который превратился в роман «Машина времени», опубликованный в 1895 году. Сама машина описана довольно расплывчато. Уэллса-ученого точные детали заботили мало. Его волновало пророчество о том, какое общество его герой увидит в 802701 году, то есть на закате человечества.

К 802701 году люди настолько хорошо адаптировались к своей среде, что борьба за жизнь прекратилась. Люди разделились на два класса: элои и морлоки. Элои – симпатичные маленькие существа, милые, добрые, ребячливые, с кудрявыми волосами и большими ласковыми глазами. Они не знают зла и живут на поверхности земли. «Вы, никогда не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные, нежные цветы создала культура этого невообразимо далекого от нас времени». Морлоки, раса со звериными привычками, живут под землей, много работают, и в них есть что-то нечеловеческое и отвратительное. Путешественник вскоре обнаруживает, что морлоки кормят элоев, но кормят, как охотник подкармливает фазанов; время от времени морлоки выходят из своего подземного убежища, чтобы похитить нескольких элоев и съесть их. Путешественник узнаёт, что элои – это потомки богачей, а морлоки – потомки рабочих. «Элои, подобно потомкам короля Карла Великого, мало-помалу превратились в прекрасные ничтожества. Им позволяли владеть поверхностью земли только потому, что морлоки, жившие в течение бесчисленных поколений под землей, в конце концов совершенно перестали выносить дневной свет»[227]. Короче говоря, «Машина времени» – это притча, или нравоучительный рассказ, в форме предвидения.

Успех книги, а также удовольствие, которое доставила работа над ней, побудили Уэллса на протяжении многих лет методично разрабатывать это направление. «Ему достаточно было задать себе любую тему, чтобы вскоре созерцать таинственные далекие миры, где царят порядок и логика, – миры, отличающиеся от наших обычных представлений». В основе замысла «Чудесного посещения» была фраза Рёскина: «Если бы на земле появился ангел, непременно нашелся бы кто-нибудь и подстрелил его». В книге Уэллса ангел, сбитый выстрелом викария из Сайдмаута, только ранен, он остается жить среди людей, наблюдая их нравы и испытывая изумление, аналогичное «ангелизму» самого Уэллса.

«Остров доктора Моро» связан с представлениями Уэллса о возможностях хирургии и с идеей о том, что «человечество есть не что иное, как животное, которое развивается, пока не примет разумную форму». Доктор Моро, великий хирург, нашел способ ускорить эволюционное превращение и за несколько дней сделать из зверя человека. Таким образом он создал свиней, быков, собак с чертами человеческого облика и интеллекта. Но удерживать их на этом уровне ему удается только с помощью постоянной дисциплины, он заставляет животных непрерывно декламировать Закон. Это символично. Мы тоже животные, лишь недавно превратившиеся в людей. Сходство со свиньей, обезьяной и быком присутствует во многих человекоподобных существах, и только заставляя декламировать закон, общество поддерживает в них послушание. В этой теории пессимизм Киплинга и оптимизм Уэллса на мгновение пересекаются.

«Человек-невидимка» – это и реалистический роман, и исследование темы, какую опасность несет всемогущество человека, не имеющего моральных ограничений. В этой книге обозначился заметный прогресс писательского мастерства Уэллса; в «Докторе Моро» и «Машине времени» при всей оригинальности сюжета детали все же неправдоподобны; а здесь писатель, по крайней мере, предпринял попытку создать достоверный образ человека-невидимки.

«Война миров» – это история вторжения марсиан на землю. Что касается «Пищи богов» (французское название «Place aux geants»)[228], это все еще несколько символистски расплывчато. Ученый изобретает средство превратить испытуемых в великанов, давая им определенную пищу. Новые существа получаются более сильными и красивыми; казалось, собратья должны встретить их с восторгом, но все происходит наоборот: их отвергают все, и даже собственные родственники. Это образ того, как мир воспринимает «самураев» и провидцев. Точно так же как мир отверг ангела, он отвергает идеальных людей. По словам Уэллса, «роман начинается с фантазии о гигантских сдвигах, достигнутых благодаря науке, и заканчивается героической борьбой новых высокоразвитых существ против бесчисленной мелкой земной живности. Никто не уловил более глубокого смысла этой истории. Некоторые мои читатели были несколько удивлены, мои гигантские осы и крысы их весьма позабавили, но, по сути, они ничего не поняли в моей книге».

Именно из-за символической условности персонажей было бы довольно некорректно сравнивать, как нередко делается, эти ранние книги Уэллса с романами Жюля Верна. Жюль Верн не хотел ничего доказывать; у Уэллса, напротив, чудесное – это утопия или сатира, а замысел всегда содержит мораль. «„Машина времени“ предполагает ответственность человека перед человечеством, – пишет Уэллс. – В „Чудесном посещении“ говорится о том, что кругозор большинства людей ограничен, в отличие от существ, свободных от всех традиционных запретов; в „Докторе Моро“ показан звериный аспект человеческого существования; в „Человеке-невидимке“ – опасность власти там, где отсутствует нравственный контроль; в „Войне миров“ – опасность развития интеллекта за счет способности к состраданию»[229].

Наконец Уэллс в более академичной форме излагает все свои идеи по поводу будущего в книге, названной «Предвидения, или О влиянии технического и научного прогресса на жизнь и человеческое мышление»[230]. Книга и впрямь замечательная, поскольку она была опубликована в 1901 году и содержит пророчества о будущем мира, многие из которых сбылись. Когда она вышла в свет, один английский критик заявил, что британское правительство обязано материально поддержать мистера Уэллса, чтобы он мог продолжать выдавать пророчества, ведь должен же быть пророк-лауреат, если существуют поэты-лауреаты.

В самом деле, перелистав «Предвидения», мы обнаружим, что в то время, когда автомобиль едва достигал скорости тридцать километров в час, притом можно было усомниться, что он вообще куда-то доедет, Уэллс заговорил о появлении грузовых автомобилей, которые будут соперничать с железными дорогами и, возможно, даже одержат верх в этой борьбе. «Впоследствии, – пишет он, – наряду с грузовиками широко распространятся частные легковые автомобили. Настанет день, когда автомобиль ежедневно сможет преодолевать пятьсот километров, при этом менять ничего не придется, разве что шофера. И постепенно путешественник сможет обедать, где сочтет нужным, прибавлять скорость по мере надобности, сможет остановиться на ночлег или же продолжать путь, если ему заблагорассудится»[231].

Он предсказал появление железнодорожных вагонов и автострад: «компании автомобильных омнибусов, конкурирующие с пригородными железнодорожными линиями, столкнутся с препятствиями на нынешних слишком узких дорогах. Возможно, после жестких законодательных дебатов они получат право прокладывать особые дороги нового типа, на которых автомобили смогут развивать максимальную скорость… Возможно, я ошибаюсь, но крупные железнодорожные компании будут враждебно настроены по отношению к этой программе. Конечно, поначалу возникнут конфликты, но потом некоторые фирмы поспешат заменить фланцевые колеса на каучуковые шины и принять все новые способы перевозки»[232].

И наконец, одна из самых удивительных глав этой книги посвящена войне. Уэллс предвидел, какую роль в ней сыграют самолеты, которые в то время еще даже не летали: «Я склонен полагать, что трудности с обеспечением безопасности воздушных шаров в значительной мере стимулируют поиски и изобретения в направлении создания управляемых воздушных аппаратов, способных вести воздушный бой. Среди тех, кто знает о проводимой работе, вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что задолго до 2000 года, а возможно, и до 1950 года, аэропланы смогут взлетать и после планирования в воздухе благополучно приземляться в исходной точке. Как только этот результат будет достигнут, новое изобретение найдет применение на войне». Затем Уэллс говорит о воздушной дуэли, которая вполне бы вписалась в рассказ о войне 1914 года. Если добавить, что в разделе о «глиняных доспехах» Уэллс описал танки задолго до их изобретения, то звание пророка покажется вполне справедливым.

Однако следует сделать важную оговорку. Человеческий разум может выдавать предсказания в области научных открытий; он может указывать общее направление интеллектуального прогресса; но он не в состоянии предсказать конкретные исторические события, знать которые было бы чрезвычайно важно. Возможные комбинации настолько многочисленны, что будущее всегда опровергает наши страхи и надежды. Едва ли стоит делать будущие события предметом размышлений. Но создание фантастических миров – это прекрасная игра, и в этой области Уэллс был мастером, поскольку привнес сюда точность, концентрат фантазии, научные знания и чисто английское искусство смешивать реальное с чудесным. Он так искусно вводит в тесто романа все большие дозы фантазии, что оно поднимается, как если бы было замешено на чистой муке жизни.

III. Политическая и социальная утопия

С Генри Джеймсом, который был его другом, Уэллс вел давний спор по поводу искусства романа. Джеймс утверждал, что роман должен быть прежде всего как можно более подробным и правдивым изображением одного или нескольких персонажей. «Ну да, – отвечал Уэллс, – это все равно что заявить, будто художники имеют право писать лишь в манере Веласкеса. В стабильную классическую эпоху велико значение индивидуального стиля, потому что особенности общества, присущие ему в течение определенного периода, перестают быть предметом размышления или объектом исследования. Отсюда характеры основных персонажей Вальтера Скотта и романистов XIX века. Но как только общество меняется, писатель должен говорить именно об этом. Рама приобретает бо́льшую важность, чем портрет».

Таким образом, Уэллс не придает большого значения таким юмористическим автобиографическим романам, как «Киппс», «История мистера Полли», «Любовь и мистер Люишем», где он изобразил социальное восхождение молодого человека из низов и комические попытки героя вписаться в общество, которое, как он вскоре убеждается, оказывается скучным и бесполезным. Об этих прелестных книгах Уэллс почти не говорит в своей автобиографии. И напротив, он самодовольно цитирует те свои романы, где персонажи (за редким исключением) почти не прорисованы, но зато длинные монологи героя позволяют выразить идеи автора, касающиеся политики, прогресса или будущего. К лучшим книгам этой категории относятся «Новый Макиавелли», «Тоно-Бенге», «Страстная дружба», «Великие искания», «Мистер Бритлинг», «Клиссольд»[233].

В «Тоно-Бенге», который многие английские критики считают лучшим из романов Уэллса, эти два элемента – идеи и персонажи – имеют почти равное значение. В «Новом Макиавелли», напротив, на первый план выходят идеи, и именно по этой причине я выберу его в качестве примера таких текстов. «Новый Макиавелли» – это биография политика Ремингтона, который (как и Уэллс в начале своего пути) верит, что, объединившись с фабианскими либералами, наполовину социалистами, он сможет реформировать общество.

«Мои политические убеждения были абсолютно честными и твердыми. Единственное желание постоянно занимало мои мысли: я хотел оставить Англию и Британскую империю в лучшем порядке, чем я их застал; я хотел организовывать, дисциплинировать, строить из всего этого хаотического беспорядка, окружавшего меня, конструктивное и руководящее государство. Необходимо было пронизать все воспитание пониманием общественного интереса, сформировать новое поколение, понимающее, как жить лучше, имеющее привычку к коллективному мышлению; в этот хаотический момент связать то, что творится во всех сферах человеческой деятельности, и прежде всего схватить это сбежавшее опасное существо, которое создает мир и разрушает его, промышленное и финансовое предприятие, чтобы вернуть его на службу хорошему генералу»[234].

В своих политических союзниках Ремингтон вскоре обнаруживает слабость мысли и отсутствие мужества. Его жена Маргарита сама принадлежит к буржуазному либеральному миру, она хочет, чтобы он делал нормальную политическую карьеру. Он отстраняется от жены и от убеждений, которые она символизирует, и влюбляется в амазонку Изабеллу, которая, напротив, становится символом творческого духа. Но в пуританской стране любовь вне брака осуждается. Ремингтон, который, возможно, был великим преобразователем, отстранен от власти, он вынужден бежать из Англии вместе со своей амазонкой. Книга заканчивается письмом, которое написала Ремингтону его законная супруга:

«Между нами всегда существовало различие: Вы любите наготу и неукротимую силу, а я люблю одежду и дисциплину. Это проявляется во всем. Вы всегда говорите о порядке, о системе, о великолепной мечте, о том порядке, который заменит сумбур, который Вы ненавидите, но при этом инстинктивно стремитесь нарушить закон. Я внимательно наблюдала за Вами. Я обязана подчиняться законам, приносить жертвы, следовать правилам. Мне не нужно создавать… Мне важно сохранить. А Вы, Вы одновременно и творец, и бунтарь, такова и Изабелла…»

Творец и бунтарь, – вероятно, именно таким Уэллсу нравилось представлять себя.

Автобиография «самурая», исполненного благих намерений, мечтающего перестроить мир; присутствие рядом с этим героем революционно настроенной амазонки и дамы-аристократки; всеобщее сопротивление и глупость элиты, ополчившейся против страстной пары, которую терзают патрицианка и плебей; победа общества и глупости над идейным политиком, но смутная надежда на лучшее будущее все же брезжит – такова схема большинства интеллектуальных романов Уэллса. (Возможно, одной из наиболее человечных книг писателя является «Страстная дружба».) Во всех этих интеллектуальных книгах много замечательных рассуждений на волнующие нас темы, и мы часто готовы поверить, что Уэллс прав и что, помимо описания приключений героев в романах как таковых, вполне правомерно описывать и приключения мысли. И все же признаем: романы Стендаля или Бальзака, новеллы Мериме или рассказы Чехова трогают нас сильнее. Возможно, политические доктрины подобны религиозным, и для того, чтобы они тронули нас, эти доктрины должны получить художественное воплощение.

IV. Доктрина Уэллса

Какую цель предлагает нам Уэллс? Создание административного и научного рая силами аристократов-интеллектуалов. Уэллс испытывает почти физический ужас перед анархией и насилием. Пораженный прогрессом современной науки, он хотел бы, чтобы этот прогресс распространился и на общественные институты. «Когда я думаю о прогрессе естественных наук, механики, медицины и гигиены за последние несколько столетий, когда оцениваю прогресс образования в целом, рост материальной базы и сравниваю это со всем, чем ранее располагал человек; когда я думаю о горстке разобщенных изобретателей, экспериментаторов и педагогов и о том, чего они достигли, несмотря на пренебрежение и безразличие подавляющего большинства, у меня кружится голова при мысли о том, каких ослепительных высот человеческого величия могло бы достичь хорошо организованное государство. На миг в моем воображении всплывают головокружительные видения, сияющие вершины дивных замыслов, которые мы могли бы осуществить».

Но кто создаст организованное государство? Элита, элита «самураев», элита, к которой в «Облике грядущего» он причисляет авиаторов и химиков, рыцарское войско технических работников (они нужны любому рыцарству, меняется только техника), прообраз которого он порой видит в отрядах бойскаутов: «В 1908 году в моей вселенной внезапно появился новый тип, весьма удачная трансформация сметливого и лихого, крепко сбитого подростка, который прогуливался по городским улицам – в зубах сигарета, шляпа цвета хаки, голые коленки, – с жаром предаваясь здоровым спортивным играм: тип юного разведчика. Бойскауты привлекали меня, и нелегко объяснить, как для меня важно было, по мере роста моего стремления к национальному осознанному просвещению, понимание того, что либерализм никогда не мог, да и не пытался произвести ничего подобного»[235]. Превратите бойскаута в мужчину, и вы получите уэллсовских аристократов духа. «Если вы живете среди хаоса и неурядиц, – говорит он нам, – то лишь потому, что сами этого хотите. Мне совершенно ясно, что требуется делать; все, что нужно, – это немного энергии, все, что нужно, – это дать власть тем, кто способен ее применить. Наука уже позволяет нам господствовать над Вселенной; она также позволит нам, если мы применим научные методы к человеческому обществу, преодолеть наши политические и финансовые трудности… Я наметил вполне определенные и точные контуры будущего и условия его достижения как для себя, так и для других людей. Я показал, что человеческая жизнь, какой мы ее знаем, – это лишь заготовка человеческой жизни, какой она могла бы быть. Наш вид может достичь такой полноты, свободы и счастья, о которых до сих пор даже не мечтал. Человечество может собраться с силами и добиться этого сейчас. Если оно не поймет, какой шанс ему выпал, то впереди его ждут раскол, жестокость и, возможно, окончательный крах… в истории мира это будет не первый случай, когда вид, потерпев неудачу, исчезнет с лица земли».

Каким будет это счастье 2200 года? Когда мы пытаемся приблизить картину, чтобы по книгам Уэллса представить это счастье более наглядно, оно исчезает. Это не русский вариант. Не итальянский или немецкий. Это, конечно же, не либеральный английский. Это и не французский путь, так как мелкие фермеры, буржуа и вообще заурядные люди раздражают Уэллса. Кажется, у этого строителя будущего критическая часть концепции является более прочной, чем конструктивная. Мировое государство для писателя скорее мистическая надежда, чем конкретная идея.

V

Потрясенный абсурдностью современного общества, человек редкого универсального интеллекта, Герберт Уэллс, восхищаясь эффективностью научных методов, жаждет изменить мир. Но, едва представив, что именно должно быть, он стремится убежать от того, что есть. Утопия – его естественная стихия. Как читатели мы с удовольствием следим за ним; а как последователи – сомневаемся.

Автор хвалит себя за то, что он не участвует в общественных делах и, таким образом, сохраняет бо́льшую свободу мысли. Бо́льшую? Легкокрылая голубка, стремительно рассекая воздух и ощущая его сопротивление, по словам Канта, воображает, что в пустом пространстве лететь было бы легче. Уэллс всегда изобретателен и великодушен, но его концепции не решают проблем, потому что не учитывают некоторые данные. Общество его мечты и женщины его романов прекрасны, но нереальны, поскольку и общество, и женщины игнорируют первородный грех. Боги, которые у Киплинга вездесущи, во вселенной Уэллса отсутствуют. «Его мечта об открытом заговоре миллионеров и технократов, которые захватят мир и станут разумно управлять им, – это мечта, не имеющая ничего общего с существующим положением вещей».

Доктрина Уэллса, несмотря на свой технический и научный аппарат, является не политической философией, а религией. Он верит, что человеческие общества могут достичь состояния длительного совершенства, что оно уже маячит на горизонте, что лайнер уже подходит к порту, необходимо лишь образование и добрая воля, чтобы создать всемирную республику, где тысячи Уэллсов будут управлять государственными структурами. Это очень благородная вера, но мир плоти и крови, мир земли и камня не таков. Этот мир населен непостоянными, страстными, ревнивыми существами, способными проявить и доброту, и смелость, и глупость, и жестокость. Смогут ли такие люди поддерживать мир в состоянии постоянного равновесия? Если бы такой план был возможен, он должен был бы учитывать противоречивые страсти миллионов людей. Но это немыслимо. Ни один человеческий мозг не способен его сформировать. В утопии возможны и применимы бесчисленные планы; на земле человеку приходится жить изо дня в день. Равновесие всего лишь ступенька. Таково состояние человека.

Но хотя Уэллс не принес людям даже временного спасения, он тем не менее вот уже около тридцати лет играет полезную роль. Он лучше, чем кто-либо другой, показал абсурдность общества, которое не смогло адаптировать свои институты применительно к новым возможностям. Он помог нам понять неизбежность изменений. Предлагая слишком обширные планы, он подготавливает нас к тому, чтобы мы выдвинули планы более скромные, реально осуществимые. Важно, что он в лучших своих книгах был великим художником и изобретателем новой фантастики. Я не верю, что, когда спящий проснется, наш мир окажется похож на мир «Современной Утопии», но не удивлюсь, если населяющие его люди все еще будут читать «Человека, который мог творить чудеса» и «Машину времени».

Бернард Шоу[236]

Чтобы комическое во Франции возвысилось до ранга литературы, оно должно облечься в классическую форму. Лучшие сцены у Куртелина или Бека[237] построены по образцу мольеровских. Даже фарс у нас придерживается канонов классического стиля, и если доктор Кнок пользовался заслуженным успехом, то только потому, что напоминал месье Пургона[238]. Одним словом, мы плохо воспринимаем смешение жанров и удивляемся, если в буффонаде присутствуют элементы метафизики. Наверное, именно по этой причине большой писатель Бернард Шоу, при всей серьезности своих намерений сознательно стремящийся к парадоксам, никогда не пользовался во Франции такой же популярностью, как в англосаксонских странах. Свифт был вынужден прибегать к юмору, чтобы бичевать пороки своего времени. Бернард Шоу мог безнаказанно покушаться на многочисленные британские предрассудки, ибо проникал в святая святых не напрямую, а выписывая замысловатые пируэты.

I. Жизнь[239]

Когда один журналист обратился к Шоу, только начинавшему свой литературный путь, и попросил описать себя, тот ответил: «Бернард Шоу – холост, ирландец, вегетарианец, лжец, краснобай, социалист, оратор, меломан, ярый противник положения женщин, навязанного им нашей культурой, почитатель искусства».

Этот первый пируэт – удачное начало, поскольку сразу же отсылает нас к типичному методу нашего автора – добиваться комического эффекта, говоря прямо и цинично одну только правду. Ведь в своей характеристике он не погрешил против истины. Ирландец? Да, Шоу ирландец по месту рождения, поскольку родился в Дублине 26 июля 1856 года. Он не принадлежал ни к католическому, ни к кельтскому большинству Ирландии, но и типично ирландского в нем немало.

Ирландия – страна противоречий, и Шоу будет всю жизнь к ним стремиться. Его излюбленные сентенции намеренно опровергают прописные истины: «Не делай другому то, чего желаешь себе, ведь у вас могут не совпадать вкусы»; «Никогда не противься искушению. Отведай все возможные и непременно поддавайся тем, что придутся тебе по душе»; «Золотое правило состоит в том, что золотого правила вообще не существует». Ирландия, по словам Честертона, страна святых, и Шоу сохранит целомудрие до конца своих дней, отсюда и теоретическая смелость его представлений о морали, ибо один только грешник ведает об истинной опасности, которую несет в себе грех. Ну и наконец, Ирландия не поощряет сентиментальности, и всю свою жизнь Шоу противопоставлял присущий ему ирландский реализм английскому сентиментализму, который беспощадно высмеивал. В Англии его всегда будут воспринимать не как соотечественника, повествующего о своих согражданах, а как представителя завоеванного и гордого народа, толкующего о завоевателях.

Чтобы понять Шоу, нужно видеть в нем ирландца, и прежде всего протестанта. «Ирландский протестант, – говорил он, – единственно истинный протестант, ибо он единственный, кто протестует. Англиканская церковь, став национальной, утратила критические навыки протестантства». Шоу охотно подвергает осмеянию тех, кто считал его пуританином. Но своим аскетизмом он и впрямь напоминает пуританина. Он не пьет спиртного, воздерживается даже от чая и кофе. Любое возбуждение мозга расценивает как преступление против личности. Не курит и не ест плоти мертвых животных.

«Я противник любого плотоядия, и не только потому, что инстинктивно чувствую, что это мерзость: подобный рацион подразумевает абсурдную эксплуатацию человека. Коровы и овцы, со всеми прислуживающими им пастухами, мясниками и молочницами, загружают работой тех, кто должен был бы растить и пестовать себе подобных». Он всегда утверждал, что своим превосходным здоровьем обязан лишь строжайшему вегетарианству и чувствует себя в десять раз лучше, чем «заурядный пожиратель трупов». По словам Шоу, единственная опасность вегетарианства – почти сверхъестественная сила, которой наделены его приверженцы, а примерами могут служить Шелли и Шоу. «Подумайте, – наставляет он нас, – о невероятной энергии, заложенной в любом порождении растительного мира, например в желуде… Вы опускаете его в землю, и происходит взрыв такой силы, что из желудя возникает дуб. И наоборот, заройте мертвого барана – результатом будет лишь распад и гниение». И таким образом, из юного протестанта-вегетарианца появится взрывной Бернард Шоу, который попытается разнести на куски британское общество.

Семья Шоу в его описании выглядит весьма необычно. Отец, мелкий служащий, с трудом сводил концы с концами, получая крошечную пенсию и занимаясь торговлей, впрочем совершенно по-дилетантски; однако о семье Шоу говорилось с уважением, будто они принадлежали к роду Романовых или Гогенцоллернов. Бернард Шоу рассказывал, что как-то вздумал поиграть на улице со школьным приятелем, сыном состоятельного торговца скобяными товарами: «Невозможно описать реакцию моего отнюдь не богатого отца, продававшего муку мешками, когда он узнал, что его сын играет на улице с сыном мелочного торговца, отпускающего в лавочке гвозди по два пенса за штуку. Взывая к моему человеческому достоинству, он заставил меня поклясться, что я больше не буду якшаться с личностями, торгующими в розницу». Наблюдая за нравами собственной семьи, Шоу, как некогда Стендаль, научился презрению и выказывал его с жестокой прямолинейностью.

«Мой отец, – пишет он, – был горьким пьяницей. Когда его приглашали на обед, он приходил туда уже слегка навеселе, а уходил непременно пьяным в стельку. Веселый пьянчуга может даже вызывать симпатию, но жалкого пропойцу выносить трудно. Мой отец в душе был противником спиртного, и стоило ему выпить, как он сразу же начинал мучиться угрызениями совести и раскаянием, боясь, что нас перестанут принимать в приличных домах». Тон довольно резкий, но ведь и сентиментальный Диккенс позволял себе резко отзываться о мистере Микобере[240].

Мать Бернарда Шоу, моложе мужа по меньшей мере лет на двадцать, была женщиной умной и отличалась редкой музыкальностью; она хорошо пела и брала уроки вокала у знаменитого дублинского музыканта Джорджа Вандалера-Ли. Выступала в операх, которые тот ставил, а он квартировал в их доме. С детства Бернард Шоу любил напевать арии из опер и ораторий и благодаря своим знаниям в этой области в начале литературной карьеры подвизался как музыкальный критик.

Подростком его забрали из школы Уэлси, «где он обычно был либо самым отстающим, либо одним из последних в классе», и он поступил на работу младшим клерком в дублинскую торговую контору с годовым окладом восемнадцать фунтов. Но ему там не нравилось, хотя его быстро повысили, назначив на должность кассира. Поскольку, с одной стороны, как кальвинист, он усвоил, что человек не способен противиться предопределению свыше, а с другой, как ирландец, осознал «тщетность того, что не является истинным предназначением в жизни», то все бросил и последовал за матерью, уехавшей из Ирландии в Лондон.

В Лондоне он оказался в незнакомой для себя среде. «Мне было предначертано всему научить Лондон, но я не узнал ближе своего ученика, не сравнил, как следовало бы, собственные представления с набором имевшихся человеческих знаний». До двадцати трех лет он все еще трудился в разных конторах, но мечтал заниматься литературой, и трудно понять, почему с 1876 по 1885 год, обладая не только умом, но и с самой юности таким оригинальным стилем, он смог выручить за свое сочинительство всего шесть фунтов стерлингов: пятнадцать шиллингов за статью, пять за поэму и четыре фунта за фармацевтическую рекламу. В эти годы он написал пять романов, но все они были отвергнуты издателями. Первый назывался «Незрелость». «Его отклонил некто Мерелит и написал на полях: „Нет“. Я выбросил рукопись на съедение мышам, но даже они не сумели ее прикончить». В течение этих девяти лет Шоу часто нуждался в деньгах и, как он сам говорил, без малейшего зазрения совести жил на содержании отца и матери, хотя те тоже бедствовали.

«Истинный художник скорее допустит, чтобы жена его голодала, дети ходили босыми, семидесятилетняя мать гнула спину ради его пропитания, но ни за что не станет заниматься чем-то, кроме своего искусства. Настоящий художник для женщины – полувивисектор-полувампир. Если он вступает с ней в отношения, то лишь затем, чтобы изучать ее, сорвать с нее маску притворства, выведать ее сокровенные тайны, зная, что она способна возбуждать в нем самую потаенную творческую энергию, защитить его от холодной рассудочности, вызывать ночные видения и грезы, иными словами, вдохновлять его».

Впрочем, Шоу не страдал от безденежья: «Не могу утверждать, что я познал настоящую бедность, скорее наоборот. Прежде чем я стал зарабатывать на хлеб насущный литературным трудом, я имел доступ к замечательной библиотеке Британского музея. И к прекрасной картинной галерее рядом с Трафальгарской площадью. Чего большего мог бы я желать, будь я богат? Что я мог бы купить? Сигары? Но я не курю. Шампанского? Я его не пью. Тридцать сверхмодных костюмов? Но, облачись я в них, те, чье общество я так старательно избегаю, немедленно пригласили бы меня на обед. Лошадей? Они опасны. Экипажи? В них безумно скучно. Сегодня у меня есть возможность приобрести все это, но я ничего не покупаю, точно так же, как не покупал, когда был бедным. К тому же я наделен воображением. Насколько я себя помню, стоило мне лечь в постель и закрыть глаза, я становился тем, кем хотел, и делал все, что мне заблагорассудится. К чему тогда мне жалкая роскошь Бонд-стрит, мне, Джорджу Бернарду Сарданапалу?»[241]

Социалист… Он стал им в весьма юном возрасте в те времена, когда социализм был в Англии еще в новинку. Он обратился в эту веру, услышав речь Генри Джорджа[242], потом, как и Уэллс, вошел в близкий круг Сиднея и Беатрис Уэбб и основал Фабианское общество[243]. Шоу до конца дней дорожил их дружбой, считая ее одним из главных своих жизненных достижений. Но если социалистические воззрения Уэллса быстро сменились своего рода элитарно фашистскими, то Шоу оставался верен доктрине, которой нам еще предстоит дать определение, поскольку она сильно отличается от демократического социализма.

Скоро участники собраний привыкли к появлению рыжебородого молодого человека, неугомонного и умного, который, стоя где-то в углу, задавал неожиданные вопросы. Стали спрашивать, кто это такой. Имя Джорджа Бернарда Шоу приобрело известность в этой среде. Благодаря одному из приятелей, Уильяму Арчеру[244], Шоу наконец сумел пробиться в журналистику – сперва как художественный критик, потом как музыкальный, ну и наконец как театральный обозреватель. Он привлек к себе внимание великолепным стилем и прямотой суждений, защищая то, что называл передовым искусством: Вагнера в музыке, Уистлера в живописи, Ибсена в театре. Несколько его псевдонимов начали пользоваться известностью: например, Корно ди Бассето в газете «Стар», но самым знаменитым стал сотрудник газеты «Велд», который подписывался инициалами Дж. Б. Ш. Он написал книгу о Вагнере «Совершенный вагнерианец», превратив легенду о нибелунгах в манифест социализма.

Присущий Шоу иронический стиль ощущается в первых же его статьях. «Чтобы меня услышали, – писал он, – мне пришлось корчить из себя полоумного, что-то вроде королевского шута, которому дозволено больше, чем остальным». Английских конформистов очень раздражал этот человек, так громогласно заявлявший о себе. Но он утверждал, что охотно разгуливал бы по Лондону, одетый клоуном, с шарманкой в руках, если хотя бы такой ценой мог стать глашатаем своих идей, «ибо только тот, кому нечего сказать, не желает бить в барабан у дверей своей лавки».

Он испытал влияние Ницше, Ибсена и Батлера; Батлеру он обязан многими своими суждениями. А пример Ибсена, вероятно, пробудил в нем желание писать для театра. Первая пьеса Шоу «Дома вдовца» была поставлена в 1892 году, но большого успеха не имела. В 1898 году он опубликовал первые тома циклов «Приятные пьесы» и «Неприятные пьесы». Театральная слава пришла к нему с созданием театра «Корт», репертуар которого он пополнял своими пьесами. Но по-настоящему знаменитым Шоу стал в конце XIX века, после издания сборников своих пьес, к которым писал изумительно пространные теоретические предисловия.

По мере того как благодаря фантазии, оригинальности мысли и блеску изложения рос драматург Бернард Шоу, в сознании английской публики складывался совсем не похожий на него образ, который сам Шоу обозначал как Дж. Б. Ш. Этот Дж. Б. Ш. резко и издевательски отвечал на вопросы журналистов, сравнивал Бернарда Шоу с Шекспиром, причем не в пользу последнего. Нет, он, разумеется, глубоко чтил Шекспира, но, полагая губительным то подобострастие, которое выказывала ему английская публика, написал для журнала «Сатердэй ревью» статью, подрывающую все устои: «Хвала Ибсену и Шоу, пророку его… Долой Шекспира!..»

Именно Дж. Б. Ш. неизменно и методично осыпал издевками американскую и английскую публику. Похоже, всю свою жизнь Шоу полагал, что ради собственных интересов и следуя чувству долга он обязан говорить англичанам всю неприкрытую и горькую правду, и на протяжении своего творческого пути насмехался над ними. Если в его пьесе «Другой остров Джона Буля» действуют англичанин и ирландец, то только для того, чтобы показать, насколько англичанин наивен и нелеп, а ирландец проницателен и разумен. Если в «Цезаре и Клеопатре» он вводит в окружение Цезаря некоего Британа, родом из Британии, то только для того, чтобы наградить его предрассудками, свойственными чересчур благовоспитанному англичанину. Если в «Святой Иоанне» он изображает английского капеллана, то только затем, чтобы мы убедились, насколько тот жесток и легковерен. С необычным постоянством Шоу внушал американцам весьма нелестные для них истины: «Я очень старался не писать ни единого учтивого слова о Соединенных Штатах. Я считаю их обитателей деревенщиной и не колеблясь назову 99 % американцев идиотами. В итоге они меня обожают и будут обожать до тех пор, пока в порыве сентиментальности, присущей старикам-маразматикам, я не изреку что-нибудь лестное в их адрес: тогда они заподозрят во мне банального бумагомарателя и немедленно от меня отвернутся».

Прежде чем осуждать такую позицию, французский читатель должен хорошенько сравнить темпераменты парижских и лондонских зрителей. Парижанин ни за что не потерпит пьес, где главным предметом шуток будет французский характер, представленный в карикатурном свете. Англичанин же сорок лет подряд смотрит пьесы Шоу и рукоплещет им, во-первых, потому, что не придает большого значения абстрактным идеям, во-вторых, потому, что эти идеи скрыты у Шоу под комической маской, ну и в-третьих, как бы сказал сам Шоу, эта публика настолько убеждена в значимости собственных предрассудков, что никакими насмешками ее не проймешь. Впрочем, трудно даже вообразить, как сильно сарказм Шоу переделал английского зрителя, а театр Бернарда Шоу освободил умы от викторианского образа мысли.

Выходит, Шоу действовал весьма хитроумно, когда, спрятавшись за маской комического и безбожно утрируя, развивал существенные для него идеи, которые вряд ли мог высказать, не будь рядом с ним этого слегка иллюзорного персонажа Дж. Б. Ш. По словам г-на Казамяна[245], Бернард Шоу был «шутником, никогда не терявшим своего достоинства. Он выходил на сцену, а не на ярмарочные подмостки. Он не фиглярствовал, а старался очистить умы от всего наносного и весьма преуспел в этом. Обвинять его в склонности к дешевым парадоксам или к самовосхвалению, как мы часто слышим и сейчас, несправедливо. Мысль его целенаправленна и глубока. Он борется за свои идеи, а вовсе не пытается утвердить собственную личность».

II. Идеи Шоу

А. – Отвергающий сентиментальность

Сентиментальность – вот истинный враг. Это могло быть девизом Шоу. Сентиментальный – не тот, кто испытывает истинные и сильные чувства, а тот, кто подлинные чувства подменяет наигранными. В то время, когда Шоу начал писать, люди почти не осмеливались откровенно называть себя жадными, сладострастными, амбициозными или жестокими. Пороки в респектабельном обществе прикрывались маской добродетели. «Вы стареете, Цезарь, и, подобно остальным, обращаете старость в добродетель». Но порок, облеченный сентиментальностью, так же опасен, как яд, покрытый сахарной глазурью. В пьесе Шоу «Избранник судьбы» Наполеон показывает, как буржуа, а тем паче английский буржуа, играет на добродетельной сентиментальности.

«Наполеон. На свете существуют три разряда людей: низшие, средние и высшие. Низшие и высшие сходны в одном: у них нет предрассудков, нет моральных устоев. Низшие не возвышаются до морали, высшие до нее не снисходят. Ни тех ни других я не боюсь, поскольку низшие лишены предрассудков, но невежественны, а потому делают из меня кумира, в то время как высшие лишены предрассудков, но не знают, чего им нужно, а потому уступают моей воле. Вот увидите: вся чернь и все королевские дворы в Европе склонятся передо мной, как дерево под натиском бури. Кто действительно опасен, так это средние люди: у тех есть и знания, и цель. Но и у них есть слабое место. Они полны предрассудков: связаны по рукам и по ногам своей моралью и правилами приличия.

Дама. Значит, вы победите англичан: ведь все лавочники – люди среднего разряда.

Наполеон. Нет. Англичане – особая нация. Ни один англичанин не может опуститься настолько низко, чтобы не иметь предрассудков, или подняться настолько высоко, чтобы освободиться от их власти. Но каждый англичанин от рожденья наделен некоей чудодейственной способностью, благодаря которой он и стал владыкой мира. Когда ему что-нибудь нужно, он нипочем не признается себе в этом. Он будет терпеливо ждать, пока в голове у него, неведомо как, не сложится твердое убеждение, что его нравственный, его христианский долг – покорить тех, кто владеет предметом его вожделений. Тогда сопротивляться ему уже невозможно. Подобно аристократу, он делает все, что ему вздумается, и хватает то, что ему приглянулось; подобно лавочнику, он вкладывает в достижение своей цели упорство и трудолюбие, рожденные крепкими религиозными убеждениями и высокоразвитым чувством моральной ответственности. Он всегда найдет подходящую нравственную позицию. Как рьяный поборник свободы и национальной независимости, он захватывает и подчиняет себе полмира и называет это Колонизацией… Он устраивает у себя две революции, а потом объявляет войну нашей – во имя закона и порядка. Нет той подлости и того подвига, которых не совершил бы англичанин; но не было случая, чтобы англичанин оказался не прав. Он все делает из принципа…»[246]

Сто́ит какому-то персонажу в пьесе Шоу попытаться создать впечатление, что он лучше, смелее или щедрее других представителей рода человеческого, сто́ит только ему заявить, что он джентльмен и подчиняется всем правилам приличия, регламентирующим жизнь джентльмена, как зритель, хоть мало-мальски знакомый с театром Бернарда Шоу, сразу же понимает, что этот персонаж будет в пьесе «предателем». Ибо сентиментальность, равно как и антисентиментальность, подчиняется своим правилам.

Правила антисентиментальности окончательно сформировались в сознании Шоу, когда он писал свою первую пьесу – «Дома вдовца»… Молодой английский джентльмен Гарри Тренч встречает во время путешествия молодую женщину Бланш Сарториус и обручается с ней. Вернувшись в Лондон, он узнаёт, что его будущий тесть Сарториус сколотил свое состояние, владея домами в трущобных кварталах, и если несчастные квартиранты не могут платить аренду за жилье, их безжалостно выгоняют на улицу. Тренч в добродетельном негодовании отказывается от денег, добытых таким путем; ему достанет собственного дохода содержать и себя, и жену. Но Сарториус доказывает, что доход Тренча тоже поступает из сомнительного источника, поскольку тот является акционером фонда, вложившего средства в дома Сарториуса. И Тренч, вместо того чтобы достойно встретить бедность, перестает возмущаться и соглашается принять и невесту, и ее деньги. Джентльмен остается джентльменом до тех пор, пока ему не грозят лишения.

Почти такой же сюжет у пьесы «Профессия миссис Уоррен», разве что источник доходов здесь еще более омерзителен, а развязка гораздо категоричнее. Виви, юная студентка, никогда не видела своей матери, ей лишь известно, что мать очень богата и щедро оплачивает ее обучение. В двадцать лет она наконец встречается с матерью и находит ее вполне приятной дамой, несмотря на некоторую вульгарность. Вскоре Виви узнаёт, чем занимается ее мать. Миссис Уоррен является владелицей домов терпимости, действующих по всей Европе. Виви отказывается от таких денег и решает жить в бедности и трудиться, но не из чувства добродетели, что весьма не понравилось бы Шоу, а потому, что ей так больше нравится.

«Мама, вы плохо меня знаете. Я возражаю против Крофтса не больше, чем против всякого другого грубияна его круга. Сказать вам по правде, я даже отдаю ему должное за то, что у него хватило характера пользоваться жизнью по-своему и наживать деньги, вместо того чтобы охотиться на фазанов и лисиц, обедать в гостях, одеваться у лучших портных и вообще бездельничать, как это принято в его обществе. И я прекрасно знаю: будь я в тех же обстоятельствах, что и моя тетушка Лиз, я бы поступила точно так же. Не думаю, чтоб у меня было больше предрассудков, чем у вас; думаю даже, что меньше. Кроме того, я не так сентиментальна. Я прекрасно знаю, что вся светская мораль – сплошное притворство, что, если б я взяла ваши деньги и всю остальную жизнь тратила бы их, как принято в обществе, меня никто не упрекнул бы за это и я стала бы такой же пустой и никчемной, как самая последняя светская дурочка. Но я не хочу быть пустой. Мне было бы неинтересно кататься в парке, рекламируя свою портниху и своего каретного мастера, или скучать в опере, демонстрируя целую коллекцию брильянтов… Нет, я дочь своей матери. Я такая же, как вы: мне нужна работа, нужно зарабатывать больше, чем я трачу. Но у меня другая работа и другая дорога. Мы должны расстаться. И для нас изменится очень немногое: вместо того чтобы встретиться, может быть, несколько раз за двадцать лет, мы не встретимся никогда, вот и все»[247].

Понятно, что цинизм Виви направлен на то, чтобы помешать матери сыграть на чувстве почитания родителей. Цинизм Шоу никогда не направлен на раскрытие искренних чувств, а проявляется только там, где происходит «эмоциональный шантаж», главный двигатель любовных историй или жизни общества. Эмманюэль Берль[248] сказал бы, что конформизм чувств убивает подлинные чувства. Именно это утверждает и Шоу.

Самая опасная сентиментальность – та, которую женщины ловко подгоняют под любовные страсти. Шоу разоблачал любовное лицемерие во многих своих пьесах, и наиболее показательная из них – «Человек и сверхчеловек». Это вариация на тему Дон Жуана. Но если в старой версии Дон Жуан охотится на женщин, в пьесе Шоу он сам превращается в добычу, за которой гоняются женщины. Их цель – заставить Дон Жуана отказаться от свободы, и, добиваясь этой цели, они ловко прибегают к сентиментальным условностям, на которые мужчины по недомыслию согласились.

Забавы ради Шоу даже англизирует имена испанских персонажей. Дон Жуан из Тенорио превращается в Джона Тэннера; Донна Анна, которую он соблазняет и отца которой (Командора) убивает, становится Энн, его подопечной. Эта Энн, страстная и сильная, как любая женщина, думает, что нашла своего мужчину, она решает покорить Тэннера и выйти за него замуж. Она преследует его на протяжении всей пьесы и в итоге принуждает к женитьбе, которой тот и избегает, и жаждет одновременно. Самый необычный акт в спектакле – когда персонажи якобы видят сон и действие из современной Англии переносится в Севилью к «Дон Жуану» Моцарта, в момент спуска в ад. Теперь мы видим Дон Жуана испанца, статую Командора (он живет на небесах, но захаживает в ад удовольствия ради) и дьявола «конца века», иначе говоря, ученика Уайльда, разумеется склонного к сентиментальности. Последняя тирада Тэннера (движимый неудержимым инстинктом, он соглашается вопреки здравому смыслу на брак с Энн) подводит итог положению Дон Жуана:

«Заявляю во всеуслышание, что я вовсе не счастлив. Энн кажется счастливой, но на самом деле она просто горда своим торжеством, успехом и победой. Это не есть счастье, это лишь цена, за которую сильные продают свое счастье. Своим решением мы оба только что отказались от счастья, свободы, покоя; больше того – отказались от романтических возможностей неведомого будущего ради семейных и домашних забот. Прошу, чтобы никто из вас не усмотрел в этом случая напиться и произносить дурацкие речи или отпускать непристойные шутки на мой счет»[249].

На самом деле оба – и Энн, и Тэннер – всего лишь орудия в руках Жизненной Силы – или Инстинкта рода, – стремящейся создать сверхчеловека. В этой пьесе слышны отголоски учений Бергсона[250] и Шопенгауэра.

Когда Шоу в «Человеке и сверхчеловеке» переносит нас к дьяволу, изображенный им ад вымощен не столько благими намерениями, сколько прекрасными чувствами. Дьявол у Шоу респектабелен и утончен. «Я знаю, – говорит он, – что на красоту приятно смотреть, что музыку приятно слушать, что любовь приятно чувствовать и что обо всем этом приятно думать и говорить. Я знаю, что понимать толк во всех этих ощущениях, эмоциях и занятиях – значит быть изощренным и утонченным существом. Что бы ни говорилось обо мне с амвонов церквей, я знаю, что в высшем обществе Князя Тьмы повсюду считают джентльменом; и этого мне достаточно»[251]. Да, жестокого дьявола вынести можно, но этот, здравомыслящий дьявол – просто ужасен.

Делайте, что вам угодно, похоже, говорит Шоу, но не противьтесь соблазнам, бросайте женщин, если нет иного выхода, убивайте мужчин, но только ясно отдавайте себе отчет в том, что именно вы делаете, и не пытайтесь доказать, что совершаете нечто иное. Небеса – всего лишь место, где люди осознают смысл своих поступков и где результаты их труда зависят от самого труда; на земле людской труд сталкивается с непредсказуемым сопротивлением вселенной; в аду тени живут иллюзиями. Над вратами в ад высечены знаменитые слова: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Какое облегчение! – думают слабые, видя их. Но что такое надежда? Своего рода моральная ответственность. В аду не остается надежд, но, следовательно, нет ни долга, ни труда: молясь, ничего не добьешься, потворствуя своим прихотям, ничего не потеряешь.

«Ад, – говорит Дон Жуан, – обитель тех, кто бежит от действительности и ищет блаженства. Только здесь они могут укрыться, потому что небо, как я уже говорил, есть обитель властелинов действительности, а земля – обитель ее рабов. Земля – это детская, где люди играют в героев и героинь, святых и грешников; но из этого бутафорского рая их изгоняет плоть, которой они наделены… Но здесь, в аду, вы свободны от тирании плоти, ибо здесь в вас нет ничего от животного; вы – тень, призрак, иллюзия, условность, безвозрастная, бессмертная, – одним словом, бесплотная»[252].

Перестать быть собой, жить, прикрываясь маской и не показывая своего лица, отказаться от собственной плоти, дабы стать невольником собственного пустословия, – вот что на самом деле есть ад.

III. Идеи Шоу

Б. – Реалисты

Если в пьесах Шоу «сентиментальный» означает «предатель», то реалист в них всегда герой. Но кто тогда реалисты среди представителей рода человеческого?

а) Ирландцы. В предисловии к «Другому острову Джона Буля» Шоу логично поясняет, что англичанин пребывает в плену собственного воображения, и, в частности, он создал для себя ставший стереотипом комический и вместе с тем поэтический образ ирландца, тогда как ирландец всегда воспринимает англичан такими, какие они есть на самом деле. Шоу охотно противопоставляет архетипического ирландца Веллингтона архетипическому англичанину Нельсону[253]: «Веллингтон презирал и осуждал присущую Нельсону, патриоту и лирику, корчащему из себя героя, склонность к театральным эффектам, что вполне закономерно и естественно. Веллингтон определял такое поведение популярной ирландской присказкой: „Sir, don’t be a damned fool“»[254]. Так все ирландцы отзываются об англичанах… А если англичанин возразит, что и в жизни встречаются легендарные ирландцы, ирландец на это ответит: «Разумеется, но только до тех пор, пока совершенно никудышные ирландцы не перестанут ездить в Англию и якшаться там с кучей вам подобных романтичных простаков, которые позволяют им слоняться без дела, пьянствовать и бахвалиться, лишь бы те превозносили моральное превосходство англичан, строя из себя идиотов и деградируя, подобно их родине. Только такие ирландцы освоят искусство притворства, до которого вы падки. Но настоящий ирландец понимает, что моральное превосходство англичан – всего лишь предмет для шуток».

б) Женщины. Часто кажется, что они ратуют за сентиментальную любовь, но на самом деле это одни слова и хитроумные уловки. Цель женщин, о которой даже сами они не подозревают, хотя всегда к ней стремятся в поисках женского счастья, – это выйти замуж и обзавестись детьми. Что может быть естественнее, коль скоро в том далеком делении рода человеческого на два пола главная роль отведена женщине? Именно она бо́льшую часть жизни тратит на продолжение этого рода. Поскольку для воссоздания самого насущного творения природы ей требуется мужчина, она захватывает его по естественному праву. И поэтому в любовных делах инициативу всегда берет на себя женщина. Разумеется, в целях собственной защиты мужчины выдумали очень несовершенную романтическую условность: женщина должна ждать, ничего не предпринимая, до тех пор, пока он смиренно не обратится к ней с мольбой. Требование настолько абсурдное, что даже в театре никого не вводит в заблуждение. Во всех пьесах Шекспира самое по-настоящему интересное – наблюдать, как женщина охотится на мужчину. Она покорно поджидает своего покоренного возлюбленного, подобно тому как паук поджидает муху.

Итак, в «Дон Жуане», которого напишет Бернард Шоу, главный герой будет добычей, а не охотником. Он будет защищаться и отбиваться. Но его противник – будущая мать, и, чтобы завоевать подходящего ей мужчину, она не побоится пойти на обман, хитрость, бесстыдство, даже позволит оскорбить свое самолюбие; она испробует все возможное, ни перед чем не остановится. Любовь женщины – это жертва силе, ее превосходящей. Она жертвует собой и не колеблясь принесет в жертву мужчину. «Привязанность женщины к мужчине – это привязанность полицейского к своему арестанту».

В этой борьбе мужчина всегда проигрывает, поскольку наделен излишне живым воображением. Почти все великие творцы – мужчины, и они приучили мужчину, своего собрата, жить в мире иллюзий. Музыкант учит его нежности звуков, художник ласкает его взор, поэт помогает постичь глубину чувств. Когда Жизненная Сила толкает мужчину на испытание любовью, он, как водится, путает это неизведанное чувство с уже знакомыми ему эмоциями. Он надеется, что в любви женщины сумеет обрести всю романтическую благодать поэтической любви. Он надеется, что в голосе любимой женщины сольется вся гармония песни, в ее облике – красота всей любовной лирики, а в душе – эмоции всех драм. Дон Жуан пытается осуществить свою мечту: обрести небесное блаженство, воплощенное в одной-единственной красивой женщине. Он находит ее и упорно преследует. Ему кажется, что он влюблен в какое-то неведомое существо, сотворенное из слоновой кости и кораллов, с которым он мог бы существовать вне Времени и Пространства. Но он любит женщину из плоти и крови, и она энергично предъявляет ему свои права: ее история начинается там, где она заканчивается для него.

Брак – это институция, которая кажется необходимой для продолжения рода, потому что иначе женское племя оказалось бы лицом к лицу с племенем Дон Жуанов и тогда воспитание детей превратилось бы в проблему. Таким образом, женщины, блюстительницы продолжения рода, глубоко заинтересованные в соблюдении святости брака, стремятся привязать мужчину с помощью сентиментальных условностей. Циничные женщины не предают свой пол. Настоящие женщины надевают нужную им маску, но Шоу, прекрасно разбираясь в женской породе, с них эти маски срывает. Для достижения своих истинных целей женщины сознательно прикрываются маской морали. Когда они искренни, то действуют невероятно умело и последовательно. В пьесах Шоу встречаются лишь два типа женщин: сильная девушка, которая открыто говорит что думает и отказывается выходить замуж (Виви в «Профессии миссис Уоррен»), и сильная девушка, которая строит из себя слабую, чтобы добиться поддержки мужчины и брака с ним (Энн в пьесе «Человек и сверхчеловек»). Именно последняя, когда мужчине достает смелости уличить ее во лжи (свойственной всем женщинам), не только не протестует, но отвечает с улыбкой: «А как вы догадались?» К несчастью, лишь немногие мужчины отдают себе отчет в том, что женщины ведут с ними жестокую игру, правила которой хорошо известны всем. И ни одна женщина никогда не сможет обмануть другую.

Однако этому сильному существу тоже присуща слабость, трещина в броне, ибо женщину, в которой всегда, даже в любви, преобладает материнский инстинкт, трогает слабость мужчины. Пример – пьеса «Оружие и человек».

Во время войны между Болгарией и Сербией дочь болгарского военного узнаёт, что ее жених, молодой офицер, совершил героический поступок, определивший победный исход войны. Неожиданно к Райне в комнату через окно проникает беглец из армии противника. Это швейцарский наемник капитан Блюнчли, завербовавшийся к сербам военным инструктором. Он командовал той самой батареей, которую так героически атаковал жених Райны. Но когда она рассказывает Блюнчли о подвиге своего будущего супруга, профессиональный военный горько смеется: «Этот герой – безумец, он обрек бы на гибель всех своих людей, если бы по воле случая наши орудия не были временно выведены из строя». И это одна из излюбленных тем у Шоу – столкновение романтического героя и реалиста.

Однако молодой швейцарец понимает, что он погибнет, если Райна не спрячет его. Он боится, но при этом ужасно голоден и набрасывается на шоколадные конфеты со сливочной начинкой, коробку которых Райна презрительно ему вручает, а затем, полуживой от усталости, засыпает на кровати, предложенной ему девушкой. Вместо того чтобы выдать офицера, она его спасает. Позднее она разрывает из-за него свою помолвку. Почему? Потому, что, следуя инстинкту, женщина всегда предпочитает подлинную силу, а еще потому, что по воле другого инстинкта ее всегда тянет к открытой слабости. Она любит Блюнчли потому, что он настоящий солдат, не склонный к пафосным речам, а еще потому, что однажды вечером она баюкала его, как ребенка: ведь это ее «шоколадный солдатик» – her chocolate cream soldier.

Этот мотив – присущая женщине потребность защитить любимого мужчину – снова возникает в пьесе «Кандида». В Кандиду влюблены двое: поэт Марчбэнкс, настоящий поэт, не уступающий талантом Шелли, и ее супруг преподобный Морелл, который мнит себя пламенным оратором, но на деле лишь напыщенный и тщеславный фразер. Поэт обожает Кандиду, прекрасно ее понимает и наверняка мог бы сделать ее счастливой. Пастор Морелл совершенно не знает своей жены, как, впрочем, и вообще людей. Он считает, что оберегает ее, хотя на самом деле это она заботится о нем. Но когда Кандиде приходится выбирать между двумя мужчинами, она остается со своим мужем. Почему? Потому что он слабее и нуждается в ней.

«Кандида (медленно отступая на шаг, слегка раздраженная этой риторикой, несмотря на искреннее чувство, которое слышится за ней). Ах, так мне, значит, придется выбирать! Вот как! Надо полагать, это уж вопрос совершенно решенный и я обязательно должна принадлежать одному из вас?

Морелл (твердо). Да, безусловно. Ты должна выбрать раз и навсегда.

Марчбэнкс (взволнованно). Морелл, вы не понимаете: она хочет сказать, что она принадлежит самой себе!

Кандида. Да, я хочу сказать это и еще многое другое, мистер Юджин, как вы это сейчас оба узнаете. А теперь, мои лорды и повелители, что же вам угодно предложить за меня? Меня сейчас как будто продают с аукциона. Что ты даешь за меня, Джемс?

Морелл (укоризненно). Канди… (Силы его иссякли, глаза наполняются слезами, в горле комок, оратор превращается в раненое животное.) Я не могу говорить…

Кандида (невольно бросаясь к нему). Родной мой!..

Марчбэнкс (в совершенном неистовстве). Стойте! Это нечестно! Вы не должны ей показывать, что вы страдаете, Морелл. Я тоже как на дыбе, но я не плачу!..

Морелл (собирая все свои силы). Да, вы правы. Я прошу не жалости. (Отстраняет Кандиду.)

Кандида (отходит от него, расхоложенная). Прошу прощенья, Джемс, я тебя не трогаю. Я жду, что ты дашь за меня.

Морелл (с гордым смирением). Мне нечего предложить тебе, кроме моей силы для твоей защиты, моей честности для твоего спокойствия, моих способностей и труда для твоего существования, моего авторитета и положения для твоего достоинства. Это все, что подобает мужчине предложить женщине.

Кандида (совершенно невозмутимо). А вы, Юджин, что вы можете предложить?

Марчбэнкс. Мою слабость, мое одиночество, мое безутешное сердце.

Кандида (тронутая). Это хорошая цена, Юджин. Теперь я знаю, кого я выберу.

Умолкает и с интересом переводит взгляд с одного на другого, словно взвешивая их. Морелл, выспренняя самоуверенность которого переходит в невыносимый ужас, когда он слышит, что дает за Кандиду Юджин, уже не в силах скрывать свое отчаяние. Юджин, в страшном напряжении, застыл неподвижный.

Морелл (задыхаясь, с мольбой, голосом, который рвется из глубины его отчаяния). Кандида!

Марчбэнкс (в сторону, вспыхивая презрением). Трус!

Кандида (многозначительно). Я отдам себя слабейшему из вас двоих.

Юджин сразу угадывает, что она хочет сказать, лицо его белеет, как сталь в горниле»[255].

Материнский инстинкт берет в Кандиде верх над инстинктом любви, или, скорее, материнский инстинкт влияет на особое проявление любовного инстинкта.

в) Художник. Художник, подобно женщине, реалист и становится им по тем же причинам. Женщина (сама того не осознавая) следует инстинкту продолжения рода и жертвует всем ради его будущего; художник жертвует всем ради своего творчества. У него нет угрызений совести. Большой художник никогда не будет джентльменом. Диккенс, Гёте, да и сам Шоу ими не были. Одни бросали женщин, другие во всеуслышание изрекали всю правду, которую джентльменам подобает умалчивать. Для художника важны лишь собственные произведения, и потому они великие.

В пьесе «Врач перед дилеммой» художник, который в земной жизни обкрадывал и обманывал друзей, умирает, ничуть не раскаявшись: «Я знаю, что из-за ряда случайностей я не всегда мог жить, следуя своим идеалам, но в моем воображаемом мире я ни разу не совершил ничего дурного, никогда не предавал своей веры, никогда не солгал самому себе. Мне угрожали, меня оскорбляли и бесчестили, но я сыграл свою игру, исповедал доброе исповедание[256], а теперь, когда все кончено, я испытываю неописуемое умиротворение… Я верую в Микеланджело, Веласкеса и Рембрандта; в могучую силу композиции и тайну цвета, в искупление всего сущего вечной красотой, в назначение искусства, осенившего их своею благодатью. Аминь».

г) Человек действия. И наконец, люди действия – это реалисты, поскольку им, подобно художникам и женщинам, тоже нужно осуществить задуманное. А чтобы действовать в реальном мире, следует распрощаться с иллюзиями. Если деловой человек не будет разбираться в людях, если вместо того, чтобы видеть их без прикрас, он, как все заурядные личности, будет воображать их такими, какими хотел бы их видеть, тогда его ждет полный провал. Если из сентиментальных соображений он откажется от жестоких, но необходимых поступков, он опять же потерпит неудачу. Если в героической и блестящей комедии он будет упиваться ролью прославленного генерала, вместо того чтобы выполнять тяжелые и неблагодарные обязанности боевого генерала, то не станет ни Цезарем, ни Веллингтоном, ни Наполеоном. В пьесе «Оружие и человек» герой – вовсе не солдат, и на этом строится весь сюжет. В «Избраннике судьбы» мы застаем Наполеона в маленькой итальянской харчевне во время битвы при Лоди. Он ждет почту из Франции. Появляется растерянный поручик-курьер, у него похитили письма и депеши. Быстро выясняется, что похитила их очень красивая женщина, которая остановилась в той же харчевне. Генерал Бонапарт, на которого не действует женское притворство, уже готов силой отобрать у нее эти письма. Наконец дама признается, что украла их, но не с целью шпионажа, а чтобы спасти подругу, потому что среди этой корреспонденции есть письмо, ее изобличающее и содержащее безоговорочные доказательства вины. Бонапарт настаивает, и тогда она дает ему понять, что эта женщина – Жозефина, а в письме – подтверждение ее связи с Баррасом[257]. С этого момента генерал Бонапарт жаждет лишь одного: если станет известно, что он прочел эти письма, неизбежен скандал, поэтому нужно сделать так, как будто письма действительно пропали, и пусть недоброжелатели думают, что он их не получал. Сюжет здесь – полное отсутствие нормальных человеческих реакций у избранника Судьбы; истинный человек действия, как и истинный художник, становится циником в своих поступках.

«Наполеон (даме, которая отказывается вручить ему письма). Предположим, что я бы помнил о почтении, какое подобает вашему полу, вашей красоте, вашему геройству и тому подобное. Предположим, что эта сентиментальная чепуха удержала бы мою руку на пути к бумагам, которые находятся при вас и которые я твердо намерен получить, и что я, будучи почти у цели, струхнул бы и ушел, поджав хвост, или, хуже того, скрыл бы свою слабость под маской великодушия, сделал бы вид, будто пощадил вас, на самом деле не решившись поднять на вас руку! Разве вы не стали бы презирать меня всеми силами своей женской души?

Дама. И разве женщина поступила бы так глупо?

Наполеон. Но знайте, что и Бонапарт, когда нужно, умеет действовать как женщина. Понятно?»[258]

Цезарь в «Цезаре и Клеопатре» – великий человек, но не герой в традиционном понимании. Он говорит то, что не осмеливаются произнести другие; он прощает, поскольку у него нет времени оставаться злопамятным; он щедр, потому что ему не нужны блага, на которые зарятся обычные люди. Когда Клеопатра пытается соблазнить его, он говорит: «Не сейчас. Мне нужно работать».

Сама Жанна д‘Арк в «Святой Иоанне» Шоу – прежде всего реалистка. «…Она же первая во Франции ввела в практику наполеоновский реалистический метод ведения войны, отказавшись от спортивной игры ради выкупа, какая велась рыцарством той эпохи… Жанна никогда не была той, за кого ее выдавали бесчисленные романисты и драматурги, а именно: романтической барышней. Она была истинной дочерью земли – с крестьянской трезвостью и упрямством, не угождала и не льстила большим господам, королям и прелатам, – она с одного взгляда понимала, чего каждый из них действительно стоит… Жанне приходилось иметь дело с людьми всех сословий – от работников до королей; при этом она не испытывала никакого смущения, вела себя совершенно естественно и, если они не были безнадежно трусливы и испорчены, добивалась от них, чего хотела. Она умела улещивать и умела принуждать, язычок ее бывал ласковым и бывал острым. Словом, талантливая девушка – прирожденный босс»[259].

В предыдущем эссе мы попытались нарисовать схему романа Уэллса; таким же образом можно было бы описать основу «типичной пьесы» Шоу. Кучка сентиментальных романтиков живет утешительной иллюзией, пребывая при этом в опасном для человека состоянии бесконечной лжи. Появляется некто сильный и не склонный к угрызениям совести: женщина, художник, ирландец, Цезарь, тот, кто видит людей насквозь и цинично изрекает правду. Сентиментальные персонажи сперва приходят в ужас при мысли, что будут открыты их истинные лица, но в итоге признаются, что задыхаются в своих масках. Истина торжествует.

IV. Политика Шоу

В политике, как и в любви, Шоу хочет быть антиромантиком.

«Идеализм – не что иное, как одобрительное определение романтического в политике и морали, – не менее для меня отвратителен, чем романтическое в этике и религии… Меня больше не удовлетворяют псевдомораль и псевдопорядочное поведение, которые, псевдовосхваляя кражу, болезнь, преступление, корыстолюбие и другие типичные проявления цивилизованности, заставляют людей, играющих на сцене жизни, выдвигать псевдоутверждения о том, что именно это и есть прогресс, наука, мораль, религия, патриотизм, империализм, национальное величие и другие выспренние понятия, которые навязывают им газеты».

Он произносит речь перед изумленными американцами, в которой обрушивается на республиканскую конституцию. «Это последний манифест революционной анархии, – заявляет он. – Подобная анархия выступала против правления феодальных баронов, королей-самодержцев, папы римского и его кардиналов и, наконец, против всех парламентов, постепенно уничтожавших все предыдущие органы власти, а те, в свою очередь, поочередно искусно пользовались ею для того, чтобы вывести из строя какие-то другие формы правления во имя так называемой Свободы. И все это продолжалось до тех пор, пока вы не уничтожили баронов, короля, церковь и в конце концов всю эффективную парламентскую мощь и, потеряв всякую надежду, не оказались в подчинении у своих же собственных эксплуататоров, начиная с жалкого воришки и кончая финансовым магнатом. Каждый из них играет за себя, не имея ни статуса, ни власти, ни ответственности перед отечеством, ни свода законов и не опасаясь правительственных учреждений… Страшась диктатуры, вы создали такое социальное устройство, при котором каждый старший в своем квартале – диктатор, каждый финансист – диктатор, каждый отдельный работодатель – тоже диктатор. И все они распоряжаются, как бог им на душу положит, жизнью рабочих, не неся при этом никакой социальной ответственности».

Иными словами, Шоу выступает за сильное правительство; он всегда высоко отзывался о диктатуре Москвы. Но, будучи социалистом, был далек от ортодоксального социализма. Он, как и Уэллс (и это то немногое, что их роднит), категорически отвергает идею классовой борьбы: «Богатые и бедные одинаково отвратительны. Что до меня, я ненавижу бедных и страстно жажду их искоренения. Я немного жалею богатых, но также прилагаю все усилия, чтобы избавиться от них. Рабочие классы, профессиональные классы, зажиточные классы, руководящие классы – все они омерзительны, что те, что эти. У них вообще нет права на существование».

Хотя Шоу революционер и жаждет изменить существующий социальный порядок, он считает, что одной политической революции будет недостаточно. «Просто сменить институты – скажем, военную и священническую власть на коммерческую и научную, коммерческую на пролетарско-демократическую, рабство на крепостничество, крепостничество на капитализм и пролетариат, монархию на республику, романтизм на реализм, реализм на мистицизм… все это одна только смена вывесок; все равно что сказать: колпак из шерсти или шерстяной колпак… Чем больше мы меняем, тем больше остаемся при своем».

«Но сменить волка на домашнего пса, а боевого коня Генриха IV на беговую лошадь – такова реальность. Как можно поступить с волком или конем, так можно будет поступить и с человеком…» Бессмысленно переделывать институты, если нельзя переделать человека. Настоящая перемена – это эволюция к Сверхчеловеку. И здесь мы покидаем твердую почву морали и вступаем на более зыбкую почву – почву метафизики.

V. Метафизика и утопия

Когда речь идет о Сверхчеловеке, циник Шоу перестает быть циником; сарказм сменяется наставительным тоном, словесные пируэты – готовностью проповедовать. Но каким будет этот Сверхчеловек? Философом спортивного сложения и приятной наружности, а его спутницей будет красивая и здравомыслящая женщина? На этот вопрос Шоу в течение своей жизни дал два разных ответа. Во времена «Человека и сверхчеловека» он ответил: «Нам не нужно задаваться этим вопросом. Эволюция к Сверхчеловеку идет медленно, и человечество при этом не знает цели, к которой его толкают инстинкты». А во времена пьесы «Назад к Мафусаилу» он, похоже, уже верит в то, что человек как раз может сознательно участвовать в эволюции рода.

Бесспорно, человек должен измениться. Такой человек, каким он предстает сегодня, такой человек, как мы, не может существовать; он разрушает самого себя; созданные им политические, коммерческие, международные законы предают его; его предает и его наука. Он должен породить Сверхчеловека, приспособленного к социальной жизни, к научной среде, иначе после нескольких войн и гибельных кризисов этот человек уступит место более совершенному биологическому виду. «Человек – не последнее слово божье; если вы не способны свершить тот труд, которого требует от вас Господь, он сотворит существо, которое способно его совершить».

Жизненный Порыв, эта сила, превосходящая индивида, вдохновляет любого мужчину и любую женщину на действия, ведущие к созданию Сверхчеловека. Под влиянием этой силы люди перестают быть эгоистами, действуют вопреки собственным интересам, вопреки здравому смыслу, вопреки своим самым оправданным опасениям. «Отца для Сверхчеловека!» Таков тайный зов любой женщины, и часто за ним кроется осознанная ею мысль. Под влиянием Батлера, а возможно, и Бергсона Шоу разуверился в чисто физиологической эволюции Дарвина. Шоу верит в созидательную эволюцию, в усилие, свойственное каждому творению, дабы превзойти самого себя. Жизнь создала тысячи видов: мышь и человек, кенгуру и носорог – вот более или менее удачные попытки воплотить эту грубую силу во все более и более совершенные образцы, в идеальное существо – всемогущее, всеведущее, непогрешимое, лишенное иллюзий, одним словом, в божество. Бог у Шоу находится в процессе создания самого себя. Эволюция – на пути к Божеству. Человек отличается от микроба лишь тем, что опередил его на этом пути.

Итак, если род человеческий хочет выжить, он должен преобразиться или превзойти себя. Если человек откажется от усилий, Жизнь пойдет на новый эксперимент. Какая ей разница? У нее в запасе бесконечное Время и несчетное число попыток. Но, спросите вы, разве от самого человека зависит, сможет ли он превзойти себя? Все это дарвиновские предрассудки. Точно так же как спортсмен, тренируясь, наращивает (и, следовательно, создает) себе мускулатуру, философ может создать себе мыслительный орган. Мир – это волеизъявление. Воля способна на все, и в частности продлить жизнь. В этом смысл пьесы «Назад к Мафусаилу».

Человеку приятно слышать, что усилием воли он способен продлить жизнь, развить свой интеллект, населить землю многочисленными Гёте и Шелли и даже породить Бога. Но нам хотелось бы понять – есть ли предел подобной эволюции? Впрочем, как правило, именно здесь терпят фиаско создатели утопий. Мир патриархов Шоу устроен ужасно. Этим новым Мафусаилам захотелось дожить до глубокой старости, и им это удалось. Но как распоряжаются они своей жизнью? Когда Шоу переносит нас «к границам будущего, которое способна постичь мысль», мы видим, что там бродят старцы обоих полов, лысые, мудрые и устрашающие. У них бесчувственные, атрофированные тела. «Тело, – еле слышным голосом говорит одно из таких существ, населяющее далекое будущее, – тело в конце концов всегда надоедает. Неизменно интересна и прекрасна только мысль, потому что мысль – это жизнь».

Здесь мы начисто уходим от любой действительности и отдаемся лишь приятнейшему звучанию слов. Что значит мысль в отсутствие тела, мысль без образов, а образы без органов чувств? Шоу сперва предлагал нам в качестве смысла жизни приверженность Жизненному Порыву, а затем отнимает у нас всякое желание участвовать в столь прискорбном занятии.

VI. Искусство Бернарда Шоу

Поль Валери сказал мне однажды, что Шекспир стал знаменитым, когда ему пришла смелая на первый взгляд идея: заставить актеров в самые трагические моменты действия его пьес декламировать целые страницы из Монтеня. «Оказалось, – добавил Валери, – что его публика любит рассуждения о морали».

Почти всякая публика любит слушать в театре рассуждения о морали; главное, чтобы они были яркими, умными и касались тем, которые владеют умами. Аристофан и Мольер, каждый по-своему, тоже, подобно Шекспиру, отваживались на это. Шоу пошел еще дальше – он вынес на сцену научные и философские споры; заставил некоторых своих персонажей произносить длинные монологи об эволюции, искусстве управлять англичанами, о протестантстве или об Ирландии. Он добился успеха, ведь эти речи сами по себе были оригинальными, увлекательными и настолько пламенными, что могли взволновать толпу, ну и наконец, в театре благодаря актерам самые абстрактные слова теснее соотносятся с реальностью. Присутствие человека во плоти почти автоматически ведет к непосредственному результату, которого романист своим творчеством добивается очень медленно.

Театр может существовать только в том случае, если зритель согласится с рядом условностей. Но он очень охотно с ними соглашается, и поэтому нет нужды ни в реалистических декорациях, ни в достоверности диалогов. Диалоги Шоу совершенно немыслимы в обычной жизни, но театр – это не обычная жизнь. В основе театрального действия лежит религиозный обряд, и люди охотно воспринимают размышления о вечном, которые им предлагает религиозная обрядность. Им также нравится находить на сцене отражение великих общественных драм. Шоу, как и его соперник Шекспир, питает пристрастие к процессиям, трубам, историческим фигурам. Он любит зрелищность.

Комическое у него незатейливо, несколько однообразно, но действенно. Каждый персонаж изрекает не те слова, которые произнес бы в жизни, а те, что выражают его потаенные и истинные мысли. Цинизм Шоу порой удивляет, но в нем нет, как кажется, налета трагизма, а скорее, присутствует нечто комическое: оно достигается преувеличением и обобщением пороков, которые таким образом и изобличаются. Из всех пороков чаще всего Шоу критикует респектабельность. Именно поэтому его успех во Франции гораздо скромнее, чем в Англии. У нации непочтительных по натуре реалистов совсем иные мишени для насмешек. Мы, французы, не смеемся, потому что, как говаривал один боголюбец, слушающий проповедь, мы из другого прихода. Лучше всего во Франции были восприняты серьезные пьесы Шоу, такие как «Святая Иоанна».

В Англии с 1900 года Шоу в своих проповедях затрагивал самые насущные темы. Нравы элиты были в ту пору достаточно свободными, но Миф о респектабельности владел лучшими умами. Шоу нанес решающий удар и выиграл битву. Если английская молодежь лишена известного лицемерия, то в этом заслуга Шоу. Но если он и был мощным деструктором, то почти ничего не достиг как созидатель. Нет таких людей, которые, следуя совету Шоу, решились бы сознательно встать на службу Жизненного Порыва ради создания Сверхчеловека. Возможно, он породил адептов социализма, хотя и расплывчато сформулированного.

Был ли он, как утверждают некоторые, столь же велик, как Мольер? По сути, подобные сравнения довольно бессмысленны. Подход Мольера мне кажется более убедительным, прямолинейным и обоснованным. Мизансцены у него выстроены тщательнее, чем у Шоу. Но в пьесе «Человек и сверхчеловек», когда действие происходит в аду, Шоу достигает свойственной лишь ему великолепной интеллектуальной поэтичности. А некоторые его предисловия – настоящие шедевры и по жесткой откровенности мысли, и по силе и блеску формы. И если уж непременно требуется найти какой-то ориентир во французской литературе, то я бы сравнил Шоу с Вольтером. Он обладает той же энциклопедической образованностью, так же живо описывает события и героев, легкость его изложения так же сочетается с глубиной проблематики, оба – и Вольтер, и Шоу – в старости остаются деятельными и ироничными. Возможно, Шоу присуща бо́льшая интеллектуальная честность, чем Вольтеру; его суждениям об истории не так свойствен фанатизм низвергателя фанатизма; его позиция по отношению к христианству не столь пристрастна. Самая большая беда воинствующего писателя Шоу – в том, что он писал на языке народа, который уже перестал подвергать гонению и мысли, и писателей. Книги Вольтера удостоились чести быть сожженными на Гревской площади; ежели лондонский патриарх жаждет славы Ферне[260], он должен сам отправить себя в изгнание.

VII

К концу Викторианской эпохи и после поражения Уайльда бурные и драматичные события могли ввергнуть писателя в бездны слащавой сентиментальности, заполонившей театральные подмостки и обложки журналов. Шоу отчаянно сопротивлялся этому искусу.

Десмонд Маккарти[261] рассказывает, что слышал, как однажды Бернард Шоу рассуждал о том, какую музыку следует играть на похоронах, приведя в пример похороны собственной матери, но не выказывая при этом никаких эмоций, что несколько изумило слушателей. Шоу почувствовал это и, обернувшись к Маккарти, добавил с нескрываемым безразличием: «Не думайте, что я из тех, кто легко забывает других».

Какая прекрасная позиция – запретить себе банальную сентиментальность из уважения к более скрытым и более искренним чувствам. Для некоторых людей было бы весьма полезно ежегодно перечитывать пьесы Шоу, чтобы полностью избавиться от лицемерия. После такого ушата цинизма освобожденный ум сможет более достойно воспринимать подлинные чувства.

Гилберт Кит Честертон[262]

И Киплинг, и Уэллс, и Шоу, каждый по-своему, – аристократы. Киплинг считает, что только добродетели дают право командовать. Уэллс верит в привилегию интеллекта. Шоу ожидает царства Сверхчеловека, который явит собой гибрид Шоу, Цезаря и Мафусаила. Честертон же, напротив, демократ: он превозносит обычного человека – того, кто взращивает свой сад, ходит в паб пить пиво и, как мне кажется, недолюбливает технарей Уэллса. Шоу и Уэллс, наблюдая неудачи XIX века, надеются, что будущее станет спасением для человечества. Честертон, как и они, не терпит механистическое общество, но для него спасение человечества в возврате в прошлое. Киплинг – пессимист, Честертон – оптимист. Киплинг обращается к богу армий, Уэллс – к богу реторт и статистики, Шоу – к богу жизни. Честертон поклоняется христианскому Богу, тому, который представлен в Евангелии. Уэллс и Шоу верят в прогресс, сам Киплинг с восторгом описывает Совет технарей, который однажды будет управлять планетой. Честертон – реакционер, причем блестящий, ярый, радостный; он страстно восхваляет свободы Средневековья. Уэллс описывает фантастические миры и силой своего таланта делает их реальными; Честертон описывает мир реальный и силой своего таланта делает его фантастическим. В истории мысли в Англии начала XX века Уэллс и Шоу – представители Нового времени, Киплинг вечен, Честертон – противник Нового времени. Это нужная роль.

I. Жизнь и творчество

Жизнь у него была очень простой, как и подобает человеку, который воспевает романтику в жизни обычных людей. Гилберт Кит Честертон родился в Лондоне в 1874 году. Учился в школе Святого Павла и поражал и учителей, и соучеников отрешенностью от реальности и ранним развитием. Он уже тогда сочинил множество поэм, и в школьном журнале было опубликовано немало статей, подписанных ныне знаменитыми инициалами Г. К. Ч. Поскольку он постоянно разрисовывал поля в своих тетрадях, отец решил, что мальчик хочет стать художником, и отправил его в Школу изящных искусств. Ребенок там бездельничал, но попал в компанию юных циников, что выработало в нем защитную реакцию и склонность к религии и смирению. Дело было в Лондоне в эпоху декаданса «конца века» и отрезвляющих эпиграмм Уайльда; эти настроения внушали ужас Честертону, а чтение стихов Уитмена укрепило его жизнелюбие, что, впрочем, было ему свойственно от природы. «Язычник в десять лет и агностик в шестнадцать», в двадцать он вновь обратился к религиозной философии и позже обнаружил, что она была христианской.

Окончив школу, Честертон попытался зарабатывать на жизнь как художественный критик. Опубликовал несколько стихотворений, которые заслужили похвалы благосклонных судей, но не нашли читателей. В 1899 году Честертон был еще абсолютно безвестным молодым двадцатилетним журналистом; а в 1900 году весь Лондон задавался вопросом: «Кто такой этот Г. К. Ч.?» Знаменитым его внезапно сделала южно-африканская война. Как и некоторые англичане, Честертон выступил в поддержку буров и объявил себя антиимпериалистом. Но его позиция была не совсем обычной: если многие нонконформисты и квакеры заявляли, что выступают против войны, потому что не приемлют любую войну и любой национализм, то Честертон утверждал, что поддерживает буров, поскольку является националистом. Империалистов он обвинял не в отсутствии патриотизма, а в его недостатке. Он полагал: «Если веришь в национальную идею, то уже не допускаешь идею имперскую, она выглядит космополитической и стремится уничтожить национальную принадлежность остальных». Честертон очень ловко защищал эту доктрину – стиль его не отличался гладкостью, изобиловал странными образами и неожиданными сравнениями. Но за несколько месяцев автор приобрел известность.

Столь быстрой популярности также способствовал его внешний вид. Это был молодой гигант невероятных размеров: Бернард Шоу говорил, что когда беседуешь с Честертоном, то в поле зрения может попасть лишь половина его тела. Он носил огромную фетровую шляпу, романтическую накидку; смеялся он безудержно, почти как ребенок. Был большим романтиком и, как Диккенс, считал, что на каждом углу лондонских улиц прохожего поджидает приключение; он гулял по Флит-стрит, только вооружившись тростью-шпагой и револьвером. А если ему нужно было попасть из своего дома в соседний, подзывал кеб. Ну и наконец, развлечения, которым он предавался, веселый нрав, восхваление пивных, пристрастие к детективным романам и еще тысяча других качеств делали из него человека-легенду.

Но до какой степени эта легенда совпадала с реальностью? Тот Честертон, которого мы знаем сегодня, – человек простой, веселый, откровенный жизнелюб; он знал наизусть тысячи стихотворений и, совершенно не напрягаясь, говорил столь же блестяще, как и писал. В нем не чувствовалось никакой напыщенности. «Напыщенным быть не трудно, – утверждал он, – трудно быть легкомысленным! Пусть благородный читатель на несколько мгновений закроет глаза и, отдавшись тайному суду своей души, спросит себя, что для него предпочтительнее: написать за два часа первою полосу для газеты „Таймс“, известную своими длинными и серьезными передовицами, или первую страницу для журнала „Тит-Битс“, пестрящего короткими шутками? Если читатель, как я предполагаю, человек честный, он ответит, что ему в сто раз легче написать без всякой подготовки с десяток статей в „Таймс“, чем одну-единственную юмористическую в „Тит-Битс“. Тяжелая, давящая напыщенность речей – штука отнюдь не сложная; ее может достигнуть любой. Именно поэтому такое множество скучающих и богатых старцев рвется в политику. Они полны серьезности, ибо для легкомыслия им уже недостает остроты ума».

Честертон всю жизнь сохранял эту остроту ума, стараясь оставаться легкомысленным. С 1905 по 1930 год он еженедельно публиковал эссе в «Иллюстрейтед Лондон ньюс»[263] и, несмотря на поразительную безостановочность производства, почти все эти эссе, затрагивающие самые разнообразные темы, достойны прочтения. Там он выступает против стереотипов, которые в то время были почти все новыми и «передовыми». Ибо существует конформизм мятежа, против которого всегда выступал Честертон. В те времена, когда царствовали Уэллс и Шоу, Г. К. Ч. с опрометчивой непримиримостью объявил себя реакционером; во времена воздержания он восхвалял пиво и вино; во времена меланхолии воспевал веселье; и наконец, хотя и не родился католиком, проповедовал католицизм. По парадоксальности и мастерству стиля его можно сравнить с Жозефом де Местром[264], но тот был аристократом, а Честертон – демократ, что тоже не лишено оригинальности, ибо большинство реформаторов 1905 года уже не верили в демократию.

Помимо сборников эссе и поэм, он в молодости опубликовал литературоведческие работы «Роберт Браунинг», «Чарльз Диккенс» и, гораздо позже, «Уильям Коббет». Эти биографии совсем не похожи на традиционные. Повествуя о жизни своих героев, Честертон, не в силах удержаться, высказывал собственные суждения по всем вопросам. Он постоянно подогревал интерес читателя парадоксальными фразами. «Это стихотворение, – например, говорит он, – являет собой типичный образец юношеской поэзии, то есть создается впечатление, что автор – глубокий старец». Или еще: «Единственная подлинная основа любого оптимизма – первородный грех». Мысль, кроющаяся за всеми этими высказываниями, довольно проста, но поражает их лаконичность. Clarum per obscurious[265].

«Чарльз Диккенс» и «Роберт Браунинг» – две потрясающие книги, поскольку у Честертона хватило здравого смысла выбрать для жизнеописания людей, по природе походивших на него самого. Диккенс любил обычного человека, верил в то, что подлинно трагическое, как и подлинно романтическое, присуще обычным людям, – но ведь так думал и сам Честертон. Оптимизм Браунинга[266] послужил ему предлогом для описания собственного оптимизма: «Оптимизм Браунинга проистекал из опыта; почему-то, по таинственным причинам, большинство людей обычно считает подобный опыт грустным и развенчивающим иллюзии. Пожилой господин укоряет мальчишку за то, что тот вкусил от яблока с дерева: именно так, как правило, воспринимается подобный опыт. Но если бы пожилой господин и впрямь хотел обрести собственный опыт, он сам бы влез на это дерево и отведал бы яблок… Вера Браунинга была основана на радостном опыте, но не потому, что он стремился к радостному, отметая все печальное, а потому, что эти радости выделялись сами по себе и закреплялись в его памяти из-за их необычайной яркости». Такой, возможно, была вера Браунинга, но именно такой наверняка была радостная вера самого Честертона.

Кстати, в связи с Браунингом Честертон впервые излагает теорию, которой будет разумно придерживаться всю жизнь, – теорию простоты и вековечности основных человеческих эмоций. «Роберт Браунинг, бесспорно, был весьма склонен к общепринятым условностям. Есть люди, которые считают подобную склонность постыдной и прискорбной; они-то и провозгласили условную борьбу с общепринятыми условностями. Но такая ненависть к поэтической условности может возникнуть лишь у тех, кто забыл истинный смысл слов. Условность означает просто-напросто соглашение, и поскольку любой поэт должен строить свое произведение в эмоциональном согласии с другими людьми, то должен строить его на условностях…» Если он не описывает расхожие чувства, выходит, его труд абсолютно напрасен. Но если у поэта возникают совершенно неожиданные эмоции, например если он внезапно проникается страстью к вагонной рессоре, то ему не хватило бы отпущенных шестидесяти лет, чтобы передать подобные чувства.

«Поэзия рассматривает основополагающие и расхожие понятия: страстное желание, любовь к женщине, любовь к детям, жажду бессмертия. Если бы люди могли испытывать доселе неизведанные чувства, поэзия не сумела бы о них рассказать. Скажем, какой-то человек не хотел бы есть хлеб, но ощущал необоримое желание поглощать бронзовые подставки для камина или столы из красного дерева – поэзия не смогла бы это описать. Или, скажем, другой человек влюбился бы не в женщину, а в окаменелость или в анемону – поэзия не смогла бы выразить его чувств. Поэзия не способна передать то, что совершенно оригинально, единственно в своем роде: в том смысле, в котором мы говорим о первородном грехе. Она оригинальна не в банальном смысле – своей неповторимостью, но в глубинном – своей древностью; тем, что говорит об оригинале, об истоках».

Эти мысли мы находим в двух книгах, самых важных для тех, кто изучает Честертона; они важнее его биографий, поскольку содержат его доктрину. Первая, «Еретики», была критикой тех писателей, которых Честертон считал сторонниками модернизма и, в частности, наиболее выдающимися, а потому и наиболее опасными, – Шоу и Уэллса. После выхода этой полемической книги противники стали задаваться вопросом: а какова же собственная доктрина Честертона? И тогда он написал «Ортодоксию», набросок позитивной доктрины.

Романы Честертона нельзя назвать романами в полном смысле этого слова, это аллегории, где каждый персонаж воплощает одну из честертоновских тем. «Человек, который был Четвергом» с подзаголовком «Ночной кошмар» – это история шести человек, получивших одинаковое задание: бороться с мировой анархией. Они знают друг друга лишь по прозвищам – названиям первых шести дней недели, а приказы получают от таинственного Председателя, именующего себя Воскресенье. Громкий голос Воскресенья отдает им распоряжения в темных комнатах, но они никогда не видели человека, который ими руководит. Наконец они встречаются с ним – он оказывается грозным великаном – и тогда узнают, что их Председатель – не кто иной, как глава анархистов, которых они все вместе преследуют. Полицейский и преступник в одном лице.

Посыл ясен. Если Воскресенье одновременно является анархистом и главой полиции, значит все – и плохое, и хорошее – сотворено Господом, именно в нем противники обрели примирение. «Человек, который был Четвергом» – не роман; это символическая отповедь манихейству, категорически противопоставляющему добро и зло, защита единства природы и единства Бога. Последняя сцена, где Воскресенье и шестеро полицейских ведут беседу, это, по сути, диалог между Творцом и его творениями.

Воскресенье обращается к шести полицейским:

«– Поедим и выпьем мы позже, – сказал он. – Побудем немного вместе, мы, что так долго сражались и так скорбно любили друг друга… я посылал вас на брань. Я сидел во тьме, где нет ни единого творенья, и был лишь голосом для вас, провозвещавшим доблесть и невиданную, немыслимую добродетель. Голос звучал из мрака, больше вы его нигде не слыхали. Солнце отрицало его, земля и небо, вся человеческая мудрость. И когда я встречался с вами при свете, я сам его отрицал…

В залитом звездным светом саду наступила тишина, потом чернобровый Секретарь повернулся и резко спросил:

– Кто ты и что ты такое?

– Я отдых воскресный, – отвечал Председатель не двигаясь. – Я мир, я покой Божий.

Секретарь вскочил, сминая рукой драгоценные одежды.

– Я знаю, что ты хочешь сказать! – воскликнул он. – И не прощаю. Ты – довольство, ты – благодушие, ты – примирение. [Как ты это назовешь?.. Высшее примирение. ] А я не мирюсь. Если ты человек в темной комнате, почему ты был и главою злодеев, оскорблением для дневного света? Если ты изначально был нам отцом и другом, почему ты был злейшим нашим врагом? Мы плакали, мы бежали в страхе, оружие пронзило нам сердце – а ты покой Божий? О, я прощу Богу гнев, даже если он всех уничтожит, но не прощу Ему такого мира!»[267]

Разговор продолжался еще долго, потом один из шести обратил свой взор на огромное лицо Воскресенья, озаренное странной улыбкой, и спросил:

«– Страдал ли ты когда-нибудь?

Пока он глядел, большое лицо разрослось до немыслимых размеров… Оно становилось огромней, заполняя собою небосвод; потом все поглотила тьма. И прежде чем тьма эта оглушила и ослепила… из недр ее донесся голос, говоривший простые слова, которые он где-то слышал: „Можете ли пить чашу, которую Я пью?“»[268].

Другие романы Честертона – такие же аллегории. Главная мысль «Наполеона Ноттингхильского»: человечество может спастись, только вернувшись к местному средневековому патриотизму. «Шар и крест» – это долгая теологическая дискуссия. Шар, в противоположность Кресту, – символ научного мировоззрения. Ну и наконец, «Неведение отца Брауна» – сборник детективных рассказов, чем-то напоминающих Шерлока Холмса, но здесь сыщиком выступает католический священник отец Браун, который разгадывает и распутывает самые сложные тайны, поскольку подходит к ним весьма простодушно. Довольно любопытно то, что Честертон, проникнутый такой симпатией к обычным людям, не способен вывести их в своих романах. Почти все его герои либо уже были, либо становятся философами и богословами, а сам роман – лишь иллюстрация на полях его доктрины. Именно к ней и следует обратиться, чтобы изучить творчество Честертона. Завершая рассказ о жизни этого человека, нужно добавить, что Честертон женился в 1901 году и тогда же переселился в прелестный городок Беконсфилд. С давних пор самым близким его другом был Хилэр Беллок[269]. Они не только дружили, но и вместе сражались практически за одно и то же, поэтому Шоу, выступавший против обоих, предлагал рассматривать Честертона и Беллока как двуединого монстра, которого назвал Честербеллоком. Вероятно, под влиянием Беллока Честертон в 1922 году обратился в католицизм. По сути, сама логика его мышления вела его в Рим; в этом смысле разницы между книгами, предшествующими его обращению и написанными, когда он стал католиком, почти нет.

II. Магия

Я бы хотел начать обзор доктрины Честертона с притчи, которую он изложил в виде комедии; мне кажется, она полностью раскрывает его идеи. Пьеса эта называется «Магия», она поэтична, прекрасна и глубока.

Действие происходит в английской деревне и в зале герцогского замка. У герцога есть племянник и племянница, оба весьма хрупкие и нервные, обоим грозит безумие, преследующее их род. Племянник вырос в Америке, верит только в науку и как бы воплощает современный мир. Племянница выросла в Ирландии, верит только в сказочных фей и воплощает традиционализм. К герцогу приехали двое гостей: Врач и Пастор (наука и религия). Что же до самого герцога – это эклектик, он отличается широтой взглядов, то есть, по мнению Честертона, редкой узостью мысли. Он пытается отыскать позитивное в любой доктрине и поэтому не понимает ни одну, хочет угодить всем и каждому и поэтому никому не может сделать приятное. Он жертвует пятьдесят гиней на строительство образцового кабачка в деревне, но тут же выделяет пятьдесят гиней обществу противников строительства кабачка.

Желая развлечь навестивших его племянников, герцог приглашает фокусника. Фокусник – сам по себе символ. Он совершает лжечудеса и как бы находится на стыке двух миров – науки и религии.

Доктор говорит: «Герцог неописуем… Сообщите ему два-три факта или мысли, и выводы, которые он сделает, всегда будут внешне никак не связаны с исходными положениями. Расскажите любому другому человеку о девушке, мечтающей о феях, и об ее практичном брате из Америки, и он попытается разрешить ситуацию каким-нибудь очевидным способом и кому-то помочь… А Герцог теперь уверен, что делом должен заняться фокусник. По-моему, он внутренне убежден, что это прояснит ситуацию и удовлетворит интерес верующих к сверхъестественному и интерес неверующих к очевидному. На самом деле неверующие думают, что фокусник – просто жулик, да и верующие думают то же самое. Фокусник никому не доставляет удовольствия. Вот почему он так радует Герцога»[270].

Итак, появляется фокусник, завернувшись в огромный черный плащ с капюшоном. Едва он раскладывает на столе все необходимое для своих трюков, вмешивается молодой американец, заранее предвосхищая все фокусы и высмеивая их. «Я знаю, как делается этот и тот… – говорит он фокуснику, указывая жестом на красную лампу в глубине садовой аллеи – знак того, что это дом доктора, – если бы вы смогли, не выходя из комнаты, изменить свет красной лампы на синий, я бы по-настоящему удивился…» В этот момент лампа в конце аллеи становится синей. Чудо произошло.

Все присутствующие потрясены. Моррис, молодой американец, прерывает молчание и взволнованно говорит:

«– Подождите! Подождите! Я поймал вас! Я угадал!.. Вы натянули проволоку. Нет, не то…

Доктор (успокоительно). Ну-ну, в этот момент нам не следует судить…

Моррис (продолжает). Вы называете себя человеком науки и осмеливаетесь требовать от меня не судить!.. Можно ли это проделать с зеркалами? Смешение цветов! Почему бы и нет? Если вы наведете зеленый свет на красный свет…

– У вас не получится синего, – спокойно отвечает Фокусник»[271].

Но как он проделал этот трюк? Доктор умоляет фокусника раскрыть секрет: нельзя оставлять столь неуравновешенного молодого человека в таком возбужденном состоянии. Но фокусник не может ничего объяснить. Он сам не знает, как у него получился этот трюк, он просто очень захотел, и лампа поменяла цвет. Это магия, это чудо. Но поскольку молодой человек начинает проявлять признаки явного психического расстройства, врач и фокусник договариваются: они придумывают правдоподобное, наукообразное объяснение, которое должно утихомирить юношу, поскольку человек этой эпохи совершенно абсурден и, чтобы его успокоить, приходится отрицать очевидное. Настоящий фанатик – это материалист, как предвидел Флобер.

Такова эта притча. Она готовит нас к восприятию философии Честертона, которая есть не что иное, как реакция на избыток материалистической философии.

III. Еретики[272]

В Средние века, говорит Честертон, еретиком считался тот, кто горделиво утверждал, что таковым не является, а именовал себя истинно верующим. Только другие называли религию еретика ересью. Сам же еретик решил бы, что сошел с ума, хоть на миг усомнись он, что исповедует истинную веру. Только дожив до нашего времени, можно встретить людей, которые сами именуют себя еретиками, более того, они кичатся своими сомнениями и полагают, что взгляды на вселенную и мысль о том, что человек – существо универсальное, не имеют большого значения.

«Атеизм для нас нынче слишком догматичен и теологичен. Революция – слишком упорядоченна; свобода – слишком ограниченна. Мы разучились обобщать. Бернард Шоу выразил это в прекрасном афоризме: „Золотое правило состоит в том, что золотых правил нет“. Мы все больше погрязаем в обсуждении мелочей, деталей искусства, политики, литературы. Нас интересует мнение человека о трамвайных вагонах, его взгляды на Боттичелли, его высказывания о всяких пустяках. Ему позволено переворошить и исследовать миллионы мелочей, но он не должен найти тот странный объект, который зовется вселенной, иначе он придет к религии и растеряется. Нам важно все, за исключением целого»[273].

Из боязни принять решение, из отказа сделать выбор родилась невероятная доктрина искусства ради искусства. «Литература целенаправленно становилась аполитичной; политика целенаправленно становилась косноязычной. Общие теории о связи вещей исчезли полностью; и мы должны спросить себя: „Что мы от этого приобрели и что потеряли? Стали литература и политика лучше, избавившись от моралиста и философа?“». Писатели, начиная с Флобера и Уайльда, уже говорят не о принципах всего сущего, а лишь о принципах своего искусства. Но это не свидетельствует о силе; человек начинает говорить о здоровье, лишь когда чувствует, что с ним что-то неладно. Сильные организмы заняты не своими функциями, а своими действиями.

Честертон требует от художников быть не просто великими, он требует от них ответа на основные вопросы: «Меня не интересует мистер Редьярд Киплинг как яркий художник или яркая личность; он интересует меня как еретик, то есть как человек, который имеет наглость не разделять мои взгляды. Мне не нужен мистер Бернард Шоу в качестве самого блестящего и самого честного человека; он нужен мне в качестве еретика, то есть в качестве человека, чья философия очень основательна, весьма логична и совершенно неверна». И дальше Честертон поочередно нападает на всех великих еретиков своего времени.

В чем же состоит ересь Уэллса? В отказе от человека и от настоящего, в обращении к утопии. Он считает себя ученым, часто говорит о смирении ученых, но где же смирение самого мистера Уэллса?

«Свое литературное творчество мистер Уэллс начал с неистовых видений („Машина времени“, „Война миров“) – видений предсмертных мук нашей планеты. Может ли быть смиренным человек, начавший творить с неистовых видений? Он продолжал писать все более и более необузданные истории: о том, как зверей превращают в людей и ангелов отстреливают, словно дичь… С тех пор он создавал вещи еще более смелые, нежели эти богохульства; он предсказывал политическое будущее с непререкаемым знанием дела и пронзительным описанием подробностей. Может ли предсказатель будущего быть смиренным? Разумеется, нет. Именно смиренный человек способен на масштабные дела. Именно смиренный человек способен на дерзкие дела. Однако это поразительное духовное смирение мистера Уэллса подвигло его на великие дела в вымышленном мире, где на самом деле никто никогда ничего не совершает… Слабое место всех утопий как раз в том и состоит, что их создатели берут величайшую сложность человеческого бытия и считают ее преодоленной, а затем подробно излагают, как люди преодолевают множество мелких трудностей. Сперва они предполагают, что ни один человек не возжелает больше положенной ему доли, а потом принимаются изобретательно рассуждать, как доставить эту долю – на автомобиле или на воздушном шаре».

Они (эти утопии) предполагают, что ни одно живое существо не нарушит заветы, – и весьма ловко предвидят в искусстве все тонкости таких заветов, забывая лишь об одном – люди всегда остаются людьми. Господин Уэллс полагает, что универсальное Государство остановит развязывание войн, но не предвидит, что чудовищные гражданские и локальные войны вспыхнут внутри универсального Государства.

Господин Уэллс написал весьма увлекательный роман о людях величиной с деревья. Но не следует ожидать, говорит Честертон, что мы будем испытывать какое-то уважение к человеку-гиганту. Тот, кто способен заинтересовать нас, должен соответствовать нашим эталонам. «Пища богов» – это история Мальчика-с-пальчика, рассказанная с точки зрения великана, и наверняка великан, убитый Мальчиком-с-пальчиком, воспринимал себя сверхчеловеком. Вполне вероятно, что он считал Мальчика существом ограниченным и недалеким, эдаким среднестатистическим индивидом, лишенным динамизма и пытавшимся остановить жизненный прогресс. Современный мир, подобно господину Уэллсу, тоже стоит на стороне гигантов, но вечный парадокс заключается в том, что смелым может быть только слабый. Мораль великанов излишне примитивна и неприменима к нам. Возможно, самураи Уэллса совершенны (хотя это маловероятно, поскольку они все же люди), но им неведом средний человек. А поскольку проблема общества заключается в том, чтобы управлять массой средних людей, самурай здесь некомпетентен. Он и впрямь всегда терпел неудачи.

Утопия господина Шоу, несмотря на явные неувязки, примерно того же свойства, что и у господина Уэллса. Господин Шоу всегда предстает великолепным акробатом, чарующим хитроумным паяцем. На самом деле он вполне последовательно и ловко защищает свою теорию, правда довольно забавными методами, это опасный еретик. Господин Шоу, который якобы высмеивал верования прошлого, обрел новое божество в необозримом будущем; господин Шоу, который так ловко насмехался над всеми идеалами, создал самый что ни на есть невероятный идеал – идеал нового существа. По правде сказать, господин Шоу никогда не видел истинной реальности, иначе он стал бы ей поклоняться. Он беспрестанно тайно сравнивал людей с кем-то лишенным всего человеческого, с Мудрецом стоиков, с фабианским экономическим человеком, с Юлием Цезарем, Зигфридом, сверхчеловеком. Впрочем, сравнивать человека не с человеком, а с божеством, ненадолго возникающим в туманном будущем, – не лучший способ судить о людях.

Единственный изъян в величии господина Шоу, единственное, что можно возразить относительно его притязаний на величие, – это то, что ему трудно угодить. Господин Шоу не может понять, что для нас самое ценное и дорогое – не Сверхчеловек, а обычный человек, уже поживший на своем веку и любящий пиво, человек, создающий религии, задиристый, грешный и чувствительный. Все, что основано на нем, – бессмертно. Все, что основано на мифе о Сверхчеловеке, гибнет вместе с породившими его агонизирующими цивилизациями. Империи и царства рухнули из-за этой им присущей и неотъемлемой слабости, поскольку были созданы сильными людьми и держались на людской силе. Христианская церковь основана на слабости и потому нерушима. Ни одна цепь не может быть прочнее самого слабого своего звена.

Что же касается Редьярда Киплинга, мы уже определили направление удара. Из всех анафем, провозглашенных Честертоном, эта самая несправедливая. Не то чтобы он вовсе не понимал, что Киплинг отнюдь не «милитарист», как утверждают многие недалекие критики, ибо, «если читаешь его серьезно, здраво, видишь, что воинское дело ничуть не становится у него самым важным или самым завидным. О солдатах он пишет хуже, чем о железнодорожниках, строителях мостов, даже журналистах». На самом деле в бою господина Редьярда Киплинга привлекает не отвага, а дисциплина. «В лучшие, высшие свои минуты Киплинг призывает нас поклониться не столько солдату, чистящему шпагу, сколько пекарю, пекущему хлеб, или портному, шьющему костюм, ибо они – такие же воины».

Но Честертон утверждает, что Киплинг, вдохновленный своим пониманием долга, – гражданин мира. Он наугад черпает примеры в Британской империи, но прекрасно подошла бы и любая другая. «То, чем он восхищается в британском войске, еще явственней в германском; то, чего он хочет от британской полиции, он обрел бы в полиции французской. Дисциплина – далеко не вся жизнь, но есть она повсюду. Поклонение ей придает Киплингу некую мирскую мудрость, опытность путешественника, столь радующую нас в лучших его книгах. Недостает ему, грубо говоря, только патриотизма – он совершенно не способен отдаться делу или сообществу совсем, до конца, до смерти; ведь все, что окончательно, – трагично. Он восхищается Англией, но не любит ее; восхищаемся мы за что-то, любим просто так. Он восхищается Англией за то, что она сильна, а не за то, что она – Англия». Дальше следуют нападки на склонность Киплинга к экзотике. Истина в том, заключает Честертон, что и путешествия, и исследования лишь сужают мир. Он стал меньше из-за пароходов и телеграфа; только в микроскопе он больше.

Выступая против экзотики, Честертон защищает селение и небольшой город: их преимущество перед большим Государством настолько очевидно, что не заметно только слепцу. Мир человека, живущего в небольшом сообществе, гораздо шире; он гораздо лучше осведомлен о враждебном многообразии и неустранимых разногласиях рода человеческого. Только внутри собственной семьи и на своей улице возможно по-настоящему познать природу человека. «В этом объяснение тех усилий, которые прилагает типичный современный человек, чтобы со своей улицы сбежать. Сначала он придумывает современную гигиену и едет в Маргит. Затем придумывает современную культуру и едет во Флоренцию. Далее изобретает современный империализм и едет в Тимбукту…» Но он не знает тех, кто живет с ним под одной крышей. Мы сами создаем и своих друзей, и своих врагов, а вот соседей нам дает Бог. Сосед – воплощение природы, дар природы, и нельзя не замечать его.

«Этот принцип применим и к империи, и к нации внутри империи, и к городу внутри нации, и к городской улице; равным образом он применим и к дому на улице. Становление семьи имело те же причины, что и становление нации или образование города. Человеку хорошо в семье в том же смысле, как ему хорошо в густонаселенном городе. Человеку хорошо жить в семье в том же смысле, как приятно и прекрасно оказаться на улице, заметаемой снегом. И то и другое заставляет его понять, что жизнь – это не то, что снаружи, а то, что внутри… Современные писатели, которые более или менее открыто утверждают, что семья – образование вредное, в целом – кто резко, кто горько, кто патетически – все сводят к тому, что интересы членов семьи не всегда сходны. На самом деле семья – полезное образование именно потому, что эти интересы различны. Семья благотворна именно потому, что состоит из множества несоответствий и разногласий… Здесь присутствует элемент авантюризма, который изначально присущ людям. Здесь выбираем не мы, здесь выбирают нас».

Истинная романтика возникает, когда человек подвергается воздействиям без своего соизволения и сталкивается с обстоятельствами, не подлежащими контролю. «В сущности, жизнь богачей столь уныла и бедна событиями именно потому, что они сами могут эти события выбирать. Им скучно, ибо они всесильны. Они не чувствуют прелести приключения, поскольку сами эти приключения придумывают. Романтической и полной ярких перспектив жизнь делают те простые и строгие ограничения, которые заставляют нас идти навстречу неприятностям и неожиданностям».

Итак, недостаток современной теории интеллектуального прогресса состоит в том, что начиная с XVIII века речь идет о преодолении всех границ, сбрасывании всех оков, разрушении всех барьеров и отказе от всех догм. А человек не способен жить без догм. Человек – животное, создающее догмы. Материализм – это догма тех, кто считает себя свободным от догм. И если существует интеллектуальный прогресс, то это прогресс в построении догматичной философии жизни.

«Писатели, которых я изучал, – говорит наконец Честертон, – имеют по меньшей мере одно общее свойство: хотя и ошибаются в понимании жизни, оно заключается в том, что все они старались обрести его. Мы не наблюдаем широты взглядов ни у Редьярда Киплинга, ни у Бернарда Шоу. Оппортунизм господина Уэллса гораздо догматичнее, чем идеализм этих двоих». И именно поэтому все они – большие писатели. В конце XIX века эстеты говорили нам, что задача искусства – лишь создавать прекрасные вещи, что важно лишь уметь хорошо писать, что мысли могут только испортить произведения, а главное – художник не должен быть моралистом. Эти правила хорошего вкуса вменялись людям 1900-х, и этих самых людей вполне удовлетворяли трое моралистов: Киплинг, Уэллс и Шоу. Получается, что каждый человек, каждый средний англичанин должен обладать собственной метафизической системой и прочно за нее держаться. Не будем слушать эстетов, времена Уайльда позади, вернулось время богословов. Будем же искать и копать все глубже, пока не обретем собственных суждений.

Таков общий смысл «Еретиков».

IV. Ортодоксия

Вполне естественно, что ортодоксальность человека, написавшего эту книгу, тут же подверглась сомнению. «Я начну беспокоиться за свою философию, – писал один критик, – когда мистер Честертон даст нам свою». Пожалуй, неосторожно делать такое предложение «человеку, и без того готовому писать книги по малейшему поводу»[274].

«Ортодоксия» начинается с притчи. «Я часто мечтал написать роман об английском яхтсмене, сбившемся с курса и открывшем Англию, полагая, что это новый тихоокеанский остров», – пишет Честертон. Он очень точно объясняет здесь ход своей мысли. Он отправился открывать новое учение, исследовал все новые и необычные его стороны и обнаружил, что просто-напросто заново открыл Закон Божий. Желая вырваться на несколько лет вперед, наше поколение отстает на восемнадцать веков.

Что же за философию заново открыл Честертон? Можно набросать ее несколькими штрихами.

а) Разум является блестящим инструментом мышления при условии, что материалы, которыми он пользуется, взяты из реальности. Если он действует в пустоте, он скатывается в безумие. «Поэты не сходят с ума, с ума сходят шахматисты… Более того, стоит отметить, что обычно поэты сходят с ума, когда их разум ослаблен рационализмом. Э. По, например, был сумасшедшим, но не потому, что он был полон вдохновения, а потому, что он был чрезвычайно рационалистичен. [Безумец – тот, кто лишился всего, кроме разума]». В суждениях безумца сочетаются здравый смысл и рациональность; проблема в том, что «он заключен в чистую, хорошо освещенную тюрьму одной идеи, у него нет здорового сомнения, здоровой сложности», в нем нет сложности здорового человека. Здоровый человек живет за счет своего сильного организма, своего тела, и именно в его теле и благодаря ему абстрактные идеи перестают быть важными и опасными.

Однако у современных мыслителей исчерпывающая логика сочетается с ущербным здравым смыслом. Они не размышляют лишь о нынешней реальности, о сражающихся народах, о материнской гордости и первой юношеской любви. Они живут вне всего этого, в мире абстрактных, ничего не значащих слов. Если бы они взяли за правило писать лишь односложными, очень точными словами, то стало бы невозможно сформулировать большинство их идей. Например, материалист – разновидность сумасшедшего, он отрицает очевидное. Он желал бы приписать работу мысли и души умственной деятельности, но не способен, и имей он хотя бы каплю здравого смысла, понял бы, что всеобъемлющий разум не смог бы уместиться в этих крошечных скоплениях материи.

Детерминизм – тоже вид сумасшествия. Детерминист отрицает свободу воли, но воля – это факт, и детерминист сам не верит в свою систему. Если бы он верил, то лишился бы свободы восхвалять и проклинать, благодарить и оправдывать себя, существовать, прощать злым, осуждать тиранов, даже благодарить, когда тебе за столом передают горчицу. Все догматики – сумасшедшие. Безумие – логика в пустоте. Мистицизм сохраняет людям разум. Уничтожив тайну, вы призываете болезнь. Обычный человек пребывает в здравом уме, потому что верит в тайну. Об истине он всегда радел больше, чем о последовательности. Если он видел две истины, казалось противоречащие друг другу, он принимал и обе истины, и противоречие. В мире есть свои законы – это наука; иногда действие этих законов приостанавливается, свершается чудо. Если бы молодой американец из пьесы «Магия» согласился с этими очевидными истинами, он не впал бы в безумие.

Честертон вовсе не склонен низвергать разум, напротив, он защищает его. Но он считает, что человеческий разум склонен к саморазрушению. Детерминизм, прагматизм, ницшеанство – все это разные способы самоубийства. Разум разрушается, если начинает оперировать словами, не имеющими точного значения, не соответствующими физической и духовной реальности. Но превращается в замечательный инструмент, когда прибегает к реальным фактам. Если разум отрицает реальное, если, вопреки традиции, вопреки надежному миру учреждений и церквей, желает быть чисто рационалистическим, то становится опасным и нелепым. Это все равно, как если бы правление завода подняло бунт против самого завода. Это как артиллерист-студент политехнической школы остался бы уверен, что расчеты были верны, хотя снаряд и пролетел мимо цели.

б) Среди реальностей, которые обязан признавать и учитывать в своих логических конструкциях разум, самые главные – это традиции и легенды. Я всегда полагал, говорит Честертон, что «то, что присуще всем людям, важнее причуд немногих… Нетрудно понять, почему легенда заслужила большее уважение, чем история. Легенду творит вся деревня – книгу пишет одинокий сумасшедший… Я не могу разделить демократию и традицию, мне ясно, что идея – одна… Традиция не позволяет ущемлять права человека из-за такой случайности, как смерть».

Впрочем, в традиционной культуре любого человеческого общества мы прежде всего находим волшебные сказки. Жизнь любого человека начинается с веры в волшебство. И это доказывает, что подобная вера и впрямь необходима. Возможно, сказочный мир и есть мир реальный. Каковы законы сказочного мира? Прежде всего там возможно волшебство. Крестная Золушки способна превратить тыкву в карету, а мышей в лошадей точно так же, как в мире реальном желудь превращается в дуб, а яйцо – в птицу.

– Все совсем иначе, – ответит вам материалист, – в реальном мире действуют строго установленные законы.

– Но разве от этого они теряют волшебство? – в свою очередь спрашивает Честертон. Весь современный материализм основан на ложной идее, что мир – мертвая материя, часовой механизм, который работает без вмешательства Бога, поскольку все повторяется. Похоже, люди полагают, что, если бы Вселенной правил Бог-личность, она бы без конца менялась; если бы солнце было живым, то иногда оно не вставало бы по утрам. Но повторение как раз и может свидетельствовать о могуществе Бога.

«Солнце встает каждое утро, а я нет, – говорит Честертон, – но такое разнообразие вызвано не моей активностью, а моей ленью, может быть и так, что солнце охотно встает каждый день, ибо ему это не в тягость. Обычность, рутина всегда основана на избытке, а не на недостатке жизни». Возможно, Бог достаточно силен, чтобы радоваться однообразию. Возможно, Он каждое утро говорит «Давай!» солнцу и то же самое каждый вечер приказывает луне. Возможно, не было необходимости создавать одинаковыми все до одной маргаритки; не исключено, что Господь без устали творил каждый цветок по отдельности. Волшебство и чудо существуют в реальном мире точно так же, как в волшебных сказках.

Второй момент, где современная мысль столкнулась с людскими верованиями: это волшебное ощущение узости границ и условий. В волшебных сказках всегда действуют законы, которые ограничивают действия человека. Ты не сможешь жить с дочерью короля, если не покажешь ей луковицу. Эти требования никак не объясняются…

– Почему я должна покинуть бал в полночь?

– Почему вам разрешено оставаться там до полуночи?..

Этот диалог – символ жизни, разговор человека с Богом. Это новая форма диалога, при котором мы уже присутствуем в «Человеке, который был Четвергом», диалогом между Творцом и творением.

– Почему я иногда бываю несчастным? – спрашивает человек.

– А почему, – можно ответить ему, – вы иногда бываете счастливым?

Ответ на оба вопроса одинаков: «Таковы условия, которые нам поставили». Но в книгах Уэллса и других модернистов эти условия исчезают. Человек становится Богом. Хотя это неверно, человек – не Бог; человек должен уважать законы волшебного мира, который одновременно есть и мир человеческий, и прекрасно, что это именно так.

Честертон в молодости никак не мог примкнуть к своим ровесникам, не чувствовал того, что те называли бунтом. И оптимизм, и пессимизм казались ему абсурдом. Эти общие суждения было бы легко понять, если можно было бы изменить мир, как меняешь жилье, но у нас всего один мир, и мы обязаны быть к нему лояльны. Главное проявление патриотизма – это любить свою вселенную. Если вы родом из Аньера[275], не нужно выступать ни за, ни против Аньера, нужно его любить. Если вы связаны с каким-то местом на земле, нужно его любить.

Таковы были мои первые чувства, говорит нам Честертон; таковы были мои интеллектуальные потребности; таково было мое восприятие волшебных законов. И когда я познакомился с христианством, я обнаружил, что эти идеи, эти потребности, это радостное восприятие замечательно сочетаются с его учением: «И когда я обдумывал это, случилось то, что описать невозможно. Долго, с самого отрочества, я бродил, то и дело натыкаясь на две огромные хитрые конструкции, совершенно разные, ничем не связанные, – мир и христианство. Каким-то образом я догадался, что надо любить мир, не полагаясь на него; радоваться миру, не сливаясь с ним. Я узнал, что у христиан Бог личностен и что Он создал отдельный от себя мир[276]. Острие догмы попало в отверстие житейской проблемы, они в точности совпали – словно для того их и сделали, – и вдруг начали твориться удивительные вещи. Как только они соединились в этой точке, все их части стали совпадать одна за другой, как часы за часами бьют полдень».

Христианство часто лишено логики, но и наш мир ее лишен. Если ключ подходит к скважине, значит он от этой двери. Согласно древней мудрости, христианство было новым мировоззрением человека разумного. Гораздо более сложным, менее рациональным, чем греческое, и потому более истинным. «Язычество – как мраморная колонна; оно стоит прямо, ибо оно пропорционально и симметрично. Христианство – огромная причудливая скала: кажется, тронешь ее – и упадет, а она стоит тысячи лет, ибо огромные выступы уравновешивают друг друга… Вот она, поразительная романтика ортодоксии».

Пусть так, скажет агностик. Вы доказали связь между традицией волшебной сказки и христианским вероучением? Отлично. Вы нашли полезную философию в учении о грехопадении? Отлично. Но даже если допустить, что в этих учениях содержатся истины, почему бы не взглянуть на них повнимательнее, принять то, что есть хорошего в христианстве, то, что можно определить как моральные ценности, – и отбросить непонятные по своей природе догмы?

А почему тогда, отвечает Честертон, не принять христианство целиком? В чем причины неверия? Одни отвергают христианство, полагая, что люди просто разновидность животных (теория эволюции). Другие от него отказываются, поскольку, как они утверждают, раннехристианская религия родилась из невежества и страха; третьи – потому, что священники заполнили мир горечью и скорбью. Честертон считает все эти доводы лживыми. Если вы посмотрите на людей и животных, вы будете потрясены не тем, что человек похож на животное, как утверждают эволюционисты, а тем, как он отличается от него. Когда я стал изучать современные суждения о древней истории, я понял, что наука ничего не знает о древнем человеке только потому, что он древний. В «Вечном человеке» Честертон попытается показать (как и Киплинг), что человек всегда был человеком.

Агностиком овладело сомнение, потому что Средние века были варварскими, но это не так (и в доказательство господин Честертон написал целую «Историю Англии»); потому что теория Дарвина подтвердилась, но и это не так; потому что чудес не бывает, но это тоже не так; потому что монахи были ленивы, но они усердно трудились; потому что монахини несчастливы, но они всегда излучают радость; потому что христианское искусство уныло и бесцветно, но оно любит яркие краски и окружено золотой аурой; потому что современная наука уходит от сверхъестественного, но она стремится ему навстречу со скоростью пассажирского экспресса.

Остается объективное понятие сверхъестественных явлений, вера в чудеса, вера в божественное сотворение мира. А вот в это, говорит Честертон, я верю точно так же, как верю в открытие Америки. Эти факты подтверждены очень многими, и те, кто верит в чудеса, на мой взгляд, гораздо разумнее тех, кто в них не верит. Те, кто верит в чудеса, принимают их, потому что имеются свидетельства. Те, кто не верит, их отрицает, потому что существует учение, их отрицающее. Когда я говорю ученым: «Средневековые документы подтверждают чудеса», они отвечают мне: «Средневековые люди были суеверны». А если я хочу понять, почему же они были суеверны, то получаю исчерпывающий ответ: «Потому что верили в чудеса». Это все равно что сказать, будто бы Исландии не существует, поскольку ее видели только глупые моряки, а моряки глупы только потому, что утверждают, будто видели Исландию.

Но ведь то, что я не понимаю сегодня, я пойму завтра. Для меня важно, чтобы церковь оставалась живым источником истины. Когда вы гуляли с отцом по саду и он рассказывал вам, что пчелы жалят, а розы благоухают, вы не говорили о том, что нужно запомнить лучшее из его философских воззрений; когда пчелы ужалили вас, вы не стали называть это забавным совпадением; когда вы вдыхали аромат розы, вы не говорили: «Мой отец – примитивный варварский символ, хранящий в себе глубокую и тонкую истину о том, что цветы благоухают». Нет, вы верили отцу и не сомневались в том, что он живой и неиссякаемый источник истины, что он действительно знает больше, чем вы, и откроет вам истину завтра, как сделал это сегодня. Впрочем, церковь так же права, как и ваш отец в саду; она объясняет мне все. Она живой и неиссякаемый источник истины.

Так примерно выглядит вера Честертона. Так она изложена в книге «Ортодоксия», уникальной по силе мысли и блеску стиля. Я не пытаюсь обсуждать здесь его взгляды на христианство. Тем, кому интересна эта дискуссия, могу рекомендовать книгу отца Тонкедека[277]: он хвалит Честертона за то, что тот ставит здравый смысл выше рассудочных схем, но осуждает его за то, что в своей критике детерминизма Честертон дошел до другой крайности, до произвола. Между неизбежным и произвольным располагается естественное, говорит отец Тонкедек. Господь может создать все, что ему заблагорассудится, но у созданного им человека – своя природа и свои законы. На яблоне не распустятся тюльпаны. И здесь богослов реабилитирует науку.

V

Гордыня – огромный грех двух последних веков. Человеческий интеллект, упоенный своими достижениями, дошел до того, что стал игнорировать требования реальности и презирать родовые традиции. В итоге он, словно личинка перед превращением в куколку, закрывается в своем, им же порожденном детерминизме, в им же сотканной тюрьме, и подчиняется им же созданным монстрам. С замечательным воодушевлением и энергией Честертон попытался примирить разум и традиции. Он выступил в качестве необходимого противовеса Уэллсу и Шоу, и, как сам замечал с улыбкой, противовеса довольно массивного, а значит, и действенного.

Его можно упрекнуть в том, что иногда он становился жертвой собственной виртуозности. Подобно тому как физик выводит симметричные формулы, a из них мировые законы, ибо Бог – геометр, Честертон, заостряя парадоксы, создает образ реальности, ибо реальность – это сумма парадоксов. Но жонглирование формулами иногда утомляет читателя, который начинает испытывать нечто вроде интеллектуального недомогания. Он видит, насколько Честертон блестящ, но уже не воспринимает его глубину. За пируэтами его фраз иногда скрыта обычная жизнь, которую Честертон хотел заставить нас полюбить, но у Диккенса или Толстого она сквозит в каждой фразе. В своих романах Честертон достигает интеллектуального блеска, но им не хватает жизни, что важно для писателя, который намеревался привести нас от рациональности к реальности. Даже в «Ортодоксии», когда нас перестает слепить блеск формы, мы можем разглядеть изящную структуру его доктрины.

К Честертону применимо то, что он сам сказал о Диккенсе. Некоторые критики утверждали, что Диккенсу не хватает разнообразия. Словно посетители зоопарка, которые, глядя на бегемота, думают, что эти гигантские животные были бы совершеннее, будь они немного иными. Но бегемот и слон – это реальность. Диккенс и Честертон – тоже реальность. Без парадоксов и острот, без головокружительных виражей авторских пассажей, возможно, его философия была бы понятнее, но он уже не был бы Честертоном. Многие считали, что его нельзя воспринимать всерьез, потому что он пишет весело; но, в сущности, он веселился, потому что писал всерьез. Он был уверен в своей правоте, поэтому позволял себе шутить. Тираны и пессимисты обычно испытывают страх. Уверенность порождает спокойствие.

Во времена болезненного рационализма Честертон напоминал людям, что разум – замечательный инструмент, но инструменту требуется материал, и если окружающий мир не станет предметом приложения разума, то разум останется бесплодным. Притча, которую Честертон излагает, объясняя теорию Браунинга о вселенной, также может объяснить его собственную теорию.

«Теорию Браунинга о вселенной лучше всего выражает старинная и глубокомысленная притча о пяти слепцах, оказавшихся возле слона. Один из них трогает хобот и утверждает, что слон – это разновидность змеи. Другой ощупывает его ногу и готов биться об заклад, что слон – подобие дерева. Если человек обопрется на слона, то будет воспринимать его как стену. Для того, кто схватит слона за хвост, это канат; тот, кто возьмется за бивни, будет уверять, что держит опасное копье. В этом вся философия Браунинга. Он так сильно отличается от декадентствующих психологов и импрессионистов, что полагает: пусть слепые узнали совсем немного о слоне, но от этого тот не перестает быть слоном, живым и настоящим».

Для Честертона, как и для Браунинга, за всеми теориями, воздвигнутыми интеллектом, столь же различными между собой, как и представления слепых о слоне, стоит незыблемая, чудесная вселенная. Честертон помогает нам глубже укорениться в этой вселенной и не дать ветрам нашего разума оторвать нас от земли ради коротких и дивных полетов, за которыми непременно последуют падения.

Джозеф Конрад[278]

Конрад, – писал Поль Валери, – говорил по-французски с приятным провансальским акцентом, но его английское произношение было настолько ужасно, что меня просто смешило. Великолепно писать на языке, на котором так скверно говоришь, – явление крайне редкое и в высшей степени оригинальное». Но в истории жизни Конрада удивительно все. Им восхищались писатели утонченные, придававшие огромное значение форме, – французы Поль Валери и Андре Жид, англичане Вирджиния Вульф и Десмонд Маккарти, а также и могучий поэт Поль Клодель, и еще широкий круг читателей. По-польски Конрад говорил как поляк (он и был поляком), по-французски – как человек, который учил язык с детства и провел отрочество в Марселе. С английским же он познакомился достаточно поздно, причем не только писал на нем, не только обогатил этот «приемный» язык, но, пожалуй, еще и отразил лучше других писателей некий англосаксонский идеал.

Среди «заветов», которые мы здесь стараемся расшифровать, его собственный представляется прямым выражением стоического взгляда на жизнь, столь характерного для британца – человека действия. Конрад, этот иностранец, еще ярче, чем Киплинг, сумел передать лучшее в английской душе. В книгах Киплинга порой встречаются восточные боги; в джунглях, рядом с большими индийскими городами, вокруг лагерей «сагибов» и «строителей мостов»[279] иногда бродят силы Зла. В творчестве Конрада человек оказывается один на один со вселенной; лучшие истории повествуют о битве человека с морем, то есть о вековечной борьбе, сформировавшей типичных англичан.

Конрад – певец не только моря, он певец достоинств, порожденных морем. Писатель предлагает нам жизненную позицию – активный пессимизм. Тут он очень близок к Чехову, но, пожалуй, более романтичен, потому что моряк всегда менее реалистичен, чем врач. Эту философию Конрада мы и постараемся изложить, но для лучшего понимания творчества нужно сначала рассказать о его жизни.

I. Жизнь и творчество[280]

Настоящее имя Джозефа Конрада – Юзеф Конрад Коженёвский. Он родился в 1857 году в Польше[281], входившей тогда в состав Российской империи. Его отец был польским патриотом, всю жизнь бунтовавшим против российского владычества. За участие в восстании в 1863 году его сослали на север России. Существует фотография маленького Конрада, на обороте которой написано: «Дорогой бабушке, которая помогла мне передать в тюрьму пироги для моего бедного отца – поляка, католика и благородного человека. 6 июля 1863».

Мать Конрада, очаровательная женщина слабого здоровья, последовала за мужем в изгнание, взяв с собой пятилетнего сына. До сих пор он рос, как другие дети в богатых поместьях, столь хорошо знакомых нам по романам Толстого и Тургенева. Прощаясь с мальчиком, на крыльцо вышли старшая экономка, кормилица и учительница французского. При прощании, обливаясь слезами, та кричала ему: «Миленький, не забывай французский!»

Позже Конрада раздражало, что критики, вначале безоговорочно признавшие его английским писателем, узнав о польском происхождении, пытались объяснить его талант славянским темпераментом. «То, что критики именуют славянской душой, абсолютно чуждо польскому характеру, – писал он. – В Польше сложилась традиция свободного правительства, рыцарская концепция морали и почти чрезмерное уважение прав личности. Польский дух, совершенно западный, сформировался под влиянием Италии и Франции… А еще один из критиков воображает, будто некоторые особенности моих книг объясняются тем, что я-де сын революционера. Но я не понимаю, как можно применять эпитет „революционный“ к Польскому восстанию. Это восстание было патриотическим протестом против иностранного господства».

На самом деле отец Конрада придерживался консервативных взглядов. Человек высокообразованный, переводчик Гюго, он и сам был писателем. После смерти жены (больная туберкулезом, она не перенесла изгнания и перемены климата) он вплотную занялся воспитанием сына. «Моя жизнь целиком посвящена малышу Конраду; я преподаю ему то, что знаю сам, но, к сожалению, знаю я немного. Я защищаю его от окружающей атмосферы, и он растет словно в монашеской келье. Мы дрожим от холода, умираем от голода – такова наша жизнь». Для изгнанников единственным способом отвлечься было чтение. Конрад еще мальчишкой прочел романы Гюго в переводах отца, а также Вальтера Скотта, Фенимора Купера, Диккенса, который на всю жизнь остался его любимым писателем. Но здоровье мальчика настолько ухудшилось, что ему потребовалась перемена климата, и отец отправил его к дяде. «Конрад, – писал отец, – у дяди в деревне, и мы оба несчастны. Ребенок настолько наивен, что расстраивается из-за моего одиночества и скучает по прежней жизни, в которой единственным развлечением были моя мрачная физиономия и мои уроки». Тон одновременно нежный и горький, так что нетрудно представить, каким было детство маленького Конрада. Окруженный русскими, которых тот держал за врагов, единственным другом имея больного отца, он обречен был стать пессимистом. Но в то же время отец подавал ему пример благородства. После смерти старшего Коженёвского муниципальный совет Кракова устроил ему, как национальному герою, торжественные похороны, а позже присвоил его сыну звание почетного гражданина.

Удивительное дело: этот молодой человек, выросший в Центральной Европе, вдали от воды, вдруг захотел стать моряком. Но как им стать? Казалось, что лучше всего отправиться во Францию: юный Коженёвский знал язык, да к тому же Польшу с Францией связывала давняя традиция дружбы. В семнадцать лет он прибывает в Марсель. Его сводят с неким славным парнем, а тот уже знакомит юношу с моряками, лоцманами и вообще со странным миром тех, кто имеет отношение ко флоту. Вот Конрад в лодке одного из новых друзей, он впервые держит руль, а направляются они ночью к замку Иф. Он вспоминает «Графа Монте-Кристо», которого когда-то читал в ссылке вместе с отцом. «Держись лунной дорожки», – говорит ему хозяин лодки, усаживаясь на сложенные паруса и вытаскивая трубку. Именно этой ночью и родился писатель Конрад.

Первое судно, на котором Коженёвский ходил в Средиземное море, даже трудно назвать судном; оно протекало со всех сторон, как дырявая корзинка. Конрад и сам не понимал, какого черта ввязался в эту историю. Чего он ждал от моря? Ничего, даже не приключений – разве что возможности познать самого себя. В Лионском заливе он познакомился с будущими персонажами своих первых книг, в частности со знаменитым Домиником, «Корсиканским Одиссеем», говорившим по-французски, по-итальянски и по-каталонски. Вместе с ним Конрад принял участие в заговоре карлистов[282], что потом описал в «Золотой стреле». Он рассказывал о своих приключениях в письмах польскому дяде, а тот осуждал племянника: «Ты хотел стать моряком, вот и терпи последствия собственного решения. Ты утратил мое доверие; постарайся его вернуть».

Конраду исполнился двадцать один год, когда он впервые оказался в Англии. У него там не было ни одного знакомого; языка он тоже не знал. Его первые наставники в английском – североморские рыбаки. «Эта моряцкая школа – какая дикая и бурная жизнь». Но Конрад тут же проникается симпатией к Англии – благодаря так называемой рыцарской стороне местного характера. Конрад всегда отрицал даже саму идею, что мог бы столь же успешно писать на другом языке. «Дело в том, что способность писать по-английски для меня так же естественна, как любая другая врожденная склонность. Меня не покидает странное и глубокое ощущение, что она составляет неотъемлемую часть моего существа. Я никогда не думал, что выбираю английский и принимаю его. Мысль о выборе даже не приходила мне в голову. Что касается принятия, да, конечно, оно было, но это меня принял гений языка; после детского лепета вначале он завладел мной, да так, что даже его идиомы – я убежден! – прямо повлияли на мой темперамент и сформировали характер, в ту пору еще достаточно гибкий».

Конрад энергично готовится служить в торговом флоте, получает гражданство и, успешно сдав устный экзамен на чужом языке, получает звание капитана. С тех пор в течение двадцати лет его жизнь проходит на океанах. Он профессиональный моряк, он познал спокойствие морей. «Моряк, – пишет он, – находит в своей работе ощущение полной безопасности. Жизнь на море, хоть и требует больших усилий, имеет перед жизнью на земле то преимущество, что ее требования просты, хотя их невозможно избежать». По сохранившимся документам можно судить, что Конрад был выдающимся офицером торгового флота. Гораздо больше, чем литературной славой, он законно гордился тем, что профессионалы ценили его как моряка. «Я выбрал жизнь моряка из любопытства и любви к профессии. И честно прожил ее, сдав все необходимые экзамены и заслужив одобрение командиров, которые засвидетельствовали (и, уж конечно, не по снисходительности), что я был хорошим моряком и достойным доверия капитаном дальнего плавания… Я думаю, что даже в тяжелых обстоятельствах всегда оставался верен традициям избранной профессии».

Сначала он стал первым помощником капитана, то есть вторым лицом на корабле, потом капитаном и во время долгих плаваний в южных морях познакомился с удивительным миром моряков, маклеров, торговцев, авантюристов, раджей, голландцев, китайцев, малайцев – миром, который впоследствии опишет в своих книгах. «Негр с „Нарцисса“», один из его лучших романов, – подлинная история путешествия, которое Конрад совершил на «Нарциссе» в 1884 году. «Каприз Олмейера» повествует о человеке, которого он также увидел во время плавания. Олмейер был голландцем-метисом, о его приключениях рассказывали все моряки от Сингапура до Донголы. Капитан и местные князья смеялись, произнося его имя. Первый раз Конрад заметил его с капитанского мостика. Среди бамбуковых зарослей и пальм выделялась странная фигура, корпулентный мужчина в кретоновой пижаме, расцвеченной огромными желтыми лепестками… Конраду рассказали историю неудачника, жалостную и романтическую; он заинтересовался и, возможно, впервые испытал желание изложить все это на бумаге. «Если бы я не узнал Олмейера так хорошо, вероятно, я не опубликовал бы ни строчки». Представим себе автора, пишущего главы первого романа на борту парохода водоизмещением в две тысячи тонн, пришвартованного в Руанском порту. Конраду чудится склонившаяся над ним тень Флобера, а в это время любопытствующие корабельные товарищи открывают дверь каюты и спрашивают: «И что это вы все время корябаете?»

Конрад не отвечает; впрочем, он пишет только в свободные минуты, так что «Каприз Олмейера», начатый в 1887 году, был закончен и вышел в свет только в 1894-м. Джону Голсуорси, в то время молодому и неизвестному (в 1893 году он плавал на паруснике, где Конрад служил первым помощником), автор даже не говорил о рукописи. Голсуорси вспоминал о Конраде: «Под обжигающим солнцем он выглядел сильно загорелым. На выдубленной коже выделялись острая каштановая бородка, почти черные волосы, темно-карие глаза, веки в морщинах». В команде его любили, с молодыми офицерами он обращался по-дружески, к пожилому, с бакенбардами капитану относился с уважением. А разговаривал о жизни, не о книгах.

На самом деле капитан Коженёвский переживал тогда внутренний кризис, который описал в «Теневой черте». «Ты движешься вперед, но время тоже движется, и ты замечаешь некую теневую черту – тебе становится ясно, что земли ранней юности должны остаться позади. Это время отвращения, тоски, неудовлетворенности, время, когда молодые способны поступить крайне неразумно – внезапно жениться или бросить хорошую работу». И вот однажды Конрад без всякой причины ушел со своего корабля. Словно, как говорил он сам, ему было некое видение. Или еще – словно птица, которая неожиданно снимается с ветки и улетает неведомо куда. Мальчиком, в девять лет, рассматривая карту Африки, он указал пальцем на белое пятно – terra incognita – и сказал: «Когда вырасту, поеду туда». Он побывал там – и потерял здоровье. Из Африки Конрад вернулся другим человеком. Подагрик, наполовину инвалид, он был уже не способен вести жизнь моряка. Болезнь часто оказывается жестокой и всесильной колдуньей, решающей судьбу писателей. Капитана Коженёвского она убила.

В 1894 году, в тридцать семь лет, он отсылает рукопись «Каприза Олмейера» издателю. Через три месяца узнает, что рукопись принята. Конраду повезло: его книга попала к Эдварду Гарнетту[283], одному из лучших в Англии критиков и ценителей литературы, щедро помогавшему талантливым молодым писателям. «Каприз Олмейера» произвел на Гарнетта такое впечатление, что он захотел познакомиться с автором, всячески его ободрил и дал ему полезные советы. Позже Конрад написал второй роман, «Изгнанник». Третий роман – «Негр с „Нарцисса“» – принес ему известность.

После этого Конрад становится профессиональным писателем, но работать ему приходится в трудных условиях. Он женится, живет в бедности, денег постоянно не хватает. В первые годы писать его заставляет острая необходимость. В 1909 году в письме к Голсуорси он замечает: «Извините за неподобающий тон, но я только что получил от издателя счета и увидел, что все мои бессмертные опусы (числом тринадцать) принесли мне в прошлом году меньше пяти ливров. Что, естественно, остужает радость жизни, которая должна гореть в сердце автора и, как неутомимый мотор, придавать его перу скорость тридцать страниц в час».

К тому же он борется с иностранным языком и работает крайне медленно. Кроме того, страдает от ревматизма, иногда чувствует себя очень плохо, но все равно садится за письменный стол. Как раньше он был образцовым моряком, так и сейчас хочет быть образцовым литературным тружеником.

«За последние 23 месяца я написал 618 000 слов, из них 130 000 – для романа. По двенадцать часов в день я просиживаю за столом, по шесть сплю, остальное время терзаюсь, чувствуя, как старею, глядя на тех, кого люблю. За два года я не видел ни одной картины, не слышал ни единой музыкальной ноты, ни минуты не радовался спокойному человеческому общению. Шестнадцать месяцев на длинный роман, почти законченный, плюс 57 000 слов для другого текста не так уж плохо! Понимаете, дорогой Джек, когда я работаю, мне кажется, что я ни к чему не способен, что исчерпал и мысли, и волю, но, может быть, эти дни без единой строчки, без единого слова, эти жестокие дни агонии тоже составляют часть моего метода работы?»

Журналист и критик Десмонд Маккарти, который в то время встречался с Конрадом, описывает его так: черные брови, орлиный нос, высоко поднятые плечи. Удивительное спокойствие в голосе и жестах, вежливость, пожалуй слегка неестественная. Конрад поражал гостя-англичанина как «иностранец», но в нем ощущалось огромное достоинство, и было ясно, чего он ждет от других: они должны не только уважать это достоинство, но и сами поступать так же. Ни один писатель не вел существование столь замкнутое и столь мало зависящее от других. «Жизнь моряка научила его определять разницу в значимости взглядов на навигацию капитана или первого помощника и умного пассажира. Он больше не подписывал списка пассажиров, а свою профессию уважал настолько, что не считал нужным резко и решительно высказываться по поводу уличного движения в Лондоне, разных диет и курса валют. С его смертью литераторы потеряли живой пример».

Можно предположить, что Конрад захочет провести остаток жизни на морском берегу, но моря в его жизни и так было слишком много. Морская даль не может быть подругой человека, слишком хорошо знающего ее нрав. Писатель неохотно говорил о своей прошлой жизни. Моряцкие воспоминания казались ему только материалом для творчества. Для Конрада море было чем-то вроде бывшей любовницы, о которой ностальгически напоминала лишь гравюра с изображением великолепного парусника, висевшая в передней. По воспоминаниям Андре Жида, Конрад говорил: «Не смотрите туда, лучше поговорим о литературе»[284].

Вся жизнь Конрада после списания на берег состояла в долгой и трудной литературной работе, он непрерывно работал, несмотря на постоянные физические страдания. «Запаздываю с работой… измучен болью… устал думать…» – такого рода выражения повторяются во всех его письмах.

Конрад умер в 1924 году от сердечного приступа, можно сказать, скоропостижно. Еще накануне он весь день работал за столом. В книгах он иногда описывал гибель моряков, тонущих в разгар борьбы со стихией, и можно было подумать, что автор им завидует. Вот цитата из «Зеркала морей»:

«Никто не знает, с какими мыслями и сожалениями, с какими словами на устах они умирали. Но есть что-то невыразимо прекрасное во внезапном переходе сердца от высшей точки борьбы и усилий, невероятного грохота, непрекращающейся горячечной схватки на поверхности к безграничному покою глубин, мирно спящих от начала времен».

II. Певец моряков, а не певец моря

В жизни любого большого писателя можно выделить период, который я бы назвал временем собирания камней, когда писатель на горьком опыте, своем и чужом, узнает, что такое страсти и как вообще устроено человеческое общество. Классический пример – Бальзак. После периода накопления наступает пора созревания результатов полученного опыта и наконец время появления на свет литературного произведения, когда посеянные семена прорастают и дают плоды. У некоторых писателей из-за широких интерференционных полос эти этапы творчества трудно разделить. Но у Конрада линия раздела просматривается очень ясно. Почти все сюжеты его лучших романов связаны с воспоминаниями об активной жизни, которую он вел с семнадцати до тридцати семи лет (при этом ничего не записывая). Истории Конрада можно разделить на две категории: в одних случаях он сам был свидетелем или участником событий, в других – основывался на чьих-то рассказах. Мы убедимся в том, что услышанные рассказы придают некоторым книгам Конрада особую, сложную форму.

«Негр с „Нарцисса“» – простая история экипажа, путешествия, бури. Нет, в сущности, никакой интриги, зато представлены все характерные человеческие типы: командир, его заместитель, обычные люди, негодяй и странный персонаж – негр, мнимый больной, вызывающий фальшивые чувства и отравляющий жизнь всей команде.

«Тайфун» – эпопея корабля, перевозящего китайских кули, наемных работников, которые во время бури устраивают побоище из-за пропавших долларов. Шторм и мятеж привели бы к общей гибели, если бы не стоическое хладнокровие капитана Маквира.

«Юность» – история корабля, на котором в море случился пожар. Молодой офицер, от лица которого ведется рассказ, вспоминает, что это был первый рейс под его командой и что перед лицом смерти он чувствовал себя счастливым и верным долгу.

«Лорд Джим» – лучший из романов Конрада, его действие также происходит в море. Корабль «Патна» с паломниками на борту наталкивается на обломки затонувшего судна, появляется течь; недостойные члены экипажа, решив, что корабль обречен, покидают его, бросив пассажиров на произвол судьбы. Они грубо нарушили морской кодекс. Но «Патна» не затонула, ее спас французский корабль, а виновные моряки предстали перед судом. Второй помощник Джим, единственный в экипаже англичанин, не может понять, почему поступил бесчестно. Не исключено, что в подобных обстоятельствах, под командой недостойных руководителей, любой сделал бы то же самое. Но Джим не может простить себя. Это пятно на репутации постоянно его терзает. Всю жизнь он пытается смыть его и в конце концов погибает как человек чести.

Можно ли считать, что эти романы посвящены морю? Сам Конрад был другого мнения.

«Не хочу утомлять вас теоретическими рассуждениями, но все эти истории, где фигурирует море, можно рассматривать под другим углом. В „Негре с «Нарцисса»“ я стараюсь проникнуть в психологию группы людей, пишу также о некоторых особенностях человеческой природы. Но проблема этих людей не связана с морем, это проблема, возникшая на борту корабля, то есть места полностью изолированного, и абсолютное отсутствие связи с землей придает ей особую остроту и окраску. Во всех прочих историях центральное место всегда занимает человек, или группа людей, или какой-то факт. Моя единственная книга о море, единственная дань прежней жизни, которую я провел так, как считал нужным, – это „Зеркало морей“».

По сути дела, простое описание необычных явлений природы вовсе не должно быть основной целью автора. Критики восхищаются картинами бурь в «Тайфуне» и «Негре с „Нарцисса“», – действительно, они представлены великолепно, но читать о них так же скучно, как смотреть на полотна с изображением морских битв. Художник напрасно пытается зафиксировать движение; остановленное, оно перестает быть движением. Писатель действует во времени. Его ураганы идут крещендо, но нет ничего более монотонного и труднопереносимого, чем длительное крещендо. Даже Бетховену это удавалось с трудом, а ведь он мог завершить все всплеском совершенного аккорда. Но крещендо в литературе не знает приемлемого разрешения. «Я путаюсь в этих ураганах, слишком много всего одновременно, я забываю, насколько предпоследняя волна была ужасна по сравнению с той, что приближается. Маленькая чаша моего воображения уже давно полна, а в нее по-прежнему льется гигантский водопад».

Самому Конраду не нравилось то, что его считают прежде всего автором, способным описывать бури. Он был слишком честен, чтобы притворяться и изображать сентиментальную любовь к морю. В ремесле моряка он любил не море, а борьбу с морем.

«Несмотря на все, что было сказано о море, несмотря на любовь, которую питают к нему живущие вдали от него, несмотря на хвалу, которую возносили ему в прозе и стихах, море никогда не было другом человека. В лучшем случае оно было сообщником в человеческой тревоге да играло опасную роль усмирителя амбиций. Океан слишком велик и слишком могуществен, чтобы подчиняться стандартным добродетелям; у него нет ни сочувствия, ни стыда, ни совести, ни памяти. Люди могут навязать ему свои прихоти лишь ценой неуклонной решимости, вечно бодрствующей бдительности, вооруженной и ревнивой, в которой ненависти, скорее всего, больше, чем любви».

Но если невозможно любить море, можно любить корабль, как любят сад или фабрику, потому что они созданы человеком и сохраняют следы его труда и самоотверженности. У Конрада все капитаны гордятся своим кораблем. «Он был невелик, но очень хорош. Ни один корабль не мог бы так долго, день за днем, выносить бури. Конечно, он устал… Он держался долго… Но не мог держаться вечно… Я доволен, что все кончилось. Из всех затонувших кораблей он был самым лучшим». Так старый капитан с нежностью и почтением произносит надгробное слово над своим кораблем.

Приведем отрывок из романа «Юность». Моряки должны покинуть горящее судно. Вот что чувствует молодой офицер, от лица которого ведется рассказ: «Корабль горел яростно, величественный и трагический, как зажженный в ночи погребальный костер, окруженный волнами, охраняемый звездами. Этому старому кораблю была послана прекрасная смерть – как милость, как дар, как награда за его трудовую жизнь».

Рассмотрим этот отрывок. Конрада интересует не сам корабль, а любовь человека к нему. «Мы заканчиваем книгу Конрада. И нам запомнится не какая-нибудь гигантская волна, сломавшая переборки и унесшая жизни моряков, не закат солнца или пожар на море. Нет, нам запомнится величие человека, способного противостоять этой волне, способного в равнодушной и опасной среде проявить смелость, доброту и верность»[285].

Конрада интересует не столько море, сколько определенные темы, связанные с моралью, и он сам прекрасно это знает. «Что бы Вы ни делали, – писал он Голсуорси, – людям важно не Ваше мастерство, а Ваши идеи, и именно на них нужно сделать упор, если Вы хотите повлиять на мнения современников». Обратимся же к этим темам, чтобы понять главное в творчестве Конрада.

III. Стоический пессимизм

Жан-Обри рассказывает, что в сборнике французской поэзии Конраду особенно понравилась строфа, где Земля сравнивается с «кораблем без рулевого». Этот «печальный корабль с прогнившей ветхой мачтой» несет неведомо куда «великую, туманную и бессильную мечту о славе».

Что Конрад любил эти строчки, видно из его письма автору. «Скоро исполнится шестьдесят пять лет с тех пор, как мое имя вписали в судовые роли этого старого заколдованного корабля, что без рулевого плывет в неизвестность, который Вы с благородной прозорливостью поэта так хорошо разглядели – в его великолепии и бесчестье».

Борьба человека действия со слепыми стихийными силами казалась Конраду не то чтобы безнадежной, но неравной. Экипаж горящего корабля делает все, что может, пытается потушить пожар, храбро борется с течью, но в конце концов победителем оказывается огонь. У Конрада разрушительные силы берут верх очень часто. Правда, и в жизни они обычно берут верх. Люди умирают, корабли тонут, цивилизации исчезают. И темные силы скрываются не только в море.

Олмейер женился на дочери раджи, которую захватил в плен и удочерил богатый плантатор. Она родила от мужа дочь. Отец девочку обожает и хочет дать ей европейское воспитание. Но жена, уроженка Малайзии, ненавидящая мужа, «отвоевывает» девочку и возвращает ее к варварству. Олмейер остается один среди враждебной природы и начинает сходить с ума. Темные силы победили.

У романа «Сердце тьмы» почти тот же сюжет, точнее, та же тема. Марлоу, персонаж, который в большинстве романов Конрада играет роль наблюдателя (возможно, это двойник автора), путешествуя по Конго, узнает о некоем европейце по имени Куртц. Этот Куртц живет в лесных дебрях среди негров, которым делает много добра, и считается чуть ли не святым. Решив познакомиться с ним, Марлоу отправляется на розыски, в конце концов попадает в деревню Куртца и узнает, что тот сошел с ума и умер – после того, как местные жители во время диких жестоких оргий поклонялись ему как богу. И здесь тоже темные силы, таящиеся на сей раз не в море, а в лесу, победили разум и добрую волю.

В глазах Конрада толпа, народ – такие же враги героя, как океан и джунгли. В «Ностромо» описывается воображаемое южноамериканское государство, где открытие залежей серебра вызвало шквал дурных страстей. Как в «Негре с „Нарцисса“» или в романах Киплинга, род человеческий тут четко разделен на две категории. С одной стороны, руководители, бригадиры, созданные, чтобы повелевать, потому что у них есть чувство чести (они могут быть простыми моряками или рабочими, важна душа, а не сословие). В противоположном лагере – негодяи, гнусный скот, в которых превращаются те, кто лишен чести.

«Отец Роман не строил себе иллюзий. Он исходил не столько из собственного воображения, сколько из долгого опыта политических жестокостей, казавшихся ему предопределенными и неизбежными в жизни государства. Для него повседневная деятельность общественных учреждений состояла из множества бедствий, которые обрушивались на граждан и вытекали одно из другого, – все они были вызваны ненавистью, чувством мести, безумием и алчностью, словно бы вброшены в мир по божьей воле».

Это пессимизм самого Конрада. Он считал, что человеческой толпе изначально присуща озлобленность.

Поддаться силам тьмы может даже человек чести, повелитель. Джим благородного происхождения, по словам Конрада, «он был одним из нас». Но кто посмеет сказать, что в его жизни не было дня, когда окружающее обрушило на него столько ужасов, что самая сильная душа не выдержала бы? «Легко рассуждать о том, что представляет собой господин Джим, когда он выходит из-за стола после вкусного ужина на высоте двухсот футов над уровнем моря, держа под мышкой ящик сигар, соответствующих его положению… Само собой, существуют люди, чья жизнь напоминает такой конец ужина, сдобренного хорошей сигарой, то есть эта жизнь легка и приятна, ну разве что иногда ее разнообразит какая-то придуманная борьба, о которой забывают еще прежде, чем вся история завершится и станет известен ее конец… если он вообще существует… А вот что делать при реальной борьбе? Мудрец воздержится от высказываний на эту тему».

Один из персонажей «Лорда Джима», морской офицер, француз, спаситель паломников с «Патны», пытается оценить поступок Джима объективно.

«„Страх, страх, послушайте… он всегда тут сидит!“ Офицер дотронулся до груди, рядом с одной из медных пуговиц, – до того же места, куда ударил себя в грудь Джим, доказывая надежность своего сердца. Видимо, я как-то выразил недоверие, потому что офицер продолжал настаивать: „Вот говорят… говорят… Это очень мило, но, в конце-то концов, все одинаковы и по уму, и по храбрости… Храбрые! Это как посмотреть… Я мотался по всему свету (эти простые слова он произнес с видом непроницаемо серьезным), мотался по всему свету и повидал этих храбрецов… А как иначе? Такое ремесло, – уже спокойнее добавил он. – Так вот, все эти храбрецы – само собой, я говорю только об искренних – признавались, что бывают такие моменты, даже у самых лучших, когда тебе становится на все наплевать! Ты знаешь это про себя и обязан с этим жить, понимаете? Бывают такие ситуации, что на тебя нападает жуть, невыносимая жуть… А кто в это не верит, у них бывает другой страх, они боятся сами себя. Да, да, точно! Уж поверьте мне, в моем возрасте я знаю, о чем говорю, черт побери!“»

Да, одних прославят, а другие, как Джим, прыгнут в бездонный колодец, куда падают люди, лишенные чести. Им никогда уже не подняться. Только, считает Конрад, такое распределение судеб не слишком-то справедливо. От чего зависит жизнь каждого? От везения и десяти тысяч случайностей. «Вот, например, история капитана Маквира. Что могло побудить сына мелкого лавочника из Белфаста сбежать на море? А он это сделал в пятнадцать лет. Если хоть немного подумать, одного такого примера достаточно, чтобы представить себе огромную мощную невидимую руку, готовую обрушиться на муравейник земного шара, схватить каждого из нас за плечи, столкнуть головами и швырнуть наши неосознанные силы в неожиданную и неведомую сторону».

IV. Человеческие достоинства

Да, трагическое видение мира. Но назвать Конрада пессимистом и фаталистом было бы неверно. Суть дела сложнее. Конрад – пессимист в отношении результатов любой деятельности; по его мнению, самый выдающийся человек не может гарантировать ни успеха, ни спасения. Но он оптимист, когда речь идет о человеческих качествах, выкованных этой самой деятельностью. Люди часто ведут безнадежную борьбу: на глазах капитанов тонут их любимые корабли; джунгли поглощают лучших; толпа прогоняет вождей. Победа никогда не бывает полной, да и стоит ли она затраченных усилий? Сокровище «Ностромо», спасенное ценой многих жертв, приносит одно зло; абсолютно незачем было добывать это серебро. Но во время бессмысленной борьбы проявляются черты, которые сами по себе прекрасны: преданность командиру, соратникам, верность, чувство чести. Кажется, что, по мнению Конрада, единственное сокровище – человек.

«Читателям известно мое глубокое убеждение: наш преходящий мир держится на нескольких очень простых принципах, настолько простых, что они, должно быть, так же стары, как холмы вокруг нас. И один из них – принцип верности».

Предметный мир, мир ураганов и толп, непостоянен; мир людей может быть устойчивым благодаря верности, то есть клятве, которую человек дает сам себе, – не оставлять тех, с кем себя добровольно связал. Человек чести тот, кто, единожды дав слово, будет верен ему до смерти.

«Я дал слово дону Карлосу, – говорит один из персонажей „Ностромо“, – что не позволю этим бандитам захватить рудник».

Капитан Маквир даже не может себе представить, что во время бури моряк думает о собственном спасении. Ощущение изначальное, как холмы, присутствующее в истории всех древних народов, – ощущение, без которого человеческое общество не могло бы существовать. Как жить, как бороться, если сосед в строю может предать?

Принести жертву во имя чести легко, если ты среди своих, среди тех, кто испытывает те же чувства, что и ты. В качестве эпиграфа к «Лорду Джиму» Конрад выбрал мысль Новалиса: «Мое убеждение становится непоколебимым, когда его разделяет еще и другая душа». Под давлением опасности Джим не устоял, ведь окружавшие его грубые, низкие люди не обладали чувством чести.

«– Человек рождается трусом. Как с этим жить, черт побери! А иначе было бы слишком легко. Но привычка… привычка, да и необходимость, другие на вас смотрят… ну и приходится! И потом, эти другие, они не лучше нас, но владеют же собой.

Он замолчал.

Я выступил в защиту Джима: „Заметьте, именно в ту минуту у молодого человека не было никакого стимула“.

Он примирительно поднял брови. „Да я не говорю, не говорю… Этот молодой человек, может быть, сам по себе очень хорош… очень хорош“, – повторил он, тяжело дыша.

– Я рад, что вы так снисходительны, – ответил я. – Джим сам очень надеялся, что в этой печальной истории…

Я замолчал, услышав под столом шарканье ног. Лейтенант поднял тяжелые веки, да, именно поднял, никакое иное слово не могло бы передать твердую решимость, заключенную в движении, в котором весь он выразился целиком. Я увидел вокруг глубокой тени зрачков два серых круга, узких, как тонкие стальные кольца. Пронзительный взгляд этого массивного человека создавал впечатление подлинной мощи, словно лезвие бритвы на секире.

– Прошу прощения, – четко произнес он, подняв правую руку и наклоняясь вперед. – Позвольте… Я всегда считал и считаю, что смелость не появляется ни с того ни с сего. Но незачем из-за этого переживать. Еще одна истина не испортит жизнь… Но честь, месье, честь… Честь – вот что реально. И чего стоит жизнь, когда… – Он вскочил с грузной пылкостью, словно испуганный бык с травы. – Когда чести нет, вот тогда… ах нет, я вам ничего не скажу, месье, потому что ничего об этом не знаю».

Только оказавшись среди людей своего уровня, Джим понимает, что потерял лицо. И теперь цель жизни Джима – вновь обрести его.

Джозеф Конрад выбрал Англию именно потому, что надеялся найти здесь среду, благоприятную для культивирования чувств чести и верности.

«Я знал этот тип людей; он был одним из наших. Из тех, кто неладно скроен, да крепко сшит. Такой же, как вся эта порода мужчин и женщин, – в них нет ни тонкости, ни приятности, но вся их жизнь держится на честной вере и инстинкте храбрости. Я не говорю о храбрости в военном деле, или в гражданской жизни, или где-то еще. Я говорю об этой склонности смотреть искушениям в лицо… способности к сопротивлению – если хотите, не такой уж привлекательной с виду, но бесценной, об этой естественной благословенной твердости перед ужасами мира внешнего и внутреннего, перед силами природы и гнилыми соблазнами, исходящими от ближних. И еще эта порода людей свято верит в могущество фактов, в силу примеров и в опасность воображения. К черту воображение! Этот бродяга, этот праздношатающийся стучится в тайную дверь вашего духа, всякий раз отнимает частицу вашей сущности и уносит по крошкам веру в самые простые истины, которых непременно нужно держаться, если вы хотите жить честно и умереть легко».

В то, что жизнь можно выстроить рассудочно, Конрад нисколько не верит. Его любимый герой – капитан Маквир, человек молчаливый, полный спокойной уверенности в себе, наделенный слабым воображением. Капитан Маквир – не вся Англия, но он чудесным образом напоминает тех, кого еще в прошлом веке сделали образцом для англичан. Маквир отказывается думать о будущем – как Джозеф Чемберлен. Барометр падает… Ладно, падает… Это факт… Когда объявятся другие факты, их примут во внимание и будут действовать соответственно. А пытаться предвидеть будущее, следовать каким-то теориям и стараться обойти ураган – это для капитана Маквира чистое безумие. «Лицом к ветру, господа, и никаких рассуждений». Бурное выражение чувств так же неприемлемо для Маквира, как для киплинговских школьников. Когда второй помощник возмущается тем, что по требованию судовладельцев им приходится плавать под сиамским флагом, Маквир искренне не понимает его отвращения.

«Когда новый флаг первый раз поднялся над „Нань-Шанем“, Джакс (второй помощник) долго мрачно смотрел на него. Какое-то время он пытался совладать с собой, потом не выдержал:

– Но это же нелепо – ходить под таким флагом! Как по-вашему, капитан?

– А что такого с этим флагом? – спросил капитан. – По-моему, нормальный. – И он пошел в конец мостика, чтобы рассмотреть получше.

– А по-моему, нелепый! – крикнул возмущенный Джакс, убегая с мостика.

Капитан Маквир был поражен такой реакцией. Вскоре он спокойно отправился посмотреть „Международный свод сигналов“ и открыл его на странице, где яркими пятнами были представлены флаги всех стран. Ведя пальцем по рядам, он добрался до Сиама и стал внимательно рассматривать красный фон и белого слона. Рисунок был очень простой, но, чтобы убедиться окончательно, Маквир взял с собой книгу на мостик: хотел сравнить рисунок с флагом на мачте. Когда Джакс, едва сдерживая гнев, вновь появился на мостике, капитан сказал ему:

– С этим флагом все в порядке!

– Все в порядке? – пробормотал Джакс, бросаясь на колени перед ящиком, из которого он яростно вытащил запасной лотлинь.

– Да, я посмотрел в книге. В два раза больше в длину, чем в ширину, а точно посредине слон. Уж наверно, на берегу они в состоянии сшить местный флаг. Само собой. Так что вы ошиблись, Джакс.

– Ладно, капитан, – начал Джакс, решительно вскакивая, – что тут скажешь… – Дрожащими руками он нервно разматывал бухту троса.

– Ничего, ничего, Джакс, – примирительно сказал капитан. Он тяжело уселся на складной брезентовый стульчик, который особенно любил. – Теперь вам только нужно следить, чтобы слона не вешали вниз головой, пока не привыкнут».

А полковник Брамбл, когда ему говорили о серьезной опасности или другой отвлеченной трудности, странным образом интересовался какой-то цифрой или деталью одежды.

Принимать явления жизни такими, какими приносит их каждый день, и стараться использовать как можно лучше – вот самый простой и благородный образ долга. «Закон жизни – работа. Праздно лежащий железный предмет ржавеет, стоячая вода в пруду зацветает и гниет, так и человеческий дух, лишенный действия, мертвеет, теряет силу и перестает побуждать нас оставить свой след на земле».

Но в действии человеческая судьба, ничтожная по сравнению с величием Вселенной, обретает собственное благородство.

«Зрелище человеческих проявлений заслуживает восхищения и жалости. Эти проявления также достойны уважения, и тот, кто неравнодушен, вздохнет над ними, но без стона, улыбнется, но без насмешки. Смирение, не безразличное, а спокойное, с открытыми глазами, – единственное из наших чувств, где невозможно сфальшивить. Не то чтобы я считал смирение последним словом мудрости, но мудрость – это хотеть того, чего хотят боги».

V. Аристократ-реалист

Достоинства, которые Конрад особенно ценил, присущи скорее морякам, чем тем, кого он пренебрежительно называл «береговой командой». Вот как объясняет он превосходство моряков: «На берегу люди все делают плохо. Слишком безопасно и практически никакой ответственности. Они ведь знают: что бы они ни делали, на их городок не обрушатся потоки воды и они не потонут вместе с женами и детьми». Только в море командир на самом деле командир, первый после Бога, и его не удерживают никакие швартовы, социальные или эмоциональные. Он избавлен от ложных руководителей, которые выдвинулись благодаря красноречию или интригам на суше, но во время тайфуна не продержатся и пяти минут.

Любой человек, испытывающий реальную опасность, хочет иметь рядом настоящего уважаемого начальника. Джакс, готовый в какой-то миг отступить перед бурей, испытывает неимоверное облегчение, услышав в темноте голос Маквира.

«– Не теряйтесь, ни от чего не теряйтесь. И лицом к ветру! Пусть говорят что хотят… Стоять лицом к ветру! Всегда стоять лицом к ветру. Только так вы справитесь. Вы новичок… Стойте лицом к ветру! Больше ничего не надо. Ну, еще хладнокровие…

– Да, капитан, – ответил Джакс.

Сердце у него отчаянно билось, но он почувствовал, что доверяет, без всякой причины. Словно теплое дыхание, пришедшее откуда-то со стороны, согрело и родило ощущение, что теперь он готов выполнить любую задачу. Джаксу послышался отдаленный шепот тьмы. Он заметил это, но без всякого волнения – благодаря новой вере в себя. Так человек в надежной кольчуге смотрит на острие направленного на него копья».

Мировоззрение любого человека действия, например Киплинга, к которому Конрад достаточно близок, – это философия аристократа. Не то чтобы Конрад, будучи командиром, не любил простого матроса, умеющего действовать и повиноваться. Но, подобно Киплингу, он терпеть не может тех, кто вечно чего-то требует, протестует, постоянно заботится о своих правах и никогда не думает об обязанностях. Подобный тип выведен в образе Донкина в романе «Негр с „Нарцисса“».

«Все знали: он не умеет ни управляться с рулем, ни сплести вместе два конца веревки; в темные ночи он отлынивает от работы; забравшись на реи, отчаянно цепляется за них руками и ногами, осыпая ругательствами ветер, дождь, мрак. Человек, проклинающий море, пока другие тяжело трудятся, выходящий на работу последним и уходящий с нее первым, не способный выполнять три четверти своих обязанностей и не желающий делать остальное. Избалованное дитя филантропов и моряков с пресноводных судов, во всем подобных ему; симпатичный и достойный похвалы тип, ревниво следящий за соблюдением всех своих прав, но ничего не желающий знать о выносливости, смелости, взаимовыручке, молчаливом доверии, связывающем членов экипажа. Мошенник, отпрыск предместий самого низкого пошиба, полный презрения и ненависти к тяжкому морскому труду».

У Конрада нет и в помине демагогической сентиментальности; естественно, его невозможно упрекнуть в том, что он пытается этим соблазнить читателей. «В эпоху, когда внимание может привлечь лишь то, что носит революционный характер, в моих сочинениях ничего революционного нет. Революционный дух очень удобен тем, что освобождает человека от любых сомнений. Я не могу принять его абсолютный и жестокий оптимизм, таящий в себе угрозу фанатизма и нетерпимости». Конрад не верит, что демократия может спасти от войны, скорее наоборот.

«Эпоха войн, которые республиканцы прошлого столь красноречиво разоблачали как кровавое преступление, вызванное династическими амбициями, далеко не кончена. Войны грядущего будут другими, хоть и столь же частыми, но более жестокими. Мы увидим дикое упорство, свойственное любой борьбе за выживание. Мы еще пожалеем о времени династических амбиций, чья нелепость сглаживалась благоразумием и даже стыдом, страхом перед личной ответственностью и уважением определенных форм обычных приличий. И хотя над европейскими монархами посмеивались, когда те в переписке называли друг друга „братьями“, это родство было, по крайней мере, так же эффективно, как любая форма братства между соперничающими народами Европейского континента. Братство, как все утверждают, проистекает из демократии. В церемонном братстве монархов реально существующая кровная связь, хоть и мало чего стоила, оказывалась сильнее жажды славы или грабежа. Существовала и опасность ожесточить народ, а также уважение божественного права другого. А глава демократического государства не может ни призвать на помощь предков, ни иметь прямого наследника. Поэтому бессмысленно называть „братом“ руководителя другого демократического государства, так же лишенного предков и наследника, как ты сам».

К слабому полу Конрад относится так же пессимистически, как и к народу. Моряка объединяет с рыцарем то, что оба проводят бо́льшую часть жизни вдали от дома. Моряк издалека идеализирует женщину, его представление о любви – романтическое и рыцарское. Поэтому реально существующая женщина разочаровывает его куда больнее, чем, например, классических моралистов вроде Бернарда Шоу или Мольера. Героев Конрада, как и персонажей Киплинга, женщины нередко пугают. Так, классик спокойно напишет: «У женщин нет никаких моральных устоев; их убеждения зависят от тех, кого они любят». Тогда как моряка-романтика удивляет, что женщины лишены достоинств, свойственных мужчинам. Но в конце концов, он понимает и женщин:

«Знаете, честь, это прекрасное наследие Средних веков, – у женщин ее никогда не было. И поскольку можно сказать, в принципе, что женщины всегда получают что хотят, приходится предположить, что честь им и не нужна. Нет у них и никакой осмотрительности, разумной осмотрительности, которой славимся мы… Их тайный девиз – чувства любой ценой. Одних добродетелей им мало, им нужны еще и злодеяния. А почему? Потому что в этой полноте – власть, опять же главное для них».

VI. Творческая манера Конрада

Убеждения Конрада позволяют также представить себе его методы работы. Глубокое уважение к честным труженикам, глубокое презрение к болтунам и педантам. Конрад говорил лишь о том, что хорошо знал сам. И старался выразить это с абсолютной точностью. По его мысли, художник, как и ученый, должен стремиться только к истине. Долг писателя казался ему близким к долгу моряка.

«Выполнять свою работу лучшим образом, в точности описывать то, что видел, отшлифовывать фразы, как экипаж драит палубу, ждать только одной награды – молчаливого уважения равных себе. В этом и состоит честь писателя».

У него особая манера вести повествование. Генри Джеймса удивляла сложность конрадовских историй. «Мистер Конрад, – говорил он, – единственный сторонник метода, состоящего в отображении самого трудного аспекта выбранной темы». «Единственный» звучит тут несколько странно, так как самым верным и успешным поборником этого метода был сам Генри Джеймс. Но правда и то, что у Конрада этот метод поражает все же больше, потому что кажется не столько осознанным выбором писателя, сколько реакцией честного человека.

С точки зрения писателя, главным достоинством автора должна быть «полная честность в выражении собственных чувств, даже в лихорадке творчества». Адекватно передать то, что видел, слышал, чувствовал, проникнуться реальными эмоциями, их поэзией, но ни в коей мере не преувеличивать силу этих эмоций или поэзии – таков был литературный идеал Конрада.

Историю героя рассказа «Плантатор из Малаты» автор услышал от журналиста, работавшего в колониях, на корабле по пути из Сингапура. Историю лорда Джима он узнавал постепенно от разных людей. Он мог бы ее переиначить, как сделал бы Стивенсон. Мог вести рассказ от имени героя, придать повествованию автобиографическую форму, как, например, Дефо. Но в этом случае ощущения героя пришлось бы выдумывать, а это Конрад себе запрещал. Он услышал рассказ о подлинных событиях, значит так его и передаст. Сначала автор знакомит читателей с рассказчиком, а тот уже представляет персонажей.

Но и это еще не все. Рассказчик, тот, кто выводит автора на след сюжета, не знает его целиком. Иногда он прерывается, чтобы представить другого информатора, добавляющего неизвестные детали. А иногда и сам автор отправляется на поиски свидетелей, способных по-новому взглянуть на уже знакомые события. Таким образом, читатель видит, как писатель «общается» со своим произведением. Складывается впечатление, что сюжет существует реально, но не виден, спрятан в хаосе скрывающих его подробностей, тогда как автор кружит рядом по открытой галерее, откуда лишь иногда может бросить быстрый взгляд на те или иные без конца меняющиеся детали.

Есть ли последователи у этой сложной творческой манеры? Создается впечатление, что в настоящее время лучшие из молодых английских романистов мудро отказались от подобных мучительных упражнений. У какого-нибудь Гарнетта или Хаксли обо всем говорится просто и прямо. Но не забудем, что главное у Конрада – не литературная техника. Главное – его четкое представление об особой форме человеческого величия.

VII

«Человек – лишь слабый проблеск света во мраке бури, но он ей неподвластен, и в этом проблеске содержится все».

В этой фразе великого математика Анри Пуанкаре выражена, по справедливому замечанию критика Рамона Фернандеса, вся философия Конрада. Мы видим, насколько его образ мира отличается от представления Уэллса, для которого человеческий ум – источник великого света, которым при желании можно было бы охватить всю планету. Так что каждый судит согласно собственным критериям, и философия человека действия отличается от философии кабинетного ученого. Конрад, как и Киплинг, был среди людей действия и вместе с ними сражался с бурями небесными и гражданскими. Сражался даже больше, чем Киплинг. Оторванный от своей страны, лишенный корней, дважды лишенный, потому что море надолго увело его даже от приемной родины, он, возможно из-за этих потерь, лучше других различал человеческие достоинства. Я охотно взял бы за жизненное правило и девиз его слова, которые уже цитировал: «Наш преходящий мир держится на нескольких очень простых принципах, настолько простых, что они, должно быть, так же стары, как холмы вокруг нас. И один из них – принцип верности». Именно в этом – основа жизни человеческого общества, и горстка моряков на нескольких досках среди волн – его вечный символ.

Литтон Стрейчи[286]

Среди изучаемых нами авторов Литтон Стрейчи – едва ли не самый примечательный. Действительно, в эпоху подавляющего главенства романистов славы, и весьма широкой славы, добился автор трех исторических книг. Мы бы не так удивились, если бы их высоко оценили историки, но как раз английские университетские профессора относились к Стрейчи враждебно, поскольку он, хоть и отличался огромной эрудицией и замечательно умел выискивать живописные детали, не считал историю наукой и настаивал на том, что место Клио среди муз. Тут он добился успеха, поскольку был выдающимся художником слова, может быть, лучшим английским прозаиком того времени. Мы постараемся выяснить причины успеха Стрейчи – ведь темы его очерков в принципе не были предназначены широкой публике.

I. Произведения и стиль

О жизни Литтона Стрейчи известно не много. Историю историка так и не написали. Может, когда-нибудь найдется биограф, достойный мастера биографии. Скажем лишь, что он родился в 1880 году в семье сэра Ричарда Стрейчи, офицера высокого ранга, служившего в британских колониальных войсках. Стрейчи-младший учился в Кембридже, а в 1912 году опубликовал в научном издании работу «Вехи французской литературы». Приблизительно в то же время он печатал в английских журналах статьи на темы, связанные с Францией. Чтобы дать первое представление о стиле Стрейчи, я хотел бы тут же процитировать его статью о Расине – наименее ценимом в Англии из всех великих французских писателей. Стрейчи исключительно тонко анализирует причины такого отношения:

«Причина, несомненно, в двойственном происхождении нашего языка, где яркая первозданность саксонских слов мощно контрастирует с двусмысленным великолепием латинских. Может быть, дело еще в том, что мы любим плоды богатого воображения, в том, что на нас широко и глубоко повлияли великие мастера причудливых метафор – древнееврейские пророки. Поэтому в нашей прозе, поэзии, во всей концепции литературного творчества преобладает патетика, стремление поражать воображение и смелость, доходящая до дерзости. Ни один разумный человек об этом не пожалеет, потому что именно ими и прославлена наша литература. Произведения Шекспира, где экспрессивность доходит до взрыва, являют собой самый совершенный пример и окончательное оправдание национального стиля. Но в результате мы настолько отвыкли от других способов выражения поэтической красоты, что не представляем себе стихотворения без редкого слова. Мы не чувствуем очарования умеренности, ясности, тонкости и точности. Вместо них мы видим лишь холод, однообразие и с облегчением возвращаемся к любимой блестящей арии. Как если бы мы настолько привыкли смотреть на боксеров, борцов и гладиаторов, что изысканный менуэт больше не производит на нас впечатления… Но будем благоразумны и вглядимся в эти строки:

Обманута своей любовью безоглядной

Была моя сестра. Что сталось с Ариадной?[287]

В этих строчках нет ни одного редкого слова, ничего, что западает в душу или ошеломляет. Самые обычные слова и предложения. Но разве они не околдовывают? Разве эти звуки не зачаровывают слух красотой и мягко не откладываются в памяти? В этом и состоит успех Расина: самыми простыми средствами он достигает того, для чего другие поэты, образно говоря, напрягают все мускулы. Узость словаря лишь доказывает магию его искусства».

Тот, кто сумел столь точно и справедливо охарактеризовать поэзию иностранного автора, несомненно, был талантливым критиком, его ценили в узком кругу. В Лондоне вокруг Стрейчи сложилась группа выдающихся умов. Впоследствии почти все они приобрели известность: романистка Вирджиния Вульф, художественный критик Клайв Белл, экономист Кейнс, недавно покинувший нас замечательный Фрэнсис Биррелл[288]. Но вплоть до 1918 года известность Стрейчи не распространялась за пределы Блумсбери.

В мае 1918 года он выпустил маленькую книжку, вызвавшую большой шум. Заглавие «Выдающиеся викторианцы» звучало дерзко; персонажей книги – кардинала Мэннинга, Флоренс Найтингейл, доктора Арнолда, генерала Гордона[289] – большинство англичан считало едва ли не священными забальзамированными образцами, легендами, что призваны служить для правоверных вечным примером. А Стрейчи не принимал легенды; под ритуальным обликом он старался отыскать следы живого грешного существа; он показывал, что «выдающиеся» личности были обычными людьми, во многом не поднимавшимися выше среднего уровня. Немало умных людей страдало от исторической условности, которая долгое время защищала викторианцев. Книга Стрейчи принесла им облегчение, тем более что ирония смягчалась в ней внешним простодушием, а острая сатира была представлена в изысканной форме.

И метод, и тон отличались оригинальностью. До Стрейчи жанр биографии был в Англии особенно тяжеловесен, и ярче всего это проявилось в XIX веке. Приведем мнение Стрейчи:

«Кто их не знает, эти два толстых тома, нужных нам для почитания усопших, с массой непереваренных материалов, небрежным стилем, тоном унылого панегирика, плачевным отсутствием выбора, взгляда со стороны, стройности изложения? Они нам так же хорошо знакомы, как похоронная процессия, и имеют тот же вид медленного и мрачного варварства. Порой приходит в голову: может быть, они тоже созданы похоронной конторой по одному из пунктов договора».

Суждение суровое и, по мнению некоторых биографов Викторианской эпохи, несправедливое. Но характер биографий описан в нем точно. Викторианские семьи после смерти известного человека выбирали какого-нибудь уважаемого эрудита, отдавали ему разные бумаги и советовали быть благоразумным. Эрудит, чувствовавший себя в этом потоке документов счастливым, как краб в своей лужице, собирал как можно больше писем, неизданных фрагментов, отрывков из газет, кое-как соединял комментарием и, закончив работу, полагал, что создал «научный труд».

Стрейчи считал сбор материала не целью, а средством. Традиционные биографии, длинные, неуклюжие, пристрастные, но содержащие множество фактов, станут для него источником, из которого он извлечет детали для собственных текстов. Он понял, что даже в заурядных панегириках можно обнаружить богатые россыпи истины, великолепные поводы для сатиры. В книгах предшественников он с бесконечным терпением станет искать подробности, которые могут освежить портреты викторианцев под кистью большого художника.

Освежить? Может, больше подойдет слово «отретушировать»? А еще лучше сказать, что Стрейчи погрузил историю в необходимую ему дымку, сфумато. До него (исключая гениальных мемуаристов, таких как Босуэлл, Рец, Сен-Симон[290]) характеры исторических личностей представлялись слишком упрощенно. Напротив, Стрейчи описывает своих героев как талантливый романист, внимательный к телодвижениям и жестам, к невольно вырвавшейся фразе; его персонажи кажутся живыми.

Перечитайте, например, описание необычного человека – лорда Хартингтона (позже герцога Девонширского)[291], которому английский народ долгое время доверял чуть ли не абсолютно, и убедитесь, что этот текст ближе к Лабрюйеру и даже к Прусту, чем к Маколею[292].

«Лорд Хартингтон был скроен по модели, дорогой сердцу его соотечественников. Он был не просто честен, его честность была именно английской честностью… В нем в высшей степени воплощались самые важные для окружающих достоинства – беспристрастность, солидность, здравый смысл, достоинства, которыми англичане сами желали обладать и которые, как они верили в счастливые минуты, им присущи. Если у них вдруг возникали сомнения, в любом случае перед глазами имелся ободряющий, зовущий к идеалу пример лорда Хартингтона, который ни во что глубоко не входил, никогда не горячился и не имел ни малейшего воображения. Все, что они узнавали о нем, складывалось в общую картину и усиливало их восхищение и уважение. Его любовь к спорту на открытом воздухе вызывала ощущение безопасности; разумеется, можно считать надежным человека, у которого два честолюбивых желания – стать премьер-министром и выиграть дерби (причем второе важнее первого). Его любили, потому что он был небрежен, неаккуратен, не хотел жить по хронометру, потому что совал в карман пиджака чрезвычайно важную депешу и потом обнаруживал ее, нераспечатанную, на ипподроме в Ньюмаркете несколько дней спустя. Его любили за то, что он терпеть не мог всякие сантименты. Окружающие были в восторге, узнав, что когда во время какой-то церемонии многоречивый оратор произнес: „Это был самый счастливый день моей жизни“, лорд Хартингтон вполголоса проворчал: „Самый счастливый день моей жизни был, когда мой хряк получил приз на ярмарке в Скиптоне“. Но особенно лорда Хартингтона любили за то, что он наводил скуку. До чего утешительно сознавать, что с лордом Хартингтоном можно быть полностью уверенным в одном: никогда, что бы ни случилось, он не проявит ни блеска, ни тонкости, ни чего-то неожиданного, страстного или глубокого. Слушая его тяжеловесные речи, где очевидные истины следовали одна за другой, люди чувствовали, что эта тягостная, бесконечная скука оправдывает и узаконивает их доверие».

Другой, даже лучший пример – книга «Елизавета и Эссекс», где представлен тонко обрисованный портрет королевы Елизаветы. Каждая фраза как будто повторяет часть предыдущей, словно движется неуверенной походкой – чтобы выразить противоречивую истину.

«Ей помогал не только ум, но и характер. И здесь тоже проявлялась смесь мужских черт и женственности. Уверенный шаг и гибкость в движениях, упорство и колебания: именно этого и требовали обстоятельства. В любой ситуации какой-то глубокий инстинкт мешал ей сделать окончательный выбор. А если это все-таки удавалось, она стремилась крайне резко возразить против своего решения, а потом еще более резко – против собственных возражений. Такова уж была ее натура: во время штиля держаться на поверхности моря неопределенности, а при ветре лихорадочно лавировать, бросаясь от одного борта к другому. Обладала ли она, как положено человеку действия, сильному человеку, умением выбирать свой путь и держаться его? Или терялась, безнадежно запутавшись в окружавших ее сетях, и почти неизбежно должна была погибнуть? Ее спасала женская сторона натуры. Только женщина могла быть такой бесстыдной перебежчицей, только женщина могла одним движением сердца, столь цельного и столь мало обремененного угрызениями совести, отбросить остатки не только постоянства, но и достоинства, чести, обычного приличия, лишь бы до конца избегать ужасающей необходимости принять окончательное решение. Впрочем, надо признать, что одной женской уклончивости тут недостаточно: чтобы не подчиниться постоянному давлению, нужна мужская смелость, мужская энергия. И этими качествами Елизавета тоже обладала, но тут они парадоксальным образом послужили лишь одному: придали силы, чтобы с неукротимым упорством повернуться спиной к принуждению».

Изящество нюансов, порой доходящее до вычурности, – таков стиль Стрейчи. Автор пробует разные подходы, набрасывает, стирает, накладывает одно на другое. Он преуспевает в описаниях неопределенности, сложности. Лучше всего ему удались портреты таких персонажей, как принц Альберт или Роберт Сесил, которых он может и должен писать серым по серому, или как Бэкон, «в котором смешивались и переплетались отстраненность философа, пыл гордеца, беспокойство невропата, нетерпение честолюбца, роскошная утонченность человека со вкусом, – все эти качества подчеркивали друг друга и придавали его тайному гению изысканность и блеск змеи». Или характеристика Гладстона, в чьем характере «энтузиазм, благородство и честолюбие были настолько нераздельно смешаны, что и самые яростные враги (а они никогда не отличались благодушием), и самые близкие друзья (а они никогда не отличались безразличием) могли одинаково правомерно обосновать и свои обвинения, и свои похвалы».

Размышления Стрейчи почти всегда заканчиваются не выводами, а вопросами. Его любимые слова – «subtle» (тонкий, неуловимый) и «perhaps» (может быть). Когда он заканчивает описание какого-нибудь персонажа, отчаявшись что-либо еще из него «вытянуть», то обычно чувствует сожаление и раскаяние. И добавляет последний параграф, который чаще всего начинается словами «and yet…» («и тем не менее…»). Так он искусно разрушает конструкцию, им самим только что терпеливо возведенную. Я уже упоминал Пруста. Действительно, Стрейчи близок Прусту своей приверженностью бесконечно малому в ряду страстей и характеров. С Прустом роднит его и качество стиля, редкого и утонченного, сочетающего непосредственность и строгость, небрежность и точность. Как Пруст, Стрейчи прежде всего большой поэт, то есть тот, кто может воссоздать живой мир с помощью новых образов. Я говорил о поэтической красоте, отличающей описание смерти королевы Виктории. Эта картина – словно строфа, завершающая поэму. Читая его, невольно вспоминаешь «Траурный марш на смерть Зигфрида» из «Гибели богов» Вагнера.

II. Искусство или наука

Итак, что нам известно о Стрейчи? Прекрасно пишущий историк, стремящийся преподнести историю в облачении всех прелестей стиля и поэтической композиции. Но прежде всего – что такое история? У Стрейчи нет никаких сомнений: он считает, что искусство. Но многие историки не согласны. Для них история – наука и ничем другим быть не может.

Во Франции этот спор оживил Поль Валери. «История, – пишет Валери, – самый опасный продукт из всех, что произвела химия интеллекта. Свойства истории хорошо известны. Она вызывает мечты, она опьяняет народы, вызывает у них ложные воспоминания, преувеличивает их реакции, не дает затянуться старым ранам, мешает спокойно отдыхать, доводит до мании величия или мании преследования, делает целые нации желчными, нестерпимыми и суетными».

«История указывает народам, как им себя вести, но на каком основании? Узнать это абсолютно невозможно. Историки Французской революции соглашаются друг с другом точно так же, как Дантон соглашался с Робеспьером, правда без таких тяжелых последствий, потому что историки, к счастью, не располагают гильотиной».

Разумеется, существуют исторические факты, достоверность которых признается всеми историками. Карла Великого короновали в 800 году, а битва при Мариньяно состоялась 15 сентября 1515 года. В нашем распоряжении имеются тексты договоров, приказов, отчетов национальных собраний. Да, но историк может выбирать между событиями и документами и тем самым рассказывать о прошлом в соответствии со своими убеждениями и предрассудками. Историей можно оправдать все, что угодно. Она не учит ничему, потому что содержит все и дает примеры всего. По мнению Валери, говорить об «уроках» истории просто смешно. Из истории можно извлечь любые политические, моральные и философские выводы.

Подобно Полю Валери, Литтон Стрейчи решительно возражал против истории как науки:

«Тот факт, что вопрос, принадлежит ли история искусству, не только ставился, но и серьезно обсуждался, несомненно, одно из удивительных проявлений человеческого безумия. Чем иным она может быть? Ясно, что история – не собрание фактов, а рассказ о них. Факты прошлого, если их просто соединить, дают компиляцию. Безусловно, компиляция может быть полезна, но это не история – точно так же, как собранные вместе яйца, масло, салат и петрушка – еще не омлет».

И в другом месте:

«Какие качества необходимы историку? Несомненно, умение глубоко вникать в факты, умение их излагать и собственная точка зрения. Два последних связаны. Но нельзя сказать, что они неразделимы. Например, профессор Гардинер[293] умел вникать в факты и излагать, но у него не было своей точки зрения. В результате его книга о самом интересном периоде истории Англии напоминает огромную кучу опилок. Но не забудем, что собственная точка зрения вовсе не означает симпатии. Можно сказать, что скорее наоборот. Во всяком случае, весьма любопытно отметить, что многие историки были на ножах со своей темой. Образованный вольнодумец Гиббон потратил двадцать лет жизни на описание варваров и предрассудков. Мишле был романтиком и республиканцем, но его „История средневековой Франции“ и „История Французской революции“ куда ниже по уровню великолепного описания веков классицизма и абсолютизма».

Большинство историков не согласились бы и с мнением Валери, и с аналогичной позицией Стрейчи. Фюстель де Куланж[294], например, заявлял, что предвзятое отношение к документам лишает их изучение всякого смысла. Эрудитов прошлых веков он упрекал в том, что те искали в исторических текстах доказательства правомерности монархии, а Монтескье – в поисках доказательства необходимости свободы.

«Сторонники парламентского строя искренне верили, что в наших старинных документах содержится описание Национального собрания и вообще почти всей практики парламентаризма. Другие хотели найти сведения о происхождении современного суда присяжных. Французские эрудиты привносят в историю свой партийный дух; немцы – любовь к германской нации. И те и другие искажают истину. Обладатель предвзятого мнения плохо читает текст; он ищет в нем то, что подтверждает его убеждения, и отказывается видеть то, что их опровергает. Он якобы смотрит документы, но воспринимает лишь отображение собственных идей».

Далее Фюстель де Куланж словно бы заранее возражает Стрейчи:

«Многие думают, что для писателя уместно и полезно иметь предпочтения, основополагающие идеи и концепции. Это будто бы придает его творчеству больше жизненности и обаяния, словно соль, улучшающая вкус пресных фактов. Считать так – значит обманываться относительно самой сути истории. История – не искусство, а чистая наука. Возможно, что от этой научной истории исходит некая философия, но нужно, чтобы она исходила естественным путем, сама по себе, почти независимо от воли историка».

На это Стрейчи ответил бы (да, по существу, и отвечал, так как я ему показал эту цитату) примерно так:

а) Можно изучить огромное количество документов, но невозможно изучить их все, особенно если речь идет об отдаленном прошлом; при самом ответственном отношении к делу истина может ускользнуть от историка. Тем более что самое важное не всегда отражено в документах. Случаются переговоры, не оставляющие никаких следов и тем не менее совершающие переворот в истории.

б) Документы столь многочисленны и к тому же столь противоречивы, что историку волей-неволей приходится делать выбор, а выбор несовместим с объективностью, которую требовал Фюстель де Куланж.

в) Нельзя называть историю наукой, потому что наука отвечает определенным критериям. Занимающиеся наукой могут ставить опыты, проверять результаты и делать это сколько угодно раз. К истории это неприменимо. Историк, пусть самый сознательный и честный, не может считаться ученым в той же степени, как физик или астроном.

Противники этой точки зрения могут возразить, что с историей Нового времени дело обстоит иначе. Задокументировано почти все; если кому-то и случается ошибиться, обращаясь к документам, это все-таки менее серьезно, чем вообще их игнорировать. А если кто-то использует документы выборочно, он в любом случае должен применять традиционные методы историков.

Если мне будет позволено вмешаться в этот спор, я скажу, что не понимаю, почему, если истина установлена (в той слабой степени, в какой мы способны ее познать), самая основательная критика и самый серьезный метод мешают попыткам сделать из истории произведение искусства.

III. Три качества историка

Мы не собираемся выяснять, кто прав – Поль Валери с Литтоном Стрейчи или Фюстель де Куланж. Речь идет только о Стрейчи. Вспомним о трех качествах историка, как он их определял, и постараемся понять, в какой мере сам он ими обладал.

Первое качество – способность глубоко вникать в факты. Но что это за факты? Стрейчи собирает их множество. Для него важны детали. Разумеется, время от времени он позволяет себе нарисовать общую картину, изобразить какой-либо период, но прежде всего он внимательный читатель мемуаров. В них он ищет, казалось бы, незначительные, но истинные детали.

«Клио – одна из прославленных муз, но всем известно: наравне с сестрой Мельпоменой она обладает неприятным свойством – напыщенностью. Со своими корсетами, драпировками и важным видом она иногда бывает почти невыносима. Но к счастью, судьба внесла коррективы. Судьба постановила, что при торжественных выходах Клио будут сопровождать некие существа, бесенята, что бегают вокруг, хихикают, дразнятся, обезьянничают, угрожают задрать даме юбку и даже иногда тянут за манто, самым скандальным образом открывая ее нижнее белье. Это газетчики, любители писать письма, болтуны, мемуаристы и журналисты прошлого, страстно любящие обнажать ничтожество, скрываемое великими, и в то же время напоминать, что история говорит о случившемся в реальной жизни».

При создании чьей-то биографии или даже исторического труда необычайно увлекательно отправиться на охоту за живыми подробностями, которые можно найти в мемуарах и письмах. Иногда читаешь сотни страниц – и ничего, кроме общих и спорных мыслей, но вдруг за поворотом какой-то фразы возникает жизненный эпизод, и на нем внимательный читатель задерживает взгляд. Как радостно, например, узнать, что д’Орсе смеялся очень громко, приговаривая «Ха-ха!» и слишком крепко сжимая руку друга. Стрейчи – мастер деталей: он знает, что в детстве королева Виктория научилась у гувернантки делать маленькие картонные коробочки, украшенные золоченой бумагой и рисунками цветов; что перед отъездом из Германии принц Алберт угрюмо слушал оперу «Вольный стрелок», а перед смертью повторял слова из оперы: «Liebes Fraüchen, gutes Weibchen»[295]; что королева в ответ на рискованные шутки холодно говорила: «Нескромно!» Стрейчи показывает нам вечер в Виндзоре, общество за круглым столом, королевские альбомы гравюр, бесконечные шахматные партии принца с тремя приближенными дворянами. Стрейчи полагает, что история состоит скорее из таких эпизодов, чем из великих замыслов и обширных планов. «Международная конференция, – как-то сказал он мне, – это люди, у каждого свой характер, привычки, невралгии, здоровый или больной желудок. Если писать историю конференции, это будет не только анализ государственных интересов, но и обзор реакций разных характеров друг на друга». Писатель отнюдь не отрицал историческую правду, просто искал ее в бесконечно малом.

Больше всего Стрейчи любил превращать какую-нибудь одну деталь в символ. Например, он пишет о леди Эстер Стэнхоуп из знаменитого рода Питтов. Стрейчи особенно интересуют носы членов семьи. «У носа семейства Питт весьма любопытная история. Его эволюцию можно изучить на примере трех поколений. За великолепным крючковатым носом лорда Чатама, на изгибе которого рождались империи, последовал рвущийся вверх нос Уильяма Питта Младшего, упорный символ неукротимого высокомерия. Завершает эволюцию леди Эстер Стэнхоуп. Ее нос, хоть и стремится в высоту, теряет маскулинность. Костяк, представленный у деда и отца, исчез. Нос леди Эстер выражал ярое честолюбие, фантастическую гордыню, он презирал Землю, он поднимался ввысь к чему-то несказанному. Одним словом, это был целиком и полностью задранный нос». Этими словами начинается очерк о леди Эстер Стэнхоуп, и, как часто бывает у Стрейчи, тема вновь появляется в конце, когда речь идет о смерти героини. «Конец наступил в июне 1839 года. Слуги тут же растащили все, что имелось в доме, но какое дело было до этого леди Эстер? Она лежала на постели, большая, невероятная, со своим задранным носом».

Здесь история становится наполненной символами поэмой. Чудесно, но нельзя не признать, что для достижения подобного эффекта, возможно, пришлось пожертвовать чем-то более значительным. Возможно, эта карикатура приближает нас к истине, возможно, даже в чем-то превосходит, но это все же не истина. Конечно, бесенята, что, хихикая, бегают вокруг Клио и поднимают юбки достойной дамы, весьма забавные создания. Лучшие из мемуаристов и авторов писем доставляют нам живое эстетическое удовольствие. Но Фюстель де Куланж вполне справедливо сомневается в точности подобной реконструкции прошлого. Потому что мемуарист был субъективен, памфлетист записывал истории, где заведомо содержалась ложь, автор писем распространял сплетни. В ряде случаев, которые нам довелось изучить после Стрейчи, он проявил себя скорее большим художником, а не крупным историком. К генералу Гордону он был несправедлив. Его Дизраэли куда более смешон, чем в жизни, и не столь глубок. Его королева Виктория в последние годы правления далеко не так точна и сильна, как свидетельствуют ее письма. Скажем так: Стрейчи – собиратель фактов; можно восхищаться широтой его познаний и исследований, но тяга к насмешкам и чрезмерное пристрастие к эпиграммам иногда побуждают его жертвовать простотой и точностью ради увеселения публики.

Поговорим о манере повествования Литтона Стрейчи. Восхищает простота его тона и ужас перед красноречием. «Сломай риторике хребет!»[296] – эти слова Верлена могли бы стать девизом Стрейчи. Ему нравится, когда писатель лишь наводит на мысль. Стрейчи хвалит Стендаля за то, что тот никогда ни на чем не настаивает: «Может быть, лучшее свидетельство ума – способность к краткому изложению. Бейль[297] это умел. Сколько пассажей в его романах выглядят как искусно составленные резюме какого-то затерявшегося колоссального повествования». По отношению к красноречию Маколея и других общепризнанных английских историков Стрейчи безжалостен. «С Цицерона и до наших дней великий недостаток красноречия в том, что оно выплескивает на нас все. Приходится выслушивать даже самые известные и очевидные истины». Таким писателям Стрейчи рекомендует дозу Стендаля. Правда, Маколею это средство не поможет, его болезнь не поддается лечению. Бодрящие страницы «Пармской обители» на него бы не подействовали. Желая сказать, что генерал Фредерик Шомберг[298] похоронен в Вестминстерском аббатстве, Маколей считает необходимым выразить это так: «Именитый воитель покоится в досточтимом аббатстве, славном хранилище праха многих поколений принцев, героев и поэтов!» Ничего не поделаешь. И незначительная деталь – Шомберг похоронен вовсе не в Вестминстере, а в Дублине – уже не имеет особого значения по сравнению с безвкусицей стиля.

Помимо красноречия, Стрейчи ненавидит в исторических трудах морализаторство, например у Карлейля[299]. «Больше всего в нем раздражает это дурновкусие. Честное слово, бедному Людовику XV можно было позволить умереть без проповеди из Лондона. Но нет, как упустить такой случай! Проповедник вдохновенно произносит крайне высокопарную речь о предметах самых очевидных: о смертности и хрупкости коронованных лиц, о суетности удовольствий… Карлейль невероятно раздувает величие Кромвеля. И все портит, потому что хочет превратить своего персонажа в высокоморального героя, который нравится ему самому. В результате все смешано и спутано, а портрет основного персонажа разочаровывает».

Что касается Стрейчи, ему никак нельзя предъявить подобных упреков. Его тон восхищает простотой и непринужденностью. Вот как он пишет о детстве королевы Виктории:

«Нежная, привязчивая, она любила свою дорогую Лецен, и свою дорогую Теодору, и свою дорогую мадам де Спат. И свою дорогую маму… конечно, она любила и дорогую маму; это ведь был ее долг; но при этом – она не могла бы сказать почему – счастливее всего она чувствовала себя у дяди Леопольда в замке Клермон».

Эта непринужденная гибкость письменного слога, как будто точно повторяющего все извивы и колебания мысли, свойственна лучшим английским писателям нашего времени. Стрейчи, которого тут нужно признать мэтром, возможно, унаследовал эту черту у французов – Монтеня, Стендаля с его «Дневниками», Анатоля Франса («Литературная жизнь»), Жюля Леметра («Современники»).

«Не может быть изящного стиля без образов, – говаривал Пруст, – потому что лишь метафоры погружают дух в реальность». Стрейчи не боится оттенять рассказы об исторических личностях смелыми образами, сильно воздействующими на читателя. Вот он рассказывает о трудной судьбе кардинала Ньюмена: «Ему приходилось заставлять себя собирать пожертвования, писать статьи для „Студенческой газеты“, составлять планы медицинских лабораторий. Он был вынужден долгими месяцами ездить по самым отдаленным местам Ирландии в компании чудаковатых клириков и полудиких мелкопоместных дворян. Представьте себе чистокровного скакуна, тянущего фиакр».

О встрече Ньюмена с кардиналом Мэннингом:

«Это встреча голубки и орла; виден взмах крыльев, кто-то бросается на жертву, мелькает быстрый клюв, и беспощадные когти завершают дело».

А вот о жестоком отношении мисс Найтингейл к министру Сидни Герберту[300]:

«Она им завладела, она его поучала, формировала, всячески порабощала… Он не сопротивлялся, не хотел сопротивляться. Естественные склонности вели его в том же направлении, но эта страшная личность, двигаясь гигантскими шагами, безжалостно и неумолимо тащила его – куда? Ах! Зачем он только встретил мисс Найтингейл? Если лорда Пенмюра можно сравнить с бизоном, Сидни Герберт был оленем, изящным благородным животным, что обитает в лесу; однако лес оказался опасным. Легко представить себе: большие глаза, внезапно зачарованные кем-то обладающим кошачьей грацией и силой; тишина, затем тигрица вонзает когти в дрожащую плоть… и тогда!..»

О королеве Елизавете I:

«С неподвижным упорством старая курица высиживала английскую нацию, чьи трепещущие силы под ее крыльями все больше зрели и объединялись. Она не двигалась с места, но встопорщенные перья свидетельствовали о живой мощи».

Желая превратить историю в поэтическое произведение, Стрейчи и тут, словно Пруст, стремится, почти как в музыке, возвращаться к определенным темам, напоминает о них, смешивает и детализирует, берется за них снова и снова. В конце книги он выдвигает начальную тему, как порой композитор в финале оперы или симфонии. Процитирую восхитительный конец «Королевы Виктории», видения умирающей. Королеве представляются «леса Осборна весной, изобилие примул для лорда Биконсфильда, одежда и внушительная наружность лорда Палмерстона, и лицо Алберта под зеленой лампой, и первый олень, убитый Албертом в Балморале, и Алберт в своей синей с серебряным униформе, и барон, входящий в комнату, и лорд Мельбурн, прибывающий в Виндзор, а в это время на вязах гомонят вороны; и, на рассвете, архиепископ Кентерберийский на коленях перед ней; и крики индюка покойного короля; и мягкий голос дяди Леопольда, когда она еще жила в Клермоне, и Лецен с глобусом в руках, и перья со шляпы матери, опускающиеся ей на лицо, и старые часы отца в черепаховой коробке, и желтый ковер, и симпатичный, с узорами, летучий кисейный рукав, и газон Кенсингтона».

Считать ли это историей? Существует ли документ, спросил бы какой-нибудь Фюзель де Куланж, позволяющий узнать, что происходило в уме агонизирующей королевы Виктории? Ответить на это нечего. Допустим, что это не относится к истории, зато трогательно и прочувствованно.

Наконец мы подходим к проблеме точки зрения. «У каждого историка, – говорит Стрейчи, – должна быть своя точка зрения». У Стрейчи она есть. Он только внешне кажется безразличным. Он испытывает и яростную ненависть, и всепоглощающую любовь, но особенно ненависть. Пряча ненависть под легкой сетью насмешек, он лишь увеличивает ее наступательную силу. Стрейчи цитирует знаменитое выражение: «Я ничего не навязываю, я ничего не предлагаю, я излагаю». Но это, мягко скажем, не вполне соответствует истине. Он предлагает с помощью выбора того, о чем пишет; он навязывает с помощью выбора того, о чем умалчивает. «Выбирайте сами», – говорит нам фокусник, протягивая колоду карт, но до этого он старательно разложил их нужным образом, так что наш выбор предопределен.

Какова точка зрения Стрейчи? Ее оригинальность в том, что он привил к викторианской Англии идеи и тон француза XIX века. Историк Жак Эргон[301] (его перевод на французский «Знаменитых викторианцев» – шедевр вкуса и верности оригиналу) цитирует очень важный текст, объясняющий, почему Стрейчи сыграл для многих молодых англичан роль своего рода духовника:

«В настоящее время мы еще раз возвращаемся к латинским корням нашей культуры, мы отрываемся от германского влияния, которым были одержимы наши деды, и предпочитаем то, что быстро, то, что хорошо устроено, и то, что в области морали не вполне корректно».

Другими словами, Стрейчи представлял собой в Англии противоположность Карлейлю и Гладстону и, таким образом, стал больше чем биографом. Он отучил целое поколение от выспренности – и стиля, и сердца. Почти так же, как красноречие, он ненавидел мистицизм:

«Помимо общей нелепости, есть и более серьезное возражение против мистицизма Блейка и мистицизма в целом: ему не хватает человечности. Вера мистика обрушивается на рядового человека с ужасной и, можно сказать, жестокой силой; жертвы, которые она требует от нас, слишком велики… Хочется воскликнуть: что выигрывает человек, если он выигрывает свою душу, но теряет целый мир?»

Стрейчи настолько чувствует себя человеком XVIII столетия, что самого Стендаля упрекает за тягу к романтике, которая у французов периода Империи столь причудливо смешивается со вкусом к логической точности. «Это свойство, к которому англичанам особенно трудно испытывать симпатию. Они пребывают абсолютно равнодушными там, где их соседи впадают в экстаз. Им просто противна благородная риторика французской классической драмы. Вот месье Баррес[302] превозносит чувство чести у Бейля, это главный показатель его величия. Жителям другого берега Ла-Манша, наверно, хочется прошептать: „Чувство чести – это прекрасно, но как бы нам хотелось добавить к нему толику чувства юмора!“». Далее Стрейчи выговаривает своему любимому автору: «Из одной-двух коротких фраз Лабрюйера мы узнаем о подлинной сути любви больше, чем из трехсот страниц Стендаля».

Стрейчи – француз XVIII века, однако в чисто английской манере. Его пытались сравнивать с Вольтером, но это так приблизительно! Насмешки Стрейчи не столь ядовиты, ведь у Вольтера – остроумие, у Стрейчи – юмор. Англичан, народ пуритан робких и страстных, юмор устраивает больше, потому что он не столь явно выражен. С какой стати сердиться, если к вам не проявляют враждебности? С какой стати обижаться на имитацию? Особенно на какую-нибудь цитату.

Часто бывает, что, желая кого-то морально уничтожить, Стрейчи ограничивается цитированием. Так, от него мы узнаем, что кардинал Мэннинг в дневнике обязывается во время поста не есть кексов, но при этом записывает на полях: «только сухое печенье». Вольтер снабдил бы такие слова ироническим комментарием. Для Стрейчи сама цитата уже отравлена, ее достаточно, чтобы показать слабость веры, которая торгуется по поводу жертвы. Стрейчи неподражаем, когда с серьезным видом высказывает какое-нибудь абсурдное предложение или заявляет нечто вроде: «Арнольд верил в терпимость, но до определенной степени, то есть он терпел мнения тех, с кем был согласен». Или: «Мэннинг никогда не забывал посмотреть перед собой, прежде чем прыгнуть, и не прыгал с меньшим рвением, если случайно узнавал, что на полу расстелен мягкий матрас».

Английский юмор часто пропитан сентиментальностью. К вере какого-нибудь Ньюмена Стрейчи испытывал уважение и даже, можно сказать, нежность. Слегка насмешливую, нежность неверующего, но порой трогательную. Он безжалостен к Мэннингу, потому что у того требования веры слишком часто совпадали с требованиями карьеры. Он жесток по отношению к сеньору Тальботу, итальянскому прелату, не отделявшему интересы церкви от личных дрязг; наконец, он сурово обходится с Гладстоном, не всегда умевшим сдерживать свою ненависть. Но он любит глубоко искреннего Гордона.

Итак, француз по стилю и вольтерьянец по некоторым предубеждениям, Стрейчи в глубине существа остается абсолютным англичанином. Один из мэтров Кембриджа назвал самым важным событием в истории английских биографий то, что Стрейчи оказался очарован, покорен королевой Викторией. Но покорить его было нетрудно. Ведь Стрейчи потомок большой семьи вигов. Он с симпатией описывает этих персонажей – солидных, молчаливых и как будто непроницаемых для каких бы то ни было восторгов. Именно они, благодаря своему здравому смыслу, обеспечивают Англии нормальное существование и спасают ее от вредных отклонений. Хартингтон в знаменитом очерке описан с юмором, но и с уважением. Говоря о королеве Елизавете I, личности мрачной и амбивалентной, Стрейчи восхищается ее умением сопротивляться и отказывать, что так свойственно английскому характеру. Писатель снисходителен к англиканской церкви, потому что «ее отличают признаки человеческого несовершенства». Критически описав какого-нибудь знаменитого викторианца, он почти всегда его реабилитирует. Осмелюсь ли сказать? Он сам во многом и был знаменитым викторианцем.

IV

Я знал Литтона Стрейчи. Как-то летом он приезжал на несколько дней в аббатство Понтиньи[303]. Мы сочли, что он очень похож на свой портрет в галерее Тейт. В первый день его высокая фигура, длинная борода, неподвижность и молчаливость нас несколько напугали. Но вот он заговорил своим «дрожащим фальцетом», и мы услышали короткие, но замечательно остроумные фразы. Он слушал наши ежедневные дискуссии с мягким и вежливым презрением. Может, потому, что, будучи типичным англичанином, интересовался лишь конкретными проблемами и людьми с определенно выраженным характером? Или обладателю этого вялого и хрупкого тела были недоступны усилия, необходимые для споров? Или, как весьма утонченная натура, он считал наши мысли настолько примитивными, что они не могли его заинтересовать? При взгляде на Стрейчи возникало впечатление почти бесконечного пренебрежения, демонстративного сна, отказа от общения… И при этом…

И при этом за его очками иногда сверкал такой живой взгляд, что невольно приходило в голову: не была ли эта вялость лишь маской страстного, умеющего во всем разглядеть смешное и прежде всего британского персонажа.

Кэтрин Мэнсфилд[304]

Ах! Чехов! Почему Вы умерли? Почему я не могу поговорить с Вами однажды вечерком в большой сумеречной комнате…» Именно так Кэтрин Мэнсфилд пишет в своем дневнике о невозможных, но столь желанных встречах с людьми, которых нам не суждено узнать, хотя те были созданы, чтобы стать нашими друзьями. Так аббат Мюнье[305] иногда признавался, что более всего сожалеет о том, что не был священником на острове Святой Елены[306] или исповедником Стендаля. Так мы сами сожалеем всякий раз, читая дневники Кэтрин Мэнсфилд, что не имели возможности однажды вечером на какой-нибудь террасе в Провансе или Тоскане поговорить с ней о писательском мастерстве, которое она чувствовала, подобно Чехову, или о жизни, которую она любила со страстью отчаяния.

Она умерла совсем молодой, оставив в своем полном собрании сочинений лишь несколько коротких новелл; и все же она была великим писателем – из тех, кто привнес в английскую литературу своего времени самую глубокую правдивость, так как она знала, что естественность и искренность несравнимо важнее яркости слов, странности чувств или новизны идей.

I. Жизнь

Ее звали Кэтрин Бичем, и родилась она в Новой Зеландии 14 октября 1888 года. По ее рассказам легко представить себе эту колониальную семью, строго придерживавшуюся чисто английских традиций: решительную бабушку-реалистку, хрупкую мать, даже слишком хрупкую, однако «проживающую каждое мгновение жизни с такой полнотой и беззаветностью, как никто другой», отца – до мозга костей «мужчину», со всей чисто мужской энергичностью и отсутствием деликатности, еще совсем молодую и красивую тетю, погруженную в зарождающуюся любовь, двух старших сестер и младших брата и сестру.

Благодаря книге «Жизнь Кэтрин Мэнсфилд», написанной Рут Манц и Миддлтоном Марри[307], мы получили возможность познакомиться с достоверным описанием семейства Бичем, и стало понятно, что Кэтрин в некоторых своих новеллах запечатлела картины той жизни. Вот только понадобилось немало времени, чтобы в ней созрел тот отстраненный взгляд на Новую Зеландию и свое детство, который и позволил ей полюбить их, увидеть их красоту и передать ее. «Искусство – это переживание, которое мы вспоминаем в спокойствии»; а маленькая Кэтрин Мэнсфилд была девочкой отнюдь не спокойной и не счастливой. Ее отец решил уехать из большого города, Веллингтона, и перебраться в деревню под названием Карори. Там она и выросла, там пошла в начальную школу вместе с детьми булочника и прачки. В семье ее считали ленивицей и копушей; ее укоряли за то, что она тугодум – «не то что сестры», и, однако, уже тогда она пробовала писать.

Совсем юной она сочинила роман «Джульетта», где описывала свои обиды и свои печали. «Джульетта была в семье уродцем, гадким утенком. Она жила в своем мире, придумывала себе друзей, читала все, что попадалось под руку. У нее был взрывной характер и ни грана кротости. Она действовала под влиянием сиюминутного настроения, а эти настроения накатывали на нее внезапно, и имя им было легион. В школе она ленилась, кое-как переходила из класса в класс, однако накопила много различных познаний. Никакие учительские нотации не могли заставить ее выучить то, что ей не нравилось. Она замыкалась в напряженном молчании… „У меня четыре страсти, – писала она в старом дневнике, – природа, люди, тайны, а четвертую никто бы не смог назвать!“ Она перессорилась со всей семьей, и все из-за того, что ей не хватало чего-то определенного, чем занять свои мысли. Ей необходимо было направить свою энергию против кого-то, и этим „кем-то“ оказалась собственная семья…» Поразительный отрывок, если учесть, что писал его ребенок.

Имперские связи куда больше основаны на чувствах, нежели на политике. Колониальные семьи вроде Бичемов держались за связь с Англией, остававшейся в их глазах центром цивилизации. Когда Кэтрин исполнилось тринадцать лет, мистер Бичем счел необходимым отослать ее вместе с одной из сестер заканчивать обучение в Лондоне, где она поступила в Куинз-колледж[308] на Харли-стрит. Как и дома, она оставалась там одиночкой; мечтала; иногда писала. Ее дневник и письма поражают своей серьезностью и остротой восприятия красоты мира.

«Я только что вернулась с полуночной мессы. Это было очень красиво и торжественно; воздух на улице был холодным и бодрящим, а ночь прекрасна… Церковь этим вечером выглядела как настоящий дом Бога. Она казалась такой мощной, такой гостеприимной, такой непоколебимой. И там во время молчаливой молитвы я приняла решение написать следующее: я хочу в этом году попробовать стать кем-то другим, и дождусь конца года, чтобы проверить, исполнила ли я все пожелания, которые произнесла сегодня ночью… Столько всего случается за год! Можно питать самые прекрасные намерения, а сделать так мало! Завтра первое января; как чудесен и восхитителен этот мир! Я благодарю Бога за то, что существую…»

Но эти великие решения мгновенно испарялись, и Кэтрин была не склонна прилагать последовательные усилия. Позже она об этом пожалеет: «Вчера я размышляла о своей испорченной молодости. Моя жизнь в колледже, о которой я сохранила столь живые и подробные воспоминания, могла бы обойтись без единого учебного курса и без единого учебника. Эта жизнь состояла из одноклассниц, преподавателей, больших восхитительных зданий, пляшущего огня зимой и множества цветов летом. А еще видов из окна – и тогда картина будет полной. Мой разум был подобен белке. Я собирала и запрятывала, потом приходила долгая зима, когда я перебирала свои сокровища, и если в этот момент ко мне кто-нибудь приближался, я взбиралась на самое угрюмое из деревьев и пряталась в его ветвях».

Она вела школьный «Иллюстрированный журнал», писала много стихов, к счастью дошедших до нас и наделенных непринужденным изяществом. В любой форме, будь то музыка, поэзия или роман, она стремилась передать то особое звучание, каким обладала для нее жизнь, – и только для нее, ни для кого другого: ибо с того момента она поверила в себя. Но близилось время, когда отец должен был вернуть ее в Новую Зеландию. А она чувствовала, что отныне ей нужен Лондон. «Когда я окажусь там, – пишет она, – то стану такой невыносимой, что они будут вынуждены отослать меня обратно!»

И вот она возвращается в Веллингтон, ибо к тому моменту мистер Бичем снова обосновался в городе. Он обзавелся большим домом; став управляющим банком и портом, приобрел немалый коммерческий вес; вскоре он станет сэром Гарольдом Бичемом. Он прекрасно понимал, что его дочь хочет стать писательницей; он любил ее, считал утонченной и умной, но слабой и совершенно оторванной от реальности, от этого мира и от жизни! Оставаясь среди антиподов, она воображала себя в Лондоне: вот она выходит из театра, вот она в окружении людей, с которыми можно поговорить о поэзии, книгах, чувствах. А тут, в Веллингтоне, жизнь совершенно бесцветна – ни картин, ни книг. Разве здесь встретишь хоть одного человека, который слышал бы о Россетти?[309] Она часто вспоминала своих подруг по Куинз-колледжу.

«Год назад мы с ней сидели у огня, рука в руке, щека к щеке; говорили мы мало и вполголоса, потому что в комнате было так темно, огонь так безнадежно умирал, а дождь за окном хлестал так громко и горько! Она – худенькая маленькая фигурка в длинном мягком платье, с аметистовым ожерельем на белой шее… Потом стало так холодно, что я стянула одеяло с кровати; улыбаясь, мы завернулись в него со словами: „Мы словно дети на необитаемом острове“. Одной рукой она теребила у себя под подбородком украшение с веселыми прожилками, другая рука была в моей; мы говорили о славе… Ах! Как же мы обе ее желали! А поскольку борьба за нее обещала быть жестокой, мы приняли решение всячески друг друга поддерживать. Я нашла листок бумаги, и мы вместе написали декларацию, в которой клялись, что через год обе прославимся. Мы подписали бумагу, приложили к ней нашу печать, затем посвятили ее богам и бросили в огонь. Мгновенная вспышка пламени, и вот уже горстка пепла.

Она заснула… Я укутала ее в мою половинку одеяла и подсунула подушку. Потянулась безжалостно холодная ночь, а я бдела над ней, грезила и не могла заснуть. Сегодня, на другом краю света, я провела день в мучениях. А она? Думаю, она купила себе новую шляпку на какой-нибудь февральской распродаже… Sic transit gloria mundi»[310].

Писать? Да, Кэтрин чувствовала, что рождена писать. Но что и как? Она заполняла заметками бесчисленные дневники: «Этим вечером в голове роятся тучи мыслей. Они должны любой ценой прорасти… Мне хотелось бы написать нечто прекрасное, очень современное, очень солнечное… Вот тишина, покой и великолепие. Вдали я слышу перестук плотников, строящих какой-то дом, и трамваи доводят меня почти до безумия. Пусть это превратится в поэзию…» Но ничто из написанного не приносило ей удовлетворения. «Я не могу ничего написать; у меня полно идей, но я ничего не знаю, ни единого сюжета. Я пытаюсь писать стихи, но они не приходят. Мне хотелось бы написать нечто немного загадочное, но по-настоящему прекрасное, оригинальное». Как волнующе это смутное предчувствие большим художником того, чему суждено стать его искусством, в то время как это искусство еще дремлет в лимбе реальных ощущений.

То, что выходило из-под ее пера, легко укладывалось в форму коротких новелл, которые она называла «виньетками». Отец первым доставил ей радость увидеть свой рассказ опубликованным в одном из журналов Мельбурна. Главному редактору, который попросил ее прислать свою биографию, она написала, как некогда Байрон: «Вы просите меня рассказать о себе?.. Я бедна, мрачна, мне восемнадцать лет, меня мучит ненасытное желание всего на свете, а мои принципы так же легковесны, как моя проза». Это было в то время, когда она с любовью переписала в свой дневник фразу Оскара Уайльда: «Я не хочу зарабатывать на жизнь; я хочу жить».

А жить означало вернуться в Лондон: «В Лондон! Когда я пишу это слово, то чувствую, что сейчас разрыдаюсь. Разве не ужасно так любить что бы то ни было? Мне совершенно безразличен мир, но Лондон – это жизнь». Ей тем более хотелось туда вернуться, что жизнь в семье ее раздражала. «Даже когда я одна в своей комнате, они снуют у моей двери и перекликаются, обсуждают, что заказать мяснику или сколько накопилось грязного белья. Я чувствую, что они разрушают мою жизнь, это так унизительно, и этим утром у меня нет настроения писать, а хочется почитать Марию Башкирцеву[311]. Но если они зайдут ко мне в комнату и застанут просто за чтением книги, то их трагические и жалостливые взгляды уничтожат меня окончательно».

Воля, стремление стать писательницей придали Кэтрин Мэнсфилд внутреннюю силу, позволившую сохранить душевное равновесие и быть убедительной: она сумела уговорить отца выплачивать ей содержание. В июле 1908 года он разрешил дочери покинуть Новую Зеландию, что она и сделала, чтобы никогда уже не возвратиться.

Кэтрин обосновалась в Лондоне. Будучи поклонницей Оскара Уайльда, наивно бескомпромиссная, как любой подросток, она почерпнула в его произведениях опасную доктрину относительно необходимого художнику опыта. Она хотела пожертвовать собой ради обогащения своего искусства. Пришел день, когда она об этом пожалела: «Это было не только опытом, но еще и растрачиванием себя и саморазрушением».

Вот так она и закрутила нелепый роман. Вообразила, что, если выйдет замуж за мужчину без предрассудков, тот будет защищать ее и уважать ее право жить как свободный художник. Ей подвернулся какой-то преподаватель пения, который вроде бы согласился на эти странные условия. Она вышла за него, решила, что он просто смешон, и через несколько дней бросила его. Последовал период затворничества и глубокой печали: «Я чувствую себя как испуганный ребенок в похоронной процессии». Она не отличалась крепким здоровьем; у нее не было дома, тщетно искала она хоть какое-то пристанище. Мать приехала в Лондон повидаться с ней, но они друг друга не поняли. Теперь Кэтрин ждала ребенка, и не от мужа. Ей пришлось уехать за границу, чтобы скрыть и беременность, и рождение младенца. Ее отправили в немецкую деревушку, и там она написала целую серию небольших новелл, «виньеток», которые и составили ее первую книгу «В немецком пансионе».

Это были реалистичные, довольно жесткие зарисовки, исполненные то естественного комизма, то цинизма и горечи. Со своим чисто англосаксонским восприятием она описывала карикатурную и отталкивающую Германию, замешенную на сентиментальности и обжорстве, чванстве и бедности. В пансионе за отдельным столом в одиночестве ел барон, на почтительном расстоянии, уважаемый всеми остальными постояльцами за знатность. Он объяснял молоденькой англичанке, что ест один и ни с кем не разговаривая, потому что таким образом у него остается время съесть в два раза больше. Фрау Фишер, владелица свечного завода, страдала от жестокого чувственного голода, о чем с полной серьезностью оповещала всех присутствующих. Фройляйн Соня, «современная девица», постоянно лишалась чувств на руках у герра профессора… Все это выглядело забавно, иногда трагично. Книга была написано живо, но Кэтрин Мэнсфилд она быстро разонравилась. Писательница укоряла себя за высокомерную снисходительность иностранки. Конечно, она правдиво изобразила то, что видела, и Германия отчасти такой и была, но наверняка не могла быть только такой. Кэтрин мучило чувство собственной предвзятости, и позже она запретила переиздание книги, причем именно в тот момент, когда крайне нуждалась в деньгах.

Но в тот период, когда писались эти короткие новеллы, она была счастлива увидеть их опубликованными в еженедельнике «Нью эйдж». Она вернулась в Лондон, жила одна, работала. В один прекрасный день получила письмо от молодого писателя Джона Миддлтона Марри, который просил ее принять участие в издании небольшого литературного журнала, публикуемого в Оксфорде. Кэтрин встретилась с ним, он показался ей исполненным энтузиазма и скромным; они стали часто видеться и вскоре решили совместно основать новый журнал – «Ритм». «У меня сложились не лучшие отношения с „Нью эйдж“; там полагают, что я способна писать только сатирические вещицы, а я по натуре не очень склонна к сатире. Я верю в единственную вещь; назовем это „Истиной“; и это великая вещь; нам предстоит ее открыть. В ней весь смысл существования художника – быть правдивым, чтобы открыть истину. Она настолько важна, что если вы открываете хоть малую ее частицу, то забываете все остальное, и даже самих себя».

Кэтрин предложила Марри арендовать комнату в небольшой квартире, которую снимала. Он принял предложение; и еще долгое время, живя бок о бок, они продолжали вести раздельное существование. В конце концов она вышла за него замуж. Он долго колебался, потому что был беден, в то время как Кэтрин получала кое-какие деньги от своей семьи. Они ничего не зарабатывали – ни один, ни другая. «Ритм» испустил дух, как это случается с новыми журналами. Кэтрин Мэнсфилд, опубликовавшая там несколько новелл, теперь не знала, кому предложить свои работы. Издатели как будто не понимали, какой интерес могут представлять присылаемые ею тексты, и, возможно, были не так уж не правы. То, что она тогда писала, было хорошо, но, пожалуй, слишком хорошо – ее произведениям недоставало именно того призвука истинности, которую она так старалась уловить. Она еще не нашла или, скорее, не обрела вновь тот источник самых сильных своих чувств, каким было ее детство в Новой Зеландии.

Разразилась война. Младший брат Кэтрин Мэнсфилд прибыл из Новой Зеландии в Англию, чтобы вступить в армию. Он, безусловно, был тем человеком, кого она любила больше всех на свете. С ним к ней вернулись все воспоминания их общего детства. Благодаря дневнику Кэтрин можно представить себе, как они прогуливаются по лондонскому саду… Груша падает с дерева…

«– Вы помните, какая тьма плодов была на той старой груше у нас дома?

– За цветником с фиалками…

– Да, а как мы шли с бельевыми корзинами их собирать, когда дул южный ветер?

– Да, и как, когда мы наклонялись, они все продолжали падать и били нас по спине и по голове?

– А знаете, что с тех пор я никогда больше не видела таких груш?

– Да, они были такие блестящие, ярко-желтые, и кожура такая тонкая, а косточки черные, прямо угольно-черные…

– Да, и косточки были такие вкусные.

– А помните розовую садовую скамью?»

Так всплывало прошлое – сияющее, живое, неожиданно милое, хотя во времена, когда это прошлое было настоящим, оно казалось ей невыносимым! Брат пообещал Кэтрин, что непременно вернется с войны. Его уверенность казалась мистической, но абсолютной: «Я убежден в своем возвращении не меньше, чем в том, что у меня в руке груша… Я не могу не вернуться…» Он ушел и был сразу же убит.

Это оказалось огромным событием в жизни его сестры. Она навсегда отвернулась от реальности и целиком погрузилась в воссоздание того мирка из прошлого, который жил в ее памяти и был неразрывно связан с братом, – зачарованного мира. «Думаю, я давно уже знала, что моя жизнь кончена, но никогда ясно не понимала или же не желала признать этого до смерти брата… Я так же мертва, как он. Настоящее и будущее ничего для меня не значат. Мне больше не любопытно узнавать людей; у меня нет никакого желания куда-то ехать. Любые вещи ценны для меня только в той мере, в какой они способны напомнить мне, что происходило, когда он был жив.

„Вы помните, Кэти?..“ Я слышу его голос в деревьях и цветах, в запахах, в свете и тени. Неужели для меня когда-либо существовали иные люди, кроме тех, оттуда, из моего детства?

Теперь мне хочется писать воспоминания о моей собственной стране… Да, я хочу писать о своей стране, пока не исчерпаю все, что о ней знаю… и не только потому, что таков долг, который я должна заплатить родине, где мы с братом появились на свет, но и потому, что в своих мыслях я брожу по этим давним местам вместе с ним…

А еще мне хочется писать стихи… Миндальное дерево и птицы из перелеска, где вы бывали, дорогой мой, цветы, которых Вы больше не видите… Я перегибаюсь через раму распахнутого окна и выглядываю наружу, воображая, что Вы стоите у меня за плечом, а еще те моменты, когда на фотографии Вы кажетесь грустным… А больше всего мне хотелось бы написать посвященную Вам длинную элегию… может, не в стихах, но и не в прозе. Скорее всего, это была бы совсем особая проза…»

Ее начала мучить болезнь, от которой она впоследствии умерла, – туберкулез легких, и она уехала на юг Франции, потом в Швейцарию. Поначалу муж сопровождал ее, но очень скоро ему пришлось вернуться в Англию, к тому же Кэтрин нуждалась в одиночестве, чтобы выполнить ту работу, которая заполнит весь ее последний год и которая, по сути, была той же природы, что и у Пруста: попыткой уловить воспоминания, поиском утраченного времени. Возможно, самые прекрасные произведения искусства требуют именно этого – полного отстранения и смерти еще до смерти.

Когда Кэтрин Мэнсфилд опубликовала первые из новой серии новелл, редкие критики сумели оценить уникальное качество того, что предстало перед их глазами. Как и многие люди послевоенного времени, они путали странное и прекрасное. Кэтрин Мэнсфилд показалась им слишком простой. К счастью, ею все больше восхищалась небольшая группа литературной элиты: Лоуренс, Сидней Шифф (великолепный писатель Стивен Хадсон, друг Пруста), молодой романист Джерхарди[312] и леди Оттолайн Моррелл[313]. Но главным образом ее с восторгом открывали для себя настоящие читатели, возможно более чувствительные ко всему подлинному, нежели профессионалы. Ее первые сборники новелл – «Блаженство», «Вечеринка в саду»[314] – пользовались все большим успехом в книжных магазинах.

Тем временем, чувствуя себя все хуже, она постоянно перебиралась с террас Прованса в швейцарские горы и обратно. Ей казалось, что эта мешающая писать слабость имела не только физическую природу. Она верила, что обретет ту высшую объективность, которая всегда была ее литературным идеалом, лишь ценой полного отказа от всего наносного, лишь изгнав из себя любые проявления эгоизма. Прежде чем продвигаться вперед, она должна была пройти через абсолютное очищение – только тогда она почувствует себя достойной выражать незамутненную истину.

С этой целью Кэтрин вступает в основанное русскими в Фонтенбло «Духовное братство»[315], где надеется достичь полного возрождения. Проведя там три месяца, в начале 1923 года она просит Миддлтона Марри присоединиться к ней. Он приезжает 9 января. «Я никогда не видел и никогда не увижу кого-либо столь же прекрасного, какой она была в тот день, – писал Марри. – Как если бы то изысканное совершенство, которое всегда было ей присуще, теперь полностью пропитало все ее существо. По ее собственным словам, в ней исчезли последние следы земного распада… Но, стремясь спасти свою жизнь, она ее потеряла. Когда она поднималась по лестнице в спальню, с ней случился приступ кашля, кровотечение, и она умерла».

Вот что необходимо знать о ее жизни, прежде чем перейти к творчеству. Мне кажется, что эта столь короткая жизнь – и рождение среди антиподов, и печальное, но волшебное детство, и смесь юмора и поэтичности, и, под занавес, долгий диалог умирающей с тенью брата, да и сама смерть на пике усилия обрести высшую чистоту – все это само по себе уже произведение искусства.

II. Сюжеты

Прежде чем приступить к трудному анализу таланта Кэтрин Мэнсфилд, необходимо хотя бы вкратце вспомнить некоторые из выбранных ею сюжетов.

Семейство Шеридан устраивает пикник. Погода идеальная, ветра нет, тепло, на небе ни облачка. Розы расцвели словно специально для этого дня. Все даже слишком хорошо, и, как порой при звуках самой прекрасной музыки вас охватывает страх перед жизнью, так и, читая начало новеллы, вы чувствуете, что эта очень счастливая семья балансирует на грани несчастья. Женщины описаны несколькими штрихами: мать, англичанка из хорошей семьи, со знанием дела говорящая о своем саде и огороде, еще молода, несмотря на седеющие волосы. «Милая моя девочка, неужели ты хотела бы, чтобы у твоей мамы была логика?»[316]

Лора – одна из ее дочерей, чувствительная и умная. Она слушает разговоры рабочих, которые устанавливают в саду палатку для пикника. Эти четверо парней с закатанными рукавами кажутся ей такими симпатичными! Она размышляет о классовых различиях, о том, как это глупо, но рассуждает не как мужчина, путем теоретических построений и связной логики, а как женщина – через ощущения, неоконченные фразы. Потом она возвращается в дом. Мать хлопочет над флажками для сэндвичей. И вдруг – потрясение… Рассыльный из булочной, который принес булочки с кремом, сообщает, что трактор сбил насмерть какого-то парня – одного из тех рабочих, которые живут в маленьких домиках, стоящих у дороги на краю поместья. Совсем молодой мужчина, оставивший жену и пятерых детишек.

Лора, ужаснувшись, предлагает отменить пикник.

«– Отложить пикник? Дорогая Лора, не будь сумасбродной.

– Но как же мы можем устраивать пикник, когда чуть ли не за воротами нашего дома лежит убитый?

– Во-первых, вовсе не за воротами… Между теми воротами и нашим садом дорога, широкая проезжая дорога. Милая девочка, где ваш здравый смысл?»

Итак, пикник состоялся и прошел замечательно. Ах, какое счастье беседовать со счастливыми людьми, пожимать им руки, улыбаться им!.. «Милая Лора, вы просто красавица! Как вам идет эта шляпа!» И чудесный день медленно распускался, медленно увядал, медленно закрывались его лепестки. Вечером, когда выяснилось, что осталось много сэндвичей, мать предложила Лоре отнести их детям погибшего.

«– Мама, вы думаете, что это действительно будет хорошо?»

Но Лору снова никто не поддерживает. Все уверены, что это действительно будет хорошо. А она думает, как ужасно будет зайти в дом покойника, чтобы принести сэндвичи… Однако это оказывается даже не ужасно. Ее принимает сестра вдовы, благодарит, потом говорит: «Вы, наверно, желали бы взглянуть на него?..» И, не успев отговориться, Лора впервые в жизни оказывается в присутствии смерти. Молодой еще человек спит так крепко, так спокойно!.. Что для него пикники и кружевные платья? «Все хорошо!» – казалось, говорит он… Лора возвращается домой; она думает, что жизнь – это… какая она, в сущности?.. Мучительная? Чудесная?.. Никто не знает; так устроен мир. И читатель вспоминает слова Тургенева: «Страшно то, что нет ничего страшного»[317].

«Прелюдия», другая большая новелла, начинается с весьма скрупулезного описания одного из переездов семейства Бичем, которое здесь именуется семейством Бернел. Коляска отбывает, детей оставили, их заберут в последний заезд – возчик усадит их к себе в мебельный фургон… Ночное путешествие маленьких девочек, Кези, которая на самом деле Кэтрин Мэнсфилд, и Лотти, ее сестра. Вот наконец увиденный глазами засыпающих детей их новый дом, раскинувшийся посреди зеленого сада. Их мать, Линда Бернел, страдающая сердечным недугом, не принимает участия в хлопотах. Стенли Бернел, их отец, как и все мужчины, думает только о себе и в суматохе переезда требует свой ужин и комнатные туфли. Он шершень, надоедливый и бесполезный. Всю работу выполняют бабушка и служанки. У тети Берил, которая им помогает, плохое настроение, и она срывает его на детях. Берил совсем молода и очень красива. Вечером, раздеваясь, она поджидает, когда же под окном появится молодой незнакомец, который подарит ей собственный дом. Но существует ли он?

Друг за другом следуют великолепные комедийные сценки. Стенли Бернел, купивший этот дом, не желает видеть в нем никаких изъянов. Дети обнаруживают в саду кусты алоэ, птичий двор и целый мир, полный чудес, – там, где тетя Берил, по воле мужа своей сестры изгнанная из города с его обилием молодых людей в полное захолустье, видит только ужасную обстановку. Элис, горничная, ненавидит мисс Берил: та отдает приказания, не будучи, по сути дела, хозяйкой. Линда Бернел любит своего мужа за простоту и искренность, но боится его, потому что он «слишком силен для нее»[318] и убивает жену беспрерывным деторождением. Да, она действительно его любит – и в то же время ненавидит. Как нелепа и смешна жизнь!.. Бабушка, глядя на фруктовые деревья, думает о варенье. Заботясь о Кези и Лотти (потому что она единственная, кто ими занимается), старая дама словно погружается в прошлое: ей кажется, что она снова обрела своих дочек, еще маленьких и послушных. Берил в своей комнате при свете луны пишет письмо, полное мучительных жалоб. Она прекрасно понимает, что все ею написанное не совсем верно; она понимает, что сгущает краски, и, однако, продолжает в том же духе; письмо пишет другая Берил. Она смотрит на себя в зеркало… Кто это создание? Она помнит только редкие моменты, когда была сама собой. И тогда она думает: «Жизнь богата, таинственна и прекрасна…» Но тут заходит Кези: «Тетя Берил, мама спрашивает, не сойдете ли вы вниз, пожалуйста?» Берил улыбается и выходит. Вот и все.

Новелла «All the Bay» («В бухте») показывает нам тех же персонажей, но уже в доме на берегу моря. Это история одного дня одной семьи. Переплетаются две главные темы: уходящих часов и взаимоотношения полов. Утренний туман рассеивается, открывая сонное море; проходит стадо баранов, семья просыпается; мужчина, прежде чем отправиться на работу, доводит до умоисступления женщин: жену, свояченицу, детей… Все облегченно вздыхают, когда он наконец отбывает. Затем женская компания спускается на пляж. Берил купается вместе с опасной миссис Гарри Кембер, чей купальный костюм не дает покоя всему пляжу. Ее муж, Гарри Кембер, крутится вокруг молодой девушки. Вечером он приходит к девушке под окно и зовет ее… Она спускается, пусть и нехотя, но его страстное желание пугает ее, и она убегает. «Вы пьяны!» – кричит она. «Тогда зачем вы пришли?» – ворчит мужчина. Но ему никто не отвечает. На луну набегает маленькое облако. Шум моря превращается в отдаленный рокот. День закончился.

У более коротких новелл тоже простые сюжеты. Однажды вечером Берта Янг возвращается домой. Что делать, когда тебе тридцать лет и вдруг, заворачивая за угол своей улицы, ты чувствуешь, как тебя охватывает волна блаженства?.. Как же прекрасна жизнь. Она любит Гарри, своего мужа; у нее чудесный малыш; на ужин придут замечательные друзья. Из окон гостиной виден сад с цветущим грушевым деревом – огромным, стройным, без единого увядшего листика. Вечер проходит идеально, просто божественно. Наконец гости прощаются. Мисс Фултон, красивая девушка-иностранка, отбывает последней. Гарри провожает ее до такси, и в зеркале Берта видит, как ее муж наклоняется к иностранке и с нескрываемой вольностью целует ее. В одно мгновение счастье Берты рушится, но грушевое дерево прекрасно как никогда, по-прежнему усыпанное цветами, по-прежнему безмятежное.

Другая история. Умер старый полковник. Дочери складывают его одежду, с некоторой опаской прикасаясь к предметам, которые вчера еще были священными. «Отец никогда бы такого не позволил…» Как же он позволил смерти прикоснуться к себе? И все-таки надо как-то избавиться от этих вещей… Кому отдать полковничий китель? Как рассчитать сиделку, ухаживавшую за ним, которая теперь и не заговаривает об уходе? Обе дочери пытаются разобраться с кучей маленьких проблем, которые создала им смерть. Вечно окруженные старыми англо-индийскими друзьями отца, что они знают о жизни?.. Все их существование сводилось к тому, чтобы заботиться об отце, развлекать его и его же бояться. Но что им делать теперь? Ведь они свободны. Рождается робкая надежда, и заходящее солнце освещает лицо Жозефины.

III. Безыскусный импрессионизм

Становится понятнее авторский подход. И он не имеет ничего общего с теми английскими романистами, которые начинают историю в момент рождения героя и медленно разворачивают ее плавной чередой эпизодов, подводя к финальной катастрофе или к светлым подробностям всеобщего умиротворения. Кэтрин Мэнсфилд выбирает семью, окружение и дает временной срез, описывая нам ощущения персонажей в краткий обозначенный промежуток времени и не предоставляя читателю никаких иных сведений, кроме их мыслей и сиюсекундных высказываний. С первой же строки она заставляет действующих лиц говорить, при этом сама не прилагает ни малейших усилий, чтобы рассказать нам о них что-либо еще. Мы знакомимся с ее героями почти так же, как с попутчиками в поезде, едущими с нами в одном купе, или же как с людьми, сидящими за соседним столиком ресторана: выстраивая образ по их высказываниям.

Причем метод Кэтрин Мэнсфилд ничем не напоминает и французских писателей, таких как Мориак в его романах «Матерь» и «Конец ночи», которые также часто используют временны́е срезы. Ибо французские романисты, как и французские трагики, выбирают для подобных срезов кризисные моменты, в то время как одна из отличительных черт искусства Кэтрин Мэнсфилд заключается в том, что темой своих этюдов она выбирает обычный день, отмеченный разве что незначительным семейным событием: переезд Бернелов, пикник в саду, поездка ребенка с бабушкой после траурного события. Именно насыщенность этого обычного дня становится источником переживания, восторга – как у тех художников, которые заставляют нас прочувствовать всю красоту мира, изобразив лишь несколько фруктов на белой скатерти.

Если угодно, это тоже кризисный момент, потому что жизнь только из таких моментов и состоит, вот только кризис этот крошечный. Полотну художника не обязательно быть огромным, чтобы стать великим, как то доказали Шарден, Вюйар и многие другие. Короткий рассказ может содержать в себе и порождать столько же истины о мире, что и объемный роман, – как то продемонстрировали Чехов и Мериме. А Кэтрин Мэнсфилд страстно восхищалась ими обоими. Но я не знаю, решился ли бы сам Чехов разыграть партию с такими слабыми исходными данными, как в «Прелюдии». Чеховская «Скучная история» – кризис в духе французских трагедий, его «Три года» – настоящий роман, и Чехов, по собственному признанию, иногда сожалел, что не смог сделать этот «рассказ» более длинным. Но в данном случае Кэтрин Мэнсфилд не согласна со своим кумиром.

«Чехов, – пишет она, – ошибался, полагая, что, будь у него больше времени, он сделал бы свои произведения полнее, описал бы дождь, повивальную бабку, пьющего чай доктора… Истина в том, что невозможно заключить столько всего в одну историю; чем-то всегда приходится жертвовать. Приходится отказываться от того, что знаешь, от того, что хотелось бы использовать. Почему? Представления не имею, но так уж получается. Это всегда нечто вроде гонки, когда стараешься впихнуть в историю столько всего, сколько сможешь, прежде чем исчезнет сопереживание».

Чем более отточенным становится ее мастерство, тем меньше довлеет над ней сюжет. Первые сочинения Кэтрин Мэнсфилд, предшествовавшие тому, что я назвал бы ее мистическим периодом, то есть написанные до 1915 года – года смерти ее брата, выстроены так же тщательно, как новеллы Мопассана. Другие напоминают Вилье де Лиль-Адана[319]. Но это далеко не лучшие ее произведения. Спасение ждет ее, только когда Кэтрин становится самой собой. Она права, полагая, что сама краткость приходит ей на помощь. Ее рассказы напоминают те изувеченные статуи, ставшие в наших глазах еще прекраснее, потому что наш собственный дух, вдохновленный и подстегнутый гением художника, воссоздает их голову и части тел.

IV. Женский мир

Итак, перед нами импрессионизм. Но это было бы весьма ущербным определением. Для начала добавим: женский импрессионизм. Мы много говорили о Чехове. Ведь и сама Кэтрин Мэнсфилд часто о нем упоминает, подчеркивая, что он был одним из тех редких мужчин, которых она бы поняла и которыми восхищалась. Однако не следует искать в них излишнего сходства. Мир Чехова – мужской мир; в нем мысли человеческих существ заняты работой и идеями. Мир Кэтрин Мэнсфилд – прежде всего женский мир. Дом, платья, дети, женские заботы, а точнее, заботы благополучных женщин среднего класса – вот все, что ее интересует. Хозяйственные хлопоты она любит смешивать с чувствами женщин, их суждениями о людях, их мечтаниями. Мужчины, описываемые Кэтрин Мэнсфилд, вроде где-то работают; но это ее не интересует. Чем занимается в жизни Стенли Бернел? Рассказывает ли она нам об этом? Я не помню. Все, что мы знаем, – это что думает о нем жена.

В мире женщин истина о людях раскрывается медленно, следуя течению долгих неспешных разговоров. Миссис Карсфилд и ее мать дошивают платья из зеленого кашемира с поясками цвета незрелых яблок[320]. Мужа нет дома, и женщины разговаривают о детях.

Оброненные ими фразы, которые проскальзывают среди замечаний о чисто женской работе, дают нам отчетливое представление и об этих детях, и об отношениях в семье.

«Миссис Карсфилд нарочито медленно крутила ручку машинки. Она боялась, что не хватит зеленых ниток, и ей, уставшей до изнеможения, казалось, будто таким образом она расходует их меньше. Ее мать удобно устроилась в кресле-качалке. Подставив под ноги низкую скамеечку и завернув подол юбки, она заделывала швы и обшивала узкими кружевами воротнички и манжеты. Однако неровное пламя в газовой лампе отвлекало ее внимание.

– Нет, Анна, что ни говори, а туда все-таки попала вода. – Помолчав немного, она опять повторяла: – Вода там, помяни мое слово. Что есть, то есть.

Анна же хмурила брови и еще ниже склонялась над машинкой.

„Всегда одно и то же… одно и то же… Никакие нервы не выдержат, – проносилось у нее в мыслях. – И как нарочно, когда Генри нет дома. Старость… Надо терпеть… А где взять силы?“ – неслышно размышляла она.

– Мама, – вдруг сказала она, – подпушку на Розином платье сделайте побольше. Девочка очень растет последнее время. Да, забыла. К манжетам Элен не надо пришивать кружева. Пусть будет хоть какая-то разница. К тому же она стала ужасной неряхой. За все хватается.

– А куда девать кружева? Лучше я их пришью повыше, – проворчала старуха.

Она задумалась о том, почему Анна так напустилась на Элен… и Генри тоже. Вот и кружевами хотят ее обидеть».

Мы уже узнали, что между матерью и дочерью нет согласия относительно детей, что бабушкина любимица – Элен, дичок по сравнению с сестрой, а мамина – Роза, более воспитанная. Но нам дали это понять в чисто женской манере – намеками, символами, не возводя логических конструкций.

Женщины и их капризы, их тайный сговор против мужчины, тот особый тон, в котором они обращаются друг к другу этим вечером, долгие беседы матери и дочери, странное женское единение с некоторыми предметами… Никто лучше Кэтрин Мэнсфилд не рассказывал о таких вещах. Вирджиния Вульф тоже великолепно доносила эти детали, и ее «Миссис Дэллоуэй», пожалуй, единственный роман, который могла бы написать Кэтрин Мэнсфилд. Но Вирджиния Вульф питает слабость к идеям; она побеждает мужчин на их собственном поле; она – одна из лучших английских критиков того времени. Из наших, французских авторов довольно часто Колетт[321] была близка к устремлениям Кэтрин Мэнсфилд, и та об этом прекрасно знала. «Только что перечитала „Преграду“. Полагаю, Колетт – единственная женщина во Франции, способная сделать нечто подобное… и все же ее главная книга еще не написана».

Полагаю, эта фраза должна означать, что, на вкус Кэтрин Мэнсфилд, мир Колетт еще недостаточно прост, еще недостаточно свободен от всяческих сюжетных перипетий. В любом случае Колетт, гениальная женщина, была первой, или почти первой, писательницей, посмевшей в своих книгах оставаться целиком и полностью женщиной. Ее прекрасные французские предшественницы, возьмем хотя бы мадам де Севинье и мадам де Лафайет, играли по мужским правилам, подражая мужскому стилю. Романы мадам де Сталь, Джордж Элиот, Жорж Санд весьма интересны, но все они – гибридные произведения, наполовину женские, наполовину мужские. Когда вышли романы Эмили Бронте, издатели решили, что автор мужчина, но кто бы поверил, прочтя хоть один отрывок, написанный Колетт или Кэтрин Мэнсфилд, что они мужчины? Такова особенная и счастливая черта нашего времени: женщины принимают свою женскую природу. Может, женская эмансипация излечила некий «комплекс неполноценности» и, предоставив женщинам мужские права, вдобавок придала им мужества быть женщинами?

V. Мистицизм Кэтрин Мэнсфилд

Тонкие очертания женского мира, представленные в естественной импрессионистской манере, – так в первую очередь можно определить творчество этой писательницы, и все же характеристика остается явно неполной. В не меньшей степени, нежели в правдивости, ценность этих новелл заключается в их поэтичности. Персонажи Кэтрин Мэнсфилд погружены в мир, где их действия подчиняются великим природным ритмам: времени дня, времени года, движению звезд. «Я всегда балансирую на грани поэзии», – говорила она.

У Кэтрин Мэнсфилд идея никогда не выражена напрямую. Формально нет никаких метафор, но они всегда подразумеваются. «Алоэ цветет раз в сто лет», – говорит одна из героинь в «Прелюдии», и Линда Бернел думает, что оно цветет сегодня. Символика никак не объясняется, да разве нужно? Покрытое цветами грушевое дерево неотделимо от блаженного состояния Берты Янг. Маленькая лампа в кукольном домике, убитая директором банка муха становятся центром повествования. В этом сама суть великого искусства – дать размытому чувству конкретную опору в виде предмета.

Для понимания философии писателя всегда неплохо выявить слова, которые он употребляет чаще других… В случае Кэтрин Мэнсфилд такими словами стали бы beautiful… delightful… exquisitely[322]. Красота мира потрясала ее более всего на свете. С детства она сохранила в памяти волшебную картину Новой Зеландии летним утром:

«Все гармонично, и мирно, и восхитительно. Мы проводим день в сосновом бору; как там красиво! Мы здесь дети, счастливые дети. На закате возвращаемся ужинать в гостиницу, и ночь тоже изумительна. Мы ходим на горячие источники; долгий спуск с холма божествен. Потом мы возвращаемся – усталые, разгоряченные и счастливые. Восхитительно счастливые. Спим под навесом; просыпаемся ранним утром; птицы чудесны».

Но не только Новая Зеландия ее детства купается в сказочном свете. Она повсюду находит мистический экстаз от общения с окружающим миром.

«Англия напоминает грезу. Я сижу на подоконнике в маленькой квадратной комнате. В окно я вижу заросший настурциями сад. Настенные часы бьют пять. Последний луч солнца пробивается в качающийся ставень. Очень жарко… Я так счастлива, дорогая, что не могу не послать вам эту страницу из моего дневника…»

«…Я вернулась с долгой, ленивой прогулки по парижским набережным. Воздух изумительно теплый. Белые облачка бегут по развешанным на просушку простыням… Дети роют туннели в кучах песка у реки. Они возятся там – довольные, с сияющими на солнце волосами; на реке переливаются большие серебряные звезды; деревья подрагивают в свете. Я нашла несколько восхитительных местечек: маленькие скверы в окружении белых домов, узкие улочки в тени каштанов, и все залито волшебным солнечным светом, придающим картине особое очарование».

«…И однако, случаются виде́ния, перед которыми бледнеет все когда-либо написанное или когда-либо прочтенное. Когда сегодня после полудня я вернулась в дом, волны и высокая пена словно зависали в воздухе и парили, прежде чем упасть! Что же происходит в момент парения? Это вне времени».

У Шелли встречаются такие моменты, и у Руперта Брука[323]. Нет ничего более англосаксонского, чем это всепоглощающее счастье от общения с природой, и как странно, что такое интуитивное счастье часто сочетается с умозрительным пессимизмом. Для героинь Кэтрин Мэнсфилд мир остается жестоким и пугающим. Почти все ее истории повествуют о мгновениях красоты, которые внезапно позволяют отстраниться от уродства, жестокости и смерти. Но принимать приходится и то и другое. Именно эта смесь и является жизнью. Именно это так отчетливо угадывает Лора после окончания пикника в саду.

Многообразность жизни и то, каким способом мы пытаемся вместить в нее все, в том числе и смерть, – вот что так потрясает девушку в возрасте Лоры. Она чувствует, что все должно быть устроено по-другому, но жизнь именно такова; и не мы ее придумали. В жизни пикник и смерть рабочего случаются в один день и в один час. Лора говорит: «Но такие вещи не должны случаться одновременно…» Жизнь отвечает: «А почему бы и нет?.. Что их отделяет друг от друга?..» Так бывает, и никуда от этого не деться. Но сама эта неизбежность несет в себе красоту.

«Физическое страдание все изменило; даже мир предстал в ином свете. В нем добавилось нечто новое. Все на свете имеет свою тень. Хорошо ли сопротивляться таким страданиям? А вы знаете, что я чувствую, будто это стало для меня великой привилегией? Да, что ни говори, а какие же мы мелкие слепые создания! На самом деле мы живем лишь волшебными сказками… А если кто-то возмущается и заявляет: „Жизнь в таких условиях не стоит того, чтобы ее прожить“, то ответ один: „Так уж она устроена…“ Мне понадобилось три года, чтобы это понять. Мы сопротивляемся, мы очень напуганы, нашу лодчонку несет в ужасную стремнину, и мы можем только вопить: „О! Верните нас на твердую землю!“ Чего ради кричать? Никто нас не слушает… Тень продолжает грести. Остается спокойно усесться и открыть глаза. Я думаю, что самая большая ошибка – это пугаться. Совершенная любовь изгоняет страх…»

Какова же роль художника перед лицом восхитительной и ужасной жизни? Прежде всего отразить всю картину с максимальной точностью и абсолютной искренностью. Зачем лгать? «Могу ли я считать себя достойным человеком, если вру? Это же ничего не дает. Чего ради стремиться произвести впечатление?» Следует написать нечто достойное этой занимающейся луны, этого бледного света; следует оставаться простой – такой, какой предстанешь перед Богом. А главное, воздержаться от насмешек вроде тех, какие Кэтрин позволяла себе когда-то, во времена «Немецкого пансиона», ведь, что бы она ни говорила, по натуре она всегда была склонна к сатире. Но Кэтрин Мэнсфилд отказывается быть просто сатириком: «Как относиться к Анатолю Франсу и его чудесной насмешливости? Разве за ней не скрывается недостаток чувства?.. Жизнь предстала бы в бесстрастном и резком свете… С чувством юмора следует относиться только к самому себе… Безудержный восторг и смертельная серьезность – и то и другое фальшь, и то и другое преходяще. Нельзя терять чувство юмора. Оно меня выручало в самых разных жизненных обстоятельствах… Но в то же время следует и превозмогать это чувство, знать, что оно всего лишь подготовка, способ отсеять мелочи, освобождая место для вещей серьезных и для той красоты мира, которая заполняет душу. Чтобы стать достойным роли писателя, следует очиститься, отрешиться от всего незначимого…» К концу дневника чувствуется, что она достигла этого полного очищения: «Теперь, после долгой борьбы, я больше не борюсь… Я чувствую себя счастливой, глубоко счастливой; все хорошо».

Все хорошо, с легким сердцем повторяем мы в свой черед всякий раз, когда заканчиваем чтение одной из прекраснейших новелл Кэтрин Мэнсфилд. Все хорошо, а точнее, все так, как есть. Перед лицом величайшего искусства, остающегося и самым простым, только молчание передаст наш восторг.

Дэвид Герберт Лоуренс[324]

Важность роли, которую играет писатель в жизни своей эпохи, далеко не всегда соответствует совершенству его произведений или основательности его доктрины, да, собственно, и не должна непременно им соответствовать. Весьма уязвимая философия может покорить целое поколение, если ее носителем является большой художник или если она предлагает пусть самые расплывчатые ответы на вопросы, которые волнуют людей на тот момент. Характер писателя, его красноречие, сила воздействия также имеют большое значение: возможно, он наделен качествами пророка, даже в ущерб достоинствам романиста.

Именно таков был Лоуренс. Нельзя сказать, что его писательское дарование недотягивало до его роли. «Сыновья и любовники» – великий роман. Вполне достаточно очерков Лоуренса, его новелл (намного менее пропитанных идеологией, нежели его романы), поэм, путевых заметок и писем, чтобы объяснить феномен его славы. Однако среди его произведений немало хлама. Хаксли, который им восхищался, признавал, что большинство романов Лоуренса тяжелы для чтения, а иногда и просто скучны. Их только с натяжкой можно назвать романами. По словам Дриё ла Рошеля[325], это, скорее, «автобиографические аллегории», и такое определение представляется более точным.

Но этот человек производил сильнейшее впечатление на окружающих. Миддлтон Марри был им просто одержим, пусть тут и нечем было хвалиться. «О Лоуренсе может судить только тот, – в итоге заключил Марри, – кто любил так же, как он». Олдос Хаксли, который был значительно умнее и неизмеримо образованнее Лоуренса, описал, каким образом тот, едва появившись в какой-либо компании, заставлял забыть о своих слабостях.

«Быть рядом с Лоуренсом означало совершать увлекательное путешествие в новый, отличный от нашего мир, потому что, будучи сам существом иного порядка, он пребывал в иной вселенной, не схожей с местом обитания обычных людей, – в мире более насыщенном и ярком, который он вам и описывал. Казалось, он смотрит на вещи взглядом человека, побывавшего у порога смерти, и когда он всплывал из мрака, мир открывался ему как нечто неизбывно прекрасное и загадочное… Для Лоуренса жизнь была нескончаемым выздоровлением, как если бы каждый день своего существования он возрождался после смертельной болезни… С ним деревенская прогулка становилась прогулкой по местам, исполненным волшебной красоты и глубокого смысла, которые были одновременно и фоном, и главным действующим лицом всех его романов. Он будто на собственном опыте знал, что означает быть деревом или маргариткой, или же разбивающейся о камни волной, или даже таинственной луной. Он мог влезть в шкуру животного и подробно описать самые убедительные детали того, что и как оно чувствует и как невнятно, нечеловечески думает… Одно из самых глубоких очарований общения с Лоуренсом заключалось в том, что он не умел скучать и в силу этого никогда не мог сам быть скучным… Он умел стряпать, шить, штопать чулки и доить корову. Он был хорошим дровосеком и умелым вышивальщиком. Огонь всегда ярко горел, если он его разводил, а паркет, если он его натирал, был идеально чистым. К тому же он обладал талантом, особенно примечательным для высокоинтеллектуального человека: он умел ничего не делать. Умел просто сидеть, испытывая самую полную радость, и эта радость, когда ты оставался в его обществе, была заразительна».

Женщина, написавшая о нем живую и любопытную книгу, Мэйбл Додж[326], набрасывает его портрет, сходный с тем, который предлагает Хаксли:

«Лоуренс – один из самых очаровательных мужчин, каких я когда-либо встречала. Когда мы увиделись с ним в первый раз, он проговорил без остановки почти весь день. Он пускается в разговор незамедлительно и без ложной скромности, если чувствует благожелательность слушателей. А говорит он так же блистательно, как и пишет, и так же искренне, но при самом легком намеке на критику или враждебность мгновенно вспыхивает. Он непередаваемо ругается и никого не щадит. Он перессорился со всеми. Он говорит, что у него нет ни одного друга, с кем бы он ни разу не повздорил. В глубине души Лоуренс пуританин, а его интеллектуальная реакция на это пуританство так яростна, что он ополчается на него изо всех сил и крушит таким образом себя самого».

Этот необычайный фонтан красноречия Лоуренса, яростность его гнева, необузданное неприятие собственной природы придавали ему особую силу, когда он писал. Пусть даже наш разум не приемлет его идеи, нас, читателей, уносит этот стремительный поток, как то происходило и с его современниками. А если припомнить, что те же проблемы, которые так его будоражили, тревожили все поколение, становится понятно, почему Лоуренс пользовался огромным влиянием.

I. Жизнь и произведения

Он родился в 1885 году в шахтерском поселке недалеко от Ноттингема. Отец был шахтером, «простым шахтером». А вот мать была горожанкой, из мелкой буржуазии. Она говорила на «правильном английском», а не на диалекте, как ее муж; у нее был красивый почерк; она умела сочинять забавные письма и читала довольно непростые романы. Выйдя замуж за обаятельного молодого шахтера, она сменила сословие и стала женой работяги.

«Сколько раз я склонялся над фотографией, отражающей эту невеселую историю. Пышущий здоровьем шахтер с львиной гривой волос и торчащей во все стороны бородой. День праздничный: толстая цепочка от часов возлежит на его животе, сложенный треугольником носовой платок выглядывает из жилетного кармана, объемистый цветок вдет в бутоньерку. И рядом с ним – крошечная миссис Лоуренс, смиренно сложившая руки и уже постаревшая раньше времени. Ее маленький рот чуть раздвинулся в попытке изобразить радость, а грустные запавшие глаза противоречат этой бледной улыбке. И у мужчины, и у женщины потерянный вид; их встреча разрушила обоих»[327].

Мать Лоуренса была героической женщиной, гордой и всеми очень уважаемой; ее привлекал мир идей, особенно философские и религиозные диспуты. Отец, старея, превратился в лживого, иногда агрессивного пьяницу. «Жена довольно быстро прониклась презрением к мужу и сблизилась с детьми, особенно с самым младшим из них, Дэвидом Гербертом».

Он рос чувствительным и ласковым мальчиком. У него были голубые материнские глаза и глубокий ум. Очень быстро он отдалился от отца, во многом унаследовав, однако, его склад характера – «простонародные» черты, бурные вспышки гнева и мощные инстинкты. В «Сыновьях и любовниках» он описал беспокойную жизнь такой семьи: возвращение домой возбужденного алкоголем отца, грохот падающих на кухонные плитки тяжелых шахтерских сапог. Дети, привстав в постелях, со страхом слушали ругань и звуки ударов, обрушивающихся на мать. Когда отца, поранившегося на работе, уложили в больницу, семья насладилась чудесным покоем.

«Трое детей усаживались вокруг матери, пока не наступало время отправляться спать; они слушали, вставляли свое слово, обсуждали. Огонь в камине обычно разводил Пол.

– Теперь я мужчина в доме, – радостно заявил он матери.

Детям было в новинку понимать, что домашний очаг может быть таким мирным, и они с тайным сожалением – хотя ни один не посмел бы признаться в подобной бессердечности – думали о скором возвращении отца».

Как и у героя Пруста, привязанность Лоуренса к матери была почти болезненной. Позже он исследовал все опасности излишне нежной связи, которая иногда устанавливается между родителями и детьми. Многие его романы будут посвящены этой теме, на его взгляд – одной из важнейших: описанная Мориаком в романе «Матерь» драма матери, которая не может понять, что счастье ее сына отныне заключается в идеальном согласии с другой женщиной, становится темой, которую Лоуренс подхватывает, разрабатывает и развивает на протяжении всего своего творчества, начиная с формы романической и приходя в конце концов к форме догматической в эссе «Фантазия на тему о бессознательном».

«Вы сделали то, что родителям делать недопустимо, – установили связи взрослой любви между вашим ребенком и вами, то есть любви взрослой женщины к мужчине, или взрослой женщины к женщине, или взрослого мужчины к женщине. Никакая ваша нежность и забота не могут служить вам оправданием. Все это только усугубляет вашу вину. Вы установили между собою и ребенком взаимоотношения следующего уровня сознания, следующего уровня любви. Учтите, я не говорю о сексе. Я говорю о „чистой“ нежности, „святой“ любви… Мы можем быть чисты, как ангелы, однако, будучи людьми… невзирая на все наши намерения, на все наши убеждения, на всю нашу чистоту, на все наши желания и на всю нашу волю, мы, возбуждая динамические взаимоотношения верхнего, высшего уровня любви, неизбежно развиваем динамическое сознание и на нижнем, более глубоком уровне чувственной любви»[328].

В «Сыновьях и любовниках» Лоуренс показал, насколько сложно мальчику, для которого материнская привязанность была верхом совершенства, выстроить в дальнейшем такую же тесную связь с другой женщиной. В «Сыновьях и любовниках» Мириам, девушка, которую встречает главный герой, возбуждает ревность его матери и в конце концов оказывается принесенной в жертву:

«– Не могу я это вынести. С другой женщиной примирилась бы… только не с ней. Она не оставит мне места, ни чуточки места…

И в нем поднялась ярая ненависть к Мириам.

– И ведь у меня никогда… знаешь, Пол… никогда не было мужа… по-настоящему не было…

Он гладил мать по волосам, губами прижался к ее шее.

– И она прямо с торжеством отнимает тебя у меня… она не такая, как обыкновенные девушки.

– Но я же ее не люблю, ма, – прошептал Пол, опустив голову и в отчаянии пряча от нее глаза.

Мать поцеловала его долгим, горячим поцелуем».

В жизни, как и в романе, тоже имелась своя Мириам. Она была учительницей и жила на ферме недалеко от дома Лоуренсов. Едва выдавалась свободная минута, он вскакивал на велосипед и мчался к ней. Она предчувствовала его талант и восхищалась его первыми стихами. Но если Мириам из романа стала любовницей героя, то реальная Мириам описывает нам Лоуренса как человека чисто пуританской робости во всем, что касалось чувственных проявлений. «Благодарение Господу, до сей поры я был от этого избавлен», – страстно заверял он и мстил ей за собственную робость, желая переложить на нее всю ответственность.

Как бы я того ни хотел,

Плоть к плоти я не мог вас любить.

Вы лишь терпели меня, и это разрушало

Мою смелую неопытность в любви.

Ничье тело не отзывалось на мои ласки,

И я так и не смог дать вам

Высшей и прекрасной муки.

Надо заметить, что, как и герои его романов, Лоуренс страдал от нескрываемой ревности матери. Чтобы понять Лоуренса, следует помнить, что он рос излишне нежным подростком, и в дальнейшем борьба с этой природной ласковостью стала для него большой проблемой. Чем, безусловно, и объясняется его вспыльчивая ярость. Это была яростность противоречия и освобождения, а вовсе не гнев сильнейшего. Он всегда оставался уязвимым. Мэйбл Додж описывает его как человека нервного и беспокойного. «Он не выносил, – рассказывает она, – критических замечаний по поводу его силы, мнения, а более всего – внешних данных. Полагаю, что именно чувство собственной неполноценности делало его таким мнительным, но благодаря этой же уязвимости он так преклонялся перед силой и так стремился обладать ею; он желал быть вождем, наставником».

Лоуренс поступил стипендиатом в высшую школу в Ноттингеме, стал учителем и преподавал с семнадцати лет и до двадцати одного года в начальной школе. Блестящий ученик, он без труда сдал экзамены на должность педагога. Отучился еще два года в университете, затем стал преподавать уже в средней школе. Ему было двадцать три, когда Мириам, тоже учительница в шахтерском поселке, переписала, без ведома Лоуренса, несколько его стихотворений и отослала в «Инглиш ревью»[329], который незамедлительно принял их к публикации. Форд Герман Хюффер, руководивший журналом, попросил Лоуренса о личной встрече. «Мириам запустила мою литературную карьеру с такой же легкостью, с какой принцесса, перерезав ленточку, спускает на воду корабль». Он уже несколько месяцев работал над романом «Белый павлин». Хюффер затребовал рукопись, прочел ее и сказал Лоуренсу: «В нем все недостатки английского романа, но у вас настоящий талант».

В 1910 году, когда Лоуренсу исполнилось двадцать семь лет, умерла его мать. То, как он отразил эту смерть и в «Сыновьях и любовниках», и в стихах, производит душераздирающее впечатление. Перед глазами встает старушка с седыми косами, в которой сын видит и мать, и маленькую девочку, и суженую. Он безмерно ее жалеет; он понимает эту душу, оставшуюся девственной, потому что ей так и не встретился мужчина, способный помочь расцвести.

Этим вечером моя любимая похожа на маленькую девочку,

`Но она постарела.

Разметавшиеся по подушке косы

`Уже не отливают золотом,

Они подернуты серебряной филигранью,

`До странности холодной.

В «Сыновьях и любовниках» главный герой, Пол, раздавлен смертью матери:

«Пол чувствовал себя подавленным и одиноким. Мать – вот кто был ему настоящей опорой. Он ее любил; и в сущности, вдвоем они смело смотрели в лицо жизни. Теперь ее нет, и навсегда в его жизни осталась брешь, прорван покров, что его защищал, и через разрыв медленно утекает его жизнь, словно его тянет к смерти… Кто скажет, что его мать жила, а теперь не живет? И где бы она ни была, его душа ее не покинет. Сейчас она ушла в ночь, но и там он с нею. Они вместе. Где же он – крохотная, поднявшаяся на ноги частица плоти, меньше колоска пшеницы, затерянного в полях? Невыносимо. Со всех сторон на него – крохотную искорку – наступает огромное темное молчание, стремится погасить, но напрасно, его не угасишь. Ночь, в которую кануло все, простерлась по ту сторону солнца и звезд. Звезды и солнце, несколько ярких крупиц, в ужасе кружат и держатся друг за друга там, во тьме, что объемлет их, крохотные, пугливые. Так и он сам, бесконечно малая величина, по сути своей ничто и, однако, что-то.

– Мама! – прошептал он. – Мама!

Среди всего этого она одна поддерживала его, такого, какой он есть. И она ушла, слилась со всем этим. Если б только она его коснулась, если б идти с ней рядом.

Но нет, он не сдастся. Круто повернувшись, он зашагал к золотому свечению города. Кулаки сжаты, губы стиснуты. Во тьму, вслед за матерью, он не пойдет. И вот он стремительно шагает к городу, откуда доносится слабый гул, где встает зарево огней»[330].

Странным человеком был этот двадцатисемилетний Лоуренс в момент, когда он отходил от материнской могилы. Чувствительный и робкий, резкий и обидчивый, он жаждет любви и боится ее. Но ему предстоит встретить смелую женщину, которая станет для него той, кем не удалось стать Мириам. Сменив тему матери, центром его творчества будет тема жены.

Наступил 1912 год, когда Лоуренс нашел женщину, с которой проживет всю жизнь, – немку из аристократической семьи военных, супругу преподавателя английского, коллеги Лоуренса. «Она поразительна, – пишет он Гарнетту[331], – это самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Она дочь барона фон Рихтгофена из знаменитой семьи Рихтгофен, но она действительно великолепна!» Она же почувствовала влечение к нему, едва они обменялись парой слов.

Когда Лоуренс познакомился с Фридой, ей исполнился тридцать один год, у нее было трое детей; муж обеспечивал ей приятное и необременительное существование; жизнь ее казалась счастливой или, по крайней мере, стабильной. И тут появился Лоуренс. «Мгновенно, – пишет Фрида, – он увидел меня насквозь, как будто я была стеклянной… „Вам совершенно неинтересен ваш супруг…“ – сказал он мне. Внезапно я поняла, что люблю его… Дальше все пошло очень быстро». Лоуренс предложил ей бежать с ним: «Я была в ужасе. Я знала, каким кошмаром это обернется для моего мужа, который всегда так доверял мне. Но сила неизмеримо более мощная, чем я, заставила меня пойти на это. Назавтра же я уехала».

Она отправилась с Лоуренсом в Германию. Что скажут гордые Рихтгофены о плебейском, худосочном, безвестном любовнике? Фрида прогуливалась с самой элегантной из своих сестер, когда увидела приближающегося к ним Лоуренса в фуражке и плаще. Сестра долго с тревожным вниманием разглядывала незнакомца и наконец сказала: «Ты можешь положиться на этого человека». Старая баронесса Рихтгофен продержалась несколько недель, но потом тоже сдалась: «Даже странно, что такая старая женщина, как я, может испытывать к мужчине столь теплые чувства, как я к этому Лоренцо».

В чем был секрет власти Лоуренса над женщинами? В искусстве нравиться? Но он вел себя резко и часто оскорбительно. Фриду, выросшую в роскоши, он заставлял стирать белье, стоять у плиты и выносить ночные горшки. Когда он впадал в ярость, то легко мог плеснуть ей в лицо красным вином. Иногда он ее бил; она давала отпор. Тем из своих друзей, у кого возникали сложности в отношениях с женой, он всегда советовал: «Всыпьте ей!»

Физическая привлекательность? Но он был хилым, а в скором времени и больным. Нет, за стенаниями многих обиженных им женщин угадывается более сложное чувство. Женщины ощущали в Лоуренсе нечто примитивное, близкое к их собственной природе. Как и их, его привлекала магия. «Только Лоуренс, – пишет Фрида, – умел научить человеческие существа искусству жить… Такой хрупкий, стоящий на пороге смерти, он с религиозной страстью ценил любое мгновение счастья… Я не жила, пока не стала жить с ним». Воистину слова страстной возлюбленной. А ведь с большинством мужчин бедные женщины так скучают. Разве можно заменить того, с кем жизнь играет всеми красками?

А главное – он предлагал им то сочетание силы и слабости, которое более, чем любой иной характер, удовлетворяло их полностью, ибо пробуждало нежность и любовную, и материнскую. Лоуренс, поражавший женщин своим талантом, в то же время вселял в них уверенность тем, что бесконечно в них нуждался.

«Я могу даже не пытаться что-либо сделать, если у меня за спиной не стоит женщина. Например, Бёклин[332], художник, да и любой человек подобного склада, не осмеливался расположиться за столиком в кафе, если не чувствовал за спиной стену. Я же не осмеливаюсь расположиться в этом мире, если за мной не стоит женщина… Любимая мною женщина в некотором смысле поддерживает мою прямую связь с неизведанным, где я без нее чувствую себя немного потерянным».

Фрида фон Рихтгофен более, чем любая другая, была создана той женщиной, которая могла обеспечить Лоуренсу эту прямую связь с неизведанным. Она была «женщиной без границ, частицей природы». Она открыла пуританину Лоуренсу радости языческой любви и высвобождения инстинктов. Он написал прекрасное и любопытное стихотворение, в котором восхищается, благодаря Фриде, собственным телом.

Она сказала мне: «Почему вы стыдитесь?

Зачем запахиваете рубашку,

В вырез которой отчасти видна ваша грудь?

Почему бы вашим ногам и прекрасным, сильным ляжкам

Не оказаться грубыми и волосатыми?

Я счастлива тем, что они именно таковы.

В вас говорит робость, да, глупая робость.

Мужчины – самые робкие создания,

Им всегда страшно покидать свое убежище.

Как змея уползает на свое ложе из мертвых листьев,

Так и вы спешите к своим одеждам.

С Фридой у него случались жесточайшие ссоры. Между ними вспыхивала не только борьба любовников, но и классовая борьба. Она подвергает критике манеры Лоуренса; она не идет на уступки: «Фрида истинная великосветская леди. Я ненавижу ее, когда она обращается к простым людям. Она совершенно невысокомерна, но дает почувствовать кастовые различия, общаясь сверху вниз – даже с моей сестрой». Но, не считая этих сложностей, он с ней счастлив: «Удивительно замечать, как любовь превращает тебя в истинного варвара. Ты оказываешься в Hinterland der Seele[333], и это поражает… Я и не знал за собой такого. Какие же непроходимые идиоты эти англичане, ревностно запирающие на все замки огромную часть своей дикарской натуры». Упоенный новым счастьем, он попытается и других повести тем же путем спасения. Со всем пылом неофита освобожденный пуританин будет проповедовать антипуританское евангелие.

Фрида привезла его жить в скромный домик в Баварских Альпах: четыре комнаты, кухня и балкон, где Лоуренс вносит последнюю правку в свой роман «Сыновья и любовники», тогда еще называвшийся «Пол Морел». Время от времени престарелая мать Фриды, баронесса фон Рихтгофен, без предупреждения сваливается им на голову, возмущается тем, что застает свою дочь на кухне за готовкой, и вопрошает Лоуренса, кто он такой, чтобы заставлять ее дочь-баронессу чистить ему башмаки и выносить за ним ночной горшок? Он же испытывает чувство триумфа. Жизнь представляется ему чередой завоеваний, а не постоянным смирением. Чтение Конрада приводит его в ярость: «Откуда берется эта изначальная покорность, которой проникнуто все творчество Конрада и прочих ему подобных? Писательство среди развалин… Я не могу простить Конраду его печаль и самоотречение».

Тем временем на баварском балконе он заканчивает «Сыновей и любовников». Отсылая рукопись Гарнетту, он дает своему роману такую характеристику:

«Мой замысел таков: волевая, но утонченная женщина утрачивает связи со своей средой и не испытывает от жизни никакого внутреннего удовлетворения. Она любила мужа страстной любовью, и дети, рожденные от этой любви, полны жизненной энергии. Но по мере того как сыновья растут, материнская любовь оборачивается влюбленностью – сначала в старшего, потом во второго. Та взаимная привязанность к матери, которую испытывают сыновья, становится основным их двигателем в жизни и заводит их все дальше и дальше, но когда они вступают в возраст мужчин, их любовь не может распространиться ни на кого другого, потому что мать является средоточием их жизни и удерживает своих детей мертвой хваткой. Отчасти это напоминает отношения Гёте с его матерью. Но едва молодой человек соприкасается с миром, возникает разрыв… Мать мало-помалу берет верх благодаря кровным узам, сын решает оставить свою душу в руках матери, хотя, как и его старший брат, начинает искать предмет страсти. И обретает его, но, почти бессознательно, мать чувствует, что происходит, и смертельно заболевает. Сын оставляет любовницу и ухаживает за умирающей матерью. В конце концов он лишается всего, его манит смерть. Это великая драма, и я могу смело заверить Вас, что написал великую книгу».

Вполне оправданная гордыня. «Сыновья и любовники» – действительно великая книга, и теперь Лоуренс, освобожденный от прошлого, попытается с помощью романов выстроитьбудущее. Варьируя тему Фриды, он углубится в изучение конфликта между мужчиной и женщиной, пытаясь найти выход из этого противостояния. Обучение любви, которое он прошел стараниями Фриды, но также и борьба против той, кто его обучил, – таковы сюжеты, к которым он будет возвращаться в самых разных формах. Все следующие романы Лоуренса – «Радуга», «Влюбленные женщины» – представляют собой эссе на тему выстраивания супружеской жизни. «Радуга» предлагает образ идеальной связи, объединяющей дух и плоть, чтобы претвориться в совершенный союз. Лоуренс пытается показать, каким может быть такой союз, но, по сути, оба романа заканчиваются крахом.

Наконец чета возвращается в Англию. Война застает Лоуренса в тот момент, когда он только-только женился на Фриде, немке. «Ну и дела! Что теперь с нами будет?» Один из друзей отдает в их распоряжение домик в Корнуолле, отдаленном крае, где Лоуренс на протяжении какого-то времени строит планы основать писательскую коммуну друзей, дабы отказаться от механистической материальной цивилизации, которая и породила эту войну. «Я так люблю Корнуолл: тут до сих пор все дышит временами короля Артура и Тристана. Здесь можно почувствовать себя свободным, ощутить мир таким, каким он был при первых шагах дохристианской кельтской цивилизации». Он считал, что там обитают потомки древней благородной и магической расы – «расы, которая верила в сумерки, в магию и в магическое влияние одного человека на другого, что само по себе завораживает. В этих людях еще осталась частица древней чувственности ночи, некая мягкость, погружение в физическое начало, нечто почти негроидное, и это крайне привлекательно».

Он пригласил в Корнуолл Марри и Кэтрин Мэнсфилд. Но две четы оказались не способны на долгосрочные тесные отношения. «Марри был законченным спиритуалистом, Лоуренс же мыслил себя законченным сенсуалистом»[334]. Он желал радикальным образом изменить мир, привнеся новую форму любви между мужчиной и женщиной. Но какую именно форму? Не смешивать физическую любовь и нежность, признавать требования плоти… Все это было довольно путано и вызывало ожесточенные споры двух мужчин. Каждый отстаивал свои предпочтения, а устремления другого считал проявлением слабости.

Они жили в соседних коттеджах. Лоуренс, склонившись над плитой, пробовал мясо… «Ist es gut[335], Лоренцо?» – спрашивала дородная Фрида, и да, получалось хорошо – Лоуренс был замечательным кулинаром. По корнуоллским берегам разносились бесконечные споры: о Достоевском, о любви и унижении, о войне. Кэтрин Мэнсфилд ненавидела эти края и, конечно же, страдала от яростных философских стычек мужчин. Лоуренс то заявлял: «Марри меня убивает», то предлагал тому заключить кровный союз, как делают дикари, проведя настоящую ритуальную церемонию. Марри колебался, взывал к мистической любви. Лоуренс орал: «Я ненавижу вашу любовь. Когда вы становитесь таким, я думаю: ради всего святого, давайте от него избавимся!» Странная дружба, которая продержится еще довольно долго, от ссор к примирениям, в какой-то момент попытается стать «высшей дружбой» на расстоянии и наконец закончится вечным разрывом. «Ад, в котором живете вы, и мой собственный абсолютно не схожи», – пишет Лоуренс. И действительно, непреклонная тень Лоуренса преследовала несчастного Марри даже из могилы.

Война будоражила и смущала умы. Когда местные жители выяснили, что Фрида немка, чету Лоуренс начали преследовать и называть шпионами. Полиция конфисковала письма баронессы Рихтгофен, потому что они были написаны по-немецки. Если семейство Лоуренс как-то вечером забывало зашторить окно, начинались разговоры, что они подают сигналы вражеским подлодкам. Их изгнали из Корнуолла, и им пришлось укрыться в Лондоне. Лоуренс сохранил тяжелые воспоминания об этой травле и при первой возможности, сразу же после войны, отбыл в Италию.

Там он написал «Флейту Аарона», историю о крахе дружбы. По мысли Лоуренса, если мужчина преуспел в браке, то за этим должна последовать созидательная деятельность, создание нового общества – цель, ради которой он объединится не только с женой, но и с другими людьми. Еще долго он будет мечтать о том, чтобы собрать в некой новой стране друзей, которые согласятся жить согласно его доктрине.

И вот, трудясь в Италии, он получает письмо, которое вроде бы предоставляет ему возможность провести подобный эксперимент. Женщина, написавшая его, совершенно Лоуренсу незнакома. Мэйбл Додж Стерн Лухан (три фамилии отражали три последовательных замужества) родилась в Америке, вышла замуж за индейца и теперь жила в Таосе[336], в Нью-Мексико. Она писала Лоуренсу, что прочла его книги и восхищается им. По ее мнению, для такого человека, как он, питающего склонность к примитивному образу жизни и стремящемуся разделить его, жизнь в Мексике среди индейцев могла бы стать истинным счастьем. Он соглашается и отправляется туда, по дороге посетив Цейлон и Австралию.

«Это путешествие, – пишет Хаксли, – было и бегством, и в то же время исследованием», поиском примитивного сообщества, где слишком рациональное мышление еще не извратило жизнь, и бегством от бед и недугов европейской цивилизации. «Возможно, мне необходимо опробовать жизнь в этих местах? Возможно, моя судьба в том, чтобы увидеть мир? Но меня это трогает лишь поверхностно; внутреннее существо во мне остается еще более одиноким, чем когда-либо. Весь этот Дикий Запад и невероятная Австралия – лишь способ ускользнуть от себя самого и от великой проблемы».

Тщетное бегство: как известно, от себя не убежишь. В Австралии он написал длинный и странный роман «Кенгуру». Это очередная история крушения, на этот раз человека, который стремился стать лидером. Наконец Лоуренс добирается до Мексики. Мы располагаем рассказом Мэйбл Додж об их первой встрече. Больше всего ее поразил контраст между хрупкостью Лоуренса и дородностью монументальной Фриды. Казалось, Лоуренс подпитывается жизненной энергией супруги. «Фрида была натурой цельной, но ограниченной. Связанный с ней Лоуренс был не цельным, но безграничным. Как привязанный к столбу агнец, он отчаянно дергал поводок». Мэйбл Додж везла в автомобиле пару, которая беспрестанно пререкалась:

– Вы же знаете, Фрида, что я ничего не понимаю в автомобилях. Я их ненавижу. Это вещи злобные, неумные и ненадежные.

– О! вы и эта ваша ненависть, – отвечала та с презрением…

– Я неудачник, я мужчина, потерпевший провал в этом мире мужчин, – повторял Лоуренс.

Естественно, Мэйбл Додж не замедлила прийти к мысли, что Фрида не в силах вдохновить этот великий талант на создание тех творений, на которые он способен. И только она сама отныне станет «матерью книг» Лоуренса. Но энергичная Фрида сумела отстоять свой брак. В конце концов она вытащила своего Лоренцо из Таоса, откуда он увез две книги: «Пернатого змея» – «чувственную и мистическую эпопею»[337], где попытался показать, во что может вылиться смешение духовной жизни белых и инстинктивного сознания индейцев, и «Утро в Мексике».

Чета вернулась в Италию. У Лоуренса был туберкулез, и он уже очень плохо себя чувствовал. Там, недалеко от Флоренции, он особенно сблизился с Олдосом Хаксли; они были знакомы с 1915 года, и Хаксли описал своего друга в романе «Контрапункт» под именем Рэмпиона. Любопытно заметить, что Лоуренс был против этого портрета, который мы бы оценили как лестный. «Ваш Рэмпион самый нудный из всех персонажей, он просто надутый воздухом пузырь. Что до ваших попыток выразить интеллектуальную симпатию… Все это отвратительно, и я себя чувствую как барсук, пытающийся увернуться от охотника». Но теперь он умирал, «был смертельно болен и влюблен в жизнь, как никогда».

Я болен, потому что вверился другим.

Я вверился другим, когда они приходили ко мне,

Такие вежливые, и даже с маленькими подарками.

Они больно клевали меня и отщипывали лоскутки жизни,

Потом удалялись, каркая

И подло торжествуя.

Но они забрали слишком многое, и вот я болен.

Теперь я пытаюсь научиться

Никогда не делиться жизнью с мертвецами,

Никогда, ни единой частицей.

И снова он возвращается к сюжету, который всегда глубоко его волновал: к плотским отношениям. Наверно, желание жить вкупе с предчувствием близкого конца и объясняют чувственность такой книги, как «Любовник леди Чаттерлей»: «Я не испытываю особой уверенности в отношении моего романа „Любовник леди Чаттерлей“. С общепринятой точки зрения он совершенно неприличен, но, знаете ли, это совершенно неверно. Я постоянно стремлюсь к одному: сделать сексуальные отношения здоровыми и ценимыми, а не сомнительными, и именно с этой книгой я зашел дальше обычного… Надеюсь, она вас не шокирует, хотя я и уверен, что нет… Вы поймете, что именно я пытался сделать: полностью сблизить мужчину и женщину». В Англии книга была запрещена. Выставку картин, организованную Лоуренсом в Лондоне, посетила полиция, и некоторые полотна были изъяты. «Почему столько шума из-за столь естественных вещей? – писал Лоуренс. – Тогда следовало бы запретить яйца под тем предлогом, что они свидетельствуют об интимных связях между петухом и курицей, хотя это и не вполне достоверно. Как-то так…»

Он проводит еще несколько месяцев на юге Франции, где пишет повесть, которая будет опубликована только после его смерти и, что символично, является историей воскрешения, – «Человек, который умер». Лоуренс с наслаждением предается метафизическим изысканиям, погружаясь в растительные или звездные инкарнации.

Я расцвету сумрачной мыслью

В черных лучах смерти.

Я уже чувствую, как распускаюсь под иным солнцем,

Становясь чем-то цветущим и завершенным, со странным мягким ароматом…

…Положите Луну к моим ногам.

Укрепите ступни мои на полумесяце, чтобы я почувствовал себя всевластным.

…О, пусть щиколотки мои омоются лунным светом.

Чтобы я ушел

Уверенной поступью, обутый в луну, обновленный, с сияющими ногами,

К своей цели —

Ибо Солнце теперь враждебно, у него лик алого льва.

В 1929 году он едет в Бандоль[338], потом переезжает неподалеку, в Ванс, и поселяется в санатории. «Не могу сказать, что мне здесь хорошо: скверные ночи, кашель, да и сердце… и все сильнее изматывающая боль. Мне кажется, это грипп, но они говорят, что нет. Обстановка тоже нехороша, и я не задержусь тут надолго. Мне намного лучше в каком-нибудь доме. Как я несчастен!» Он пробыл в санатории около трех недель, лечение ему не понравилось, и, несмотря на крайнюю слабость, в один прекрасный вечер он ушел пешком, добравшись до расположенной на некотором расстоянии деревни. Это был его последний побег.

«В последние годы, – писал Хаксли, – Лоуренс был как пламя, которое все горит и горит с великолепным презрением к тому факту, что не осталось горючего, которое бы обеспечивало его существование. Невзирая на регулярные сигналы тревоги, все так привыкли видеть, как это пламя продолжает пылать, питаясь самим собой в пустой и разбитой лампе, что почти поверили, будто чудо продлится вечно, но это было невозможно».

Лоуренс умер через несколько дней после того, как ему исполнилось сорок пять лет. На могиле установили эмблему, символ возрождения: феникса, которого он сам же нарисовал.

II. Человек социальный и человек реальный

Если и был когда-либо писатель, желавший предложить людям некую веру, то это Лоуренс. Но довольно трудно эту веру определить. «Вы меня спрашиваете, – пишет он, – что я хотел сказать своей „Радугой“? Я и сам не знаю, разве что: старый мир исчерпал себя и рушится нам на голову, и мужчинам так же бесполезно отыгрываться на женщинах, как и женщинам считать своим предназначением чувственное удовлетворение мужчин. Нам нужен новый мир».

Каким должен быть этот новый мир? Складывается впечатление, что, по мысли Лоуренса, он главным образом явится возвратом к старому. Сообщество, которое Лоуренс любит и восхваляет, – это мексиканское племя или же самая бедная итальянская деревушка. Мы знаем, что ему нравился Корнуолл в той мере, в какой тот оставался первобытным; живя в Италии, он интересовался этрусками, а в Мексике – ацтекскими цивилизациями. То есть всегда тем, что находил наиболее древним, подлинным. «Современный мир, – излагал он свои соображения, – подменил человека реального, природного на человека социального, который по сути своей существо искусственное и неуравновешенное, поскольку отрицает свои инстинкты».

Когда Лоуренс прочел Голсуорси, то предал анафеме его персонажей, богатых буржуа Форсайтов: «Они потеряли свой стержень как человеческие существа. Пока человек остается человеком, его основой является некая чистота, наивность, порядочность, которые бросают вызов любому сознательному анализу; вы не можете ни оспорить их, оперируя идеями, ни торговаться с ними, пустив в ход деньги, – остается только войти с ними в чисто человеческое соприкосновение, опираясь на вашу собственную чистоту или наивность. Для современного коррумпированного человека деньги всемогущи, потому что они являются абстрактным способом заключения сделок, существующих только на поверхностном уровне. Но мы прекрасно знаем, что в лучших из нас есть потаенная сердцевина, куда деньгам нет доступа. Только у социального существа деньги проникают до самого нутра».

Социальный человек утратил связи со вселенной. Он разделяет эту вселенную надвое: с одной стороны – внешний мир со своими законами, с другой – собственная персона; с точки зрения социального человека, между остальным миром и им самим неизбежен конфликт. Человек же естественный, напротив, сохранил со вселенной мистическую общность. Он внутренне не расколот. Отдельные человеческие группы могут, конечно, ему противостоять. Ну и что? Он един со вселенной. Любой великий человек, любое искренне религиозное существо чувствует в себе эту искру, эту частицу непорочности, благодаря которой осуществляется связь с мирозданием. Но человек социальный лишен подобного прибежища; его спасение только в деньгах; даже его чувства подчинены деньгам. В мире Форсайтов характер любого действующего лица определяется деньгами: либо он их делает, либо он их имеет, либо он их желает, либо ему их не хватает.

Однако даже в мире Форсайтов, то есть в викторианской или же эдвардианской Англии, есть место чувствам, которые принято называть любовью или страстью, но что это за любовь или страсть? Самое ужасное из человеческих существ, по мысли Лоуренса, – это человек социальный, стремящийся подражать человеку реальному. В результате получается сентиментальный индивидуум, который, не имея истинных инстинктов, измышляет себе чувства умственным усилием, а после убеждает себя, что действительно их испытывает; но есть один признак, указывающий, что эти чувства не затрагивают основ его существа: они никогда не заполняют человека социального целиком. Влюбившись, Форсайты всегда тревожатся о том, что подумают другие Форсайты, как будет жить чета, каково будет ее социальное положение, а мысль о деньгах не оставляет их вообще никогда.

Однажды Марри написал Лоуренсу, что не решается предложить Кэтрин брак, потому что она богата, а он нет, и Лоуренс устроил ему королевскую головомойку. Это же ход мысли человека социального, ход мысли Форсайта, справедливо подумал он.

«Когда Вы говорите мне, что не желаете прикасаться к деньгам Кэтрин, это означает, что Вы не верите в ее любовь. Когда Вы говорите, что она нуждается в доле роскоши и Вам невыносима мысль лишить ее этого, значит Вам не хватает ни уважения к ней, ни уважения к себе, чтобы пойти на такой шаг. Ей бы следовало спросить себя: „Смогу ли я жить в Италии, в убогом домике, вместе с Джеком, вести скромную жизнь и быть счастливой?“ Если она на это способна, тогда берите ее деньги. Если она не хочет, то и не пытайтесь, но не ходите вокруг да около. Вы должны сказать: „Как я могу стать более здоровым, более сильным, более необходимым для нее и для себя?“ Если для этого требуется полгода ничего не делать – и ладно! Ничего не делайте и берите ее деньги. Ну и пусть ей не хватает роскоши, она от этого не умрет… А вот Вы, идиот, Вы растрачиваете себя, и вовсе не ради нее, а чтобы обеспечить ей жалкую роскошь, которая по-настоящему ей и не нужна. Вы оскорбляете ее. Это неудовлетворенная женщина нуждается в роскоши, а женщина, которая любит мужчину, будет спать с ним и на голых досках… Дайте ей уверенность, а не старайтесь услужить. Держитесь крепче за себя самого, делайте то, что желаете сделать; не обхаживайте ее, она этого терпеть не может. Вы оскорбляете ее, говоря, что не возьмете ее денег».

В человеке социальном деньги и мнение других берут верх над инстинктами. Но каков же человек естественный? По Лоуренсу, человек естественный совершенно иной, нежели у Руссо или Толстого. «Благородный дикарь Руссо таков, что, будь он беговой лошадью, его бы описали как отпрыска савойского викария и мадам де Варен[339], человек естественный Толстого – набожный смиренный крестьянин, в то время как благородный дикарь Лоуренса – существо, которое невозможно было себе представить до последних антропологических исследований»[340].

Человек естественный Лоуренса больше верит в магию, чем в науку, и скорее в чувственность, чем в разум, предпочитает ритуалы речам и тело духу. Молодой спортсмен нашего времени или бойскаут из лесного лагеря намного ближе к человеку естественному, чем были их отцы. Возрождение культа тела – вот, возможно, единственная общая черта возникающих вокруг нас новых цивилизаций, будь то в Италии, в России или в Германии. Но одного тела недостаточно; Лоуренс требует, чтобы люди прислушивались к сердцу. «Он обостренно чувствует те силы в человеке, которые служат посредниками между телом и разумом»[341].

III. Похвала сумеркам

Если мудрость велит нам походить на человека естественного, то как же нам воплотить в жизнь это мудрое указание? Как достичь состояния человека естественного? Путем осознанного аналитического разбора? Никакой подход не вступил бы в большее противоречие с доктриной Лоуренса. Человеческая душа – огромный темный лес, до краев заполненный первобытной жизнью; пытаться проанализировать эту душу само по себе было бы ошибкой. Лоуренс – противник психоанализа и любой интроспекции. «Я до смерти устал от людей, зациклившихся на самих себе и на собственной внутренней жизни; я ищу новой внеличностной деятельности, которая была бы и соприродной, и жизненно необходимой».

Эту внеличностную деятельность нельзя осуществить усилиями разума. Разум высвечивает лишь ограниченную зону, а мыслящему человеку хочется верить, что эта полоса света и есть единственная реальность. Но Повелители Тьмы отыгрываются на интеллектуалах. Лоуренс всегда на стороне Повелителей Тьмы против Повелителей Света. Он испытывает особое почтение к ночи, времени любви, благодетельной ночи, в глубине которой бродят инстинкты; он полагает, что ложиться поздно – такая же ошибка, как и поздно вставать; лучше спать всего шесть часов, чем продлевать сон, когда солнце уже поднялось. Все мужчины, как и все женщины, должны быть изгнаны из постелей на рассвете – а особенно нервические натуры. Затем следует заняться чем-нибудь требующим физической активности; сразу после восхода все человеческие существа должны приступить к работе. Если они будут следовать этому правилу, то избегут нервных болезней. Лоуренс никогда не повторит вслед за Гёте (которого он, конечно же, не выносит): «Света!.. Больше света!»[342] – ни в физическом смысле, ни в духовном.

«Моя великая вера заключается в том, что кровь, плоть обладают большей мудростью, чем рассудок. Наш разум может ошибаться, но то, что ощущает, осмысляет и говорит нам наша кровь, всегда истинно. Разум всего лишь узда и удила. Что мне до науки? Все, чего я хочу, – это слушать непосредственно свою кровь, без фривольного вмешательства разума, морали и еще не знаю уж чего… Для меня человеческое тело – это некое пламя: пламя свечи, всегда возносящееся прямо, но в то же время гибкое. Разум всего лишь свет, падающий на то, что его окружает, а я куда менее озабочен тем, что меня окружает, нежели тайной вечно живого пламени».

Но, опять спросим мы, как же вновь обрести контакт с этим пламенем, если из-за социальной жизни мы утеряли с ним связь? Доверьтесь чувствам, советует Лоуренс, отбросьте стремление все держать под контролем своей воли, не боритесь за то, чтобы управлять вашей сознательной жизнью, позвольте себе плыть по течению, примите ночь, «ночь во всей ее мощи, как зиму, которая скашивает все листья, оставляя жизнь лишь темным подземным корням». «Пусть ваша воля обернется к бессознательному, только тогда ваши действия будут исходить непосредственно из тьмы, источника созидательной жизни. Погрузитесь в сумерки и незнание; весне должна предшествовать глубокая зима».

По мнению того, кто видит любое истинное знание в следовании инстинктам, научный метод и исследования подлежат безусловному осуждению. Хаксли рассказывает, что Лоуренс питал страстное отвращение к науке и всегда высказывался на этот счет в самых нелицеприятных выражениях. «Все ученые лжецы!» – говорил он. А когда Хаксли приводил некоторые экспериментально доказанные факты, которые не нравились Лоуренсу, «Лжецы! Лжецы!» – кричал тот. «Особенно мне вспоминается, – продолжает Хаксли, – долгий и жаркий спор по поводу эволюции, реальность которой Лоуренс яростно отрицал. „Но взгляните же на доказательства, Лоуренс… посмотрите на все доказательства“, – настаивал я. И получил весьма характерный для него ответ: „Плевать я хотел на доказательства, доказательства для меня не имеют смысла. Я не чувствую их здесь“. И он приложил обе руки к своему солнечному сплетению».

В поисках науки жизни и природы Лоуренс был склонен обратиться скорее к диким племенам или к древним, чем к ученым. «Я искренне полагаю, что великий языческий мир, последними живыми примерами которого были Египет и Греция, мир, предшествующий нашей эре, выработал собственную обширную науку, возможно совершенную с точки зрения жизни… Друиды, этруски, индейцы Америки и китайцы исповедуют древнюю мудрость в ее символической форме, вот почему неоспоримое могущество символов зиждется, по крайней мере по большей части, на воспоминаниях. И вот почему все великие символы и мифы, царящие в мире, одни и те же во всех странах, у всех народов и сходны между собой».

Лоуренс верит в ритуалы, танцы, коллективное пение. По его мнению, в былые времена существовал более здоровый способ быть «социальным»: оставаться «примитивными». Мы страдаем оттого, что лишены этой общности тел, которая у древних племен была обыденным делом. Когда Лоуренс посетит индейцев, он с глубоким восхищением опишет их коллективные ритуалы. «Их танец несет в себе смысл, который сам по себе стоит научной дисциплины, потому что они сохранили секрет анимистических танцев. Они танцуют, чтобы увеличить свою власть над живыми силами и потенциал земли, и эти танцы требуют мощной концентрации и огромной выносливости».

Совершенно очевидно, что Лоуренс, хотя и проповедует презрение к теориям, на самом деле сам является теоретиком некоторых современных течений. Пристрастие к коллективным праздникам, так тщательно насаждаемое со времени войны в России и Германии, отражает тем не менее очень древнюю потребность и, по сути, есть аналог того, что пытался возродить Лоуренс. И чистая правда, что такие потребности являются естественными для людских масс. Но возникает правомерный вопрос: разве осознанный возврат к примитиву, да еще у столь образованного человека, как Лоуренс, не представляется еще более искусственным, чем социальная жизнь Форсайтов?

IV. Чувственная жизнь

«Это верно» – так, без сомнения, ответил бы он сам. Не всем доступны танец, примитивные ритуалы, погружение в коллективную жизнь. Но слишком цивилизованному западному европейцу остается одно-единственное средство преодолеть излишек рассудочности, и это чувственная жизнь. В данном вопросе Лоуренса извратили и предали: те, кто сегодня называют себя его последователями, привели бы его в ужас. Напомним, что в начале своей жизни он был пуританином. В «Контрапункте» жена Рэмпиона говорит ему: «Вы старый нелепый пуританин…» Есть все основания полагать, что то же самое Фрида говорила Лоуренсу. И это же мы читаем у Мэйбл Додж. Подобное обвинение выводило Лоуренса из себя, потому что было правдой. От рождения и, главное, в силу воспитания Лоуренс был пуританином. Взрослея, он восстал против того, что вбивали ему в голову, но только в уме, а не на практике. Теоретически он одобрял аристократическую толерантность Фриды в отношении такого поведения, которое его мать считала чудовищным грехом. Но на самом деле что-то в нем протестовало.

Именно ради борьбы с пуританством, ради высвобождения инстинктов, которые представлялись Лоуренсу естественными и здоровыми, он искал гармонии между разумом и тем животным, которое продолжает жить в нас. Но если Лоуренс протестует против подавления инстинктов, то еще более сурово он обрушивается на распутство. Ничто не внушает ему большего отвращения, чем непристойность: «Я попытался прочесть Казанову, но он воняет. Будьте безнравственны, если желаете, но не становитесь теми низшими ползучими похотливыми существами без гордости и душевной чистоты, которые подчиняются только низкопробному любопытству». Процитирую еще раз Рэмпиона Хаксли: «Вы думаете, инстинкт создал Казанову, Байрона?.. Нет, инстинкт тут ни при чем: это их похотливое воображение подстегивало их потребности, порождало желания, которые естественным порядком у них никогда бы не возникли. Если бы донжуаны обоего пола повиновались только своим желаниям, у них было бы очень немного романов»[343]. Тот, кто не понимает, что самой сутью натуры Лоуренса было религиозное преклонение перед сексуальной жизнью, тот ничего не понимает в Лоуренсе.

Для него любовь предполагала долгое взаимопроникновение человеческих существ, терпеливое взаимоприспособление двух тел, двух душ, которые в конце концов вместе создают

Неспешное и прочное сокровище доверия,

Краеугольный камень взаимного умиротворения,

Возникающий из яростного хаоса страсти…

Для него истинная история любви начинается там, где поэты, как правило, ставят точку. И предметом его величайшей гордости является возможность сказать много времени спустя женщине его жизни: «Посмотри, мы преодолели стремнину»![344]

Не менее, чем распутство, он ненавидит рассудочное сладострастие. Во «Влюбленных женщинах» он выводит героиню – педанта в чувственности, которой мужчина выкладывает всю правду: «Страсть и инстинкты – да, вам очень хочется их познать, но только пропустив через голову, через разум; вы все держите в мозгу, под этой черепной коробкой… Вы стремитесь присвоить и подчинить себе все вокруг. А почему? Потому что в реальной жизни вам не на что опереться, у вас нет тела… У вас есть только воля и нездоровая жажда власти… Вы мечтаете вобрать все в свою чертову голову, пока она не треснет, как орех. И вы не изменитесь, пока эта скорлупа действительно не лопнет. Может, если расколоть ваш череп, из вас и получится импульсивная, страстная женщина, которая умеет чувствовать по-настоящему?»

Впрочем, если женщина действительно так извращена и испорчена, то вина лежит на мужчине.

«С женщинами имеется одна реальная проблема: они постоянно вынуждены как-то приспосабливаться к мужским теориям относительно женского пола. Если женщина становится полностью собой, это означает, что она окончательно превратилась в ту, кем ее желает видеть ее тип мужчин. Если женщина истерична, то лишь потому, что не очень себе представляет, какой должна быть, какому примеру следовать, какой задуманный мужчиной образ воплощать… Мужчина готов принять женщину как равную, как мужчину в юбке, как ангела, как дьявола, как ребенка, как машину, как инструмент, как святую, как пару ножек, как служанку, как энциклопедию, как идеал или как непристойность, но единственное, на что он решительно не способен, – это воспринимать ее как человеческое существо, как реальное человеческое существо женского пола».

Женщина искусственная ненавистна Лоуренсу до крайности, и в той же мере его восхищает женщина спонтанная, ибо она намного ближе, чем мужчина, к очагу примитивной жизни, она является посредником между мужчиной и вселенной. Лоуренс считает ее необходимой и в то же время, по примеру Киплинга, слегка ее страшится. Он охотно демонстрирует, с какой легкостью она возвращается в первобытное состояние. Он верует в особую миссию мужчины, не связанную с женщиной. «В какой-то мере Фрида – мать-пожирательница… Она считает мою точку зрения допотопной. Я искренне полагаю, что женщина должна признавать определенное превосходство мужчины, а мужчина должен принимать такое положение вещей. Я думаю, что мужчины должны двигаться впереди, опережая своих женщин, и не оборачиваться в поиске разрешения или одобрения. А стало быть, женщины должны следовать за ними без колебаний. Таковы мои убеждения, и с этим ничего не поделаешь. Фрида же их не разделяет, отсюда наша борьба».

По правде говоря, Фрида совершенно не верит в мужское превосходство, потому что со всей своей мощью властителя дум ее муж остается слабаком. И без сомнения, он сам это понимает, потому что среди персонажей его романов, как и в романах Стендаля, всегда находятся бок о бок мужчина, каким Лоуренс желал бы быть, и тот, каким Лоуренс был в действительности. Мужчина, каким он хотел бы быть, – сильный, здоровый, счастливый в любви, не ведающий стыда, короче, этакий анти-Гамлет. Мужчина, похожий на реального Лоуренса, оказывается куда более слабым, чем главный герой; у него тот же идеал, вот только он не может его реализовать. Если бы Лоуренс был настоящим лоуренсовским героем, он никогда бы не написал романов Лоуренса.

V. Безысходный конфликт и выход вне доктрины

Мы определили две главные особенности Лоуренса: отчаянные попытки, преодолев в себе человека социального, приблизиться к человеку естественному и к единению тел; надежда добиться этого через чувственность и благодаря посредничеству женщины. Третьей его важной чертой было обостренное чувство классового противостояния, но вовсе не в марксистском и экономическом смысле, а в лоуренсовском и психологическом.

Во всех своих книгах Лоуренс противопоставляет аристократию и народ. Этот конфликт был тем более ему близок и знаком, что происходил и в нем самом. Он сын пролетария, но при этом носитель элитарной культуры.

«Принадлежа к рабочему классу, я чувствую, что представители среднего класса глушат часть моих жизненных вибраций, едва я оказываюсь в их обществе. Признаю, что среди них полно приятных и воспитанных людей. Но они словно не дают раскрыться какой-то части меня самого… Почему же тогда я не живу вместе с представителями моего собственного, рабочего класса? Потому что их вибрации тоже ограниченны, пусть и в другом смысле. Да, в них больше глубины и страстности. Но в то же время им присуща узость взглядов, предрассудки, неразвитость интеллекта. Они тоже тюрьма. Нельзя целиком принадлежать к какому-то одному классу».

Вероятно, разрешение этого конфликта также пролегает через чувственность? Лоуренс любит выводить на страницах своих книг аристократических дам, которые находят свое счастье – как духовное, так и физическое – в любви мужчины из народа. Его собственный брак с Фридой служит таким символом. Но и это не идеальный выход. Трагическим примером подобного альянса была его мать. Различие в самой человеческой природе сохраняется, даже когда аристократ желает превратиться в пролетария. В любых попытках подражать простолюдину аристократ остается дилетантом. («Англия, моя Англия…»)

Равенство? А где в природе равенство? Там лишь борьба, и наиболее жизнеспособные должны завоевать место под солнцем за счет менее жизнеспособных. Любовь и конфликт сосуществуют. Перечитайте прекрасные «Размышления на смерть дикобраза». Лоуренс в Мексике, в глубине лесов, там он встречает дикобраза – толстого, как маленький кабанчик, странного, но довольно красивого. Через несколько дней возвращаются собаки, раненные дикобразом. Что делать? Нужно его убить. И никогда никого не убивавший Лоуренс берет ружье и с отвращением, но уничтожает эту форму жизни. Затем пускается в размышления. Никому не удастся создать ранчо в Мексике, если он не готов убить дикобраза. Ни один дикобраз не может жить, не защищаясь от собак, а собаки, в свою очередь, уничтожают и бывают уничтожены. Точно так же с людьми и народами. Вождь тот, у кого есть сила быть им.

В этом подходе сквозит отчаяние, но разве здраво рассуждающий Лоуренс мог не отчаяться? Этот ярый противник разума слишком умен, чтобы не замечать тщеты некоторых своих заповедей. Стать естественным, спонтанным? Но человек никогда не сможет стать таким же спонтанным, как гриф или воробей. Человек не способен жить одним инстинктом, потому что у него есть разум. У самого примитивного дикаря есть свои идеи. Он съел яблоко, плод древа познания. Что же делать? Принять этот факт: человек – животное, имеющее идеи?

Но принятие факта само по себе еще не выход: опять-таки возникает вопрос, что же делать? Прежде всего, отвечает нам Лоуренс, не искать выход. Будьте намного проще; не заботьтесь обо всей вселенной; никогда не задавайтесь вопросом, с какой целью был создан мир. «Нет никакой цели. Жизнь и любовь суть жизнь и любовь, букет фиалок есть букет фиалок, и пытаться внедрить в это идею цели означает все разрушить. Живите, и пусть все идет своим чередом. Расцветайте и увядайте согласно естественным ритмам».

Из этого и исходит его доктрина беззаботности. Он изложил ее однажды в Италии, стоя прекрасным летним днем на балконе своей комнаты, глядя на работающих под солнцем людей и отвечая на вопрос старой маленькой англичанки с голубыми глазами, которая расспрашивала его о политике, фашизме и будущем мира. «Почему, – раздраженно думает Лоуренс, – почему современные люди не обращают внимания на те вещи, которые только и существуют? Почему, приехав из Англии к этим горам, озерам, жнецам и вишневым деревьям, маленькая дама с голубыми глазами решительно закрывает эти самые глаза на все вокруг именно сейчас, когда у нее все это есть? Почему она пытается разглядеть вдали синьора Муссолини, которого у нее нет, и фашизм, который в любом случае невидим? Почему ей мало того, что она находится там, где сейчас? Почему она не может быть счастлива тем, что имеет?»

Мудрость в том, чтобы избегать хода мыслей маленькой дамы с голубыми глазами и отдаться созерцанию пробующего лезвие косы крестьянина, животных и растений, представших перед вами. Для Лоуренса нет ничего более истинного, чем эта немая общность с природой. Он воспринимает животных как братьев. Ему нравится подмечать особенности их жизни, их любви, разглядывать их следы на снегу. Он написал трогательные стихи о паре черепах, эссе о смерти дикобраза. Прекрасный черный жеребец для него высший символ мужского начала; в рассказе под названием «Сент-Мор» мужчина и жеребец как бы сосуществуют и соперничают. Представьте себе Лоуренса в лесу: вот он со своей бородой лесного фавна лежит на траве, внимательно наблюдая за движениями белки, кролика, оленя… и сам почти превращается в зверя, в «существо без границ, частицу природы». И на какое-то мгновение, наполненное интуитивным покоем, разрешаются все конфликты. Поэт воссоздал девственный мир.

VI

Гениальный подросток пережил болезненные внутренние конфликты. Он презирал отца; он разрывался между матерью и своей первой любовницей, между пуританством и плотским желанием. Именно преодоленным, покоренным страданиям он и обязан своим шедевром – романом «Сыновья и любовники». Потом он прошел через тяжелое испытание – смену классовой принадлежности. Он смотрел на привилегированные сословия свежим глазом; он наблюдал за людьми, которые не умели жить. Обретя в чувственном браке если не покой, то, по крайней мере, уважение к себе, он проникся желанием проповедовать миру евангелие чувственности. «Жизнь становится выносимой, только если дух и тело пребывают в гармонии, если между ними устанавливается естественное равновесие и если каждый из партнеров питает к другому естественное уважение». Доктрина, которая, возможно, обладает большей новизной для англосаксонских пуритан, чем для средиземноморских народов, но остается важной для всех. В эпоху опьянения потоком слов, концепций и систем Лоуренс учил людей уважению к своим инстинктам и к своему телу. Чтобы спасти нас, идеи, как и боги, должны найти свое воплощение. Лоуренс попытался ввести свою доктрину в произведения искусства. Ему это удавалось в поэзии и в рассказах, но в романах не всегда. В силу любопытного парадокса теоретик бессознательного оказался излишне рассудочным романистом. Слишком слабый, чтобы следовать законам, он решил, что обретет свободу в отрицании условностей. Отсюда и «Любовник леди Чаттерлей», а в социальном плане – постоянные попытки побега то в Италию, то в Германию, то в Мексику. Бегство напрасное, потому что повсюду он натыкался на те или иные условности, без которых не может существовать никакая группа человеческих особей. Если бы Лоуренс был цельным человеком, истинным героем лоуренсовских произведений, он бы принял общество с его правилами благопристойности, как цельные поэты (Бодлер или Валери) принимают рифмы и александрийский стих. Но мирской провал пророка не аргумент для оспаривания как его пророчества, так и мученичества во имя своей веры. Там, где Лоуренс потерпел поражение, более молодые преуспеют. Мир Форсайтов уже распадается и скоро исчезнет, подобно миру феодальному, оставшись одной из глав человеческой истории. В умах грядущего поколения пуританство побеждено куда более основательно, нежели в представлениях самого Лоуренса, – до такой степени, что перегибы с похоронившей пуританство доктриной привели к его же возрождению в новых формах. Так что не только на могиле Лоуренса следовало бы изваять феникса.

Олдос Хаксли[345]

I. Человек и творчество

Если мы представим себе человека, у которого дедушка со стороны отца Марселен Бертло, отец – Альфред Круазе, прадед по матери – Гизо, двоюродный дед с материнской стороны – Сент-Бёв или Жубер[346], а тетка – мадам де Сталь, то во французских реалиях приблизительно изобразим генеалогическое древо Олдоса Хаксли. На самом деле он внук Томаса Хаксли, одного из крупнейших ученых и великих умов Англии. Сын Томаса Хаксли, Леонард, преподавал греческий язык в школе Чартерхаус, затем в Сент-Эндрюсском университете[347]. Он женился на дочери Томаса Арнолда, человека «страстного и сурового, который стремился сделать из воспитанников Рагби, школы, headmaster[348] которой он был, христиан-джентльменов». В свою очередь, у Леонарда Хаксли и Джулии Арнолд были сыновья Джулиан, биолог, эссеист и поэт редкого дарования, и Олдос Хаксли, предмет данного исследования. Так что Олдос Хаксли с детства жил среди личностей отменной и невероятно многообразной культуры. Для большинства людей было бы наивно искать объяснение всех черт характера в наследственности. В случае Хаксли непременно следует отметить, что самобытность его таланта зиждется на сочетании поэтической натуры и научных знаний. Еще больше, чем страсть к экспериментам (что сделало из него ученого), он, как наш Валери, проявит склонность к языку науки. Подобно своему деду Томасу Хаксли, он будет решать все жизненные проблемы научными методами. Подобно своему двоюродному деду Мэтью Арнолду, он станет знатоком французской культуры, и Франс, затем Жид, а потом Валери займут в его жизни такое же место, какое двумя поколениями раньше принадлежало Ренану.

«В том, что касается моей личной жизни, я могу вытерпеть только сдержанность», – ответил Хаксли американскому интервьюеру. Так что здесь не будет никакой автобиографии а-ля Уэллс, никаких признаний а-ля Лоуренс. То, что нам известно об этой жизни, крайне просто. Олдос Хаксли учился в Итоне и Оксфорде, затем дополнил свое образование в Италии, во Франции и в Бельгии (где он женился). В семнадцать лет он потерял мать, и в этом горе его по-матерински поддержала миссис Хамфри Уорд[349], крупная либеральная писательница, тетка Хаксли по линии Арнолдов. Он писал с отрочества, начал, как всякий подросток, со стихов и сразу проявил поразительное дарование.

Первые его романы были похожи на уже знакомые французскому читателю. В обстановке английской сельской местности ученые, чувственные или мило забавные персонажи, на которых автор посматривал свысока, обменивались суждениями, достойными Жерома Куаньяра или кого-нибудь из Бержере, скорее врача[350], который учился на медицинском факультете, нежели филолога, преподававшего на филологическом. По изобретательности, мастерству, изяществу, если не по глубине, роман «Crome Yellow» («Желтый Кром») и сборник новелл «Лимбо» в совокупности составили очень заметный дебют. Следующие романы, «Antic Hay» и «Those Barren Leaves»[351] (в особенности первая часть последней книги), успешнее избежали привычной условности диалогов. Но именно с «Контрапунктом» («Point Contrepoint») Олдосу Хаксли удалось достигнуть более высокого уровня.

В отличие от классических романов, «Контрапункт» не является непрерывным повествованием о жизни одного или нескольких людей. Это не «роман-река», а скорей «роман-сумма»[352]. Внимание обращено на интеллектуальную среду. Литераторы, ученые, художники, светские люди – все подвергшиеся наблюдению представители интеллектуального сообщества описаны, и сквозь их портреты проступают верования, чувственные реакции, смешные и нелепые черты определенного слоя британской интеллигенции приблизительно 1926 года. Для французского читателя «Контрапункт» открыл прежде незнакомую ему Англию: циничную, анархистскую, блистательную. Это была всего лишь небольшая, уже распавшаяся компания людей. Но и эстеты 1890-го тоже представляли всего лишь ничтожную группку, а сколь велико оказалось их влияние.

После «Контрапункта» Хаксли написал рассказы о путешествиях, один из которых, «Jesting Pilate»[353], был опубликован на французском языке под названием «Кругосветное путешествие скептика»; сборники эссе («Music at night», «Do what you will»[354]), где, помимо прочего, содержится крайне интересное исследование о Паскале, приближающееся к суровой позиции, которую занимал по отношению к Паскалю Валери; книгу рассказов («Две или три грации») и, наконец, великолепный роман-предвидение «О дивный новый мир». Хаксли является одним из самых читаемых писателей в мире, одним из самых любимых молодежью. Впрочем, он, родившийся в 1894 году, и сам молод, так что от него еще можно ожидать столь многообразного творчества, что это исследование наверняка покажется преждевременным[355]. Однако оно необходимо, поскольку Олдос Хаксли лучше, чем любой другой писатель, представляет жизненную позицию части своего поколения как в Англии, так и во Франции.

II. Энциклопедист

Его интеллектуальный багаж вызывает восхищение. Анатоль Франс, к примеру, был большим знатоком классической культуры, но из научных теорий своего времени знал в основном то, что в его молодости ввели в общий оборот Ренан и Бертло[356], да, возможно, еще Клод Бернар[357]. А вот Олдос Хаксли о любом предмете своих исследований говорит как специалист. Если он анализирует французские стихи, то не уступает в этом Полю Валери. Если сравнивает Тадж-Махал в Агре с собором Святого Павла, то с точки зрения архитектора. Если в своем «Контрапункте» описывает опыты старого лорда, который пересадил тритону вместо лапы хвост, то как профессиональный биолог.

«Хвост становится ногой, задумчиво говорит лорд Эдвард. В чем механизм этого явления? Химические особенности соседних клеток? Кровь здесь, очевидно, ни при чем. Или, по-вашему, это имеет какое-нибудь отношение к ионизации? Конечно, она различна в разных частях тела. Хотя почему мы все не разрастаемся, как раковые опухоли. Образование форм в процессе роста – очень странная вещь, когда об этом подумаешь. Очень таинственно и…»[358]

Если превратности статьи приводят его к необходимости говорить об оксфордских изданиях на индийской бумаге[359], он тотчас испытывает потребность сообщить нам, что эта бумага из тряпичных волокон пропитана минеральными элементами, что позволяет сделать ее очень тонкой, но непрозрачной. И нас не удивляет через несколько строк признание Хаксли, что «Энциклопедия Британника» стала его любимым чтением:

«Дня не бывает, чтобы, находясь вдали от дома, я не прихватил с собой один из ее томов. Это книга книг. Перелистывая эти страницы, углубляясь в эти сокровищницы невероятно разнообразных фактов, объединенных в алфавитном порядке, я предаюсь своему умственному греху».

Умственный грех… Читая Хаксли, мы порой склонны согласиться с этой самокритикой, потому что энциклопедические познания, бывает, полностью затмевают в его романах трогательную сцену, в которой им нечего делать. В тот момент, когда нас начинает тревожить судьба одной из героинь «Контрапункта», беременной женщины, которая вот-вот потеряет возлюбленного, мы раздражаемся и несколько удивляемся, внезапно читая:

«Через шесть месяцев у нее родится ребенок. То, что было отдельной клеткой, группой клеток, кусочком тканей, чем-то вроде червя, потенциальной рыбой с жабрами, шевелилось внутри ее и готовилось стать человеком – взрослым человеком, страдающим и наслаждающимся, любящим и ненавидящим, мыслящим, знающим… То, что было студенистым комком внутри ее тела, придумает себе бога и будет поклоняться ему…»[360]

Эти размышления и затронутые ими факты сами по себе интересны, и мы можем сказать, что пассаж обладает некой бодлеровской красотой. Впрочем, нам прекрасно известно, что Хаксли намеренно прервал наше переживание и переключил нас на другую тему. Но имел ли он основание так поступить? В этот момент чтения физиологические подробности – вовсе не то, что нам хотелось бы узнать; речь шла о чувствах Марджори, а не о происходящих в ее организме процессах. Вдобавок, если в этот миг Марджори думает о своем ребенке, то не в таких словах и понятиях. Уже в следующей фразе Хаксли сам отмечает это. Возможно, мы ошибаемся, но эти смены плана приводят нас замешательство, эти изменения тона разочаровывают и парализуют чувство, которое уже зародило в нас начало книги.

Возможно, великолепной задачей для акустиков было бы изучение колебаний воздуха в зале, вызываемых голосом Берма в роли Федры. Однако мы признательны Прусту за то, что он не описал их нам. А вот Хаксли не способен устоять перед искушением в связи с концертом прочесть нам лекцию по физике и физиологии.

«Сотрясаясь, воздух ударял о membrana tympani сэра Эдварда; взаимосвязанные malleus, incus и стремя пришли в движение и в свою очередь привели в движение перепонку овального отверстия и подняли микроскопическую бурю в жидкости лабиринта. Ворсинки, которыми оканчивается слуховой нерв, заколебались, как водоросли в бурном море; целый ряд непонятных чудес произошел в мозгу, и лорд Эдвард восторженно прошептал: „Бах“»[361].

Мы понимаем, что такое процесс и его относительная простота. Опасность этого Хаксли замечает, когда изображает писателя Филиппа Куорлза, который, в одной из книг упоминая о кухарке, начинает с такой фразы:

«С тех времен, когда Шекспир был мальчишкой, и до сих пор десять поколений кухарок пользовались инфракрасными лучами, чтобы разбить молекулы протеина в насаженных на вертел утках. Одна фраза – и вот уже я погружен в историю, искусство и все науки. Вся история вселенной заключена в любой ее части. Внимательный глаз, заглядывая в любой предмет, видит сквозь него, как через окошко, весь космос»[362].

Это верно, как верно и то, что нет искусства без выбора, а потому для такой натуры, как Хаксли, проблема романа формулируется приблизительно следующим образом: «Могу ли я ввести в повествование то ощущение мировой симфонии, которое обуревает меня, когда я наблюдаю самое ничтожное зрелище – с одной стороны, без педантизма, а с другой – не сочиняя произведения бесконечной длины?»

III. Наука и поэзия

На этот вопрос Хаксли обычно отвечает самым исчерпывающим образом, достигая настоящей, ироничной и скорбной поэтичности путем чередования космической и человеческой тем. Некоторые отрывки «Контрапункта» наводят на мысль о том, что в авторе живет подлинный большой поэт и что однажды он мог бы написать современный трактат «De natura rerum»[363]. Только Пруст столь отчетливо представил вселенную как единое целое, где действия накладываются одно на другое, соединяются, а жизнь – лишь всеобщий концерт, гармония и модуляции, где человек в другой октаве и в другой тональности подхватывает песни любви и ненависти животных.

«Я окончательно решил, что мой романист будет зоологом-любителем. Или, лучше, зоологом-профессионалом, который в свободное время пишет роман. Он подходит ко всему строго биологически. Он постоянно переходит от муравейника к гостиной и фабрике и обратно. Для иллюстрации человеческих пороков он находит аналогии у муравьев, которые забрасывают своих детенышей ради того, чтобы опьяняться выделениями тлей, забирающихся в муравейник. Его герой и героиня проводят медовый месяц у озера, где утки и гагары иллюстрируют все фазы ухаживания и брачной жизни»[364]. В творчестве Хаксли, как и у Филиппа Куорлза, мы обнаруживаем редкое и поистине новое смешение науки и поэзии.

И у Хаксли это, как мы полагаем, необходимое и намеренное сочетание. Исследованию технических преимуществ, которые писатель может извлечь из своих научных познаний, он посвятил целое эссе. Автор считает, что при сопоставлении двух аспектов человеческого события, при котором один описан в терминах чистой науки, а другой – в терминах чувств, можно добиться совершенно нового и, вполне вероятно, прекрасного диссонанса. «Сопоставьте, например, говорит он нам, физиологию и мистицизм (экстазы мадам Гюйон происходили особенно часто и были духовно значимыми на четвертом месяце ее беременностей)… Сопоставьте химию и душу (эндокринные железы вырабатывают, помимо прочего, наше настроение, наши чаяния, нашу философию жизни)». Список несовместимостей, одновременное упоминание которых создает диссонанс, мог бы быть продолжен до бесконечности.

В романах Хаксли к симфонии в пространстве примешивается симфония во времени. Он столь же привержен поэзии исторического единства, сколь и единства космического. Между обычными фактами, казалось бы сильно удаленными друг от друга, он обнаруживает странные и тонкие связи. В эссе о комфорте он демонстрирует, насколько центральное отопление было несовместимо с феодальным строем, требовавшим, чтобы сеньор ради утверждения своей силы жил, как великан, в помещениях длиной сто футов и высотой тридцать; точно так же современные кресла несовместимы с абсолютной монархией, требовавшей, чтобы только король мог сидеть удобно.

Во время путешествий Хаксли непрестанно все сравнивает и на основе всякого наблюдения тотчас строит систему. Присутствуя на празднике в Индии, он незамедлительно отмечает, что церемониалу следуют вяло, потому что для Востока символизируемое имеет гораздо большее значение, чем сам символ, и тут же выводит из этого факта оправдание Запада и материализма. Теория спорная, однако допустимая и изложенная с пониманием, четкостью формулировок, соблюдением диалектической точности, тем более поразительными, что в творчестве Хаксли мы обнаруживаем тысячи других теорий, порой противоречивых, но выдвинутых с неизменным талантом.

Десятой доли его творчества, возможно даже сотой, хватило бы, чтобы прославить человека XVIII века. Арнольд Беннетт, который в своем дневнике отметил, что Хаксли с удовольствием использует слова «невероятно», «непостижимо», «сказочно», прибавляет, что эрудиция его сама по себе невероятна, непостижима и сказочна. Редко в истории человечества можно встретить столь незакоснелый, столь активный дух. Вопрос только в том, не мешает ли нам порой размах полотна постичь его.

IV. Его юмор и искусство

В первых книгах Хаксли эта склонность к абстрактным мыслям сдерживалась или нивелировалась юмором. В романе «Желтый Кром» автор прибег к технике Анатоля Франса. Изложив поучительным тоном шутовские сюжеты, Франс почти всегда сочиняет беседу на две противоположные темы. Если одна серьезная, то другая легкомысленная. Если первая обагрена кровью, то вторая пропитана сладострастием. В романе «Театральная история» доктор Трюбле пересказывает миф Платона, а актриса Нантейль перебивает его, давая указания своей костюмерше. Если в церкви над возвышением с гробом грозой громыхает Dies irae[365], то его строфы прерываются непристойными или ничтожными речами. Точно так же и в начале романа «Шутовской хоровод» воспоминания Гамбрила и его размышления о жесткости церковных скамей и необходимости резиновых подушек вторгаются в гимны и проповеди.

Очень скоро Хаксли избавляется от влияния Франса и демонстрирует гораздо более сильное чувство юмора, которое – во всяком случае, в портретах – порой заставляет вспомнить Диккенса. Великолепные примеры великолепной сатиры мы находим в новелле «Две или три грации», где автор создает портреты Губерта (зануды) и Педли (человека, который «объясняет, в чем дело»). Другой пример, более суровый и даже мучительный, – портрет Барлепа в «Контрапункте».

Где-то Хаксли говорит о том, что Честертон был большим художником слова. Сам он достоин той же похвалы. Потребность в научной точности, являющейся одной из наиболее постоянных черт его характера, заставляет его избегать маловыразительных слов. Он резко осадил профессора Уайтхеда[366] и декана собора Святого Павла, обсуждавших «реальную сущность» религии. Он не только хорошо пишет, но и хорошо строит свои произведения, не в смысле флоберовского романа (если бы Хаксли захотел, ему легко удалась бы подобная книга, но не уверен, что он испытывает такое желание), а с точки зрения музыкальности. В «Контрапункте» он как раз и стремился оркестровать многочисленные темы.

«Литература должна быть как музыка. Не так, как у символистов, подчинявших звуку смысл. Но в большем масштабе, в композиции. Продумать Бетховена. Перемены настроений, резкие переходы (например, чередование величественности и шутки в первой части b-dur'ного квартета. Комическое, неожиданно проскальзывающее среди потрясающей трагической торжественности в скерцо c-moll'ного квартета). Еще интересней модуляции, переходы не из одной тональности в другую, а из одного настроения в другое. Тему формулируют, затем развивают, изменяют ее форму, незаметно искажают, и в конце концов она становится совсем другой… Дать это в романе. Как? Резкие переходы сделать нетрудно. Нужно только достаточно много действующих лиц и контрапункт параллельных сюжетов. Пока Джонс убивает жену, Смит катает ребенка в колясочке по саду. Только чередовать темы. Романист создает модуляции, дублируя ситуации или действующих лиц. Он показывает нескольких человек, полюбивших, или умирающих, или молящихся – каждый по-своему: непохожие друг на друга люди, разрешающие одну и ту же проблему»[367].

И наконец, романы могут быть великолепно скомпонованы, хорошо написаны и при этом не заинтересовать читателя нашего времени. Однако Хаксли, подобно Лоуренсу, выпало счастье (или же он обладал для этого достаточным мастерством), чтобы рассуждать на темы, интересующие наших самых умных современников, и рассматривать их именно в той манере, в какой хотелось бы современникам. Никаких романтических или сентиментальных разглагольствований. Простой и строгий язык биологии. Никакого страха перед идеями. Интерес к вопросам сексуальности, подобный тому, который вызывали в XVIII веке религиозные вопросы. Уверенный цинизм, отмеченный знаком послевоенной эпохи, как эпиграммы Уайльда были отмечены 1890 годом.

Хаксли осознает этот модернизм. В одном из его романов молодая женщина Люси Тантамаунт[368] поднимает на смех предшествующее поколение:

«– Вы говорите о стариках так, словно они кафры или эскимосы…

– А как же еще о них говорить? И они удивительно разумны – по-своему, конечно, и принимая во внимание, и так далее. Но они не принадлежат к нашей цивилизации.

Они – чужие. Никогда не забуду, как однажды несколько арабских дам пригласили меня к себе на чай в Тунисе. Они были так милы, так гостеприимны… Но они угощали меня такими несъедобными пирожными, и они говорили на таком ужасном французском языке, и с ними совершенно не о чем было разговаривать, и они приходили в такой ужас от моей короткой юбки и от того, что у меня нет детей. Старики всегда напоминают мне этих арабских дам. Неужели в старости мы станем такими же арабскими дамами?»[369]

В другой раз та же Люси Тантамаунт, осаживая своего любовника, говорит ему:

«У тебя на все такие нелепые, несовременные взгляды. Знаешь, тебе очень пошел бы фрак и галстук шалью. Попробуй быть чуточку более современным.

– Предпочитаю быть человечным.

– Жить современно – значит жить быстро, – продолжала она. – В наши дни нельзя таскать за собой полную телегу идеалов и романтизма. Когда человек путешествует на аэроплане, он оставляет тяжелый багаж позади. Добрая старомодная душа годилась в те дни, когда люди жили медленно. Для нас она слишком громоздка. Ей нет места на аэроплане.

– А для сердца тоже нет места? – спросил Уолтер.

– К сожалению, – покачала головой Люси, – даром ничего не дается. Хочешь двигаться с большой скоростью – оставляй на земле багаж»[370].

В самом Хаксли периода написания «Шутовского хоровода» жила определенная толика Люси Тантамаунт.

V. Рассудок и чувство

Писатель отменно образованный, всеведущий, чрезвычайно смешной, когда ему пожелается, великий художник слова и фразы, изобретательный новатор в романном построении, обладающий изысканным (если хотите, даже слишком) вкусом критик, склонный к парадоксу и блистательный эссеист, но при этом всегда точно информированный, – кажется, невозможно представить себе более изумительное сочетание дарований. Мы им восхищаемся, при чтении его произведений испытываем невероятно острое удовольствие, мы уверены в том, что он никогда не произнесет пошлость, никогда не допустит ошибки, и если нам случайно покажется, что мы застали его врасплох, он сам выправится уже в следующем абзаце. Мы наслаждаемся этой уверенностью. Он нас удовлетворяет, чарует, осыпает своими дарами. «И все же», – сказал бы Стрейчи…

И все же есть в самом этом совершенстве нечто обманчивое. И читатель чувствует это. Персонажи, с которыми этот читатель встречается в «Контрапункте», все как один ведут замечательные разговоры, он присутствует при искрометных дискуссиях на самые важные темы, однако ни один из этих персонажей никогда надолго не перестает говорить и блистать, чтобы просто жить, чтобы быть похожим на нас, чтобы страдать. Малларме просил дать ему конспект речи, «чтобы добавить, – говорил он, – чуточку неясности». Иногда нам хотелось бы, чтобы Хаксли добавил чуточку тишины и побольше чувства. В его книгах недостает всего одного существа – обычного человека, единственно важного, сказал бы Честертон.

«В последнем сборнике эссе, – пишет Эдмон Жалу, – мсье Олдос Хаксли с некоторым презрением говорит о вульгарности большого числа писателей, а в особенности Диккенса. Читая мсье Хаксли, я порой задумывался, почему, обладая столь невероятными дарованиями, он с большим трудом достигает того уровня напряженной жизни, который так необходим писателю, и эта трудность предстала передо мной, когда я прочел его последние страницы… Великий писатель обязан быть прежде всего вульгарным, ибо жизнь вульгарна и люди вульгарны, а писатель претендует на то, что он изображает жизнь. И вот этой-то вульгарности в Англии недостает миссис Вирджинии Вульф или во Франции – мсье Жану Жироду, зато она являет собой основополагающее достоинство Бальзака, Диккенса или Достоевского».

Если Хаксли недостаточно причастен к вульгарным чувствам, к заурядным человеческим страстям, это объясняется тем, что по своей склонности, совершенно естественной для человека науки, в том, что касается страстей людей или народов, его всегда привлекает поиск поддающихся измерению причин, которые позволили бы классифицировать их среди уже известных феноменов. Вообразите, к примеру, ужас какого-нибудь Паскаля перед «вечным безмолвием этих бесконечных пространств»[371]. Этот страх шокирует Хаксли не меньше, чем приводит в негодование Валери. Почему вдруг такая слабость, размышляют они оба, у столь могучего ума? И Хаксли немедленно находит физиологическое объяснение: «Потому что Паскаль болен…» Почему он так хочет помешать людям насладиться развлечением? Потому что лихорадка мешает ему самому найти в этом удовольствие. «Больное тело Паскаля было naturaliter christianum»[372].

Почему Бодлер ощущает, как над «поникшей головой свой черный флаг Мученье развевает»?[373] Потому что таково обычно похмельное состояние распутника при пробуждении… «Наши отцы говорили о подобных состояниях растерянности именно в физиологических терминах (сплин, черная желчь). Что касается виновного органа, то тут они, возможно, ошибались; но были правы, полагая, что за их состояние отвечает тот или иной орган».

Ну и разумеется, верно, что физиологические явления оказывают воздействие на явления духовные, однако совершенно не доказано, что они полностью определяют их. Миллионы людей испытывали лихорадку, не будучи Паскалем, страдали от похмелья, не будучи Бодлером. Психофизиологические связи очень мало известны. Да и вообще, можно ли утверждать, что психология и социология – это науки? Разумеется, нет, в том смысле, в каком науками являются физика и астрономия. Однако Хаксли обладает такой природной склонностью к научным знаниям, что выказывает больше снисходительности к безосновательной теории, лишь бы она выглядела хоть сколько-нибудь наукообразной, нежели к пребывающему в молитве мистику или женщине в слезах. (Например, он всерьез воспринимает «Эксперимент со временем» Данна[374], это книга увлекательная, но не более научная, чем тревоги Паскаля.)

Впрочем, столь объективно, даже чересчур объективно, он анализирует механизм не только чужих ощущений. Так же как к Паскалю, он безжалостен и к себе. Склонность к обобщению одерживает в нем верх над собственными страстями. Его политические предпочтения были бы скорей демократическими, но демократия не научна, а значит, обречена. Хаксли восхищался великим писателем мистером Честертоном, который был демократом, однако полагал, что этот самый Честертон плоховато соображает. Мистер Честертон говорит нам, что следует позволить обычному человеку самому делать важные вещи, например писать законы, и что предлагать создавать для него законы столь же нелепо, как утирать ему нос. Мистер Честертон забывает одну вещь: обычный человек не имеет желания писать законы. Статистика доказывает, что на деле бо́льшая часть избирателей никогда не голосует.

«Нынче утром дневник напомнил мне, что в довыборах проголосовали 53 процента электората, а сколько среди тех, кто пользуется своим правом голоса, принимают сознательное участие в политике в промежутке между двумя голосованиями? Если мы сравним число голосующих, записавшихся в различные политические партии, с общим количеством избирателей, то сможем получить некоторое представление о существующем соотношении между числом тех, кто интересуется политикой, и тех, кому на нее плевать. Этих последних огромное большинство».

А потому, хотя душой Хаксли ближе к демократам и революционерам, нежели к консерваторам, ученый в нем признает, что «современная концепция человеческой природы гораздо ближе к традиционной католической концепции, нежели к представлениям Гельвеция, Бабёфа или Шелли». Ученый изучает статистику и подчиняется. Голосуют всего пятьдесят три процента. Отлично, будем объективны и не будем демократами.

Ну и что, скажете вы. Разве он не прав? Не следует ли, как он говорит, сообразовывать теории с фактами? Чего бы вы хотели? Чтобы он следовал за своими страстями, когда рассудок доказывает ему, что это безумие? Нет, но, наверное, я бы иногда желал, чтобы он меньше доверял псевдонаучным теориям, меньше ссылался на достоверную статистику и охотнее признавал реальность страстей, которая также является бесспорным фактом.

VI. Боваризм Хаксли

И все же он столь сложен и столь совершенен, что даже эти возражения изложил лучше, чем кто-либо другой. Стало уже общим местом говорить про Хаксли, что он чересчур умен. Но он вдобавок еще и слишком умен, чтобы быть чересчур умным. Иногда нам кажется, что мы можем уличить его в неисправимом рационализме. Он и сам обвиняет себя в этом: «Мне представляется, что играть роль рационалиста очень легко». Но уже на следующей странице он в отменных выражениях осуждает крайности рационализма и признает, что Паскаля привело к католицизму тупоумие рационалистов.

«Так что, скажет ученый… Он отрекается от своего здравого смысла?» Ни в коем случае. Говорю вам: вы никогда не застанете его врасплох. Он полагает, что здравый смысл есть инструмент, который, как и любой другой инструмент, легко может быть использован правильно или неправильно. «Чем лучше орудие, тем больше зла оно может принести, если его неловко применили. Остро наточенная пила отпиливает пальцы так же хорошо, как дерево… Если резонер отталкивается от верных предпосылок, то придет к выводам, которым сможет доверять. Если же от ложных – разум заведет его в болота и колючие кустарники заблуждений…» Так что как только речь заходит о жизни вообще, для начала мы не имеем точных данных, которыми можно было бы руководствоваться, а следовательно, размышлять.

То, что представляет собой наше беспокойство перед этой совершенной машиной для размышлений, гораздо лучше, чем любой из критиков Хаксли, объясняет героиня «Контрапункта», жена Филиппа Куорзла. Она не знает, как разговаривать с мужем, который, по ее ощущениям, заперт в своих понятиях, лишен человеческого общения, наконец, чужой в мире людей: «Трудно найти нужные слова, разговаривая с человеком, который сам ничего не говорит, который отвечает на личное безличным, на слова, полные чувства и предназначенные только для него, – интеллектуальными обобщениями»[375].

Мы понимаем, каким суровым и беспристрастным может быть Хаксли, даже когда речь идет о проблемах, которые наверняка прямо касаются его самого.

«Теперь, – говорит он, – я отдаю себе отчет в том, что подлинное очарование умственного существования – это его возможности, это замещение простых умственных схем трудностями действительности, спокойной и неопровержимой смерти – ошеломительным движением жизни. Несравненно проще быть сведущим, например, в истории искусства и иметь глубокие познания в метафизике и социологии, нежели лично и интуитивно разбираться в людях и поддерживать достойные отношения с друзьями, любовницей, женой или своими детьми».

А потому скажем, что Хаксли именно умственно сомневается в умственном начале, и признаем, что для интеллектуала нет иного способа в этом сомневаться. Человек, в значительной мере живущий рассудком, вынужден высшим усилием разума заново изобретать инстинкт. Это странный способ, но он – единственный, и если приглядеться повнимательнее, то Паскаль и Лоуренс тоже именно от ума возвращаются – один к вере, другой к естественному инстинкту. Интеллектуал, сознательно следующий этой методе, ближе к реальности, чем тот, кто замыкается в своих умозрительных установках и никогда не возобновляет контакта с землей. Интеллектуал – это не обязательно идеолог. Если он идет до конца своего исследования, ему удается обнаружить, что сама релятивистская позиция устарела, что настал момент, когда рассудок натыкаетсяна скалу инстинктов, и что, наконец, как это прекрасно доказал Честертон, несмотря на разногласия слепцов, слон остается слоном.

VII. Концепция мира

Что мы можем знать о природе слона, то есть вселенной? Какую концепцию мира предлагает нам Хаксли? Если, как учит Огюст Конт, все цивилизации последовательно проходят фетишистский, метафизический и позитивистский периоды, то Бернард Шоу и Лоуренс еще принадлежат метафизическому периоду современной Англии, а Хаксли представляет ее позитивистский период. В его творчестве нет никаких абстрактных божеств, Жизненной Силы, Сверхчеловека, Сил Тьмы. На экспериментах он строит гипотезы. Он постоянно готов отказаться от гипотезы, если эксперимент опровергает ее.

К чему приведет нас подобный метод? Разумеется, он позволит человеку приобрести бо́льшую власть над вселенной. Мы сможем с меньшими трудностями производить больше; у нас будет больше свободного времени; мы избавимся от многих физических страданий. Уже сегодня мы можем предполагать зарождение Дивного нового мира. Однако если в утопиях Уэллса после победы самураев над глупостью человек обретает райское блаженство, утопия Хаксли – это пессимистическое предвидение. Достижения науки принесут так мало реального счастья, что люди во многих случаях откажутся пользоваться ими.

«В техническом аспекте проще простого было бы свести рабочий день для низших каст к трем-четырем часам. Но от этого стали бы они хоть сколько-нибудь счастливей? Отнюдь нет. Эксперимент с рабочими часами был проведен еще полтора с лишним века назад. Во всей Ирландии ввели четырехчасовой рабочий день. И что же это дало в итоге? Непорядки и сильно возросшее потребление сомы – и больше ничего. Три с половиной лишних часа досуга не только не стали источником счастья, но даже пришлось людям глушить эту праздность сомой. Наше Бюро изобретений забито предложениями по экономии труда. Тысячами предложений! – Почему же мы не проводим их в жизнь? Да для блага самих же рабочих; было бы попросту жестоко обрушивать на них добавочный досуг»[376].

Употребляя сому, безобидный и всемогущий опиум, обитатели Дивного нового мира избегают страданий и страстей. Они умирают без боли, разглядывая картинки, но в этом заключается отрицательное счастье, и наиболее чувствительных из них посещает некоторая ностальгия по тому времени, когда страсти были реальными, а страдания – более достоверными.

«Предпочитаю быть самим собой. Пусть хмурым, но собой. А не кем-то другим, хоть и развеселым», – говорит где-то Хаксли. Он отвергает иллюзии, которым более или менее осознанно предаются почти все люди. Он считает человеческий род, с его смесью животного начала и разума, обреченным на несчастье. Это другая формулировка теории о первородном грехе, и нас нисколько не удивляет, что, по мнению Хаксли, католицизм ближе реальному человеку, нежели оптимизм XVIII века.

Где же найти спасение от этого плачевного состояния? В религии? Это возможно, но, если мы хотим соблюдать правила теологической игры, говорит Хаксли, не будем забывать, что это игра. Вероятно, чтобы вытерпеть жизнь, следует принять определенные религиозные условности. Всякое искусство имеет свои условности, а самое сложное из всех искусств – жизнь… Да, однако религия, признанная таким образом, – это уже не религия… Так в чем же спасение? В здравом смысле? Но мы не можем сказать, что прагматическая ценность чистого рационализма непременно превышает прагматическую ценность иррациональных верований. Кроме того, бо́льшая часть человечества не интересуется здравым смыслом и не удовлетворяется тем, чему он учит.

В этом трудном признании есть определенная смелость и, возможно, что-то от сладострастного мазохизма. В некоторых фразах Хаксли мы ощущаем бодлеровские состояния души, а среди поэтов это один из тех, кого он цитирует чаще других. Интеллект, скука, а чтобы бежать от скуки и мыслей – желание, разумеется очень умственное, безжалостной чувственности; все это, столь присущее Бодлеру, преобладает в творчестве Хаксли. Если этот последний остался бы прежним, он мог бы с невероятным блеском представить наступивший после войны период прозорливого и возвышенного отчаяния. Но он, похоже, уже изменился. Лоуренс сказал о нем:

«В каждом из нас больше индивидуальности, и каждый, кто пишет свои романы, – не кто иной, как маленький Олдос среди других людей, возможно гораздо более высоких, которые не пишут книг. Я имею в виду, что пишет только какая-то его часть, а не он сам. Нет, мне не нравятся его книги, хотя я вижу в них какую-то отчаянную смелость в отрицаниях и отречениях. Но повторяю, я чувствую, что только одна часть его самого пишет книги, это своего рода раннее детство. Реальная жизнь, безусловно, гораздо взрослее».

Как всякий цивилизованный человек, реальный Олдос постигает реальную жизнь, инстинкты и страсти через поэзию и музыку. И об обеих он говорит как человек, чувствующий и понимающий их.

Только поэты, говорит он, могут синтезировать жизнь той или иной эпохи. Энциклопедисты не могут этого сделать по той причине, что их интересуют только интеллектуальные способности человека; всего остального, его сути, они даже не касаются.

А в эссе под названием «Дальнейшее – молчание» он пишет:

«Чистое чувство и постижение прекрасного, боль и радость, любовь, мистический восторг и смерть – все глубинное, наиболее значимое для человеческой души можно пережить, но не выразить. Дальше – всегда и везде тишина. После тишины лучше всего невыразимое выражает музыка. Замечательно то, что тишина составляет неотъемлемую часть всякой хорошей музыки»[377].

Всякий раз, желая выразить гармонию мира, Хаксли прибегает к музыкальным образам. «Среди мелодий, которые встречаются в человеческом контрапункте, есть песни любви и анакреонтические песни, марши и дикие танцы, песни ненависти и шумные веселые песни». Говоря о творчестве Кэтрин Мэнсфилд, мы уже отмечали, что именно ее способность одновременно осознавать трагическое и смешное, невероятное и обыденное позволила ей обрести мистическое понимание мира и человеческой жизни. Только согласившись с тем, что мир непрост и до конца непостижим, мы начинаем понимать его. Подлинная философия – это религия, или же искусство, что представляет собой еще один вариант религии.

VIII

Когда-то американский эссеист Томас Бир назвал период между 1890 и 1900 годом «сиреневым десятилетием»[378]. Я с удовольствием отмечу, что десятилетие с 1920 по 1930 год было в Англии стальным, синим, воинственным, смелым десятилетием. То поколение, по словам Литтона Стрейчи, который был одним из его учителей, свернуло шею красноречию; оно испытало отвращение к фальшивым чувствам; оно довело искренность до цинизма, а цинизм – до жестокости. Прочтите для примера роман Ивлина Во «A Handful of Dust»[379]. Под видом фривольного повествования это еще более трагичное и обнаженное изображение мужчин и женщин, чем в самых суровых книгах Свифта, и, очевидно, необходимая реакция после завершившегося побоищами разгула чувственности.

Разочаровавшаяся в своих вождях, рожденная в тяжкий переходный период, несчастная, а значит, недоверчивая молодежь, которой слишком часто приходилось видеть, как лиризм служит прикрытием корысти и неведению, требует ясного стиля и неукоснительной точности. Хаксли в Англии является одним из первых писателей, чья культура была по-настоящему современной, он мог без усилий оперировать старинными и современными понятиями, составившими в начале XX века систему мира мыслящего человека. Каждая эпоха стремительного преобразования рождает своих энциклопедистов. В Англии сейчас это Уэллс и оба Хаксли, Рассел и Холдейн[380].

Для Хаксли, как и для большинства из нас, опасность могла бы заключаться в том, чтобы стать рабом чудесного орудия и требовать применения научных рецептов, которые преуспели во внешнем мире, для управления миром внутренним. Это было бы наивным и опасным заблуждением. Абстрактное рассуждение, если его применять в делах, имеющих отношение к чувствам, политике или экономике, ведет к катастрофе и гибели. Но если здравый смысл и может расшириться и возвыситься настолько, чтобы возобладать над логикой, никто, кроме Хаксли, на такое не способен. «По части глупости я не очень силен», – мог бы он повторить вслед за господином Тэстом[381]. Как и господин Тэст, Хаксли понимает, демонстрирует, воспроизводит и презирает все системы, но, как и создателя Тэста, поэзия спасает его одновременно от систем и от презрения.

Примечания

1

Перевод Е. Богатыренко.

2

Перевод Е. Богатыренко.

3

Ч. Диккенс. «Тяжелые времена». Гл. 2. Перевод В. М. Топер. – Примеч. переводчика.

4

Антуан Ривароль (1753–1801) – французский писатель, переводчик, журналист. – Ред.

5

Джон Форстер (1812–1876) – английский биограф и критик. – Ред.

6

См.: Jeanne Scialtiel. Le Londres de Dickens. – Revue de Paris. 15 mai 1926. – Примеч. автора.

7

Уильям Тёрнер (1775–1851) – английский художник, мастер романтического пейзажа. – Ред.

8

Ч. Диккенс. «Картинки с натуры». Перевод М. Лорие. – Примеч. переводчика.

9

Карл Микаэль Бельман (1740–1795) – шведский поэт и автор песен. – Ред.

10

Томас Карлейль (1795–1881) – английский писатель, историк, публицист. – Ред.

11

Роберт Сеймур (1798–1836) – английский художник-карикатурист, иллюстратор и гравер. – Ред.

12

Хаблот Найт Браун (псевдоним Физ; 1815–1882) – английский художник и иллюстратор. – Ред.

13

Перевод А. В. Кривцовой. – Примеч. переводчика.

14

Перевод А. В. Кривцовой. – Примеч. переводчика.

15

Джеймс Генри Ли Хант (1784–1859) – английский писатель, журналист, издатель и критик. – Ред.

16

Маргарита Гардинер, графиня Блессингтон (1789–1849) – писательница, мемуаристка, хозяйка литературного салона в Лондоне. – Ред.

17

Огромные деревянные статуи Гога и Магога, установленные в лондонском муниципалитете Гилдхолл в начале XVIII в.; от лица каждой из них помещено по рассказу в «Часах мистера Хамфри». – Ред.

18

Джордж Огастус Мур (1852–1933) – писатель, поэт, критик, мемуарист. – Ред.

19

В русском переводе «Театральная история». – Ред.

20

Перевод Н. Л. Дарузес. – Примеч. переводчика.

21

См. на эту тему: Floris Delattre. Dickens et la France (издательство «Librairie Universitaire»). – Примеч. автора.

22

Бен (Бенджамин) Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург. – Ред.

23

Перевод А. В. Кривцовой и Е. Л. Ланна. – Примеч. переводчика.

24

Ален. – Примеч. автора.

25

Перевод И. Г. Гуровой. – Примеч. переводчика.

26

«Мгновенное приготовление рождественского пудинга в шляпе задыхающегося джентльмена; превращение горстки монет в морскую свинку; превращение дамского носового платочка в цукаты» – все это, говорила миссис Карлейль, позволит Диккенсу не остаться без куска хлеба, когда его книги перестанут продаваться» (г-жа Пайерон. «Маленький домик в Челси»). – Примеч. автора.

27

Стефан Цвейг. – Примеч. автора. Перевод Ф. Зайбеля. – Примеч. переводчика.

28

Джозеф Аддисон (1672–1719) – английский публицист, драматург, политик. – Ред.

29

Перевод И. Г. Гуровой. – Примеч. переводчика.

30

Эдуард Булвер-Литтон, 1-й барон Литтон (1803–1873) – английский писатель, политик. – Ред.

31

Элис Мейнел. – Примеч. автора. Элис Мейнелл (1847–1922) – английская поэтесса и эссеистка, автор эссе «Диккенс как писатель» (1899). – Ред.

32

Стефан Цвейг. – Примеч. автора. Перевод Ф. Зайбеля. – Примеч. переводчика.

33

Джордж Генри Льюис (1817–1878) – английский философ и критик. – Ред.

34

Джордж Гиссинг. – Примеч. автора.

35

Гилберт Кит Честертон (1874–1936) – английский писатель. – Ред.

36

Перевод Н. Л. Трауберг. – Примеч. переводчика.

37

Поль Гаварни (1804–1866), Жан-Луи Форен (1852–1931) – французские графики-иллюстраторы. – Ред.

38

Перевод Н. А. Волжиной и Н. Л. Дарузес. – Примеч. переводчика.

39

Перевод В. М. Топер. – Примеч. переводчика.

40

Жерар де Нерваль (наст. имя Жерар Лабрюни; 1808–1855) – французский поэт, писатель, переводчик. – Ред.

41

«Принцесса Клевская» – исторический роман, анонимно опубликованный в Париже в 1678 г.; автором называют мадам де Лафайет. – Ред.

42

Мари-Мадлен де Лафайет (1634–1693) – французская писательница, автор ряда романов и новелл, мемуаристка; считается автором романа «Принцесса Клевская» (1678). – Ред.

43

Сантаяна. – Примеч. автора.

44

Перевод М. И. Беккер. – Примеч. переводчика.

45

Перевод Т. А. Озерской. – Примеч. переводчика.

46

Роберт Пиль (1788–1850), Бенджамин Дизраэли, 1-й граф Биконсфильд (1804–1881), Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – английские государственные деятели; в разное время занимали пост премьер-министра. – Ред.

47

Рамон Фернандес (1894–1944) – французский писатель, литературный критик. – Ред.

48

Перевод Т. А. Озерской. – Примеч. переводчика.

49

Перевод А. В. Кривцовой и Е. Л. Ланна. – Примеч. переводчика.

50

Перевод Н. Л. Дарузес. – Примеч. переводчика.

51

Перевод А. В. Кривцовой и Е. Л. Ланна. – Примеч. переводчика.

52

Перевод Н. А. Волжиной и Н. Л. Дарузес. – Примеч. переводчика.

53

Анри Бергсон (1859–1941) – французский философ. – Ред.

54

Перевод Н. А. Волжиной. – Примеч. переводчика.

55

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский философ, теоретик искусства, историк. – Ред.

56

Жюль Валлес (1832–1885) – французский писатель и политический деятель, революционер. – Ред.

57

Эдмунд Уильям Госс (1849–1928) – английский писатель, поэт и критик. – Ред.

58

Мур. «Признания». – Примеч. автора.

59

Люсьен Гитри (1860–1925) – французский актер и драматург. – Ред.

60

Альцест – персонаж комедии Мольера «Мизантроп». – Ред.

61

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский романист и эссеист. – Ред.

62

Эдмон Жалу (1878–1949) – французский писатель, литературный критик. – Ред.

63

Пьер Лоти (1850–1923) – французский офицер флота и писатель, известный колониальными романами из жизни экзотических стран. – Ред.

64

Сантаяна. – Примеч. автора.

65

Перевод А. Смирновой.

66

Мария Тереза Жофрен (1699–1777) – хозяйка знаменитого литературного салона, где в течение двадцати пяти лет собирались все лучшие представители интеллигенции Парижа. – Примеч. переводчика.

67

Жанна Франсуаза Жюли Аделаида Рекамье (1777–1849) – французская писательница, хозяйка салона, который был литературным центром Парижа, объединявшим многих политиков, литераторов и художников. Ее имя стало символом эпохи. – Примеч. переводчика.

68

Госпожа Вердюрен – один из центральных персонажей цикла Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». – Примеч. переводчика.

69

Жан-Батист Масийон (1664–1742) – французский проповедник. – Примеч. переводчика.

70

Жанна Жюли Элеонора де Леспинас (1732–1776) – племянница мадам Дюдеффан; хозяйка парижского салона, писательница. – Примеч. перевод-чика.

71

Жан Лерон Д’Аламбер (1717–1783) – французский ученый-энциклопедист, философ, математик и механик. – Ред.

72

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон (1635–1719) – фаворитка Людовика XIV. – Ред.

73

Шарль Жан Франсуа Эно (1685–1770) – французский судья, президент парижского парламента, историк и писатель. – Ред.

74

Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар, маркиза де Монтеспан (1640–1707) – фаворитка Людовика XIV, мать его семерых детей. – Ред.

75

Антуан де Ферриволь де Пон-де-Вейль (1697–1774) – французский драматург, поэт, генерал-интендант флота. – Примеч. переводчика.

76

Фридрих Мельхиор Гримм (1723–1807) – немецкий публицист, критик и дипломат. – Ред.

77

Жан де Лабрюйер (1645–1696) – французский писатель, сатирик-моралист. – Ред.

78

Джордж Огастес Селвин (1719–1791) – английский политик, член парламента. – Примеч. переводчика.

79

Робер-Франсуа Дамьен 5 января 1757 г. совершил неудачное покушение на Людовика XV. После многочисленных публичных пыток был четвертован на Гревской площади 28 марта 1757 г. – Примеч. переводчика.

80

Анн Робер Жак Тюрго (1727–1781) – французский экономист, философ и государственный деятель. – Ред.

81

Джордж Браммелл (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства. – Примеч. переводчика.

82

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626–1696) – писательница, автор «Писем» – самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия. – Ред.

83

Антуан (Энтони) Гамильтон (ок. 1645–1719) – французский писатель, шотландец по происхождению; был солдатом и литератором. – Ред.

84

Мэри Херви (1700–1768) – фрейлина королевы Каролины. – Примеч. переводчика.

85

Имеется в виду дочь мадам де Севинье – Франсуаза-Маргарита, графиня де Гриньян (1646–1705). – Ред.

86

Книга писем португальской монахини к французскому офицеру, вышедшая в свет в 1669 г. без указания автора и считавшаяся переводом с португальского вплоть до XX в., когда было установлено, что она принадлежит перу французского литератора и дипломата Габриэля де Гийерага. – Ред.

87

Перевод А. Смирновой.

88

Уильям Моррис (1834–1896) – английский поэт, прозаик, художник, издатель; основатель движения «Искусства и ремесла». – Примеч. переводчика.

89

Поль Моран (1888–1976) – французский писатель и дипломат. Анри де Монтерлан (1895–1972) – французский романист. – Примеч. переводчика.

90

Жак-Бенинь Боссюэ (1627–1704) – французский религиозный проповедник, богослов, философ и писатель. – Ред.

91

Андре Шеврийон (1864–1957) – французский писатель, автор критических эссе об Англии и английской литературе. – Ред.

92

Джон Эверетт Милле (1829–1896) – английский художник-прерафаэлит. – Ред.

93

Уолтер Хорейшо Пейтер (1839–1894) – английский эссеист и искусствовед, идеолог эстетизма. – Ред.

94

Человек, парень, коллега (англ.). – Ред.

95

Джеймс Уистлер (1834–1903) – американский художник, приверженец концепции чистого искусства. – Ред.

96

Э. М. Форстер. – Примеч. автора.

97

Джон Буль – собирательный образ типичного англичанина (юмористическое олицетворение). – Примеч. переводчика.

98

Э. М. Форстер. – Примеч. автора.

99

«Прекрасный бог Амьена» – так называли статую Христа, помещенную в центре среднего портала собора Амьенской Богоматери, яркий образец средневекового ваяния. Ангелы Святого Марка – ангелы, сопровождающие Создателя, изображенные на куполе «Сотворение мира» собора Святого Марка в Венеции. – Примеч. переводчика.

100

Перевод В. Чепиги.

101

Осберт Ситуэлл (Ситвелл; 1892–1969) – английский писатель, поэт, критик; продвигал идею романа как аргументированного действия. – Примеч. переводчика.

102

Макс Бирбом (1872–1956) – английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор; денди и автор нескольких эссе о дендизме. – Примеч. переводчика.

103

Мисс Дрю. – Примеч. автора.

104

Сэмюэл Батлер (1835–1902) – английский писатель и переводчик, художник, классик викторианской литературы, автор утопических романов, где критикуется общество Викторианской эпохи. Эдмунд Госс (1849–1928) – английский писатель, поэт и критик; в 1903–1904 гг. издал капитальную иллюстрированную историю английской литературы. – Примеч. переводчика.

105

Йоль – праздник середины зимы у германских народов, связанный с богом Одином и древнеанглийским праздником Модранит, отмечавшимся в ночь на 25 декабря. В настоящее время атрибутика замещена Рождеством. – Примеч. переводчика.

106

Рождественский пудинг (плам) – главное угощение праздничного стола. По англиканской церковной традиции готовится за несколько недель до Рождества, в приготовлении обычно участвуют все члены семьи. – Примеч. переводчика.

107

Джон Генри Ньюмен (1801–1890) – богослов, активный полемист в защиту Оксфордского движения, выступавшего за восстановление традиционных аспектов христианской веры и их включение в англиканскую литургию и богословие. Эдвард Пьюзи (1800–1882) – богослов, востоковед, историк церкви; отрицал множество суеверных положений и обрядов католической церкви; в 1843 г. прочитал перед университетом проповедь, в которой переформулировал множество доктрин, что сделало Пьюзи одним из влиятельнейших людей в англиканской церкви. – Примеч. переводчика. Бенджамин Дизраэли – см. примеч. на с. 89. – Ред.

108

Неокатолицизм – направление в рамках англиканства, в котором подчеркивается католическое наследие и идентичность различных англиканских церквей. Возник в 1870-е гг. – Примеч. переводчика.

109

Трансваальская война, или Вторая англо-бурская война (1899–1902) – война бурских республик – Южно-Африканской республики (Республики Трансвааль) и Оранжевого Свободного государства против Британии, закончившаяся победой последней. – Ред.

110

Енох Арнольд Беннетт (1867–1931) – английский писатель, журналист и драматург, литературный критик; писал о жизни среднего класса. – Примеч. переводчика.

111

Томас Арнолд (1795–1842) – английский педагог и историк Античности, реформатор образовательной системы; отец поэта М. Арнолда, прадед О. Хаксли. Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. – Примеч. переводчика.

112

Олдос Хаксли. «Шутовской хоровод» (фрагменты). – Примеч. автора. Перевод И. К. Романович. – Примеч. переводчика.

113

Бертран Рассел. «Икар» и «Во что я верю». – Примеч. автора. Перевод А. А. Яковлева. – Примеч. переводчика.

114

Перевод Н. Соловьевой. – Примеч. переводчика.

115

Науэн – город в Германии, в 1906 г. там открылся опытный радиопередатчик, который начали использовать полноценно в 1921 г.; на сегодняшний день старейший радиопередатчик в мире. – Примеч. переводчика.

116

Ипполит-Жан Жироду (1882–1944) – французский новеллист, эссеист, драматург, дипломат. П. Моран – см. примеч. на с. 143. – Ред.

117

Вирджиния Вульф. «Комната Джейкоба». – Примеч. автора. Перевод М. П. Карп. – Примеч. переводчика.

118

Э. Форстер. «Путешествие в Индию» (фрагменты). – Примеч. автора. Перевод А. Н. Анваера. – Примеч. переводчика.

119

Дэвид Гарнетт (1892–1981) – английский писатель и издатель, антимилитарист. – Примеч. переводчика.

120

Э. Форстер. «Путешествие в Индию». – Примеч. автора.

121

Морис Бэринг (1874–1945) – английский литератор, писатель-путешественник и военный корреспондент. – Примеч. переводчика.

122

М. Бэринг. «Дафна Эдин». – Примеч. автора.

123

«Сад удовольствий» (англ.). – Ред.

124

Beatrice Mayor. «Pleasure Garden». – Примеч. автора.

125

Перевод А. С. Бессоновой.

126

Перевод М. Брусовани.

127

Р. Киплинг. «Три – и еще один» (сборник «Простые рассказы с гор»). – Примеч. переводчика.

128

Эдвард Коули Бёрн-Джонс (1833–1898) – английский живописец и иллюстратор, близкий к прерафаэлитам. – Ред.

129

Няня. – Примеч. переводчика.

130

Основанная в 1874 г. государственная школа для сыновей офицеров, которая готовила детей к военной карьере. – Примеч. переводчика.

131

Перевод Д. Хазина. – Примеч. переводчика.

132

«The Civil and Military Gazette» (англ. «Гражданская и военная газета») – ежедневное издание, выходило в провинции Пенджаб Британской Индии с 1872 г.; снискало известность в основном благодаря работавшему в редакции Киплингу. – Примеч. переводчика.

133

«Человек, который хотел быть королем». – Примеч. автора. Цитируется в переводе Я. Л. Шапиро. – Примеч. переводчика.

134

«Куплеты заморского департамента и другие стихи». – Примеч. переводчика.

135

Симла (Шимла) – город в Северной Индии, в 1864 г. стал летней столицей Британской Индии. – Примеч. переводчика.

136

Роберт Грейвс (1895–1985) – британский поэт, романист и литературный критик. – Примеч. переводчика.

137

Перевод В. А. Хинкиса. – Примеч. переводчика.

138

Эмерик Эжен Робер д'Юмьер (1868–1915) – французский литератор, поэт, переводчик и театральный режиссер. – Примеч. переводчика.

139

П. Лоти – см. примеч. на с. 112. – Ред.

140

А. Шеврийон – см. примеч. на с. 146. – Ред.

141

Перевод В. П. Бетаки. – Примеч. переводчика.

142

«Отпустительная молитва». Перевод О. Юрьева. – Примеч. переводчика.

143

«Дабы забыть мы не смогли, дабы забыть мы не смогли». Перевод О. Юрьева. – Примеч. переводчика.

144

H.-G. Wells. «Le nouveau Machiavel», p. 135 (Albin Michel). – Примеч. автора. Г. Уэллс. «Новый Макиавелли», цитаты приводятся в переводе Э. К. Пименовой. – Примеч. переводчика.

145

Ричард Ле Гальенн (1866–1947) – английский писатель и поэт. – Примеч. переводчика.

146

«Бремя белых (людей)» («The White Man’s Burden») – стихотворение Киплинга времен Филиппино-американской войны (1899–1902), впервые опубликованное в 1899 г. в журнале «McClure’s». – Примеч. переводчика.

147

Перевод Г. М. Кружкова. – Примеч. переводчика.

148

Жак Ривьер (1886–1925) – французский писатель, критик и редактор; с 1919 г. до смерти выпускал журнал «La Nouvelle Revue Française»; его другом и зятем был французский писатель Ален Фурнье (1886–1914), автор романа «Большой Мольн» (1913). – Примеч. переводчика.

149

Перевод Е. С. Дунаевской. – Примеч. переводчика.

150

Королевские гуркхские стрелки – британский стрелковый полк, состоящий из гуркхов – этнических непальцев. Считаются одними из лучших воинов в мире благодаря своим способностям вести боевые действия в любом климате. – Примеч. переводчика.

151

«Заповедь». Перевод М. Л. Лозинского. – Примеч. переводчика.

152

Перевод А. Я. Ливерганта. – Примеч. переводчика.

153

«Труды дня». Перевод А. П. Репиной. – Примеч. переводчика.

154

«Сновидец». Перевод А. П. Репиной. – Примеч. переводчика.

155

«Фараон и Сержант». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Примеч. переводчика.

156

«Сыны Марфы». Перевод Д. М. Закса. – Примеч. переводчика.

157

Томми Аткинс (чаще просто Томми) – прозвище простых солдат вооруженных сил Великобритании. – Примеч. переводчика.

158

«Томми». Перевод И. А. Грингольца. – Примеч. переводчика.

159

Дом (англ.). – Примеч. переводчика.

160

Перевод Макса Железного. – Примеч. переводчика.

161

«Отчий улей». – Примеч. переводчика.

162

«Гимн перед битвой». Перевод А. И. Оношкович-Яцыны. – Примеч. переводчика.

163

Афридии (априди) – одно из племенных объединений пуштунов (паштунов, афганцев) в Западном Пакистане и Афганистане. – Примеч. переводчика.

164

Имеется в виду «Рассказ рядового Леройда». – Примеч. переводчика.

165

А. Шеврийон. Предисловие к книге Киплинга «На городской стене». – Примеч. автора.

166

«Книга Джунглей». Перевод А. З. Колотова. – Примеч. переводчика.

167

Перевод В. А. Хинкиса. – Примеч. переводчика.

168

Перевод В. Л. Топорова. – Примеч. переводчика.

169

Гражданская служба Индии (в XIX в. Имперская гражданская служба) была высшей элитой государственной службы Британской империи в Британской Индии в период с 1858 по 1947 г. – Примеч. переводчика.

170

Образец мужских добродетелей (англ.). – Ред.

171

Перевод Я. Л. Шапиро. – Примеч. переводчика.

172

Перевод Я. Л. Шапиро. – Примеч. переводчика.

173

«Баллада о женском первоначале». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Примеч. переводчика.

174

«История Гэдсбая». – Примеч. автора. Цитаты приводятся в переводе Е. М. Чистяковой-Вэр. – Примеч. переводчика.

175

Перевод В. И. Погодиной. – Примеч. переводчика.

176

«На городской стене» («Mercure»). – Примеч. автора. Цитаты приводятся в переводе М. И. Клягиной-Кондратьевой. – Примеч. переводчика.

177

«Об одном восхождении – черным по белому». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Примеч. переводчика.

178

«Штабная история». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Примеч. переводчика.

179

Миссис Хоксби – персонаж многих рассказов Киплинга. – Примеч. переводчика.

180

Персонаж комедии Мольера «Мизантроп». – Примеч. переводчика.

181

«Спасение Плафлза». – Ред.

182

«Спасение Плафлза». – Примеч. переводчика.

183

«Пожалей нас, Дева!». Перевод А. В. Шараповой. – Примеч. переводчика.

184

Chanson de geste (букв. «песнь о деяниях») – жанр французской средневековой литературы эпического содержания. Самое известное произведение – «Песнь о Роланде». – Ред.

185

«Конфедерация держав». – Примеч. автора. Перевод В. И. Погодиной. – Примеч. переводчика.

186

«Томлинсон». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Примеч. переводчика.

187

Перевод В. А. Хинкиса. – Примеч. переводчика.

188

«Баллада о Западе и Востоке». Перевод Е. Полонской. – Примеч. переводчика.

189

«Ким». Перевод М. И. Клягиной-Кондратьевой. – Примеч. переводчика.

190

«Строители моста». Перевод М. И. Клягиной-Кондратьевой. – Примеч. переводчика.

191

«Ким». – Примеч. переводчика.

192

Здесь: собственный полк Киплинга (англ.). – Примеч. переводчика.

193

«Общий итог». Перевод К. М. Симонова. – Примеч. переводчика.

194

«Пак с Волшебных холмов». Перевод Г. М. Кружкова. – Примеч. переводчика.

195

Его сделал Андре Шеврийон («Etudes anglaises»). – Примеч. автора.

196

Aldous Huxley. Vulgarity in literature, p. 28. – Примеч. автора.

197

Из стихотворения «Англия вступает в войну». Перевод Е. Д. Фельдмана. – Ред.

198

«Загадочные люди» («The Puzzler»), 1922. Перевод А. Д. Степанова. – Ред.

199

«Сновидец». – Примеч. автора. Перевод А. П. Репиной. – Примеч. переводчика.

200

«Ответ Англии». Перевод Г. Бена. – Примеч. переводчика.

201

Привилегированная частная средняя школа в Англии. – Примеч. переводчика.

202

Так уж сделан человек. Ныне, присно и вовек («Общие итоги», перевод К. М. Симонова). – Примеч. переводчика.

203

Перевод Г. Соловьевой.

204

«Experiment in Autobiography. Discoveries and Conclusions of a Very Ordinary Brain (since 1866)» – «Опыт автобиографии. Открытия и заключения одного вполне заурядного ума (начиная с 1866 года)»; опубликовано в 1934 г. Далее цит. по изд.: Уэллс Г. Опыт автобиографии / Пер. с англ. Ю. И. Кагарлицкого, Н. Л. Трауберг. М.: Ладомир, Наука, 2007. (Серия «Литературные памятники»). – Примеч. переводчика.

205

«Исповедь» Жан-Жака Руссо – самый знаменитый автобиографический роман в мировой литературе, философ считал его беспрецедентным и предельно правдивым исследованием человеческой души. – Примеч. переводчика.

206

Джозеф Уэллс (1828–1910) женился на Саре Нил в 1853 г.; Герберт Уэллс был их четвертым ребенком, ко времени его рождения Джозеф Уэллс профессионально занимался крикетом, выступая за команду графства Кент. – Примеч. переводчика.

207

Жюльен Сорель – герой романа Стендаля «Красное и черное», сын плотника; он отчаянно стремится пробиться в жизни, скрывая свои убеждения и лицемеря. – Примеч. переводчика.

208

Томас Генри Хаксли (Гексли; 1825–1895) – английский зоолог, популяризатор науки и защитник эволюционной теории Чарльза Дарвина. – Примеч. переводчика.

209

Уэллс женился на своей двоюродной сестре Изабель Мэри Уэллс (1865–1931) в 1891 г. и спустя три года развелся. – Примеч. переводчика.

210

Эми Кэтрин Роббинс (1872–1927) – вторая жена Г. Уэллса. Они поженились в октябре 1895 г., после выхода в свет романа «Машина времени». В этом союзе родились два сына – Джордж Филип и Фрэнк Ричард. Несмотря на любовные эскапады писателя, брак продлился до самой смерти Эми Кэтрин. – Примеч. переводчика.

211

Перси Биши Шелли (1792–1822) – английский писатель, поэт и эссеист, яркий представитель британского романтизма. Будучи сторонником теории свободной любви, он увез семнадцатилетнюю Мэри Годвин и был лишен права воспитывать своих детей от первого брака. – Примеч. переводчика.

212

«Никогда не возводите хулу на величие природы – и, если она послала вам безгрудую возлюбленную, скажите себе: „У меня есть друг с бедрами!“ – и идите в храм, дабы вознести благодарность богам» (Ш. Бодлер. «Избранные утешительные максимы о любви»). – Примеч. переводчика.

213

Имеется в виду цикл Уэллса «Anticipations of the Reaction of Mechanical and Human Progress upon Human Life and Thought» (1901). См.: Уэллс Г. Грядущее. Техника и наука в будущем человечества / Пер. В. Готвальта. СПб., 1909. – Примеч. переводчика.

214

Сидней Джеймс Уэбб, барон Пассфилд (1859–1947) – английский экономист и политический деятель социал-демократического толка, лидер фабианства, один из основателей Лондонской школы экономики и политических наук. Беатриса Уэбб, леди Пассфилд (1858–1943) – британская общественная деятельница, социолог, экономист, социальный реформатор и социалистка. – Примеч. переводчика.

215

Фабианское общество – британская реформистская организация, основанная в 1884 г. В состав общества вошли преимущественно представители буржуазной интеллигенции (в их числе Д. Б. Шоу, С. и Б. Уэбб, Г. Уэллс и др.). Общество названо по имени римского полководца Фабия Максима Кунктатора (Медлительного), известного выжидательной тактикой в борьбе с Ганнибалом. Считая социализм неизбежным результатом экономического развития, фабианцы признавали лишь эволюционный путь развития, отрицали революцию («социальные катаклизмы»). – Примеч. переводчика.

216

Джеймс Рамсей Макдональд (1866–1937) – британский политический и государственный деятель, дважды занимал пост премьер-министра Великобритании. – Примеч. переводчика.

217

В книге Уэллса «Великая Утопия» «низшие» (base) – это люди, склонные к асоциальному поведению и алкоголизму. В случае нарушения общественного порядка их высылают на изолированные острова, где они составляют общество, основанное на насилии и обмане. – Примеч. переводчика.

218

Это понятие, подразумевающее людей высшей интеллектуальной расы, взято из книги Уэллса «A Modern Utopia» («Современная Утопия», 1905). В результате политических потрясений власть в Утопии перешла в руки интеллектуалов, принявших имя «самураев», людей, подчинивших свои личные желания стремлениям общественного блага. Они занимают все административные посты и являются единственными гражданами Утопии, имеющими избирательные права и формирующими некое подобие правительства. Самураи соблюдают строжайшую дисциплину. – Примеч. переводчика.

219

Жозеф Артюр де Гобино (1816–1882) – французский писатель-романист, социолог, автор «арийской» расовой теории. Новелла Гобино «Плеяды» была опубликована в английском переводе под названием «Сыновья королей». – Примеч. переводчика.

220

Речь идет о выдвинутой Уэллсом глобальной идее мирового устройства: начиная с 1916 г. и на протяжении всего периода между двумя мировыми войнами писатель все больше и больше склонялся к мысли о том, что человечество нуждается в региональном и в конечном счете мировом функциональном правительстве. Впервые тема функционального общества была развита в его романе «Люди как боги» (1923). – Примеч. переводчика.

221

«Я написал памфлет, который, видимо, повлиял на тех, кто колебался между участием в войне и сопротивлением; назывался он „Война, что положит конец войнам“. Название стало крылатым». – Примеч. переводчика.

222

Речь идет об антивоенном романе Уэллса «Mr Britling Sees It Through» (1916; в русском переводе «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна»). – Примеч. переводчика.

223

Джулиан Сорелл Хаксли (1887–1975) – внук учителя Уэллса сэра Томаса Генри Хаксли, английский биолог, эволюционист и гуманист, политик. Один из создателей синтетической теории эволюции, первый генеральный директор ЮНЕСКО. – Примеч. переводчика.

224

Роман «The Shape of Things to Come» вышел в свет в 1933 г. – Примеч. переводчика.

225

Огюст Конт (1798–1857) – французский философ, родоначальник позитивизма, основоположник социологии как самостоятельной науки. – Примеч. переводчика.

226

Речь идет о статье Уэллса «Of a Book Unwritten», другое название – «The Man of the Year Million» («Человек миллионного года», 1893). – Примеч. переводчика.

227

Перевод «Машины времени» на французский был сделан Анри Дюраном-Давре с той же верностью оригиналу, с какой Фабуле и Робер д’Юмьер перевели Киплинга. – Примеч. автора. Цитаты приводятся в переводе Н. А. Морозовой и К. Н. Волкова. – Примеч. переводчика.

228

«Место для великанов» (фр.). – Ред.

229

Дж. Вест. – Примеч. автора.

230

Эта книга, написанная Уэллсом в 34 года, стала бестселлером. Позже он назвал ее «замковым камнем главной арки моего творчества». – Примеч. переводчика.

231

«Предвидения». – Примеч. автора.

232

Там же. – Примеч. автора.

233

«Мир Вильяма Клиссольда: Роман под новым углом зрения» (1926). – Примеч. переводчика.

234

«Новый Макиавелли». – Примеч. автора.

235

«Новый Макиавелли». – Примеч. автора.

236

М. Таймановой.

237

Жорж Куртелин (1858–1929) – французский писатель и драматург. Анри Франсуа Бек (1837–1899) – французский драматург и литературный критик. – Ред.

238

Кнок – персонаж сатирической комедии Жюля Ромена «Кнок, или Торжество медицины» (1923). Пургон – врач, персонаж комедии Мольера «Мнимый больной» (1673). – Примеч. переводчика.

239

См. книги А. Хендерсона, с которым сам Шоу делился подробностями своей биографии. – Примеч. автора.

240

Считается, что прообразом Уилкинса Микобера, персонажа романа «Дэвид Копперфилд» Диккенса, был отец писателя. – Примеч. переводчика.

241

Сарданапал – мифический ассирийский царь, правивший за 64 года до основания Рима. Герой произведений Байрона, Делакруа, Берлиоза. – Примеч. переводчика.

242

Генри Джордж (1839–1897) – американский политэконом, публицист и политик. – Ред.

243

Фабианское общество – см. примеч. на с. 261. – Ред.

244

Уильям Арчер (1856–1924) – шотландский писатель и театральный критик. – Ред.

245

Вероятно, имеется в виду Мадлен Казамян (1884–1979) – французская исследовательница английской литературы XIX в. и переводчица. – Ред.

246

Перевод М. Ф. Лорие. – Примеч. переводчика.

247

Перевод Н. Л. Дарузес. – Примеч. переводчика.

248

Эмманюэль Берль (1892–1976) – французский журналист, историк и эссеист. – Ред.

249

Перевод Е. Д. Калашниковой. – Примеч. переводчика.

250

А. Бергсон – см. примеч. на с. 105. – Ред.

251

Перевод Е. Д. Калашниковой. – Примеч. переводчика.

252

Перевод Е. Д. Калашниковой. – Примеч. переводчика.

253

Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон (1769–1852) – английский полководец и государственный деятель, 25-й и 28-й премьер-министр Великобритании. Горацио Нельсон (1758–1805) – командующий британским флотом, с 1801 г. вице-адмирал. – Ред.

254

Сэр, перестаньте валять дурака (англ.).

255

Перевод М. П. Богословской и С. П. Боброва. – Примеч. переводчика.

256

Цитата из Библии (1 Тим. 6: 12). – Примеч. переводчика.

257

Поль Франсуа Жан Николя, виконт де Баррас (1755–1829) – французский политический деятель времен Великой французской революции, один из лидеров термидорианского переворота, руководитель Директории в 1795–1799 гг. – Ред.

258

Перевод М. Ф. Лорие. – Примеч. переводчика.

259

Предисловие к пьесе «Святая Иоанна». Перевод Н. Л. Рахмановой. – Примеч. переводчика.

260

Ферне – имение во Франции, которое Вольтер приобрел в 1759 г. и где жил до 1778 г. Оно отвечало его требованиям: уединение, безопасность от французских и женевских властей и одновременно возможность принимать гостей и показывать им свои пьесы. Сделалось местом паломничества интеллектуальной элиты всего мира. Вольтер в шутку называл себя «фернейским патриархом», и этот иронический титул стал его прозвищем. – Примеч. переводчика.

261

Чарльз Отто Десмонд Маккарти (1877–1952) – английский писатель, литературный и театральный критик. – Ред.

262

М. Таймановой.

263

«The Illustrated London News» – первая в мире иллюстрированная еженедельная газета – позднее журнал, – издававшаяся в Лондоне с 1842 по 2003 г. – Примеч. переводчика.

264

Жозеф-Мари де Местр (1753–1821) – французский (подданный Сардинии) католический философ, литератор, политик, основоположник политического консерватизма. – Ред.

265

Прояснить неясным (лат.). Ироническая перефразировка крылатого выражения «obscurum per obscurius» (лат.) – объяснять неясное еще более неясным. – Примеч. переводчика.

266

Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт и драматург. – Ред.

267

Перевод Н. Л. Трауберг. Цит. по: Честертон Г. К. Человек, который был Четвергом // Честертон Г. К. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. СПб.: Амфора, 2000. С. 321–326. Квадратными скобками отмечен пропуск в русском переводе. – Примеч. переводчика.

268

Там же. – Примеч. переводчика.

269

Хилэр Беллок (1870–1953) – писатель и историк англо-французского происхождения. – Ред.

270

Перевод А. Ю. Сорочана. – Примеч. переводчика.

271

Перевод А. Ю. Сорочана. – Примеч. переводчика.

272

Я пытался в двух следующих главах изложить идеи Честертона, часто прибегая к его собственным словам. Но разумеется, мне приходилось их сокращать, убирать лишнее, что-то выбрасывать. – Примеч. автора.

273

Здесь и далее цитаты приводятся в переводе Н. Л. Трауберг. – Примеч. переводчика.

274

Здесь и далее цит. по: Честертон Г. К. Вечный человек. М.: Политиздат, 1991. Квадратными скобками отмечен пропуск в русском переводе. – Примеч. переводчика.

275

Аньер (с 1968 г. Аньер-сюр-Сен) – город в 8 км от Парижа, северо-западный промышленный пригород на левом берегу Сены. – Примеч. переводчика.

276

Поль Клодель часто цитирует Честертона: «Природа нам не мать, а сестра». – Примеч. автора.

277

Жозеф де Тонкедек (1868–1962) – священник-иезуит и писатель. Имеется в виду его книга: G. K. Chesterton, ses idées et son caractère. Paris, 1920. – Ред.

278

И. Дмоховской.

279

Сагиб – «господин» на языке хинди. В колониальной Индии – обращение к европейцу. «Строители мостов» – название рассказа Киплинга. – Примеч. переводчика.

280

Жизнь Конрада была описана французом Ж. Жаном-Обри, другом писателя и переводчиком его самых значительных романов. По инициативе Жана-Обри во Франции было издано полное собрание сочинений Конрада. Жан-Обри выразил желание прочесть верстку этого очерка, и я высоко оценил его замечания. – Примеч. автора.

281

На самом деле писатель родился в польской семье в селе Терехово Бердичевского уезда Киевской губернии Российской империи. Ныне это место находится в Житомирской области Украины. – Примеч. переводчика.

282

Карлисты – испанская монархическая партия, сторонники претендента на испанский престол Дона Карлоса Старшего (1788–1855), брата короля Фердинанда VII, и их последователи. – Примеч. переводчика.

283

Эдвард Гарнетт (1868–1937) – английский критик, писатель, литературовед, сотрудник крупных английских издательств. – Ред.

284

André Gide (Hommage à Conrad, N. R. F.). – Примеч. автора.

285

Вирджиния Вульф. – Примеч. автора.

286

И. Дмоховской.

287

Перевод М. А. Донского. – Примеч. переводчика.

288

Артур Клайв Хьюард Белл (1881–1964) – английский писатель и арт-критик. Джон Ме́йнард Кейнс (1883–1946) – английский экономист. Фрэнсис Фредерик Локер Биррелл (1889–1935) – английский писатель и книготорговец. – Ред.

289

Генри Эдуард Мэннинг (1808–1892) – английский кардинал, в 1851 г. перешедший из англиканства в католичество; архиепископ Вестминстера с 1865 г.; с. 1875 г. кардинал-священник; одна из самых влиятельных фигур в Католической церкви своего времени. Ф. Найтингейл, Т. Арнолд – см. примеч. на с. 174. Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – генерал, национальный герой Англии, ключевая фигура осады Хартума (крупнейшего сражения англо-суданской войны). – Ред.

290

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, автор двухтомного труда «Жизнь Сэмюэла Джонсона» (1791). Кардинал де Рец (Жан-Франсуа Поль де Гонди; 1613–1679) – архиепископ Парижа, автор мемуаров. Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675–1755) – французский военачальник, дипломат, мемуарист. – Ред.

291

Спенсер Комптон Кавендиш, маркиз Хартингтон, 8-й герцог Девонширский (1833–1908) – английский государственный деятель, лидер Либеральной партии в 1874–1880 гг., лорд-президент Совета в 1895–1903 гг. – Ред.

292

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик, один из лидеров партии вигов. – Примеч. переводчика.

293

Сэмюэл Росон Гардинер (1829–1902) – английский историк, редактор и педагог. – Ред.

294

Нюма-Дени Фюстель де Куланж (1830–1889) – французский историк. Его научный подход выражен в словах «факты, факты, ничего, кроме фактов». – Примеч. переводчика.

295

Любимая женушка, прекрасная женушка (нем.). – Ред.

296

Строка из стихотворения Поля Верлена «Поэтическое искусство» в переводе В. Левика. – Примеч. переводчика.

297

То есть Стендаль (наст. имя Мари-Анри Бейль). – Примеч. переводчика.

298

Фредерик-Арман де Шомберг (1615–1690) – маршал Франции, генерал португальской, нидерландской, бранденбургской и английской службы. – Ред.

299

Томас Карлейль (1795–1881) – английский писатель, публицист, историк и философ. Исповедовал романтический «культ героев» – исключительных личностей. – Примеч. переводчика.

300

Сидни Герберт, 1-й барон Герберт Ли (1810–1861) – британский политик, министр, благотворитель. – Ред.

301

Жак Эргон (1903–1995) – французский историк Античности. – Ред.

302

Морис Баррес (1862–1923) – французский писатель. – Ред.

303

В 1909 г. бывшее аббатство Понтиньи было куплено философом Полем Дежарданом, и в 1910–1914, 1922–1939 гг. он устраивал там «декады Понтиньи», на которые собиралась интеллектуальная элита Франции. – Ред.

304

Р. Генкиной.

305

Артур Мюнье (1853–1944), более известный как аббат Мюнье – знаменитый католический священник, многие десятилетия принимавший активное участие в парижской светской жизни и почитаемый в литературных кругах (в частности, дружил с Марселем Прустом и Селином, обратил в католическую веру Гюисманса). Автор опубликованного «Дневника», который вел с 1879 по 1939 г., рассказывая о своих встречах с писателями. – Примеч. переводчика.

306

Остров, куда был сослан Наполеон и где он скончался. – Примеч. переводчика.

307

Это жизнеописание только что вышло в переводе мадам Герит в издательстве «Stock». – Примеч. автора. Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – британский писатель, журналист и литературный критик, с 1918 г. муж К. Мэнсфилд. – Ред.

308

Один из старейших колледжей Оксфордского университета. – Примеч. переводчика.

309

Данте Габриел Россетти (1828–1882) – английский поэт, переводчик, иллюстратор и художник. Один из крупнейших прерафаэлитов. – Примеч. переводчика.

310

Так проходит слава мирская (лат.). – Примеч. переводчика.

311

Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) – русская художница, автор знаменитого дневника (написан на французском). Бо́льшую часть жизни провела во Франции. – Примеч. переводчика.

312

Стивен Хадсон – псевдоним английского писателя и переводчика Сидни Шиффа (1868–1944). Уильям Александр Джерхарди (1895–1977) – английский писатель, родившийся в Петербурге. – Ред.

313

Леди Оттолайн Моррелл (1873–1938) – английская аристократка и меценат, сыгравшая важную роль в английской литературной жизни начала XX в. – Примеч. переводчика.

314

Другой вариант в изданиях на русском – «Пикник». – Примеч. переводчика.

315

Имеется в виду «Институт гармонического развития человека», основанный в 1922 г. Георгием Гурджиевым в поместье Приэре, рядом с Фонтенбло. – Примеч. переводчика.

316

Здесь и далее новелла «Пикник» цитируется в переводе П. Ф. Охрименко. – Примеч. переводчика.

317

И. Тургенев. «Довольно». – Примеч. переводчика.

318

Здесь и далее новелла цитируется в переводе М. А. Шерешевской. – Примеч. переводчика.

319

Филипп-Огюст-Матиас де Вилье де Лиль-Адан (1838–1889) – французский писатель и драматург. – Ред.

320

Здесь и далее новелла «Новые платья» цитируется в переводе Л. И. Володарской. – Примеч. переводчика.

321

Колетт (Сидони-Габриэль Колетт; 1873–1954) – французская писательница и журналистка. – Ред.

322

Красивый, восхитительный, изысканно (англ.). – Примеч. переводчика.

323

Руперт Чоунер Брук (1887–1915) – английский поэт, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны, а также путевыми заметками. – Примеч. переводчика.

324

Р. Генкиной.

325

Пьер Дриё ла Рошель (1893–1946) – один из самых знаменитых французских писателей середины XX в., признанный классик, вместе с тем интеллектуал-маргинал. – Примеч. переводчика.

326

Мэйбл Додж (1879–1962) – американская светская львица и меценат, покровительница искусства. – Примеч. переводчика.

327

Alfred Fabre-Luce, Vie de D.-H. Lawrence (Grasset). – Примеч. автора.

328

Перевод В. В. Чухно и В. Я. Звиняцковского. – Примеч. переводчика.

329

«Инглиш ревью» («English Review») – англолитературный журнал, выходивший в Лондоне с 1908 по 1937 г. – Примеч. переводчика.

330

Перевод Р. Е. Облонской. – Примеч. переводчика.

331

Эдвард Гарнетт (1868–1937) – английский писатель, критик и редактор. Литературная деятельность в семье Гарнетт была потомственной, продолжаясь в нескольких поколениях. – Примеч. переводчика.

332

Арнольд Бёклин (1827–1901) – швейцарский живописец, график, скульптор; один из выдающихся представителей символизма в европейском изобразительном искусстве XIX в. – Примеч. переводчика.

333

В глубинах души, в закоулках души (нем.). – Примеч. переводчика.

334

Спиритуализм – религиозно-философское течение, в основе которого – вера в реальность посмертной жизни и возможность общения с духами умерших посредством медиумов. Сенсуализм – направление в теории познания, согласно которому ощущения и восприятия – основная и главная форма достоверного познания. – Примеч. переводчика.

335

Хорошо получилось? (нем.) – Примеч. переводчика.

336

Таос – город на севере штата Нью-Мексико, административный центр округа Таос. Широко известный центр индейской культуры. – Примеч. переводчика.

337

Рене Лалу. – Примеч. автора.

338

Бандоль – город на юго-востоке Франции, в регионе Прованс. – Примеч. переводчика.

339

Благородный дикарь – тип персонажа, особенно популярный в литературе эпохи Просвещения, призван иллюстрировать врожденную добродетельность человека до его соприкосновения с цивилизацией. Савойский викарий – персонаж из «Исповедания веры савойского викария», в четвертой книге романа Жан-Жака Руссо «Эмиль, или О воспитании». Мадам де Варен (1699–1762) – аристократка, секретарем, а потом возлюбленным которой был молодой Руссо. – Примеч. переводчика.

340

Desmond Mac Carthy, Criticism. – Примеч. автора.

341

Дриё ла Рошель. – Примеч. автора.

342

«Больше света!» – считается, что это были последние слова Иоганна Вольфганга Гёте. – Примеч. переводчика.

343

Перевод И. К. Романовича. – Примеч. переводчика.

344

А. Фабр-Люс. – Примеч. автора.

345

М. Брусовани.

346

Пьер Эжен Марселен Бертло (1827–1907) – физик и химик, общественный и политический деятель. Мари Жозеф Альфред Круазе (1844–1923) – антиковед, автор пятитомной «Истории греческой литературы» (в соавторстве с братом Морисом). Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874) – историк, критик, политический и государственный деятель, идеолог либерального консерватизма. Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869) – литературовед, критик, заметная фигура литературного романтизма, создатель метода, который в дальнейшем был назван «биографическим». Жозеф Жубер (1754–1824) – писатель-моралист. – Примеч. переводчика.

347

Чартерхаус (Charterhouse School) – мужская средняя школа в Великобритании; основана в 1611 г.; в 1872 г. переведена из Лондона в Годалминг, графство Суррей. Сент-Эндрюсский университет (University of St Andrews) – старейший университет Шотландии, третий по дате основания в Великобритании (основан между 1410 и 1413 г. в г. Сент-Эндрюс). – Примеч. переводчика.

348

Директор (англ.). – Примеч. переводчика.

349

Мэри Огаста Уорд (урожд. Арнолд; 1851–1920) – писательница и общественный деятель. Свои произведения подписывала как миссис Хамфри Уорд, под фамилией мужа – Томаса Уорда. – Примеч. переводчика.

350

Жером Куаньяр – персонаж романа Анатоля Франса «Суждения господина Жерома Куаньяра». Луи Франсуа Этьен Бержере (также Бержере д'Арбуа; 1814–1893) – врач. – Примеч. переводчика. Профессор Бержере, филолог, – персонаж романа А. Франса «Современная история». – Ред.

351

«Шутовской хоровод» и «Эти бесплодные листья». – Примеч. переводчика.

352

Роман-река (фр. roman-fleuve) – последовательность из пяти и более романов, рисующих эволюцию одних и тех же персонажей или семейств на фоне исторических событий. Роман-сумма (фр. roman-somme) – произведение, задуманное автором в форме романа, как настоящая сумма размышлений о политике и нравственности. – Примеч. переводчика.

353

«Смеющийся Пилат». – Примеч. переводчика.

354

«Музыка в ночи», «Делай что хочешь». – Примеч. переводчика.

355

Сборник эссе Андре Моруа вышел в свет в 1935 г. – Примеч. переводчика.

356

Жозеф Эрнест Ренан (1823–1892) – французский ученый-ориенталист, историк религии, филолог, богослов и критик. Пьер Эжен Марселен Бертло (1827–1907) – французский химик, историк науки, общественный деятель. – Ред.

357

Бернар Клод (1813–1878) – физиолог. – Примеч. переводчика.

358

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

359

Очень тонкая, но прочная и непрозрачная белая бумага. – Примеч. переводчика.

360

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

361

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

362

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

363

«О природе вещей» (лат.) – название философской поэмы Лукреция (I в. до н. э.). – Примеч. переводчика.

364

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

365

День гнева (лат.) – Судный день; средневековое католическое песнопение. – Ред.

366

Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) – английский математик, логик, философ-метафизик. – Ред.

367

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

368

«Контрапункт». – Примеч. переводчика.

369

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

370

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

371

Б. Паскаль. «Мысли». Перевод Ю. А. Гинзбург. – Примеч. переводчика.

372

Сообразно законам христианства (лат.). – Примеч. переводчика.

373

Ш. Бодлер. «Сплин». Перевод И. Ф. Анненского. – Примеч. переводчика.

374

Имеется в виду философский трактат ирландского авиаинженера и летчика Джона Уильяма Данна (1875–1949) на тему прекогниции и человеческого восприятия времени, опубликованный в 1927 г. – Примеч. переводчика.

375

Перевод А. И. Романович. – Примеч. переводчика.

376

«О дивный новый мир». Перевод О. П. Сороки, В. О. Бабкова. – Примеч. переводчика.

377

Перевод А. Власовой, С. Нещеретова. – Ред.

378

Томас Бир (1889–1940) – американский биограф, писатель, эссеист. В 1926 г. издал книгу «Сиреневое десятилетие», описав в ней жизнь Америки в конце XIX в. и взяв название из известного высказывания Уистлера: «Сиреневый – это просто розовый, который пытается стать лиловым». Сиреневый цвет символизирует состояние перехода – начавшийся отход от пуританских ценностей и обаяние «запретного плода»: аморальности, гедонизма и прочих примет «упадка» и «вырождения». – Примеч. переводчика.

379

«Пригоршня праха». – Примеч. переводчика.

380

Холдейн Ричард (1856–1928) – философ, представитель персонализма, юрист и общественный деятель; был военным министром и дважды (1912–1915 и в 1924 г.) лорд-канцлером Англии. – Примеч. переводчика.

381

Персонаж рассказа Поля Валери «Вечер с господином Тэстом». – Примеч. переводчика.

Content

Андре Моруа
Литературные портреты. Волшебники и маги

Английские этюды

Вступительная заметка

Диккенс

I. Жизнь и творчество

II. Жизнь и творчество (Продолжение)

III. Диккенс и искусство романа

IV. Философия Диккенса

Хронология

Мадам Дюдеффан и Хорас Уолпол

От Рёскина до Уайльда

Молодая английская литература

Волшебники и логики

Вступительная заметка

Редьярд Киплинг

I. Жизнь и творчество

II. Героическая концепция жизни

III. Женщина в героическом обществе

IV. Художник в героическом обществе

V. Сочинитель мифов

VI. Искусство Киплинга

VII. Поэт Британской империи

VIII

Герберт Джордж Дэллс

I. Формирование личности

II. Фантастическая утопия

III. Политическая и социальная утопия

IV. Доктрина Уэллса

V

Бернард Шоу

I. Жизнь

II. Идеи Шоу

III. Идеи Шоу

IV. Политика Шоу

V. Метафизика и утопия

VI. Искусство Бернарда Шоу

VII

Гилберт Кит Честертон

I. Жизнь и творчество

II. Магия

III. Еретики

IV. Ортодоксия

V

Джозеф Конрад

I. Жизнь и творчество

II. Певец моряков, а не певец моря

III. Стоический пессимизм

IV. Человеческие достоинства

V. Аристократ-реалист

VI. Творческая манера Конрада

VII

Литтон Стрейчи

I. Произведения и стиль

II. Искусство или наука

III. Три качества историка

IV

Кэтрин Мэнсфилд

I. Жизнь

II. Сюжеты

III. Безыскусный импрессионизм

IV. Женский мир

V. Мистицизм Кэтрин Мэнсфилд

Дэвид Герберт Лоуренс

I. Жизнь и произведения

II. Человек социальный и человек реальный

III. Похвала сумеркам

IV. Чувственная жизнь

V. Безысходный конфликт и выход вне доктрины

VI

Олдос Хаксли

I. Человек и творчество

II. Энциклопедист

III. Наука и поэзия

IV. Его юмор и искусство

V. Рассудок и чувство

VI. Боваризм Хаксли

VII. Концепция мира

VIII

Примечания