Кристофер Эдж

В чём секрет, Чарли?

Christopher Edge

THE LONGEST NIGHT OF CHARLIE NOON

Text © Christopher Edge 2019

This translation of THE LONGEST NIGHT OF CHARLIE NOON is published by arrangement with Nosy Crow ® Limited

© Сергеева В.С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Всем, кто хоть раз чувствовал себя заблудившимся в лесу.

А ещё, как всегда, Крисси, Алексу и Джози

Куда я иду? Мне неведомо это.

Куда? От меня вы не ждите ответа.

В тот лес, где цветы голубеют всё лето.

Куда-то. Куда? Мне неведомо это.

А.А. Милн, «Весеннее утро»

Однажды трое детей заблудились в лесу.

Прямо как в сказке, да?

Но что такое «однажды»?

Сколько секунд, минут, часов, дней назад? Может быть, речь о неделе, месяце, годе? Или даже о целой жизни?

Чтобы моргнуть, нужна десятая доля секунды. А возраст нашей Вселенной, по мнению ученых, – 13,8 миллиарда лет.

Тик-так.

Тик-так.

Открыть вам секрет?

Никакого «однажды» не существует.

Эта история начинается прямо сейчас.

1

Джонни Бейнс говорит, что тут живёт чудовище. Диззи считает, что это шпион. Но пока я лезу по поросшему незабудками холму на опушке леса, мне с трудом верится, что здесь может быть что-то плохое.

Меж деревьев льётся солнечный свет, и на заросшую травой тропинку ложатся зыбкие пятна. Слабый ветерок шевелит листья и заставляет их тени колебаться. Это словно рябь на воображаемой реке, текущей через лес.

Диззи уже шагает своей дёрганой походкой по тропе – такое ощущение, что он вот-вот с неё сойдёт.

– Сюда, Чарли, – говорит он, оглянувшись и взмахнув рукой. – Здесь я видел первый знак.

Я киваю, но догонять Диззи не тороплюсь. Я впервые в лесу – и несколько секунд стою неподвижно, впитывая это место всеми органами чувств.

Если смотреть со школьного двора, кажется, что до леса – сплошной зелёной стены, заслоняющей полгоризонта, – рукой подать. Когда мы отправились в путь, я думал, что мы доберёмся до цели за десять минут, но Диззи повёл меня по странной петляющей тропке вдоль полей, которые лежат между деревней и лесом.

Большую часть времени мы как будто вообще шли не в ту сторону – сначала повернули направо, потом налево, потом снова направо, потом сделали крюк, огибая ферму, которая находится на полпути между деревней и лесом. В ответ на мой вопрос, почему не пойти напрямик, по просёлку, ведущему к опушке, Диззи с тревогой взглянул на меня:

– Ты не слышала о мистере Джукса, хозяине фермы, да?

– Нет, не слышала.

Мы переехали сюда из Лондона всего два месяца назад. Всё произошло так быстро. Папа потерял работу, потом умер дедушка Нун и завещал нам свой дом. И тогда родители решили перебраться в эту крошечную деревушку, где папа вырос. Моего мнения не спрашивали. Пришлось делать что сказали. В Лондоне у меня были друзья, а здесь – только Диззи.

– Джукс вызовет полицию, если ты ступишь на его поле, – предупредил Диззи и бросил нервный взгляд в сторону фермы. – Или спустит на нас собаку.

Из-за длинного сарая послышался сердитый лай, и мне этого хватило, чтобы прибавить ходу. Я вовсе не хочу, чтобы меня покусала какая-то паршивая дворняга. Не хватает только умереть от бешенства. Я твёрдо знаю одно: в деревне полно микробов.

Поэтому когда мы наконец поднимаемся на холм и нас уже не видно с фермы, я облегчённо вздыхаю. А точнее – судорожно хватаю воздух ртом, потому что дышать совершенно нечем. Жара стояла всю неделю, но сегодня она особенно невыносима. Сейчас середина мая, и в новостях сказали, что если и лето будет таким же, оно побьёт все рекорды.

Больше всего мне хочется остановиться и отдышаться, но Диззи упрямо шагает вперёд.

– Пошли, – зовёт он.

Кстати, Диззи – это не настоящее имя. На самом деле моего друга зовут Дилан, но все называют его Диззи, даже наша учительница мисс Джеймс. Она говорит, это потому, что у него ветер в голове[1]. Сидя в классе, он вечно смотрит в окно на пролетающих мимо птиц.

Но прямо сейчас Диззи внимательно смотрит под ноги, уходя своей подпрыгивающей походкой всё дальше в чащу. Не желая отставать, я бегом нагоняю его.

– А что конкретно мы ищем? – спрашиваю я.

– Знак, – отвечает Диззи, на мгновение оторвав взгляд от тропы. – Вроде того, что я видел. Я же говорил.

Каждый день после уроков Диззи ходит в лес. Он говорит, что у него есть тайное место, где он сидит и рисует птиц. В Лондоне не было никаких птиц, кроме голубей в парке. Папа называл их летающими крысами. Но у Диззи все учебники изрисованы птицами – просто в небывалом, на мой взгляд, количестве. Дятлы, пеночки, овсянки, певчие дрозды. Диззи показывает их мне, когда они пролетают над школьной площадкой, где мы сидим.

Именно там мы сидели сегодня, когда он рассказал, что нашёл в лесу. Остальные ребята играли в лапту, и меня поставили на дальнюю линию, но мне стало скучно, потому что никто не выбивал мяч в мою сторону. Поэтому мы с Диззи сидели и разговаривали.

Диззи освобождён от занятий спортом. В раннем детстве он перенёс полиомиелит, и у него одна нога короче другой. Мисс Джеймс разрешает ему просто сидеть и смотреть, как мы играем, но в основном на уроках физкультуры Диззи рисует птиц. Именно этим он и занимался, когда мне надоело стоять и ждать мяч.

– Что ты рисуешь?

– Не шуми, – говорит Диззи и указывает карандашом на забор в дальнем конце поля.

Я поворачиваюсь и вижу, что на верхней перекладине забора сидит пухлая коричнево-красная птичка.

– Что это?

– Тихо, – повторяет Диззи и хмурится, поднося карандаш к листу. – Это соловей.

Я молча наблюдаю, как он рисует. Под его карандашом на тетрадном листе оживает птичка. Тонкий изгиб клюва, чёрная бусинка глаза, похожие на чешуйки перья на сложенных крыльях. Диззи словно видит очертания соловья на бумаге и просто обводит этот незримый контур.

А потом соловей запел.

Он широко раскрывает клюв, и из него вырывается поток свиста и трелей. Я в изумлении смотрю на птицу. Соловей издаёт следующую череду нот, ещё быстрее первой. Текучая мелодия достигает крещендо, и он замолкает и наклоняет головку то вправо, то влево, словно ожидая отклика. Но единственный звук – это шуршание карандаша.

Я смотрю на рисунок – на неподвижного соловья на тетрадной странице, – а затем, подняв голову, замечаю какое-то быстрое движение. Настоящий соловей, мелькая крыльями на фоне неба, устремляется к лесу.

Диззи поднимает лицо к солнцу, наблюдая за полётом соловья. Когда птица растворяется в зелени, он поворачивается ко мне:

– Вчера вечером я кое-что нашёл в лесу. – Хотя соловей улетел, Диззи говорит тихо, как будто сообщает мне секрет. С дальнего конца поля доносится громкий крик «Поймал!», а потом нестройное «Ура!», и я придвигаюсь ближе, чтобы расслышать слова Диззи. – Я думаю, здесь побывал шпион.

Как только Диззи произносит это слово, я вспоминаю папины книги, стоявшие на полке в коридоре в нашем лондонском доме. «Секретный агент», «Загадка пустыни», «Тридцать девять ступеней», «Долина страха». Своих книг у меня не было, поэтому приходилось тихонько таскать эти книги с полки и уносить к себе. А потом – поздно вечером, когда все думали, что я сплю, – накрываться одеялом с головой и читать при свете фонарика, в поисках прибежища в историях об иностранных шпионах и зловещих преступлениях и пытаясь не обращать внимания на злые слова, которые проникали сквозь стены, пока мама с папой ругались внизу.

– Что ты нашёл? – спрашиваю я, живо воображая себе секретные документы и краденое золото.

Закрыв тетрадь, Диззи серьёзно смотрит на меня.

– Палочки на тропинке, – говорит он.

Я смеюсь:

– Диззи, это же лес. Понятно, что на тропинке валяются палочки. Что же тут странного?

Щёки Диззи слегка темнеют; его смуглая кожа приобретает бронзовый оттенок.

– Они не просто валялись, – отвечает он, засовывая тетрадку в рюкзак. – Они лежали в определённом порядке.

– В каком ещё порядке? – спрашиваю я, по-прежнему недоумевая, с чего это Диззи взял, будто палочки в лесу оставил какой-то шпион.

– Кто-то выложил из них фигуры, – говорит Диззи, откладывая рюкзак в сторону. – Стрелки и квадратики. Они сразу бросались в глаза. И все палочки были одинаковые – гладкие и белые, без коры. Я подумал, что это похоже на шифр… им мог воспользоваться шпион.

Мне становится интересно. С тех пор как мы переехали в деревню, приходится довольствоваться единственной книгой, нашедшейся на полке в моей новой спальне. Она называется «Руководство для бойскаутов»*[2]. Наверное, когда-то её читал папа. Там говорится о том, что должен уметь скаут – например, разводить костёр и читать следы. А в одной главе рассказывается, как солдаты оставляли секретные сообщения в особых местах, например в лесу, чтобы враг их не нашёл.

Может быть, Диззи обнаружил что-то такое.

– А где конкретно ты это видел? – спрашиваю я.

– Давай после уроков пойдём в лес, и я тебе покажу, – предлагает Диззи. – Может, вместе мы расшифруем это тайное послание.

– Какое тайное послание?

Голос Джонни Бейнса заставляет Диззи замереть от страха. Джонни плюхается на траву между нами, и я едва успеваю отодвинуться подальше от его острых локтей.

– Ну, какое послание? – повторяет Джонни, хватает сумку Диззи и высыпает содержимое на траву, словно рассчитывает найти там ответ. Он сгибает свою широкую спину и начинает рыться в вещах Диззи. Учебники, карандаши и ручки, бинокль, карманный фонарик… Джонни отшвыривает их в сторону, не заботясь о том, где они упадут.

– Эй! – с негодованием восклицаю я.

Но Джонни не обращает на меня внимания. Он поворачивается к Диззи, который весь съёжился, ожидая продолжения.

– Ну, птичьи мозги, давай колись. Что ты от меня скрываешь?

– Я… я нашёл одну штуку в лесу, – выговаривает Диззи, запинаясь, как будто каждому слову страшно идти первым. – На тропинке лежали палочки… кто-то выложил из них разные фигуры… вроде шифра. Мы с Чарли хотим взглянуть на них после школы. Я… мы подумали, что это секретное сообщение, которое оставил шпион.

Джонни щурится и смотрит на солнце, словно пытаясь понять, правду ли говорит Диззи. Потом он начинает хохотать.

– Да это не шпион, – говорит он, поворачиваясь ко мне с жуткой ухмылкой, и у меня всё сжимается в животе. – Это Старый Крони.

Я хочу сказать Джонни, чтобы он отвалил и оставил нас в покое. Я всегда разговариваю с ним смело, хоть он и крупнее меня. Все считают Джонни Бейнса самым отчаянным парнем в школе, но я его не боюсь.

Впрочем, в многозначительном тоне Джонни звучит что-то такое, что мешает мне сказать ему «Мотай отсюда».

– Кто такой Старый Крони? – спрашиваю я.

Диззи тем временем принимается запихивать вещи обратно в сумку; но, услышав мой вопрос, с тревогой поднимает голову. Взглядом он умоляет меня отделаться от Джонни. Но Джонни вытягивает ноги и, устроившись поудобнее, объясняет:

– Старый Крони живёт в лесу. В самой чаще. Уже много лет. Это он оставил тайное послание, а не какой-то дурацкий шпион. – Глаза Джонни, под тёмной чёлкой коротко стриженных волос, сияют странным восхищением. – Старый Крони ест детей, вот что.

Диззи вздрагивает.

– Все дети, заходящие во владения Старого Крони, – его законная добыча, – продолжает Джонни голосом, полным мрачного восторга. – Это мне папа сказал. Он говорит, что всегда оставлял обрезки мяса, которые нельзя было продать, на опушке леса, чтоб умилостивить Старого Крони.

Папа Джонни держит в деревне мясную лавку. Вот почему от Джонни, когда он потеет, пахнет сосисками. Наверное, он ничего другого и не ест, кроме мяса. Но этой детской сказочкой меня не напугаешь.

– Чушь какая, – насмешливо говорю я. – Ну и где живёт этот Старый Крони? В пряничном домике посреди леса?

– Нет, – отвечает Джонни, устремив на меня неподвижный взгляд. – Его дом построен из костей жертв. Он ловит детей, а потом их варит. Старый Крони оставил эти знаки на тропинке, чтобы заманить вас в чащу. Вы, похоже, скоро попадёте в кастрюлю…

Я не моргая удерживаю взгляд Джонни. Пусть знает, что он меня не напугал.

– Ты всё выдумал.

– Откуда ты знаешь? – Джонни сплёвывает жёлтой слюной мне под ноги. – Ты в наших краях совсем недавно, а моя семья живёт тут сотни лет. Мы знаем лес как свои пять пальцев. Вам, придурки, это не светит.

На поле раздаётся резкий звук учительского свистка. Услышав его, Джонни медленно поднимается на ноги и смотрит на меня, заслоняя своей коренастой фигурой солнце.

– Если пойдёшь в лес, Старый Крони тебя сцапает, – говорит он. – Вот увидишь.

Сейчас над моей головой – переплетение ветвей. В просветы между листьями виднеются синие клочки неба. Потом я перевожу взгляд на поросшую травой тропку и на пятна света, испещряющие землю между деревьями.

Именно это мы и делаем. Идём в лес.

2

– Где именно ты видел те палочки? – Я спрашиваю об этом уже в десятый раз. Но Диззи просто качает головой.

– Сам не знаю, – отвечает он, почёсывая густые чёрные волосы и морща лоб. Он указывает вперёд, туда, где тропинка, усеянная пятнами света, разделяется на две, уходящие направо и налево. – Я думал, оно здесь, в конце Променада… но сейчас я уже не уверен.

Все дороги, ведущие через лес, носят разные названия – Променад, Зелёный Ров, Тропинка Водопроводчика и так далее. Диззи перечислял их, пока мы тщетно искали секретное послание. Он утверждает, что у него в голове карта леса, так что мы не заблудимся, но, глядя на расходящиеся тропинки, которые в тени ветвей кажутся почти одинаковыми, я не могу разделить его уверенность.

Я смотрю на часы. Коричневый кожаный ремешок оставил на запястье грязную полосу, но вертикальные стрелки на циферблате показывают точное время.

Шесть часов.

Мы шли по тропинке больше часа, но так и не обнаружили странных знаков. По пути, конечно, мы видели уйму палочек. Они повсюду, куда ни глянь. Поросшая травой тропинка завалена сучками и веточками – они лежат там, где упали. Но непохоже, чтобы кто-то – шпион или хотя бы Старый Крони – выложил из них секретное сообщение.

От внезапного визга слева я подпрыгиваю.

Развернувшись, я вглядываюсь в густые заросли – переплетение ежевики и папоротника, – скрывающие существо, издавшее этот чудовищный звук.

Визг повторяется, на сей раз ближе, и у меня кровь стынет в жилах.

Я смотрю на Диззи, и все ужасы, таящиеся в глубине моего сознания с тех пор, как Джонни рассказал нам о Старом Крони, живо встают передо мной.

– Что это? – спрашиваю я, не в силах скрыть нарастающий страх.

Но Диззи лишь улыбается. Из подлеска, хлопая крыльями, вырывается что-то коричневое и неуклюже садится на ветку, нависшую над тропой.

– Просто сойка, – говорит Диззи и, задрав голову, смотрит на светло-коричневую птичку с чёрно-белыми крыльями с синей каймой.

Сойка смотрит на меня со своего насеста и мотает светлым хохолком, словно выражая неодобрение. Затем широко разевает клюв и издаёт оглушительный визг, от которого у меня по спине бегут мурашки.

Это всего лишь птица.

Сердце колотится, ноги ноют; рубашка прилипла к спине от холодного пота. Мне казалось, что в лесу будет весело – может быть, мы с Диззи раскроем тайну, – но, судя по всему, это пустая затея.

Сойка снова кричит – предостерегающим тоном, словно приказывая нам уходить. Наверное, так и надо сделать. Пора домой.

Родители думают, что я в гостях у Диззи, но скоро терпение у них закончится. Папа будет сидеть за кухонным столом, глядя на часы и прислушиваясь, не поворачивается ли ключ в замке. Единственный способ угадать, в каком он настроении, – это сосчитать количество пустых бутылок перед ним. Если их окажется слишком много – значит, будет орать.

Взмахнув хвостом, сойка перескакивает на ветку повыше, прячется за пологом листвы и испускает очередной сердитый крик. И тут я слышу, как в сумраке подлеска хрустнула веточка.

Я испуганно вглядываюсь в зелёную полумглу между деревьями, но обнаружить источник звука не могу. Слышится только неумолчный шелест листьев – этот звук, словно чьи-то шаги, преследовал нас с той минуты, как мы вошли в лес.

Мне здесь уже опротивело. Надоело играть в шпионов.

– Пошли домой, а? – говорю я.

Но Диззи не отвечает; обернувшись, я вижу, что он спешит своей подскакивающей походкой туда, где тропа расходится.

– Чарли, иди сюда! – кричит он.

Торопясь к нему, я спотыкаюсь о наполовину вылезший из земли корень и чудом удерживаю равновесие. Диззи ждёт, стоя в тени дерева, растущего на развилке.

– Что?

Не в силах скрыть радостное волнение, Диззи кивком указывает вниз:

– Вот.

У подножия дерева кто-то размёл листья и веточки. В приблизительном подобии круга лежат две палочки, сложенные стрелкой.

Под низким пологом ветвей воздух кажется удушливо жарким, от пота щиплет глаза. Я вытираю лоб рукавом, и ожидание открытия заставляет меня забыть о возвращении домой.

– Ты не соврал, – говорю я, внезапно поняв, что до сих пор, в общем, слова Диззи казались мне выдумкой.

Сбросив с плеча сумку, Диззи наклоняется над сложенными палочками, затем достаёт карандаш и тетрадку и открывает чистую страницу.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, когда Диззи принимается рисовать. Над нами звучит переливчатая трель, но я не понимаю, почему именно теперь ему приспичило заняться естествознанием. Теперь, когда мы нашли то, что искали.

Но Диззи зарисовывает не птичку, а палочки.

– Если это секретный шифр, мы должны его разгадать, – говорит он.

– По-моему, всё ясно. – Я смотрю туда, куда направлена стрелка. – Она показывает, куда идти.

В лучах солнца, пробивающегося сквозь листья, тропа кажется золотой. Между солнечными пятнами порхает бабочка; её фиолетовые крылья поблёскивают, когда она приземляется на куст, а потом опять взмывает в воздух. Наблюдая за её полётом, я замечаю ещё один выметенный клочок земли.

– Смотри!

На сей раз я опережаю Диззи. Передо мной лежат три палочки.

Трудно понять, что означает эта фигура. Она указывает туда, откуда мы пришли, или в заросли ежевики, окаймляющие тропинку? Этот «флажок» даёт больше одного варианта. Если кто-то оставляет нам указания – похоже, он хочет, чтобы мы заблудились.

Пока Диззи зарисовывает второй знак, я смотрю по сторонам, надеясь увидеть очередную подсказку. Тропинка завалена палочками и веточками, но наконец мой взгляд цепляется за расчищенный кусочек земли; в центре грубо очерченного кружка лежат три палочки. А рядом виднеется ещё один знак, почти скрытый тенью дерева.

– Есть!

Я бегу к третьему знаку. Диззи торопится за мной.

Стрелка, флажок – а теперь нечто вроде отпечатка птичьей лапы.

– И что это значит? – спрашивает Диззи и, хмурясь, зарисовывает знак.

– Не знаю, – отвечаю я и снова вытираю пот. – Но мы на правильном пути. Пошли дальше.

Следующий знак совсем рядом: четыре палочки лежат в тени огромного дуба.

Он похож на странный домик, но ничто не намекает на смысл этого рисунка.

Над головами у нас шуршит листва; верхушки деревьев качаются, издавая кожистый скрип. Но внизу нет ни дуновения, и от удушливого зноя у меня разбегаются все мысли. Как будто воздух в лесу утратил свои свойства – в нём нет кислорода, который нужен мозгу для работы.

Я озираюсь в поисках других подсказок, но вижу только самые обычные палочки. На тропинке, напоминающей туннель, как на поверхности воды колеблется свет, но густые папоротники и кусты по бокам окутаны тенью.

Больше никаких подсказок.

– Это последняя, – говорю я.

Диззи снова опускается на корточки и зарисовывает последний знак; когда он поднимает голову, на лбу у него глубокая складка.

– Это не те палочки, что я видел вчера, – произносит он и закусывает губу, словно пытаясь что-то понять. – Те палочки были без коры, совсем гладкие и белые… а эти самые обычные.

Я пожимаю плечами:

– Может, шпион сегодня торопился.

Диззи явно полон сомнений:

– А если это никакой не шпион?

– В смысле? – спрашиваю я, чувствуя, как на лице вновь выступают капли пота. – Ты сам сказал, что это шпион!

Продолжая морщить лоб, Диззи поднимается и вешает сумку на плечо, по-прежнему держа в руке раскрытую тетрадь.

– Ну да, мне показалось, что это шпион… но вдруг Джонни прав? Вдруг это и правда Старый Крони?

Над головами у нас вновь раздаётся шорох. Я с тревогой смотрю на ствол древнего дуба. Грубая кора покрыта трещинами и наростами, похожими на бородавки. В тени, которую отбрасывает трепещущая листва, дерево похоже на злого старика.

Несмотря на жару, я вздрагиваю и тут же заставляю себя рассмеяться, чтобы скрыть страх.

– Джонни это всё выдумал, – говорю я и смотрю по сторонам, словно в поисках подтверждения. – В этом лесу нет никакого сумасшедшего старика. Старого Крони не существует. – В надежде сменить тему я протягиваю руку к тетрадке Диззи: – Дай посмотреть.

Диззи отдаёт мне тетрадь, и я рассматриваю рисунки.

– И что это, по-твоему, такое, Чарли?

Я тоже морщу лоб, силясь разгадать смысл загадочных значков. В папиных шпионских романах герой обычно находил шифровальную книгу или ключ. Они-то и помогали прочитать секретное сообщение и раскрыть тайну. Ключ – это кодовое слово или фраза, внезапно проливающая свет на всё. Например, в «Тридцати девяти ступенях»[3] главный герой, Хэнней, обнаруживает чёрную записную книжку, принадлежавшую убитому. Эта книжка заполнена на первый взгляд случайными цифрами; но оказывается, что каждая цифра соответствует букве алфавита. Используя ключевое слово, Хэнней раскрывает тайну «Чёрного Камня» – ужасной шпионской организации, которая собирается выкрасть британские военные планы.

Пот катится у меня по лицу: тень у подножия дерева почти не спасает от нестерпимой жары. Я смотрю на бессмысленные значки в тетради, и у меня начинает болеть голова. Шифровальной книги у нас нет, и к тайне этих палочек «Чёрный Камень» не имеет никакого отношения.

Я мотаю головой, и жгучие капельки пота затекают в глаза. Пока я пытаюсь проморгаться, мне в голову приходит одна мысль. Фигуры, выложенные из палочек, превращаются в размытые буквы…

Я указываю Диззи на первый рисунок.

– А что, если это не значки, а буквы? – спрашиваю я, ведя пальцем по странице. Я смотрю на Диззи не в силах скрыть радостного волнения. – Может быть, это вообще не шифр. По-моему, кто-то написал палочками слово… с ошибкой…

Диззи в замешательстве:

– Какое слово?

На мгновение сердце у меня замирает, когда я думаю, что, возможно, мне померещилось. Я вновь смотрю на страницу и пытаюсь понять, как это произошло…

– С, Ь, Е, М, – выговариваю я вслух, и буквы складываются в слово.

«Съем».

Я смотрю на Диззи. На его лице отражается ужас: мы оба поняли, что это значит.

И тут из-за деревьев выскакивает чудовище.

3

Чудовище одето в окровавленные лохмотья. Вытянув руки, оно издаёт душераздирающий вой.

Ветви над нами дрожат – птицы срываются с них и в страхе разлетаются. Чудище снова испускает вопль.

Ужас приковывает меня к месту. Я стою неподвижно, испуганно глядя на приближающийся кошмар.

Джонни Бейнс говорил правду.

Это Старый Крони.

Он пришёл за нами.

Я поворачиваюсь к Диззи. Рот у него широко раскрыт, и из него вылетает одно-единственное слово:

– Бежим!

Старый Крони загораживает тропинку, по которой мы пришли. Мимо его растопыренных рук проскочить невозможно, а оставшись на тропе, мы сделаемся лёгкой добычей.

На размышления – доля секунды.

Есть только один путь к спасению.

Я бросаюсь в заросли.

Нырнув под низко нависшие ветви, я проламываюсь сквозь подлесок и погружаюсь в сумеречный мир. Сердце бешено бьётся в груди. В полумраке передо мной возникает стена ежевики; свернув, я проскакиваю между кустами. Ботинки скользят по лесным цветам, спотыкаясь, я слепо несусь вперёд. В тусклых зелёных сумерках лес кажется бесконечным.

Я слышу, как за моей спиной кто-то ломится через подлесок, но не смею оглянуться, чтобы убедиться, что это Диззи.

Раздаётся торжествующий вой, совсем близко, и я вздрагиваю.

Старый Крони догоняет меня.

Тяжело дыша, я перепрыгиваю через упавшее дерево и чуть не поскальзываюсь на густом мху, ковром покрывающем землю. Я резко сворачиваю и ныряю между деревьями, надеясь, что лабиринт ветвей скроет меня от преследователя.

Продираясь сквозь заросли, я больше не слышу птиц – только хруст ломающихся сучьев. Колючки царапают мне руки. Я забираюсь всё дальше в чащу и чувствую, как в ушах стучит кровь; дыхание вырывается из груди судорожными всхлипами.

Выкатившись из зарослей, я замечаю под ногами что-то яркое, вскрикиваю от испуга – и тут же понимаю, что это лиса, наполовину засыпанная листьями. Но она не пускается бежать от моего крика; и когда с её рыхлой шкуры с жужжанием взлетает стая мух, я понимаю, в чём дело. Из-под листьев на меня смотрят незрячие глаза мёртвой лисы, словно предупреждая, что следующая на очереди – я.

Я спотыкаюсь, и бок пронзает резкая боль. Хруст веток неподалёку похож на ружейный залп – значит, чудовище приближается. От страха перехватывает горло; я оборачиваюсь и вижу, как из-за деревьев возникает Старый Крони.

Я перестаю дышать.

Он совсем рядом. Так близко, что видны выцветшие кровавые пятна на лохмотьях, в которые он завёрнут точно в саван. Голос Джонни Бейнса в моей голове произносит: «Старый Крони ест детей».

Теперь я ему верю.

– Диззи! – отчаянно зову я, но в ответ раздаётся лишь торжествующий вой неуклюжего страшилища – оно наконец меня настигло.

Сердце подкатывает к горлу. Не надо было сходить с тропы. Это владения Старого Крони. Я попаду в кастрюлю.

Старый Крони тянет ко мне руку; из-под складок окровавленного одеяния появляются заскорузлые пальцы. Увернувшись, я снова пускаюсь бежать.

Жаркий лес напоминает зелёный океан, где я тону, отчаянно пытаясь сделать последний вдох, прежде чем Старый Крони схватит меня и утащит в глубину. Я бегу что есть духу, но спотыкаюсь об упавший сук и запутываюсь ногой в плюще.

Я падаю, хватаясь руками за воздух. Время словно замирает; мгновение тянется, пока земля летит мне навстречу. Под гнилыми листьями я замечаю серый камень и понимаю, что сейчас будет больно. Одинокий луч света озаряет моё лицо – и тут же я слышу, как кто-то кричит:

– Чарли!

В черепе вспыхивает острая боль, и свет меркнет.

4

– Чарли… – Голос доносится словно издалека. – Чарли, ты как?

Сквозь сомкнутые веки я вижу свет. Розоватое сияние, испещрённое ломаными красно-чёрными линиями.

Больно. Нестерпимая резкая боль заполнила весь череп; но, когда я открываю глаза, сильнее всего болит висок.

Передо мной появляется лицо Диззи, обрамлённое листвой. Оно блестит от пота, тёмно-карие глаза полны тревоги.

– Тише, тише, – говорит он, когда я пытаюсь сесть.

За плечом у Диззи возникает ещё одно лицо. Обмотанное окровавленным тряпьём.

Старый Крони!

Я издаю испуганный крик и пытаюсь отползти, несмотря на головокружение. Но Старый Крони отводит лохмотья в сторону – и я вижу розовое потное лицо Джонни Бейнса.

– Так это ты! – кричу я, и от этого внезапного открытия во мне вспыхивает дикий гнев. – Никакой не Старый Крони, а ты!

На мгновение забыв о пульсирующей в мозгу боли, я с трудом поднимаюсь на ноги и бросаюсь на Джонни, собираясь вышибить из него дух. Но не успеваю нанести ему ни одного удара: деревья начинают кружиться, и в голове у меня вспыхивает фейерверк.

Я валюсь вперёд, но на сей раз Диззи успевает меня подхватить.

– У тебя кровь идёт, – говорит он и помогает мне сесть и прислониться спиной к пеньку.

Я подношу руку к голове, к тому месту, где боль сильнее всего, и нащупываю мокрое. В лесу уже смеркается, но, посмотрев на пальцы, я вижу липкую красноту, которая кажется ещё темнее. Это не пот, а кровь.

– Помоги мне, – просит Диззи, оглядываясь на Джонни, по-прежнему стоящего разинув рот.

Голос Диззи словно приводит его в чувство. Сбросив лохмотья, он неохотно отрывает от них полоску и сует мне грязный лоскут:

– На, перевяжи.

Диззи протягивает руку за тряпкой, но я качаю головой, и деревья снова начинают кружиться.

– Этим нельзя перевязывать, – говорю я, а перед глазами у меня всё краснеет.

– Ничего другого нет, – отвечает Диззи с неподдельной тревогой: кровь заливает мне глаза. – Не двигайся.

Иного выхода, кроме как подчиниться, нет. Я стараюсь крепиться, пока Диззи промокает мне рану носовым платком, а затем перевязывает её полосой ткани. От давления повязки голова начинает болеть ещё сильнее, но когда Диззи наконец завязывает узел, я понимаю, что кровотечение, кажется, остановилось.

– Пока сойдёт, – говорит Диззи, отступив на шаг. – Попроси маму помазать антисептиком, когда придёшь домой.

Джонни стоит рядом и наблюдает за мной. Углы губ у него приподнимаются в улыбке.

– Что смешного?! – рычу я, стараясь не давать воли гневу.

– Ты не представляешь, как тебя от страха перекосило, – усмехаясь, говорит Джонни и смотрит на окровавленные лохмотья, кучей валяющиеся у него под ногами. – Папа вытирает ими пол, когда разделывает мясо. А вы поверили, что я Старый Крони, да?

Я принюхиваюсь и понимаю, откуда исходит странный сосисочный запах. Подавляя дурноту, я поднимаюсь на ноги.

– Идиот, – говорю я, и деревья вокруг начинают шататься.

Я цепляюсь за пенёк, ожидая, когда пройдёт головокружение, но Джонни, кажется, не обращает на это внимания.

– Сами вы идиоты, если верите в сказки, – глумливо отвечает он.

Тени, окружающие Джонни, в меркнущем свете словно расползаются. Я делаю глубокий вдох и собираюсь послать его куда подальше, но тут внезапно заговорил Диззи:

– Это не сказка. Мы нашли на тропинке тайное послание.

Джонни смотрит на него и хохочет.

– Знаю я, что вы нашли, – говорит он медленно, подчёркивая каждое слово. – Кто же, по-вашему, оставил там эти палочки?

Диззи мрачнеет, и Джонни, кажется, это забавляет ещё больше. Он хохочет:

– Ну, вы как маленькие!

– Отвали! – кричу я, наконец собравшись с силами. – Ты сам как маленький – наряжаешься каким-то пугалом и крадёшься по лесу. Тебе что, не с кем играть? У тебя совсем нет нормальных друзей?

Ухмылка исчезает с лица Джонни. Он делает шаг ко мне, сжав кулаки.

– А с тобой-то кто захочет дружить? – Он бросает взгляд на Диззи. – Два урода. Ну и оставайтесь в лесу, вам тут самое место. А я пошёл домой. – С этими словами он разворачивается и шагает прочь. Ветки хрустят у него под ногами.

Я смотрю ему вслед. Деревья и кусты постепенно скрывают Джонни из виду. Наконец он исчезает в наползающей мгле.

– Кажется, он пошёл не в ту сторону, – говорит Диззи. – Ну и ладно.

Я смотрю на часы. Часовая и минутная стрелки направлены вниз – на полседьмого. Секундная стрелка, которая должна двигаться, замерла там же.

Я кручу шпенёк, но стрелки не двигаются. Похоже, часы сломались. И это тоже нужно будет объяснить родителям – помимо пятен крови на рубашке и повязки на голове. Меня ждут большие неприятности.

Я поднимаю голову. Свет меркнет; небо, виднеющееся в просветы, стало розовато-оранжевым. Сумерки медленно сочатся сквозь листву, наполняя лес темнотой. Судя по всему, уже далеко не полседьмого.

Перед моим мысленным взором предстаёт папа: он сидит за кухонным столом, и перед ним – батарея пустых бутылок. Он смотрит на часы. От резкой боли под повязкой я ощущаю дурноту.

Пора вернуться и держать ответ.

– Ладно, – говорю я Диззи. – Пошли домой.

5

Я пробираюсь через заросли, тщетно пытаясь разглядеть тропинку.

Становится всё труднее отличить тени от деревьев – стволы и ветви сливаются в сплошной мрак. Даже цветы, покрывающие землю, поблекли; их кивающие головки затерялись в сумраке.

Боль в голове утихла, став назойливо тупой; но, слушая, как за спиной хрустят неровные шаги Диззи, я сомневаюсь, что продержусь долго. Дорогу перегораживает упавшее дерево, придавившее густой кустарник. Обойти его невозможно.

Отчасти мне хочется сесть и сидеть, пока не пройдёт голова, но по мере того как сгущается темнота, моё желание выбраться из этого дурацкого леса всё усиливается. Я вздрагиваю, когда под ногой хрустит очередной сучок – громко, как выстрел. Из зарослей доносится неумолчное шуршание, какие-то крошечные существа снуют в дебрях ежевики.

Надо торопиться.

Я перебираюсь через упавший ствол. Кора на ощупь мягкая, как воск. Я подношу руку к лицу и вздрагиваю, увидев, что пальцы у меня красные. Встревожившись, я щупаю голову.

Диззи лезет через ствол вслед за мной.

– У меня снова идёт кровь, – говорю я, показывая ему руку.

Диззи смотрит на неё в сумерках и качает головой.

– Это не кровь, – произносит он и показывает мне свои ладони. Они тоже испачканы красным. – Это лишайник.

Я смотрю на лежащий ствол и вижу, что он покрыт мхом цвета ржавчины. Ненавижу деревню! Даже деревья здесь пытаются внушить мне, что я истекаю кровью!

Переведя дух, я осматриваюсь, чтобы понять, куда идти. Никакого Променада не видно – есть только узкие извилистые тропки, похожие на чёрные линии, которые быстро теряются во мраке. Кисловатый травяной запах висит в воздухе, и я уже не помню, с чего мне показалось, что это нужное направление.

Словно прочитав мои мысли, Диззи вглядывается в темноту.

– А мы точно идём правильно? – спрашивает он.

– Не знаю, – огрызаюсь я, не в силах скрыть раздражение. – Если нет, зачем ты пошёл за мной? Ты же сказал, что у тебя в голове карта леса. – Я указываю на свою перевязанную голову. – А когда за мной гнался Старый Крони, мне было не до того, чтобы запоминать дорогу. – При этом воспоминании я невольно вздрагиваю.

– Здесь более шестидесяти миль пеших троп, – произносит Диззи и хмурится. – Надо найти нужную. – Он оборачивается и смотрит туда, откуда мы пришли. – Может, зря мы не пошли за Джонни.

Я качаю головой, и от этого движения в ней вновь вспыхивает боль. Меньше всего мне хочется тащиться за Джонни. Именно из-за него мы в это и впутались.

– Ты же сказал, что он пошёл не в ту сторону, – говорю я, вспомнив, как мы смотрели вслед Джонни, скрывающемуся в зарослях.

– Ну да, мне так показалось, – отвечает Диззи, чешет в затылке и вновь оглядывается. – Но здесь всё совсем не так, как я помню. По моим расчётам, мы уже давно должны были вернуться на Променад и по нему вышли бы из леса…

Я смотрю на извилистые тропки, гадая, какая же из них приведёт нас домой. Тут раздаётся внезапный хруст, а за ним треск расщепляющегося дерева.

Что-то движется в зарослях.

Я в страхе подскакиваю к Диззи. Треск повторяется. Такое ощущение, что к нам устремляется какое-то дикое животное – оно ломится через подлесок, вынюхивая нас.

Диззи отчаянно вглядывается в полумрак. Повернувшись в ту сторону, я вижу, что ближайшее дерево начинает шевелиться. Низко нависшие ветви трещат. Очевидно, существо, раздвигающее их, подходит всё ближе. Я задерживаю дыхание, готовясь к встрече с очередным чудовищем. Перед моим мысленным взором снова встаёт Старый Крони…

И тут из зарослей вылезает Джонни Бейнс.

Он резко останавливается и с удивлением смотрит на нас.

– Не могу найти дорогу, – тяжело дыша, говорит он. Его потное лицо всё в грязи. – Я искал, искал…

Его белая рубашка и чёрные шорты в пыли, как будто он катался по земле. Ноги ниже разбитых коленок исцарапаны в кровь, ботинки заляпаны глиной.

Это не чудовище, а всего лишь Джонни. И вид у него ещё хуже, чем у нас.

Я вздохнула с облегчением.

– Ты пошёл не в ту сторону, – говорю я, усмехнувшись. – Да, Диззи?

Но у того на лице написано неподдельное замешательство.

– Как ты нас обогнал? – спрашивает Диззи, глядя в ту сторону, откуда пришёл Джонни.

– Не знаю, – пожимает плечами тот, вытирая грязным рукавом пот со лба. – Я думал, вы пошли за мной. Я не смог найти тропинку, вернулся обратно, угодил ногой в кроличью нору и упал… – он замолкает на секунду, чтобы отдышаться после непривычно бурной речи. – Такое ощущение, что я тут хожу уже несколько часов.

Глупости. Мы расстались десять минут назад. Он, наверное, тоже ударился головой.

– Понятно. Ты описал круг, – говорю я. – Мы пошли в противоположную сторону. И тебя не было всего несколько минут. Скажи ему, Диззи.

Но Диззи не отвечает. Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он смотрит наверх.

– Что такое?

Диззи встречается со мной взглядом. Его глаза полны тревоги.

– Как-то слишком рано стемнело, – тихо говорит он.

Я поднимаю голову. Тёмные ветви заслоняют небо, но в пологе листьев есть неровная дыра – её оставило упавшее дерево. Клочок неба в просвете не синий, а серый.

Я смотрю на часы, забыв, что они сломались. Стрелки по-прежнему стоят на половине седьмого, но небо у нас над головами стало свинцовым.

Ничего не понимаю. Мы пробыли в лесу не дольше пары часов. Солнце сядет только в девять, а до этого ещё далеко, так ведь?

У меня болит голова под повязкой. Сколько времени длился мой обморок?

– Может, солнце зашло за очень большую тучу, – говорю я, силясь понять, отчего свет померк. – А в лесу всегда темнее, чем на открытом месте.

Диззи качает головой:

– Послушай.

Стоя неподвижно, я поворачиваю голову и пытаюсь уловить звук, который имеет в виду Диззи. Но ничего не слышно. Стоит тишина.

Я смотрю на Джонни и на его лице вижу такое же озадаченное выражение.

– Ничего не слышу, – говорю я.

– В том-то и дело, – отвечает Диззи. – Птицы молчат.

– И что? – спрашивает Джонни. – Неужели ты переживаешь из-за своих дурацких рисунков?

– Нет, – говорит Диззи, не обращая внимания на насмешку. – Птицы знают, который час. Они разлетелись по гнёздам. Это значит, что настала ночь.

Тишина, заодно с темнотой, сгущается вокруг нас, поглощая слова Диззи.

Я напрягаю слух, отчаянно надеясь расслышать хоть что-то. Не только птицы перестали петь, но и сам лес притих. Непрерывный шелест листвы превратился в беззвучный гул. Я вздрагиваю; холодный пот пропитывает повязку на голове. Мы, все трое, инстинктивно подходим ближе друг к другу. В полной тишине хруст сухих листьев под ногами кажется неестественно громким.

И тут из зарослей доносится громкая трель – поток вибрирующих звуков.

Чк-чк-чк-чк-тсрр-чк-чк-чк-чк.

– Это птица, – говорю я, не в силах скрыть облегчение, и смотрю наверх. – Вот видишь… значит, ещё не ночь.

Ветви окутаны серебристой мглой; устроившись где-то на незримом насесте, птица снова начинает петь.

Чк-чк-чк. Тсср-тсср…

– Это козодой, – полушёпотом говорит Диззи. – Ночная птица.

– В смысле «ночная»? – в полный голос спрашивает Джонни. – Он же всё равно птица?

– Да, – отвечает Диззи, – но козодой вылетает только ночью. Тогда он охотится.

Надеюсь, он ошибается.

Родители ждут меня к половине восьмого.

Козодой поёт, а всё вокруг заволакивают тени. Темнота сгущается, и я с дрожью понимаю, что Диззи прав.

Сейчас ночь, и мы заблудились в лесу.

Козодой снова поёт – и звучит это ещё более странно, чем раньше.

Тсср-чк-тсср-чк. Тсср-тсср-тсср.

Пение козодоя замедляется, звуки размываются, тянутся, один громче другого…

– Эта тварь действует мне на нервы, – ворчит Джонни.

Нагнувшись, он подбирает что-то с земли. Когда он выпрямляется, я замечаю у него в руке камень.

– Не надо…

Но прежде чем Диззи успевает договорить, Джонни швыряет камнем в крону дерева, целясь в источник звука.

Тсср-тсср-чк-чк.

Я слышу, как камень пролетает сквозь листву. Раздаётся глухой удар. Птица замолкает. Возможно, камень попал в цель.

– Вот она и заткнулась, – говорит Джонни, удовлетворённо отряхивая руки.

Тсср. Чк-чк-чк. Тсср.

У меня встают волосы дыбом – этот жуткий напев теперь звучит прямо надо мной. В нём есть что-то механическое. Я слышу одни и те же две ноты – долгую и короткую, повторяющиеся в разных вариациях.

Ритмическое щёлканье эхом отдаётся в голове… и я внезапно понимаю, что это такое:

– Это не просто птица поёт… это азбука Морзе*!

В старой папиной книжке для скаутов целая страница посвящена азбуке Морзе. Это специальный шифр, и им можно передавать сообщения. Каждая буква алфавита обозначается разной последовательностью точек и тире. Если пользоваться телеграфным ключом, чтобы передать сообщение азбукой Морзе, точки и тире звучат как щелчки – точно такие же, какие я слышу сейчас.

Чк-тссср.

Точка-тире.

– Как птица может петь азбукой Морзе? – насмешливо звучит в полутьме голос Джонни. – У тебя что, последние мозги вышибло?

Я бросаю на Джонни сердитый взгляд, которого он, впрочем, в сумерках не замечает. Я-то знаю, как звучит азбука Морзе. Мне достался старинный телеграфный ключ: он лежал среди дедушкиных вещей в шкафу в моей новой спальне. На деревянной подставке написано «Собственность почты». Дедушка когда-то работал на деревенской почте – наверное, он спёр эту штуку оттуда. Было несложно разобраться, как она работает. Основная часть ключа – длинная латунная ручка с круглой деревянной головкой на конце. Под ней – свёрнутая пружина и два металлических контакта, один наверху, другой внизу. Когда опускаешь ручку, контакты соприкасаются, замыкая цепь и посылая сигнал. Один щелчок – точка; а если удерживать ключ в нижнем положении втрое дольше – это тире. В «Руководстве для бойскаутов» написано, что каждый бойскаут должен знать азбуку Морзе – тогда он сможет послать сообщение, оказавшись в безлюдной местности. Хотя папа говорит, что девчонке никогда не стать бойскаутом, я тем не менее упражняюсь с ключом и знаю азбуку Морзе наизусть. Я часто сижу за столом в спальне и отбиваю тайные послания, чтобы не слышать, как мама с папой ругаются внизу.

Каждый щелчок – затаённое желание получить ответ. Найти путь к спасению.

Сверху вновь доносится череда звуков, ещё громче. Прислушавшись, я понимаю, что повторяется одна и та же последовательность. Прерывистый поток щелчков и чириканья наполняет тьму.

Чк-чк. Чк-тсср.

Насмешливый вопрос Джонни эхом отдаётся у меня в голове: «Как птица может петь азбукой Морзе?»

По шее бежит холодный пот. И я вдруг понимаю, что это неправильный вопрос.

Я подбегаю к Диззи:

– Скорей, дай что-нибудь, на чём писать!

Диззи, явно недоумевая, садится на корточки, лезет в сумку и протягивает мне тетрадку и карандаш:

– Что ты собираешься писать?

– Если это азбука Морзе, мы узнаем, о чём там говорится! – Я листаю тетрадку, и передо мной в темноте мелькают нарисованные птицы. – Я смогу расшифровать сообщение.

Найдя чистую страницу, я кладу тетрадку на колени и держу карандаш наготове.

Тсср. Чк-чк-чк. Тсср.

Я прислушиваюсь к щелчкам и чириканью и заношу на бумагу точки и тире. Цепочки звуков отделены друг от друга промежутком тишины.

– Бред, – говорит Джонни, заглядывая мне через плечо, и его голос кажется очень громким. – Ну что, по-твоему, может говорить птичка? «Отвалите от моего дерева»?

Не обращая внимания на Джонни, я напрягаю слух, чтобы не пропустить ни звука. Каждый я отмечаю на листке точкой или тире, хотя почти ничего не вижу в полутьме. Механическое щёлканье продолжается, среди деревьев разносится странное эхо. Лес будто превратился в огромный телеграфный аппарат, работающий всё медленнее и медленнее.

Чк-чк. Тсср. Чк. ТСССР!

Этот последний звук так громок, что кажется, будто падает дерево. От оглушительного треска я подскакиваю, а Джонни ругается:

– Блин, что это было?!

Карандаш дрожит в моей руке, пока я жду продолжения, но стоит тишина. Ни звука.

– Оно закончилось…

Я отрываю взгляд от страницы – и вскрикиваю от неожиданности, когда в глаза мне бьёт внезапный яркий свет:

– Что за…

– Извини, – говорит Диззи, и ослепительный свет гаснет.

Когда перед глазами перестают плавать круги, я вижу, что Диззи держит в руке фонарик. Его жёлтый луч падает на страницу тетради у меня на коленях.

– Я подумал, что тебе понадобится свет.

Всё ещё моргая, я оглядываюсь – окружающая нас темнота кажется такой же абсолютной, как и тишина в лесу. Потом я смотрю на освещённый фонариком листок.

Припоминая код, который знаю наизусть, я начинаю записывать соответствующие буквы под точками и тире.

Тире – точка – точка – точка.

Б.

Точка – точка – тире.

У.

Тире – точка – точка.

Д.

Точка.

Е.

Рука у меня дрожит. Только когда я добираюсь до конца строки, становится понятен смысл…

– Ну и о чём тут говорится? – спрашивает Джонни.

Сердце сильно колотится в груди, когда я проверяю запись, чтобы убедиться, что всё правильно.

Ошибки нет.

Я поднимаю голову. Жёлтый луч фонарика слегка колеблется – Диззи и Джонни ждут моего ответа. Я делаю глубокий вдох, прежде чем заговорить, и в тишине мой голос звучит неожиданно резко:

– «Будет буря».

6

– И что это значит?

В тусклом свете фонарика лицо Джонни кажется злым и странным, тени лежат на нём хаотическими пятнами.

– Не знаю, – задумчиво говорю я. – Это же не моё сообщение.

Пот капает у меня с лица на открытую страницу, размывая буквы. Воздух так густ, что кажется осязаемым; под плотным пологом листвы по-прежнему царит удушливая жара, несмотря на то что настала ночь. Я вытираю лицо рукой. Повязка на лбу стала липкой.

– Будет буря, – негромко, почти шёпотом повторяет Диззи, словно пытается осмыслить прочитанное. – В грозу в лесу опасно.

– Почему? – спрашиваю я, страстно желая, чтобы гроза разогнала жару. – Деревья укроют нас от дождя.

– Бояться надо не дождя, а молнии, – отвечает Диззи.

Он наводит фонарик на упавшее дерево у нас за спиной. Когда жёлтый луч падает на обломанные сучья, они отбрасывают жуткие тени. В нижней части ствола я вижу тёмный рубец, который идёт по всей длине. Словно с дерева содрали полосу коры.

– Молния всегда бьёт в высокое место, – говорит Диззи. – В лесу она обязательно ударит в дерево.

Я вдруг понимаю, что этот почерневший рубец – след от удара молнии. Наверное, поэтому дерево и упало.

– «Помни, если ты не глуп: молнию притянет дуб, – цитирует Джонни, словно напевает песенку. – Но не прячься и под ясень – он в грозу небезопасен». – Когда Диззи снова проводит вокруг лучом фонарика, на его ухмыляющемся лице мелькают тени. – Это все знают. Особенно птицы.

Нахмурившись, я закрываю тетрадь, засовываю её обратно в сумку Диззи и с трудом поднимаюсь на ноги. Я мало что знаю про грозу. В лондонской школе нас не учили дурацким песенкам про жизнь в деревне.

Не считая яркого пятна от фонарика, лес кажется темнее прежнего. И мне очень хочется обратно. В Лондоне не бывает так темно.

– Значит, надо выбираться отсюда, – говорю я, протянув руку к фонарику. – Можно?

Диззи неохотно отдаёт мне его. Когда я ощущаю в руке гладкий металлический корпус, мне становится немножко легче. Теперь я могу отогнать мрак.

Я вожу фонариком по кругу, пытаясь понять, куда идти. Размытый луч освещает деревья, превращая их в поросшие листьями статуи. Под спутанными ветвями в разные стороны уходят узкие тропки – но все до единой исчезают в непроглядной тьме.

– Так куда идти? – спрашивает Джонни.

Не знаю.

Я освещаю поочерёдно все тропки в попытке выбрать нужную. Луч фонарика колеблется. Я вижу сломанную ветку в том месте, где Джонни вылез из кустов. Там совершенно точно дороги нет – если он сказал правду. И нет смысла лезть обратно через поваленное молнией дерево, чтобы вернуться туда, откуда мы пришли.

Я свечу прямо перед собой, и жёлтый луч падает на узкую кривую тропинку: она лежит посередине между поломанным кустом и упавшим деревом и выглядит точно так же, как все остальные, – вьётся меж деревьев, усыпанная палой листвой, сквозь которую пробиваются цветы и папоротники. Наверно, у меня просто разыгралось воображение, но почему-то кажется, что луч фонарика сделался ярче. Возможно, это добрый знак.

– Сюда, – говорю я, стараясь придать своему голосу уверенности. – За мной.

И шагаю вперёд по тропке. Слышно, как Диззи и Джонни бегут следом:

– Подожди нас!

Тропинка такая узкая, что приходится идти цепочкой. Просветы между деревьями заросли непроходимыми кустами. Слышится слабый шорох – какие-то крошечные незримые существа разбегаются, когда мы проходим мимо. Я не свожу глаз с жёлтого луча, который падает на тропинку и освещает корни, ожидающие шанса подставить мне подножку. Я перешагиваю через них и отвожу нависшую ветку, пытающуюся преградить путь.

– Осторожней! – кричит Диззи, когда ветка спружинивает у меня за спиной.

– Прости, – говорю я, но ничего не могу поделать и отталкиваю следующую ветку. Её кора груба на ощупь.

В свете фонарика деревья кажутся прочными и незыблемыми, но за пределами жёлтого пятна они растворяются в тени. Под ногами хрустят сухие веточки, и каждый раз у меня сжимается сердце. Всё время кажется, что за мной кто-то наблюдает, притаившись в темноте за деревьями. Я не отрываю глаз от земли. Здесь очень легко споткнуться и упасть.

Вдалеке я вдруг слышу нечто вроде лая и застываю, крепко сжимая фонарик.

– Это собака? – спрашиваю я, повернувшись и обнаружив, что Диззи стоит вплотную за мной. – Может быть, нас ищут?

Диззи морщится, когда свет попадает ему в глаза.

– Извини, – говорю я и быстро отвожу фонарик.

Лай слышится снова, уже дальше.

Моргнув, Диззи качает головой.

– Нет, – произносит он. – Это лиса.

Огонёк надежды, вспыхнувший было в моей груди, гаснет. Никакой спасательной операции. Никто даже не знает, где мы.

Я крепче перехватываю фонарик и собираюсь двигаться дальше. Ничего не остаётся, кроме как идти по тропинке. Кривые сучья так низко нависают над головой, что до них можно дотронуться; кажется, что я прокладываю туннель через лес. Темнота отступает перед лучом фонарика, метр за метром. Остаётся лишь надеяться, что в конце туннеля ожидает свет.

– А мы правильно идём? – спрашивает Джонни, когда тропа принимается петлять.

Я не знаю – и делаю вид, что не слышу вопроса.

Я прохожу под очередной низко нависшей веткой, и тропа вновь начинает сужаться. Она поворачивает налево, потом резко направо. Деревья подступают ближе, словно сдавливая нас. Затем тропа опять круто поворачивает влево и внезапно выводит нас на небольшую полянку.

– Что это?

– Мы нашли дорогу?

Диззи и Джонни замолкают, выйдя на поляну. Я обвожу фонариком стоящие вокруг деревья. Между ними растут кусты, образующие непроходимую стену. Тропа оборвалась. Никакого выхода. Тупик.

– Я думал, ты знаешь, куда идти! – взрывается Джонни. Его гнев так же жгуч, как знойный воздух.

Я отступаю, и в свете фонарика на земле поблёскивает что-то белое.

– Это что такое?

Шагнув вперёд, я опускаю луч фонарика вниз.

Диззи и Джонни подходят ко мне, чтобы посмотреть.

На земле лежат десятки палочек. Одни как стрелки указывают в разные стороны, другие лежат под прямым углом или образуют квадраты. Все палочки белые и гладкие, без коры.

Я смотрю на Джонни и чувствую новый приступ гнева.

– Это ты их здесь оставил, – говорю я, и фонарик в моей руке дрожит: я сдерживаюсь, чтобы не врезать им Джонни. – Ты снова нас дурачишь!

Но Джонни смотрит на палочки, и лицо его белее мела.

– Нет, – отвечает он еле слышно. – Я бы не рискнул. Клянусь. Это секрет.

– В каком смысле секрет? – спрашиваю я, не собираясь верить ему на слово.

Джонни мотает головой:

– Не скажу. Отец меня убьёт.

– А твой отец-то тут при чём? – Я снова бросаю взгляд на палочки и впервые замечаю, что между ними кое-где уложены гладкие белые камешки. – Твой папа деревенский мясник, а не шпион, оставляющий секретные сообщения.

Диззи наклоняется над палочками, открывает тетрадь и принимается зарисовывать фигуры. Но прежде чем он успевает закончить хотя бы первый ряд, Джонни выхватывает у него тетрадку.

– Эй!

– Мой папа не просто мясник, – рычит Джонни, вырывает страницу из тетради и комкает её. – Он масон, и это большой секрет.

Голова под пропотевшей повязкой болит. Я страшно злюсь на Джонни. Нам надо найти дорогу домой – а его волнуют какие-то секреты!

– Но других подсказок у нас нет, – говорю я, продолжая освещать фонариком странные фигуры на земле. – Мы заблудились, и, может быть, эти знаки помогут нам выбраться из леса. Если ты знаешь, что это такое, расскажи нам.

Диззи, с карандашом в руке, поднимается. Мы, все трое, стоим в маленьком круге света. За пределами этого круга – темнота.

Голос Диззи нарушает тишину:

– Пожалуйста, Джонни. Я очень хочу домой. А ты разве нет?

Джонни переводит взгляд с него на меня, потом снова смотрит на Диззи. Тени пятнами лежат на его лице, и оно напоминает череп.

– Ладно, – буркает Джонни и берёт у Диззи карандаш. – Но если вы кому-нибудь сболтнёте, я вас убью.

7

– Это масонский шифр*, – говорит Джонни, пристроив тетрадку на колене, и мы все садимся на корточки над странными символами, выложенными на земле.

В свете фонарика палочки и камешки белеют как кости.

– Масоны – это, кажется, какое-то тайное общество? – спрашиваю я, припомнив одну из историй о Шерлоке Холмсе.

Джонни серьёзно кивает.

– Все важные люди в нашей деревне – масоны, – говорит он, понизив голос, словно боится, что его подслушают. – Доктор Хейзел, сержант Берроуз, даже наш Твигги.

Тени вокруг сгущаются, но я невольно улыбаюсь при мысли о том, что наш директор мистер Твигг принадлежит к тайному обществу. Он никогда об этом не упоминал на школьных собраниях.

– Мой папа там самый главный, – продолжает Джонни; его тёмные глаза блестят в свете фонарика. – Он мастер ложи, и все масонские секреты у него записаны этим шифром.

Я смотрю на палочки:

– Ну так объясни, что это значит.

Джонни медлит, нервно покручивая карандаш, а потом начинает чертить в тетради решётку. Как будто собирается играть в крестики-нолики. Рядом он рисует вторую решётку и в каждой клеточке ставит точку. Ниже он рисует два крестика. Один из них тоже с точками.

– В масонском шифре каждая буква обозначается той частью решётки, в которой стоит, – объясняет Джонни, заполняя пустые места буквами.

Оторвавшись от страницы, Джонни указывает на первый символ – три палочки, похожие на квадратную скобку, с белым камешком посередине.

– Это буква «П», – говорит он, постукивая пальцем по рисунку.

– А дальше? – спрашивает Диззи.

Я держу фонарик, и мой взгляд быстро перебегает между белыми, как кости, палочками и рисунками Джонни; пока он записывает, я мысленно расшифровываю символ за символом.

Мы одновременно достигаем конца и произносим вслух:

– Путь вперёд – это путь назад.

И инстинктивно скрещиваем пальцы: сказать что-то одновременно – дурная примета. Но тут из окружающей нас темноты доносится смех.

Мы разом подскакиваем, и я, вздрогнув от страха, шарю фонариком вокруг. Луч ходит туда-сюда, освещая деревья и кусты; заросли кажутся ещё гуще прежнего. Идти некуда – разве что возвращаться прежним путём.

– Кто здесь? – спрашиваю я.

Пронзительный смех обрывается – темнота вновь скрывает свои секреты. Я чувствую, как в ушах стучит кровь; этот стук отдаётся в голове как гром.

Я поворачиваюсь к Диззи. Его лицо – воплощённый ужас.

– Что это было?

– Н-не знаю, – выговаривает он. – Может быть, дятел. Иногда он издаёт звуки, похожие на смех.

Безумный хохот звучит вновь. Он раздаётся со всех сторон. Я размахиваю фонариком как мечом, и жёлтый луч рассекает темноту. Но кроме непроходимого переплетения ветвей ничего не видно.

Джонни покрывается потом.

– Это не птица, – говорит он и сжимает кулаки, готовый врезать любому, кто появится из-за деревьев. – Ты что, не понимаешь? Это тот человек, который оставил тайное послание… Он смеётся, потому что загнал нас в ловушку!

Я смотрю на палочки. Они разлетелись, когда мы в панике вскочили. В призрачном свете фонарика они и правда похожи на кости. Ощутив тошноту, я понимаю, кому принадлежит этот смех.

Ха-ха-ха-ха…

Это Старый Крони.

– Эй, ты! – кричит Джонни в темноту, когда безумный хохот раздаётся вновь. – Давай покажись!

Я в страхе мотаю головой. Пожалуйста, не надо.

Сумасшедший смех становится громче – каждый его приступ сопровождается треском, словно отламывают ветку дерева. Но, направив фонарик в сторону звуков, я вижу лишь тени между стволов.

– Не нравится мне это, – говорит Диззи, засовывая тетрадку в сумку. – Надо отсюда выбираться.

Очередной раскат смеха звучит прямо у меня за спиной. Я оборачиваюсь и в мечущемся луче фонарика замечаю тёмную фигуру, исчезающую за деревьями.

– Он там!

Но когда Диззи и Джонни поворачиваются, темнота уже успевает сомкнуться. Всё, что мы видим, – петляющая тропка среди деревьев.

«Путь вперёд – это путь назад».

Смех раздаётся вновь.

Выхватив у меня фонарик, Джонни шагает вперёд:

– За мной!

Диззи подчиняется и торопливо нагоняет Джонни. Луч фонарика освещает тропинку. Несколько секунд я неподвижно стою на месте, а вокруг всё сгущается темнота.

А потом я слышу негромкий смех, и кто-то произносит мне на ухо одно-единственное слово:

– Чарли.

И я бегу.

8

Не знаю, как долго я бегу, следуя за мигающим лучом фонарика, мелькающим среди деревьев. Так долго, что в боку начинает колоть. Так долго, что тропинка под ногами превращается в грязь. Так долго, что смех остаётся позади, но голос, шёпотом позвавший меня по имени, из памяти не изглаживается.

«Чарли».

Ослепительный луч фонарика устремляется ко мне. Я останавливаюсь; дыхание вырывается из груди судорожными толчками. Из темноты появляются Джонни и Диззи. Отодвинув меня, Джонни светит фонариком в ту сторону, откуда мы прибежали.

– Он гонится за нами? – Я поворачиваюсь. При мысли о том, что Старый Крони бежит следом, сердце бешено стучит. Но кроме деревьев ничего не видно.

Кажется, тропинки никогда и не было. Луч фонарика озаряет только путаницу ветвей.

– Здесь что-то не так, – говорит Джонни, в замешательстве качая головой. – Куда делась тропинка?

Не знаю.

Я всматриваюсь в темноту в поисках ответа.

Вместо тропинок – сплошная стена стволов.

– И как нам отсюда выбраться? – спрашивает Диззи – почти с отчаянием.

Фонарик мигает, и его жёлтый луч слегка меркнет по мере того, как темнота сгущается.

Я хочу домой.

Закрыв глаза, я представляю, что лежу, свернувшись в постели, с книжкой в руках. Но затем моей кожи касается холодный ветерок, дующий между деревьев. Шуршание листьев напоминает голос, который непрерывно повторяет: «Заблудились… заблудились… заблудились…»

Я открываю глаза.

Теперь я знаю, как быть.

В «Руководстве для бойскаутов» целая глава посвящена тому, что нужно знать, если ты заблудился. Большинство советов сейчас бесполезны – нет смысла искать приметы местности, если не видишь ничего, кроме деревьев. Но есть способ, с помощью которого можно найти путь в темноте.

– Сориентируемся по звёздам, – поспешно выпаливаю я. – Мы найдём Полярную звезду и выйдем за ней из леса.

– Как можно идти за звездой? – спрашивает Джонни. – Сейчас же не Рождество.

– Полярная звезда называется так потому, что стоит прямо над Северным полюсом, – говорю я, вспомнив объяснение из книжки. – Остальные звёзды движутся по небу в течение ночи, а Полярная звезда всё время стоит на месте. Если держаться её, будешь точно знать, что идёшь прямо на север – где бы ты ни находился. Так мы выберемся из леса. Просто будем двигаться на север, пока не упрёмся в дорогу, огибающую лес, а по ней дойдём до деревни.

Ощутив прилив надежды, мы одновременно поднимаем головы к угольно-чёрному небу. Когда глаза привыкают к темноте, я понимаю, что это не небо, а кроны, которые его заслоняют. Перекрещивающиеся ветви густо покрыты листвой, окрашенные ночью в её цвет.

– Отличная идея, но ничего не выйдет, – насмешливо говорит Джонни. – Мы даже звёзд не видим.

Я с досадой касаюсь рукой низко нависшего сука и барабаню пальцами по коре. Мне казалось, что это прекрасный вариант, но деревья как будто не намерены выпускать нас из плена.

Грубая кора внезапно кажется знакомой на ощупь. Полузабытое воспоминание, зародившись в кончиках пальцев, постепенно доходит до мозга. Я вспоминаю пикник в парке. Я сижу между мамой и папой на покрывале, под деревом, смотрю на ветки и заявляю, что, кажется, могу залезть на самую верхушку. И тогда папа вдруг поднимает меня и подсаживает на ветку. «Давай», – говорит он. Папа словно подзадоривает меня. Нельзя его разочаровать. Я карабкаюсь наверх, упираясь пальцами ног в бороздки на коре и цепляясь за ветки. Лезу всё выше и выше, пока ветки не начинают гнуться под моей тяжестью. Цепляясь за сучья, я смотрю вниз, на запрокинутые лица родителей – они кажутся такими маленькими, – и моё сердце наполняется гордостью и страхом.

От этого воспоминания у меня ноет сердце. Но в то же время тёмная крона надо мной подсказывает, как найти путь домой.

– Если выбраться из листвы, будут видны звёзды, – говорю я. – Надо залезть повыше. Тогда, может быть, мы даже увидим огни деревни и точно будем знать, куда идти.

Бросив сумку наземь, Диззи приваливается к стволу, на который я опираюсь.

– Я не гожусь для того, чтоб лазать по деревьям, Чарли, – негромко говорит он, вытянув хромую ногу.

– Я не имею в виду тебя, – отвечаю я; тень, упавшая на лицо Диззи, не скрывает гримасы, когда он растирает правое колено. – Джонни тут самый высокий, пусть он и лезет.

– Ни за что, – заявляет Джонни и направляет фонарик наверх. – Это дерево высотой метров тридцать. Я сломаю шею, если полезу туда в темноте.

Я запрокидываю голову. Жёлтый луч фонарика освещает сучья, отходящие от толстого ствола. В листве виднеются зелёные чашечки желудей. Массивные ветви напоминают тропинки. Свет рассеивается, не достигнув вершины; луч не в силах пробиться сквозь полог листвы. Но знакомое ощущение говорит, что я вполне могу добраться до самого верха.

– Я залезу, – говорю я, повернувшись к Джонни. – Раз уж ты боишься высоты.

Опустив фонарик, Джонни устремляет на меня презрительный взгляд.

– Глупости, Чарлотта, – говорит он. Ненавижу это имя. – Девчонки не умеют лазать по деревьям.

Я ощетиниваюсь. Никакие это не глупости. Как же мне опротивели люди, решающие за меня, чтó я могу, а чтó нет. Будь то папа, который уверяет, что я не могу стать скаутом, или Джонни, который считает, что девчонки не умеют лазать по деревьям. Я в состоянии делать всё то же самое, что и мальчишки. Наклонившись, я стаскиваю ботинки и носки, а затем, прежде чем Диззи успевает возразить, хватаюсь за нижнюю ветку и подтягиваюсь.

– Чарли! – восклицает Диззи, поднимаясь на ноги. – Что ты делаешь?!

– Лезу на дерево, – отвечаю я, упираясь босыми ногами в желобки на коре. – Направь фонарик вверх, чтобы было хоть немножко видно.

Цепляясь за ствол, я подтягиваюсь на следующую ветку. Направо и налево отходят другие; испробовав своим весом каждую по очереди, я лезу дальше. Гнев придает мне сил.

Ветки и листья касаются моего лица. Мохнатая гусеница приземляется мне на губу, и моё тело покачивается, когда я поднимаю свободную руку, чтобы побыстрей её смахнуть.

Становится темнее; свет фонарика теряется в листве. Я прижимаюсь к стволу, полагаясь только на ощущения. Я словно проникаю в другой мир. Пальцы покалывает; прохладный ветерок шуршит листвой.

Мисс Джеймс говорит, что мы все спустились с деревьев. Мы – то есть люди. Однажды на уроке она рассказывала про Чарльза Дарвина и его теорию эволюции. Она сказала: современные учёные полагают, что наши давние предки были обезьянами и всю жизнь проводили на деревьях. Возможно, именно это помогает мне лезть – я просто вспоминаю, как мы жили раньше.

Руки у меня вспотели. Ветки вокруг становятся тоньше. Потянувшись к очередной ветке, я слышу, как далеко внизу Джонни кричит:

– Ты что-нибудь видишь?

Я смотрю вниз; моя рука хватается за воздух, и тело наклоняется вбок – ветка, к которой я тянусь, оказывается миражом. Подо мной разверзается бездна, ноги начинают скользить, но тут мои пальцы цепляются за морщинистую кору, и я буквально повисаю, ухватившись за ствол.

– Чарли! – голос Диззи звучит словно за много миль. – Ты в порядке?

Я не могу даже открыть рот, чтобы ответить, потому что отчаянно цепляюсь за дерево, и от этого зависит моя жизнь. Я закрываю глаза и вжимаюсь лицом в грубую кору, борясь с головокружением.

Прижавшись ухом к стволу, я слышу внутри странную вибрацию. Сначала мне кажется, что это шум моей собственной крови, ведь сердце у меня так и колотится. Но потом я понимаю, что это не биение пульса, а мелодия.

В недрах дерева звучит музыка.

9

Это та самая мелодия, которую папа всегда включает вечером в пятницу – её мотив доносится ко мне в комнату. Плотно зажмурившись, я цепляюсь за качающийся ствол; от этой прерывистой мелодии мне становится нехорошо. Я слышу стаккато, подчёркивающее ритм; он звучит в недрах ствола, прямо под ухом.

Я задерживаю дыхание, пытаясь понять, что происходит. Говорят, если поднести к уху раковину, можно услышать шум моря. Но сейчас, когда кора царапает мне щёку, всё, что я слышу, – это музыка. Мысли мешаются, мир кружится… мелодия охватывает меня.

Потом сквозь музыку внезапно прорывается папин голос:

– А теперь послушай меня!

Мои пальцы соскальзывают, и от папиного крика я чуть не падаю с дерева. Когда я дома, этот крик служит сигналом зажать уши в отчаянной попытке заглушить звуки ссоры, которая, как мне известно, в самом разгаре.

Но сейчас я этого сделать не могу.

Я обречённо цепляюсь за дерево, чувствуя, как под пальцами расходится кора, пока внутри ствола переплетаются гневные голоса родителей. Я не слышу, о чём они спорят. Очередное злое слово сопровождается звоном тарелки, разбившейся о стену. Папа обещал, что жизнь наладится, когда мы переедем, но ссориться они стали ещё чаще.

Мама и папа ругались из-за всего, что пошло не так.

Они ругались из-за того, что не знали, как это уладить.

Ругались из-за будущего.

Из-за прошлого.

Из-за меня.

И я ничего не могу поделать.

Мне хочется прикрикнуть на них. Сказать, что мы заблудились в лесу. Что они должны искать меня, вместо того чтобы ругаться. Но ссора продолжается, а мои слова звучат не громче шёпота. Я дрожу всем телом, когда новый порыв ветра сотрясает дерево.

– Помогите…

Но музыка играет громче, заглушая крики внутри ствола. На мгновение она наполняет собой весь мир – а потом дерево вздрагивает от стука захлопнувшейся двери. Мелодия обрывается, и я больше ничего не слышу, кроме шелеста листьев.

Мои глаза по-прежнему закрыты, но я чувствую, как по лицу катятся слёзы.

А потом снизу раздаётся голос Диззи:

– Чарли!

Я заставляю себя открыть глаза; но невозможно даже поднять руку, чтобы вытереть слёзы. Я цепляюсь за ствол, и моя боль сочится в трещины на коре, а вокруг сгущается мрак.

– Чарли! – снова кричит Диззи. – Всё хорошо? Что ты видишь?

Вытянув шею, я вглядываюсь в темноту. Глаза постепенно к ней привыкают. Ветви редеют, и сквозь листву пробиваются полоски серебристого света.

– Я уже почти наверху! – кричу я, и эти слова оставляют в моём пересохшем рту привкус пыли.

Стиснув зубы, я тянусь к тонкой ветке над собой и молюсь, чтобы она выдержала. Руки болят, страх сдавливает грудь, а дерево опять покачивается. Но тут моя голова наконец выныривает из листвы, и я зажмуриваюсь: яркий свет внезапно бьёт в глаза. Моргнув, я запрокидываю лицо и вижу луну: она сияет прямо надо мной, совсем рядом – рукой подать, если рискнуть и оторваться от дерева. Пухлый полумесяц, ослепительно-белый на фоне чёрного неба. Голова у меня кружится, когда я делаю глубокий вдох, – так здесь холодно.

Я рассматриваю горизонт и пытаюсь сориентироваться.

Я ищу деревню, не сомневаясь, что где-то вдалеке замечу её огни, но не вижу ничего, кроме тёмно-зелёного ковра листвы. Лунный свет озаряет верхушки деревьев. Крепко держась за ветку, я вытягиваюсь в другую сторону, но и там мой взгляд скользит лишь по сплошному морю деревьев. Во все стороны сколько хватает глаз тянется лес.

В отдалении слышится щёлканье сойки, и я с дрожью вспоминаю зашифрованную азбукой Морзе фразу:

«Будет буря».

Стараясь не поддаваться страху, я задираю голову к небу. Хоть лес и кажется бесконечным – но если я найду Полярную звезду, мы сумеем выбраться из чащи.

Если верить «Руководству для бойскаутов», самый верный способ отыскать Полярную звезду – найти Большую Медведицу. Это группа из семи ярких звёзд; если соединить их линиями, получится форма ковша. Или сковородки. Две звезды, находящиеся на одной линии с Полярной звездой, как бы указывают на неё.

Я моргаю – глаза не сразу привыкают к сиянию луны. Отсюда звёзды кажутся гораздо ярче. Но, осматривая небо в поисках знакомых очертаний ковша, я понимаю, что что-то не так. Дело не только в яркости звёзд – просто режет глаза, – но и в том, в какие фигуры они складываются на небе. Я не вижу ни ковша, ни Полярной звезды. Все созвездия выглядят как-то неправильно. Я в замешательстве разглядываю их, пытаясь разобраться в этих ослепительных точках, рассыпанных в темноте.

Нет ни Ориона, ни других созвездий, по которым, согласно «Руководству для бойскаутов», можно найти дорогу в темноте. На секунду мне кажется, что я вижу Кассиопею, но затем я понимаю, что две крайние звезды стоят совсем не там, где надо; буква «М» превратилась в вопросительный знак.

Это неправильно. Созвездия всегда должны выглядеть одинаково, вне зависимости от своего положения на небе. По ночам я часто смотрю на звёзды из окна, запоминая их и мечтая к ним улететь. Но теперь они меня пугают.

– Чарли! – голос Диззи заставляет меня оторваться от звёзд. – У тебя там всё в порядке?

Я качаю головой; руки у меня дрожат, когда я лезу вниз. По пути наверх мне казалось, что я обязательно найду выход, но теперь я чувствую полнейшую растерянность.

– Я спускаюсь.

Когда полог листвы смыкается над моей головой, я почти с облегчением погружаюсь в темноту. Листья хлещут меня по лицу, пока я перебираюсь с ветки на ветку.

На каждом шагу приходится внимательно смотреть вниз, чтобы убедиться, что ветка, на которую я ступаю, не обломится. Спускаться гораздо страшней, чем забираться наверх. Между ветвями, далеко внизу, маячит земля. Я вижу крошечные фигурки Диззи и Джонни, почти затерявшиеся в сумерках.

Я лезу, лезу, лезу – секунды сливаются в бесконечный кошмар. Но вот я миную завесу листвы – и жёлтый луч фонарика приветственно устремляется мне навстречу, а мои ноги касаются нижнего сука.

– Чарли! – Диззи спешно помогает мне спуститься; неудержимо дрожа, я касаюсь босыми ступнями земли. – Всё в порядке? – Диззи кладёт руку мне на плечо, и его голос полон тревоги, но первое, что я вижу, подняв голову, – это лицо Джонни. Он спрашивает:

– Ну, ты теперь знаешь, куда нам идти?

Я оглядываюсь. За пределами круга света от фонарика лес кажется темнее прежнего. Промежутки между деревьями непроглядно черны; вглядываясь во мрак, я невольно вспоминаю странные созвездия в ночном небе. Никакой Полярной звезды. Невозможно понять, в какую сторону идти.

Я поднимаю голову и смотрю Джонни в глаза.

Ответ только один:

– Нет.

10

– Я же говорил, что девчонки не умеют лазать! – взрывается Джонни. – Мы потратили столько времени, пока ждали тебя, вместо того чтобы искать дорогу!

Я натягиваю носки и ботинки, а Джонни бешено машет фонариком, освещая деревья.

– Признайся, Чарлотта, ты просто сидела где-нибудь на нижней ветке и стеснялась спуститься!

Чувствуя, что краснею от гнева, я медленно поднимаюсь на ноги. Диззи протягивает мне руку, но я её отталкиваю. Всё тело болит, но в помощи я не нуждаюсь. Мне удалось залезть на верхушку дерева. Просто я не знаю, как объяснить про созвездия.

– И вообще, зачем искать Полярную звезду? – продолжает Джонни, водя фонариком по кругу. Размытый луч освещает массивные стволы и заросли между ними. – Надо просто выбрать направление и идти, не отклоняясь от него. Рано или поздно мы выберемся. Лес ведь не бесконечен.

Я вспоминаю, как выглядел лес с верхушки дерева, когда лунный свет озарял сплошное море листвы. Я делаю глубокий вдох, собираясь сказать Джонни, что этот лес тянется до самого края света – так мне показалось.

Но тут вдалеке слышатся голоса.

Поначалу они совсем тихие, и я думаю, что слух меня подводит, но затем бормотание повторяется, доносясь из-за деревьев справа.

– Вы слышали? – спрашиваю я, понизив голос, чтобы не заглушить странный звук.

– Да, – тихо отвечает Диззи, вглядываясь в темноту. – Может быть, это нас ищут.

Я снова думаю о маме и папе. Нас нет уже давно. Первое, что они бы сделали, не дождавшись меня дома к условленному времени, – отправились бы к Диззи. А потом, выяснив, что мы пропали, скорее всего, стали бы искать в лесу. Может быть, все нас ищут. Мама. Папа. Родители Диззи. Даже папа Джонни.

– Мы здесь! – кричит Джонни, размахивая фонариком.

И тут я вспоминаю голос, шепнувший мне на ухо: «Чарли».

– Тихо, – говорю я, вскинув руку, чтобы остановить Джонни. – Он нас услышит.

– И что? – спрашивает Джонни, презрительно взглянув на меня. – Мы и хотим, чтобы нас услышали. Ты что, не понимаешь? Нас ищут! – Он отворачивается и поднимает фонарик над головой. – Мы здесь! – кричит Джонни, устремляясь на звук. – Идите на мой голос!

Я смотрю на Диззи: на его лице – странное выражение надежды и страха. На нас наползает темнота. Джонни уже исчез в зарослях, и свет фонарика быстро меркнет. Он кричит:

– О-го-го, сюда!

У нас нет выбора. Если мы не хотим остаться в темноте.

Мы торопливо следуем за Джонни. Обогнав нас совсем немного, он пробирается сквозь папоротники. Тени пляшут на листьях, и я затаиваю дыхание, когда в отдалении слышатся негромкие голоса. Моё сердце начинает биться чаще, и тут Диззи берёт меня за руку и ободряюще её стискивает.

– Сюда! – кричит он, и его голос эхом повторяет крик Джонни. Оба они зовут: – Мы здесь!

Я высвобождаю руку и продираюсь сквозь папоротники; Диззи вплотную следует за мной. Джонни ждёт нас, стоя в кругу света. Он вскидывает руку, давая знак молчать.

Мы все стоим в полной тишине и напрягаем слух в ожидании ответного крика спасателей, которые где-то рядом.

– СЮДА! – кричит Джонни, мигая фонариком, чтобы дать понять, где мы.

Но в темноте между вспышками мне в голову приходит тревожная мысль. Что, если нас не ищут? Что, если за нами охотятся?

– Кто здесь? – спрашиваю я негромко, когда отдалённые голоса словно сливаются в один. И невольно отвечаю на свой же вопрос: «Старый Крони».

Я поворачиваюсь к Диззи; нахмурившись, мой друг пытается расслышать странный звук. Вдруг он широко раскрывает глаза.

– Это не голоса, – говорит он и выхватывает у Джонни фонарик. – Это река.

Когда слова Диззи до меня доходят, тихое бормотание постепенно меняется. Вместо переговаривающихся голосов я теперь слышу журчание воды, бегущей по камням.

Это не Старый Крони. И не люди, явившиеся за нами.

– Супер, – говорит Джонни. – Значит, никто нас не ищет.

– Ты не понимаешь, – произносит Диззи, и в его голосе вновь звучит надежда. – Эта река течёт через лес. Надо просто идти вдоль неё.

Диззи зовёт нас за собой. Пока мы пробираемся через заросли, неясный свет фонарика в его руке становится гораздо слабее прежнего: меркнущий жёлтый луч достаёт лишь на несколько шагов.

Мы ищем реку, а темнота играет с нами шутки. Иногда доносится справа, но, когда мы поворачиваемся, плеск раздаётся слева. Мы словно заблудились в огромном лабиринте и, спотыкаясь о корни и сухие ветки, следуем за едва уловимым звуком.

Мягкую землю под ногами покрывают белые цветы. Отчего-то пахнет чесноком, и я внезапно вспоминаю, как папа в честь дней рождения возил нас в дорогой лондонский ресторан. Он назывался «Дженнаро», и ради такого случая мы все наряжались. Помню, как мама краснела, когда официант у двери вручал ей цветок, а папа слегка хмурился, отыскивая наши места. А из кухни, когда официанты распахивали дверь, доносился точно такой же чесночный запах.

Наверное, тогда мы были счастливы.

Деревья впереди начинают редеть; слабый серебристый свет пробивается сквозь ветки, а земля идёт под уклон.

– Мы нашли реку! – кричит Джонни, и его голос торжествующе звенит.

Он спускается по усыпанному листвой берегу, Диззи следом. Через их головы я вижу реку, залитую лунным светом; она вьётся среди деревьев. Негромкое бормотание наполняет тишину – это бежит вода. Джонни шагает к перекинутому через реку деревянному мостику. Не знаю, зачем ему мост. Речка на вид такая мелкая, что можно перейти вброд, не замочив лодыжки.

Съехав по склону, я присоединяюсь к Диззи, который стоит у воды. Он наклоняется и поднимает с земли камень. Лунный свет озаряет странные желобки и прожилки на его поверхности.

– Что это? – спрашиваю я.

– Речной коралл, – отвечает Диззи. – Смотри, похоже на мозг. Такие штуки можно найти у реки.

Он вкладывает холодный камешек мне в ладонь. Его крапчатая поверхность испещрена тёмными полосками и ямками. Этот узор напоминает лес на фоне утреннего неба. Как будто сами деревья запечатлелись в камне.

– Сотни миллионов лет назад эти места были под водой, – произносит Диззи, направляя фонарик на мелкую речушку; бледный луч касается деревьев на другом берегу. – Этот лес, наверное, рос на берегу древнего океана – болотистых равнин, тянувшихся на много миль, до самого моря… – Коснувшись камешка в моей ладони, Диззи указывает на крапчатые полоски: – Крошечные черви, жившие на равнинах, лезли на поверхность почвы, к солнцу. Эти тёмные пятнышки – черви. А светлые кусочки – глина. Со временем разные слои слепились вместе… и получился речной коралл.

Я удивлённо смотрю на Диззи. Когда мисс Джеймс задаёт вопросы в классе, он всегда молчит; но если послушать его теперь, можно подумать, что он знает всё на свете.

Диззи отворачивается, и луч фонарика освещает камни, валяющиеся на берегу реки.

– Здесь их полно, – говорит он. – Окаменелые остатки первых существ, обитавших тут.

Я с удивлением переворачиваю в руке камешек, касаясь пальцами углублений и линий. Он и правда похож на мозг. В школьном учебнике по естествознанию есть рисунок человеческого мозга. Именно так выглядит этот камешек.

Забавно, что внешне люди такие разные, а мозг у всех одинаковый. Должно быть наоборот. Ведь именно то, что кроется в голове, отличает нас друг от друга.

Я щупаю повязку, желая убедиться, что мой собственный мозг ещё не начал вытекать. Но повязка суха, и даже боль прошла.

Внезапно я чувствую что-то влажное в другой руке. Я опускаю взгляд и от изумления раскрываю рот: камешек, который я держу, начинает таять, превращаясь в грязь. Между пальцами у меня извиваются крошечные червячки. Твёрдый камень превратился в комок живой грязи. Почувствовав головокружение, я резко делаю вдох; тёплый воздух кажется солёным.

– Чарли? – голос Диззи доносится словно издалека.

Грязь медленно течёт между пальцев.

– Чарли!

Кто-то касается моего плеча, и я вскидываю голову.

– Ты в порядке? – спрашивает Диззи, медленно убирая руку и с тревогой глядя на меня.

Я вновь смотрю на речной коралл в моей ладони. Пальцы сухи, на них нет ни пятнышка грязи. Камешек выглядит совсем как раньше. Так, как он выглядел миллионы лет. Твёрдый. Неизменный.

Я качаю головой. Кажется, я схожу с ума.

– Всё хорошо? – спрашивает Диззи, и в голосе друга я слышу неподдельное беспокойство.

Камешек со стуком падает наземь.

– Да, – отвечаю я и смотрю на реку. – Пошли.

Диззи забрасывает сумку на плечо.

– Запад вон там, – говорит он. – Если мы пойдём в ту сторону, то рано или поздно дойдём до Чейз-Лейн, а по ней доберёмся до деревни.

Я вижу, как Джонни переходит реку по деревянному мостику. Лунный свет обрисовывает его фигуру. Дойдя до середины, он поворачивается к нам:

– Идите сюда!

Звук его голоса рассекает ночь.

Под мостом я вижу отражение луны в воде, ослепительно-яркое на фоне мглы.

Я смотрю на небо и вижу, что луна полная.

Я моргаю.

Совсем недавно это был месяц.

А потом раздаётся крик Джонни – и тут же всплеск.

Взглянув на реку, я вижу, что мост растворился в тумане, и мельком замечаю руку Джонни. Затем она исчезает под водой.

11

Не успев задуматься, я сбрасываю ботинки и носки – и прыгаю в реку.

Мне казалось, что до того места, где свалился Джонни, можно дойти вброд, но, погрузившись до пояса, я испуганно ахаю. Камни под ногами разъезжаются в разные стороны, дно быстро понижается; приходится изо всех сил работать ногами и руками, чтобы удерживать голову над водой.

В полном замешательстве я оглядываюсь, пытаясь понять, что происходит, но не вижу берега. Диззи и даже лес затерялись в тумане, который навис над рекой. Я смотрю на небо, отчаянно колотя по воде, чтобы удержаться на плаву, но луна скрылась за завесой тумана. Всё, что я вижу, – это набегающая на меня вода: волны, увенчанные белой пеной, одна выше другой.

Это больше не похоже на реку. Такое ощущение, что я в открытом море.

А потом в темноте раздаётся голос Джонни:

– Чарли!

Я плыву на звук. Набежавшая волна на мгновение приподнимает меня, а потом я падаю и меня обдаёт брызгами. Вода очень холодная, на губах отчего-то привкус соли. Я гребу, но волны не дают мне двигаться вперёд; всё, что я могу, – это пробиваться сквозь пену.

В груди начинает клокотать паника. Я с трудом делаю очередной вдох. Мне казалось, я живо вытащу Джонни из воды, но волны швыряют меня, и я уже сомневаюсь, что выживу. Дна не видно – сплошная чернота, которая тянется в глубину у меня под ногами. Где я?!

Я стискиваю зубы, чтобы они не стучали; нарастающий страх притупляет все чувства, пока я тщетно ищу путь к спасению. Но тут между волн я замечаю Джонни – его голова болтается над водой как пробка.

Я плыву к нему, колотя руками и ногами по воде. Наконец мы рядом.

Голова Джонни запрокинута, вода доходит ему до рта. Заметив меня, он протягивает руки. Я отталкиваю его – иначе мы утонем оба.

– Только не паникуй, – приказываю я, отчаянно барахтаясь на месте.

– Я не могу плыть, – выдыхает Джонни. Его глаза полны ужаса. – Ноги… запутались. – Он глотает воду, и я понимаю, что он тонет. – Спаси меня!

Остаётся только одно. Я делаю глубокий вдох, ныряю и расталкиваю воду руками; направив тело под углом вниз, я пытаюсь разглядеть, что удерживает Джонни. Ледяная вода бурлит, ничего не видно, и я не сразу понимаю, в чём дело.

Его ноги бьются, попав в сеть, – спутанные верёвки удерживают Джонни как рыбу. Но, нырнув ещё глубже, я с внезапным ужасом сознаю, что это не Джонни. Пузырьки воздуха срываются с моих губ, и я, недоумённо моргая, гляжу на барахтающуюся в сетях фигуру. Это не мальчик, а мужчина. На нём коричнево-зелёная форма; латунные пуговицы на куртке блестят в мутной воде. Лица не видно – его голова запрокинута над поверхностью, – но, взглянув на сети, которые обвились вокруг коричневых кожаных ботинок, я понимаю: если я его не освобожу, он утонет.

Над моей головой раздаются приглушённые стоны и вой, а за ними следует далёкий грохот, и он отдаётся в воде. Такое ощущение, что мир разваливается на части. Но сейчас я ничего не могу с этим поделать. Сердце подступает к горлу, а я пытаюсь выпутать ноги мужчины из перекрученной сети. Воздух заканчивается, оглушительный шум в голове становится громче с каждой секундой. Мои онемевшие пальцы бессмысленно скребут по разлохмаченным переплетённым и запутанным верёвкам. В воде разносится приглушённый звук погребального колокола. Когда я его слышу, в голове у меня возникают обрывки мыслей. Вот я под проливным дождём стою перед деревенской церковью и со странным чувством страха смотрю на колокольню. Вот я на линейке с классом; звонит школьный колокол, и Джонни украдкой дёргает Диззи за ухо, когда мисс Джеймс проходит мимо. Вот меня стискивает толпа; Биг-Бен отбивает полночь, и все поздравляют друг друга. Забытые воспоминания сливаются в целые сцены, и все они борются за моё внимание. В голове у меня начинает брезжить свет, толща воды постепенно исчезает, я разжимаю руки…

Очередной гулкий удар всколыхивает воду вокруг, и я чувствую движение сети у себя под руками. Сделав отчаянный последний рывок, я каким-то чудом сдёргиваю её с ботинок мужчины, и его ноги начинают свободно двигаться. А потом, собрав остаток сил, я выскакиваю на поверхность и судорожно глотаю воздух. Я оборачиваюсь и вижу, как Джонни борется за каждый вдох, высунув голову из воды. Увенчанные пеной гребни волн поднимаются и опускаются вокруг, и кроме них ничего нет.

Никакого мужчины.

– Чарли! – Откуда-то слева доносится голос Диззи.

Я гребу на звук, тяжело дыша и оглядываясь, чтобы не потерять Джонни. Всё тело болит, течение тащит меня вперёд, и я боюсь, что мой очередной усталый гребок окажется последним.

– Сюда!

Мы плывём на крик, и туман, висящий над волнами, постепенно рассеивается. На берегу появляется фигура Диззи. Я нащупываю камни под ногами и ползу по отмели, пока Диззи не втаскивает меня на берег.

Мне на лицо капает вода – рядом со мной валится Джонни. Мы лежим словно целую вечность, не в силах сказать ни слова, и прерывисто дышим. Когда моё сердце наконец успокаивается и начинает биться максимум вдвое чаще обычного, я кое-как сажусь и смотрю туда, где было море.

Река сияет серебром в лунном свете, и плоские камешки под самой поверхностью намекают, что она совсем мелкая – можно перейти вброд. А на другом берегу без конца тянется жемчужная темнота леса.

12

Я дрожу и придвигаюсь ближе к огню. Его тепло не в силах растопить ледяную корку в моей душе.

Джонни, сгорбившись, неподвижно смотрит на пламя. Тени танцуют на его застывшем с затравленным выражением лице.

Река осталась далеко позади. Идти вдоль неё в надежде выбраться из леса слишком опасно. Особенно после того, как мы с Джонни чуть не утонули. Я снова вздрагиваю, когда вспоминаю её чёрные, как нефть, недра – реку шириной и глубиной с океан.

От реки мы вернулись в лес. На маленькой полянке Диззи нагрёб кучу листьев, веточек и палок. Поначалу казалось, что он не сумеет разжечь костёр. Он безуспешно тёр друг о друга две палочки, совсем как советовали в «Руководстве для бойскаутов», но ему не удалось добыть ни искорки. Потом Джонни достал из кармана зажигалку и, щёлкнув ею, поднёс огонёк к куче хвороста. Пламя мгновенно вспыхнуло.

Не знаю, почему зажигалка не испортилась, побывав в воде. Но моя одежда суха, как будто никогда и не была мокрой. Я провожу рукой по волосам: оказывается, повязка свалилась. Но это не важно – раны, которую она закрывала, больше нет. На голове ни царапины.

Ничего не понимаю.

Диззи где-то там, в темноте, за пределами мигающего круга света – он собирает дрова. Это всё, что мы сейчас можем сделать: отгонять темноту и ждать наступления утра. Но, глядя на мерцающее пламя, я сомневаюсь, что когда-нибудь ещё увижу рассвет.

– Спасибо.

Треск костра почти заглушает голос Джонни.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я, не веря своим ушам.

Джонни поднимает голову и смотрит на меня:

– Я стоял на мостике – а потом он исчез, и я упал в воду. – Он вздрагивает, когда в огне трещит ветка. – Я упал в воду, – повторяет он, и его голос слегка дрожит. – Я пытался плыть, но ноги не двигались. Вокруг них что-то обвилось и тащило меня вниз.

Меня охватывает холод: я вспоминаю спутанные сети, обвившиеся вокруг ног гибнущего мужчины.

– Волны поднимались всё выше и выше. Река словно несла меня к морю. И в темноте я слышал разное… – голос Джонни обрывается. – Это было ужасно.

Сердце у меня вот-вот выскочит из груди, и я вспоминаю звуки, разносившиеся под водой.

– Не надо было мне туда ходить, – продолжает Джонни, и глаза у него стекленеют от страха. – Я думал, что утону. Ты меня спасла. – Огонь снова трещит и шипит, но на сей раз он не заглушает голос Джонни. – Спасибо.

Я не знаю, что сказать, и просто киваю. Костёр, похоже, гаснет. Я озираюсь в поисках топлива, но все палочки на полянке мы уже собрали. Надеюсь, Диззи скоро вернётся.

Пламя колеблется, и темнота подползает ближе; я вздрагиваю, когда Джонни заговаривает вновь:

– Что происходит, Чарли?

Я удивлённо смотрю на него. Джонни никогда не называл меня «Чарли». Обычно он зовёт меня именами, которые я ненавижу, и с Диззи обращается точно так же. Но что-то в его голосе намекает, что не только мне страшно в темноте.

Я вспоминаю всё, что мы видели, пытаясь объять необъятное. Разбросанные палочки, азбука Морзе, странные звёзды. Понятия не имею, что происходит. Я даже сомневаюсь, что эта ночь – этот кошмар – однажды закончится. Может быть, мы останемся в лесу навечно.

Я качаю головой:

– Не знаю.

Джонни вздрагивает, словно прочитав мои тайные мысли. И снова заговаривает – так тихо, что мне приходится придвинуться ближе, чтобы расслышать.

– Ты видела человека в воде?

У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю о том, что было там, в глубине. Мужчина в военной форме. Он тонул. Но ведь я спасла не его, а Джонни…

Я молчу. Джонни, видимо, решает, что я ему не верю.

– Там кто-то был, – продолжает он. – Когда я тонул. Он заговорил со мной.

Я вспоминаю латунные пуговицы на форменной куртке мужчины; они сверкали как крошечные солнца, пока он барахтался в темноте.

– И что он сказал?

– Я уже захлёбывался, когда увидел его, – говорит Джонни, и пламя костра отражается в его глазах. – Как будто я раздвоился, когда ушёл под воду. Тогда у меня в голове зазвучал его голос. Он был как эхо моего голоса, только я совсем не хотел слышать то, что он говорил. Про все мои плохие поступки, про тех, кого я обидел. Ещё он рассказывал про ужасы, которые видел…

Я вспоминаю сдавленный вой, раздававшийся над водой, и думаю, что, возможно, это кричал Джонни. И я понимаю, что он плачет – слёзы катятся по его щекам, а он продолжает:

– Люди на берегу, самолёты, которые пикировали с неба… Он сказал: мы стали отличной мишенью, пока ждали посадки на суда… Трупы в воде. Смерть повсюду. Я так испугался, Чарли. Я не хотел умирать. Никто не хотел… Он просто пытался вернуться домой, совсем как я. Я обещал ему… и себе. Я сказал: если я не утону, то всё искуплю. Все свои плохие поступки, все обиды. Я всё исправлю, если останусь в живых…

В темноте я слышу треск веточки под ногой и надеюсь, что это Диззи; но Джонни, кажется, ничего не слышит. Он продолжает говорить, просто не может остановиться:

– И тогда он сказал мне, что моё время ещё не настало. Есть места, где я должен побывать, и обещания, которые должен сдержать. Он сказал, что ты спасёшь меня, Чарли. Просто нужно тебя позвать. – Джонни поднимает голову и смотрит на меня. Его глаза блестят от слёз. – Я так и сделал. Я из последних сил звал тебя. И в ту же минуту ты появилась… – Дрожащей рукой он лезет в карман рубашки. – Я нашёл это в кармане, когда мы вышли из воды, – он достал сложенный квадратик бумаги. – Клянусь, раньше его не было. Посмотри, Чарли.

Протянув руку, я вынимаю пожелтевшую бумажку из его дрожащих пальцев и медленно разворачиваю её.

Это карта. В свете костра я вижу очертания Северной Франции, названия городов вдоль побережья. Булонь. Кале. Дюнкерк. Потрёпанный листок исчерчен линиями и стрелками; там, где карта потёрлась на сгибах, они побледнели. Слова, нацарапанные поперёк Ла-Манша, заставляют меня ахнуть от удивления.

«Путь вперёд – это путь назад».

То же самое было написано масонским шифром. Я вспоминаю странные узоры, выложенные белыми, как кости, палочками, и смех, эхом отдававшийся от деревьев.

– Что это значит? – тихо спрашиваю я, заглядывая в полные страха глаза Джонни. – Кто это написал?

Джонни закусывает губу и молчит, глядя в темноту.

– Это мой почерк, – наконец отвечает он еле слышным шёпотом. – Но только я этого не писал, Чарли. Клянусь.

Я смотрю на карту; линии и стрелки расплываются перед моими глазами и начинают напоминать деревья.

– Ты мне веришь?

Я вспоминаю голос, нашёптывавший мне на ухо во мгле. Мы точно здесь не одни.

Сложив карту, я возвращаю её Джонни:

– Верю.

– Когда мы отсюда выберемся, – говорит он, пряча карту в карман, – я…

Но я так и не узнаю, что хотел сказать Джонни, потому что на полянку вдруг вываливается Диззи. Руки у него пусты – похоже, хвороста он не нашёл, – зато глаза блестят от радостного волнения. Он жестом зовёт нас за собой:

– Посмотрите, что тут есть!

13

– Это дерево, – говорит Джонни, не в силах скрыть досаду, когда мы выходим из круга света.

Даже я ощущаю разочарование, когда фонарик освещает гигантский дуб. Костёр удерживает темноту на расстоянии, а бледно-жёлтый луч фонарика едва рассеивает тени, окутывающие огромный, испещрённый трещинами и буграми ствол.

– Знаю, – отвечает Диззи, слегка наклонившись, и указывает фонариком на тёмное дупло: – Вы только посмотрите.

Дупло напоминает грубо очерченную дверь – вход, который время выдолбило в основании ствола.

Вход в дерево.

– Давайте, – говорит Диззи и забирается внутрь ствола. – Лезьте за мной.

Наклонив голову, я следую за ним. Джонни лезет за мной. Мы оба стараемся держаться ближе к источнику света. Внутри пространство внезапно расширяется, и мы можем выпрямиться. Запах палых листьев и гнилой древесины наполняет мои лёгкие. Я оглядываюсь:

– Ух ты!

Диззи кладёт фонарик на удобную выемку в стенке дупла, и когда его свет озаряет внутренность дерева, я понимаю, что оно совершенно пустое и места внутри столько, что мог бы поместиться весь наш класс, только мисс Джеймс пришлось бы слегка пригнуться. Запрокинув голову, я смотрю на гниющий «потолок» и вижу ползающих по нему жучков. Здесь тепло – гораздо теплее, чем снаружи, – и голова у меня слегка кружится.

Земля пружинит под ногами; она густо поросла папоротниками. Вздохнув с облегчением, Джонни садится, откинувшись на локти, и вытягивает ноги.

– Давайте здесь ночевать, – говорит он, и на его лице мелькает тень улыбки. – Тут тепло и безопасно. А утром найдём дорогу домой.

– Вот и я так подумал, – подхватывает Диззи, кивая. – Но это ещё не всё…

Он лезет в углубление, куда положил фонарик. На мгновение становится темно – Диззи заслоняет свет, – а потом он поворачивается к нам, и я вижу, что ладони у него полны.

– Смотрите, что я нашёл. – Он садится на корточки, и становится светлее: жёлтый луч фонарика освещает кучку разноцветных пакетов. Диззи кладёт их на пол. Они напоминают яркие пятна краски на фоне лесной зелени. Шоколадные батончики, конфеты, тянучки. Какая-то тайная кондитерская.

– Где ты это взял?! – восклицает Джонни, не в силах скрыть удивление. – Я с обеда ничего не ел, а ты таскал с собой столько жрачки?!

Диззи качает головой.

– Это не моё, – говорит он, когда Джонни срывает обёртку с батончика. – Я нашёл их тут, в дупле.

В животе у меня всё скручивается, а Джонни принимается за батончик. Мне тоже хочется есть, но мутит меня не от голода.

– Может, лучше их не трогать, – говорю я. – Вдруг они чьи-то?

– Что упало – то пропало, – замечает Джонни с набитым ртом.

Диззи роется в груде сластей, берёт шоколадный батончик и протягивает мне.

– Джонни прав, – говорит Диззи. – Если мы здесь заночуем, надо поесть.

Я неохотно беру шоколадку. На золотистой обёртке ярко-синими буквами написано одно-единственное слово: «Секрет». Но каким образом это всё оказалось здесь – не просто секрет, а самая настоящая тайна.

Я снова смотрю на яркие обёртки и читаю названия. И ни одного не узнаю.

– Отличное убежище, – говорит Джонни, разворачивая очередной батончик. – Тепло, сухо – и еды хватит на неделю. – Он вытягивается на папоротниках. – Да тут даже спать можно.

В недрах дерева тепло, но тем не менее я дрожу. Идеальное убежище, наполненное сластями… но кто их здесь оставил? И вновь я слышу внутренний голос, нашёптывающий мне на ухо: «Старый Крони».

– Здесь что-то нечисто, – говорю я, кладя батончик обратно в кучу и поднимаясь на ноги. – Некогда пировать. Надо выбираться отсюда.

Джонни удивлённо смотрит на меня.

– С какой стати нам уходить? – спрашивает он, не в силах скрыть ужас. – Ночью в лесу опасно.

Мой взгляд падает на темноту по ту сторону дупла. Уходить не хочется, но и оставаться нельзя. Что, если именно здесь живёт Старый Крони?

Когда я протягиваю руку к фонарику, то спотыкаюсь обо что-то, скрытое палой листвой. Я опускаюсь на колени, чтобы посмотреть. Острый угол, который я нащупываю, сразу же даёт понять, что это не корень. Раздвинув папоротники, я обнаруживаю прямоугольный деревянный ящик, засыпанный листьями.

– Что там у тебя? – спрашивает Джонни. Они с Диззи подходят ко мне.

Ящик, похоже, сделан из дуба; дерево потемнело по краям. Открыв металлическую защёлку, я поднимаю крышку – и вижу клавиатуру.

Эта штука напоминает пишущую машинку – ещё один занятный предмет, найденный среди дедушкиных вещей в шкафу. На ней написано «собственность почты»: очевидно, её дедушка тоже «позаимствовал» и забыл вернуть. Но в отличие от дедушкиной машинки у штуки в ящике две клавиатуры, а не одна.

– Похоже на пишущую машинку, – замечает Диззи. – А куда вставлять бумагу?

В нижней части машинки – круглые клавиши с буквами алфавита. В верхней части – там, где должна быть прорезь для бумаги, – они повторяются, и каждая буква заключена в плоский кружок. Я нажимаю на одну из них, но ничего не происходит.

– Сломано, наверное, – говорит Джонни.

Я трогаю одну из нижних клавиш и чувствую, как она подаётся под пальцем. В ту же секунду один из кружков наверху загорается ярким белым светом.

– Нет, – говорю я, торжествующе глядя на Джонни. – Работает.

Он качает головой:

– Сломано. – Он указывает на букву в кружке.

Я нажимаю «А», а светится «Н». Недоумевая, я опять нажимаю «А» – и на сей раз вспыхивает «Г».

– Наверное, механизм разболтался, – говорит Диззи. – Поэтому буквы не соответствуют.

Я качаю головой. В этой штуке есть нечто знакомое. Приглядевшись внимательней, я замечаю одно-единственное слово, выгравированное на дереве возле шарнира. «ЭНИГМА»*.

Я знаю, что оно означает. Перед моим внутренним взором появляется папа: он сидит за кухонным столом, разложив перед собой газету, и решает кроссворд.

«Семнадцать по вертикали, – рявкает он. – Всего одно слово, чёрт возьми, и не могу отгадать! «Нечто непонятное, загадка». Шесть букв, первая «э», вторая «н», последняя «а».

Как по сигналу, я бегу за словарём – он лежит на полке у двери. Я листаю его, ищу слова, начинающиеся с «эн», и вожу пальцем по строчкам. Папа полагает, что если словарём пользуюсь я, а не он, это не считается жульничеством. Мой палец замирает, когда мне наконец попадается нужное слово.

«Энигма, – произношу я и читаю определение вслух: – Нечто непонятное, таинственное. Э-Н-И-Г-М-А».

Папа удовлетворённо ворчит, заполняя клеточки; вспышка гнева на некоторое время откладывается.

И теперь, сидя в дупле, я смотрю на странную машинку. Вот что это такое. Загадка. Тайна. «Энигма». И всё-таки мне кажется, что я что-то упускаю – обрывок мысли, который плавает вне пределов досягаемости, где-то на грани сознания. Не вполне воспоминание – скорее необходимое знание.

Мои руки бездумно двигаются по клавиатуре, и когда я нажимаю на клавиши, буквы в верхней части машинки зажигаются одна за другой.

Это важно, хоть я и не знаю почему. С каждым щелчком клавиши усиливается ощущение, что ключ у меня в руках, однако загадка по-прежнему остаётся без ответа. Я так усиленно пытаюсь извлечь некий смысл из светящихся букв, что начинает болеть голова. Я совсем не думаю о том, какие клавиши нажимаю, но кажется, снова и снова высвечивается одна и та же последовательность.

БУДЕТБУРЯБУДЕТБУРЯБУДЕТБУРЯБУДЕТБУРЯБУДЕТБУРЯ

Воздух в дупле будто сгущается, и свет фонарика приобретает странный синий оттенок.

– Не нравится мне это, – говорит Джонни, и его голос звучит неожиданно громко. – Что-то тут не так.

Я не отвечаю – мои глаза прикованы к машинке. Пальцы движутся сами собой, нажимая на клавиши; огоньки вспыхивают и гаснут. Воздух трещит от электричества, словно кто-то передаёт сообщение. Внутренний голос подсказывает, что если я его расшифрую, то спасу много жизней…

– Чарли, остановись! – восклицает Диззи. – Ты меня пугаешь.

Откуда-то издалека доносится рокот, но мои пальцы продолжают лихорадочно нажимать на клавиши. Я уже совсем близко к разгадке…

– Перестань! – кричит Джонни.

Но я не могу остановиться на пороге разгадки. Я вся во власти этого странного прибора.

Передо мной вспыхивает та самая фраза, которую мы услышали в пении козодоя.

БУДЕТ БУРЯ

Перегнувшись через моё плечо, Джонни захлопывает крышку коробки; я едва успеваю отдёрнуть руки, чтобы мне не переломало пальцы.

Как в тумане, я ошалело смотрю на него.

– Прости, – говорит Джонни, и на его лице, озарённом странным синеватым светом, я читаю страх. – Я не знал, как ещё тебя остановить.

Ощутив странное покалывание, я опускаю глаза и вижу, что волоски у меня на руках стоят дыбом.

А потом вход в дупло внезапно озаряется ослепительной вспышкой, а за ней следует громовой раскат.

Буря уже здесь.

14

– Вылезайте! Вылезайте! – кричит Диззи и хватает меня за руку, в то время как дерево сотрясает новый раскат.

Моргая, я выглядываю из дупла; мир снаружи на мгновение озаряет очередная вспышка. Сразу же за ней следует оглушительный удар, ещё громче предыдущего.

От яркого света я жмурюсь, но эта картина остаётся перед глазами. Внутренний голос напевает песенку Джонни: «Помни, если ты не глуп: молнию притянет дуб».

Молния всегда бьёт в самое высокое место – а мы сидим в дупле дерева.

Надо выбираться.

Схватив фонарик, Джонни лезет к выходу и, пригнув голову, протискивается в отверстие. Диззи крепко держит меня за руку, когда мы следуем за ним.

Нас окружает клокочущая тьма.

«Раз, два, три… бум!»

Земля дрожит, и очередной громовой раскат чуть не сбивает нас с ног.

– Держитесь подальше от деревьев! – кричит Джонни, и его голос тонет в шуме. – Молния не ударит в нас, если мы разделимся!

Луч фонарика бешено мечется, когда он пускается бежать в темноту.

Ещё одна ослепительная вспышка озаряет тьму, и почти сразу за ней следует удар грома. Диззи выпускает мою руку и толкает меня вперёд; земля вновь колеблется под нашими ногами.

– Беги! – кричит он.

Больше ничего не остаётся.

Я бегу.

Лес стонет, я ныряю под мечущиеся ветви; деревья корчатся словно под пыткой. Я проламываюсь сквозь заросли и, тяжело дыша, перескакиваю через валяющиеся на земле сучья. В воздухе пахнет электричеством.

Новая вспышка делает мир чёрно-белым. А потом взрывается дерево.

Это происходит как в замедленном действии. Сверкающий язык пламени раскалывает ствол, и кора как шрапнель летит во все стороны. Сила удара сбивает меня с ног и вжимает лицом в землю; звук взрыва продолжает отдаваться эхом.

Я чувствую запах гари.

Когда я поднимаю голову, воздух полон пыли и дыма, но сквозь просвет, образовавшийся в кронах, видно странное оранжевое сияние. Как будто небо горит.

В ушах у меня ещё звенит, но, глядя на этот клочок неба, я вижу крошечные вспышки, необыкновенно яркие на фоне алого дыма. И после каждой вспышки раздаётся звук, перекрывающий звон в ушах: это ужасный визг, и он становится громче с каждой секундой. Я зажимаю уши руками и зарываюсь лицом в опавшие листья, а визг достигает высшей точки, и земля вновь содрогается.

Это уже не похоже на грозу.

Я поднимаю голову и вижу лучи белого света, рассекающие небо. Я замечаю серебристый силуэт самолёта – он, словно бабочка, попал в перекрестье этих рыщущих лучей – и слышу сердитое гудение моторов. В изумлении я наблюдаю, как самолёт вновь исчезает в темноте. Шум моторов превращается в гнетущий рёв, напоминающий жужжание разъярённого роя пчёл. Ещё одна вспышка озаряет небо – ночь на долю секунды становится днём, а потом вновь наступает темнота, и лес содрогается от тяжёлого удара.

Это больше похоже на войну.

Я поднимаюсь на ноги, отчаянно желая спастись из этого нового кошмара. Я ныряю в клубы дыма и пыли, и меня окутывает темнота. Веточки под ногами трещат как выстрелы. Тени деревьев напоминают обвалившиеся здания; лес превратился в разрушенный город, и я бегу по его улицам.

Не знаю, где Диззи и Джонни. Не знаю даже, живы ли они. Устремляясь в удушливую темноту, я уже сомневаюсь, что увижу рассвет.

А потом я слышу это. Пронзительный свист где-то впереди.

Я бегу на звук, дышать тяжело. Тем временем дым начинает рассеиваться. В темноте я вижу спутанные ветви деревьев, с них облетела вся листва. Раздвигая их, я снова слышу свист и мысленно молюсь, чтобы это оказался Диззи.

И вдруг передо мной внезапно оказывается полянка, и на ней кто-то стоит.

Я замираю.

Человек стоит ко мне спиной, почти сливаясь с мглой в своём тёмно-синем комбинезоне. Он смотрит в непроглядно-чёрное небо. На мгновение мне кажется, что это тот самый мужчина, который тонул, но потом я вспоминаю, что одежда на нём была другого цвета.

Небо внезапно озаряет череда ярких вспышек – каждая быстро сворачивается в светлую точку. Снова звучит визг.

Мужчина разворачивается и, прихрамывая, бежит прямо ко мне и ныряет под прикрытие деревьев. Очередной удар сотрясает землю, и я цепляюсь за дерево, чтобы не упасть. Мир разваливается на части, и мы единственные, кто уцелел.

Я смотрю на мужчину, который сидит согнувшись у подножия дерева. Он качается туда-сюда; свисток, звук которого привёл меня сюда, свисает на бечёвке с шеи. Лицо скрыто полями круглой каски. Впереди на ней белой краской выведены буквы «ПВО», и я понятия не имею, что это значит.

Я пячусь в испуге, решив, что это и есть Старый Крони. Но, когда я отступаю, под ногой у меня хрустит сучок, и мужчина в ужасе стонет:

– Хватит, хватит, хватит…

Его плечи дрожат – он рыдает. Ни о чём не думая, я подхожу и сажусь рядом. Сердце у меня колотится, когда я кладу руку ему на плечо.

– Не бойтесь, – говорю я. – Вы не один.

Мужчина поднимает голову, и его тёмно-карие глаза широко распахиваются от удивления:

– Чарли?!

Я замираю. Передо мной – взрослый Диззи. Ему лет двадцать или даже тридцать, вокруг глаз у него морщинки, на лице – страшная усталость. Меня охватывает такое же ощущение, как тогда в воде. Я будто нахожусь в двух местах одновременно и не понимаю, какое из них настоящее.

– Что происходит? – негромко спрашиваю я, когда небо вновь озаряется. – Это гроза?

– Нет, это называется…

Визг заглушает конец фразы. Лицо Диззи застывает от страха, а звук становится громче, превращаясь из визга в вой. Дерево трясётся.

Я цепляюсь за руку Диззи, чтобы не упасть.

– Они прилетают каждую ночь, – говорит он и дрожащей рукой тянется к висящему на шее свистку. – Самолёты, волна за волной. Мне велели дунуть в свисток, когда я их услышу – предупредить людей, чтобы шли в укрытия, – но сегодня бомбы начали сыпаться раньше, чем я успел очистить улицу…

Слёзы катятся по щекам Диззи; внезапная вспышка, а за ней очередной раскат заставляют нас обоих съёжиться от страха.

– Они никогда раньше не падали так близко, – говорит он, и его голос тонет в шуме. – Один парень мне сказал: бомбу, которая тебя убьёт, ты не услышишь, – но каждый раз, когда раздаётся этот жуткий визг, я думаю: а вдруг он ошибся? – Свисток дрожит в руке Диззи; его взрослые пальцы кажутся тёмными на фоне блестящей меди. Заглянув ему в глаза, я вижу мальчика, каким он был когда-то. – Зря мы ушли из того леса, Чарли. Там мы были в безопасности.

В замешательстве я смотрю на окружающие нас деревья. За ними, выступая из мрака, виднеются призрачные очертания домов. Страх комом встаёт у меня в горле: я вспоминаю, кто живёт в лесу.

– Этого не может быть, – бормочу я, разглядывая ближайший дом. Чёрные окна под покатой крышей напоминают пустые глазницы. – Где мы?

– В Лондоне, – отвечает Диззи, когда небо озаряется новой чередой вспышек.

Услышав это, я ощущаю прилив надежды. С тех самых пор как папа увёз нас из Лондона, мне страстно хочется вернуться обратно. Поднявшись на ноги, я бегу к тёмному дому. Нужно выяснить, настоящий ли он.

– Чарли! – кричит Диззи хриплым от страха голосом. – Вернись! Это опасно!

Но я не слушаю. В холодном белом свете, льющемся с неба, я вижу целую улицу, которая тянется, уходя в глубину леса. Это та самая улица, на которой мы жили.

Здесь наш дом.

– Чарли!

Я уже у самой двери; земля под моими ногами превращается в ступеньки.

И тогда я слышу визг, становящийся громче с каждой секундой.

Когда визг превращается в рёв, я поднимаю голову и с содроганием понимаю, что Диззи был прав. Бомбу, которая тебя убьёт, можно услышать.

БУМ!

Ударная волна сбивает меня с ног и отбрасывает в сторону. Всё рушится.

Даже темнота.

15

У меня полный рот пыли; она скрипит, когда я стискиваю зубы от боли. В ушах по-прежнему звенит. Громоподобный удар, раздавшийся за секунду до того, как мир рухнул, превратился в далёкий рёв.

С усилием открыв глаза, я удивленно моргаю. Ничего не видно. Всё черно; темнота окружает меня плотной стеной. Я опять моргаю, но ничего не меняется. Непроглядный мрак. Меня ослепило? Или убило?

Перепугавшись, я пытаюсь пошевелиться, но на мне лежит что-то тяжёлое. А подо мной – какие-то обломки. Когда я ёрзаю, надеясь понять, что это такое, слышится хруст стекла. Вытянув руку, я касаюсь расщеплённого дерева – в нескольких сантиметрах от моего лица. Я ощупываю зазубренную поверхность, ощущая давящую на меня тяжесть. Эта штука кажется огромной как ствол и лежит под углом, прижав моё тело к земле.

Я толкаю, но от этого на лицо лишь сыплется мусор. Я кашляю, вновь ощутив во рту землю. Потом толкаю сильнее, напрягая все мускулы, но тяжесть остаётся на месте. Плохо. В одиночку мне не выбраться.

Я убираю руку и глубоко дышу, стараясь побороть панику. Затем слышу зловещий скрип: дерево двигается, рывками смещаясь вбок и вниз, пока щепки не начинают царапать мне щёку.

Я втягиваю голову в плечи и отчаянно пытаюсь высвободиться, пока вся эта махина не рухнула. Что-то по-прежнему прижимает меня к земле, но когда я шевелюсь, расщеплённое дерево вздрагивает и останавливается.

Я неподвижно лежу в темноте, едва осмеливаясь дышать.

Страх сдавливает мне горло, удушливое тепло моей крошечной тюрьмы пробуждает очередное воспоминание, и, закрыв глаза, я погружаюсь в него. Из темноты – в тёплые мамины объятия. Я вспоминаю, как она сидела на моей кровати, накрывшись вместе со мной одеялом, и читала мне «Ветер в ивах». Слышится её голос, ласковый и добрый:

– Что там такое? – спросил Крот, указывая лапой на лес, который темнел вдалеке на другом берегу.

– Там? Да это просто Дикий Лес, – ответила Крыса. – Мы туда не ходим…

Мама крепко прижимает меня к себе и повышает голос, чтобы заглушить стук в дверь. Папа пьян, он велит маме впустить его и предупреждает о том, что будет, если она этого не сделает.

И тут я слышу, как кто-то плачет.

Я открываю глаза, и передо мной предстаёт темнота, но воспоминание отказывается меркнуть. Этот звук словно издаёт какое-то дикое животное; его крик, похожий на мяуканье, слышится в непроглядной мгле совсем рядом.

Я смотрю во тьму, и сердце бешено бьётся, когда я пытаюсь понять, кто это. В голове звучит мамин голос – слегка дрожа, он перечисляет животных, обитающих в Диком Лесу.

Хорьки… и горностаи… и лисы… и так далее.

Я вспоминаю примитивные изображения этих зловещих существ. Не они ли там, в темноте?

Хнычущий звук повторяется где-то совсем близко. Кто бы это ни был – кажется, ему больно.

Поборов страх, я протягиваю руку к источнику звука. Сердце так и подскакивает, пока я разгребаю землю и обломки. Мяукающий плач направляет мою руку в темноте. И я замираю, когда касаюсь не шерсти, а кожи.

Я в ужасе отстраняюсь, но тут крик раздаётся снова, громче прежнего.

Я осторожно ощупываю неведомое существо и обнаруживаю крошечные ручки, сжатые в кулачки. Тогда крик переходит в вой. И в моей голове как будто переключается картинка. Это не животное, а маленький ребёнок.

В голове слышится мамин голос, нежный и тихий. Он продолжает читать сказку, пока я стараюсь собраться с мыслями.

– А что находится за Диким Лесом?

– За Диким Лесом лежит Большой мир, – сказала Крыса. – И он не нужен ни мне, ни тебе…

До того как мир рухнул, мне казалось, что я нахожусь в двух местах одновременно, но теперь всё окончательно запуталось. Я уже не понимаю, что настоящее, а что нет… но ребёнок уж точно настоящий. Я глажу его по головке, ощущая тёплую мягкую кожу, а он продолжает плакать. Кажется, малыш напуган – как и я. Я осторожно обвиваю его рукой и, поддерживая головку, притягиваю к себе.

Ребёнок плачет ещё громче, и я пугаюсь, что ему больно. В темноте почти ничего не видно, но я чувствую, как он корчится рядом со мной. Я обнимаю его, не зная, что ещё можно сделать, а обломки, которыми нас завалило, зловеще трещат вокруг.

– Ш-ш, – говорю я, опасаясь, что всё может обвалиться. – Пожалуйста, не плачь.

Ребёнок снова кричит; крошечные кулачки барабанят по моей груди. Я прижимаю его к себе и тихонько напеваю. Жалобный плач наполняет темноту. Под слоем пыли кожа младенца пахнет ванилью, и этот запах внезапно пробуждает ещё одно воспоминание.

Нет, не воспоминание – нечто вроде сна. Я вижу лунный свет, падающий на лицо ребёнка. Его глаза широко открыты. Не знаю, откуда взялось это видение, но происходящее кажется вполне реальным. Я вижу саму себя – стоя спиной к окну, я качаю на руках ребёнка. Лунный свет льётся в щёлку между занавесками. Сил нет, пустая кроватка в углу словно дразнит меня, а младенец продолжает кричать. Я покачиваюсь, тихонько баюкая ребёнка, и напеваю колыбельную:

– Баю-бай, на дереве детка засыпает, ветерок подует – люльку покачает…

Лёжа в пыли и в темноте, я напеваю то же самое, а малыш извивается у меня в руках. Я слышу, как обломки над нами снова трещат, и прижимаю к себе ребёнка, надеясь уберечь его, насколько возможно.

– Ветка обломилась, упала колыбель… – Мой голос замирает, когда вокруг начинает сыпаться труха. – Наземь полетели и дитя, и ель…

Темноту разрывает громкий треск; сверху льётся свет, и я вижу большие руки – они тянутся ко мне. Зажмурившись, я чувствую, как меня вытаскивают из обломков – а я продолжаю цепляться за ребёнка, который плачет, уткнувшись в меня.

– Не бойся, – говорит мужской голос, срываясь от волнения, и я чувствую, что ребёнка забирают. – Всё хорошо.

Открыв глаза, я вижу взрослого Диззи в ореоле мерцающего света. Он прижимает ребёнка к груди, а за спиной у него горит разрушенный дом с выбитыми окнами. Когда я поднимаюсь на ноги, Диззи с благодарностью смотрит на меня.

– Я уже почти потерял надежду найти кого-нибудь живым. Как ребёнок мог уцелеть под грудой развалин?! – Глаза Диззи под металлической каской блестят от слёз, а младенец у него на руках заходится криком. – Но потом я услышал твоё пение, Чарли. И по голосу сумел отыскать тебя в темноте. Как тогда в лесу.

Внезапная вспышка озаряет небо, на мгновение превратив ночь в день. Посмотрев вокруг, я вижу, что мир лежит в руинах; фасады домов превратились в груды кирпича и досок, валяющихся на мостовой. Раздаётся грохот, и снова накрывает темнота. Лес теперь кажется таким далёким. По-прежнему держа одной рукой ребёнка, второй Диззи тянется к висящему на шее свистку.

– Я тогда не понимал, – говорит он, – а теперь понимаю. – Он протягивает свисток мне: – Возьми, Чарли.

Очередной раскат – судя по звуку, ещё ближе – сотрясает мир.

Дрожащими пальцами я беру свисток. Длинный медный цилиндрик кажется тяжёлым. Я вижу, как за спиной у Диззи кирпичи начинают обваливаться, и слышу треск пламени. Во рту у меня пересыхает, горло саднит от дыма и пыли.

– И что мне надо сделать?

Диззи покачивает ребёнка, крик которого несётся к небу, в то время как мир вокруг нас рушится.

– Просто свистни, и я тебя снова найду. Тогда всё будет хорошо.

Я не знаю, что Диззи имеет в виду, но хуже, чем сейчас, уже точно не будет. Я закрываю глаза, чтобы не видеть падающих обломков, и подношу свисток к губам.

И свищу.

Пронзительный свист прорезает тьму, заглушив остальные звуки. Он такой громкий, что разносится по всему миру, – но тут же свист превращается в напевную мелодию.

«Баю-бай, на дереве детка засыпает, ветерок подует – люльку покачает…»

Я в удивлении открываю глаза и роняю свисток. Звуки колыбельной замирают в тишине.

Я оглядываюсь.

Поляна пуста, и всё, что я вижу, – это тени деревьев.

Диззи нет.

– Диззи!

Мой крик эхом отдаётся в тишине. Разрушенные здания, горящий дом, ребёнок, плачущий на руках у Диззи, – всё исчезло, и я по-прежнему в лесу.

Я вглядываюсь в темноту. Голые ветви деревьев кажутся чёрными на фоне ночной мглы. Я дрожу от холода. Вдруг мне становится очень одиноко.

А потом я вижу, что слева в зарослях маячит жёлтое пятно.

– Чарли! – Это Диззи. Он зовёт меня. – Сюда!

Луч поворачивает в мою сторону, и окружающую меня темноту внезапно озаряет бледно-жёлтый свет. На поляну выходит Диззи, а за ним Джонни с фонариком в руке.

Луч бьёт мне в глаза, и я моргаю.

– Ты в порядке? – запыхавшись, спрашивает Диззи. – Мы услышали свисток. Он как будто наигрывал мелодию… – Он смотрит на свисток в моей руке: – Где ты его взяла?

Мы встречаемся глазами. На лице Диззи ни морщинки. Он снова мальчик.

– Это ты мне дал.

16

– Теперь будем держаться вместе, – говорит Джонни, и его дыхание паром повисает в воздухе. – Что бы ни случилось.

Мы идём бок о бок, разгребая ногами листву. Морозная темнота леса тянется впереди, тени сочатся сквозь ветви – а тропа вновь поворачивает.

Я поднимаю голову.

На деревьях не осталось ни листика. Буря всё сорвала. Но в глубине души я понимаю, что она тут ни при чём.

Я дрожу. Словно за одну ночь в лесу наступила зима.

Очень холодно.

Почему так холодно?

– Который час, как ты думаешь? – спрашивает Диззи, стуча зубами. – Я уверен, что скоро начнёт светать.

Я смотрю сквозь путаницу обнажённых ветвей, но вижу только враждебную темноту. Небо затянуто тучами. Найти Полярную звезду нельзя. Звёзд вообще не видно.

Я вспоминаю вид с верхушки дерева. Возможно, этот лес тянется без конца. Возможно, эта ночь никогда не закончится.

– Наверное, – отвечаю я Диззи, хотя далеко не искренне.

И тут я их вижу. Белые хлопья, похожие на перья. Свет фонарика выхватывает их на лету; блестящие кристаллики похожи на падающие звёзды. Я удивлённо открываю рот и чувствую на языке холод.

– Снег.

Снег падает медленно и непрерывно – белизна становится всё гуще, и тропинка впереди постепенно исчезает.

– Быть того не может, – говорит Джонни потрясённо, пока мы все стоим и смотрим. – Сейчас середина мая.

Но снегу, видимо, плевать, что сейчас почти лето; тихие снежинки блестят в темноте как бриллианты. Их так много. Сотни, тысячи… может быть, даже миллионы. Небо превращается в лес снежинок; каждая из них – ледяной осколок, медленно устремляющийся к земле.

Я раскрываю ладонь, и снежинка приземляется на неё. Лучики этой миниатюрной звезды напоминают веточки. Кажется, целый лес запечатлён в одной снежинке.

Помню, в одной книжке говорилось, что одинаковых снежинок не бывает. Когда крошечные кристаллики льда слепляются вместе и становятся слишком тяжёлыми, они перестают удерживаться в воздухе и падают на землю. Пока они летят вниз, колебания температуры и влажности воздуха придают каждой снежинке уникальную форму.

Снежинка исчезает.

Я снова вздрагиваю. Школьная форма слабо защищает от пронизывающего холода. Кучки палой листвы скрылись под свежим белым покровом, тропинка превратилась в ковёр сверкающего снега, который подсвечивает лес снизу.

– Надо двигаться дальше, – говорю я, хлопая себя руками по плечам, чтобы согреться. – Если мы останемся здесь, то замёрзнем.

Мы бредём по вырастающим сугробам. Снегопад всё продолжается. Снег доходит уже почти до лодыжек, хоть это и кажется невозможным. Он заглушает все звуки, но я всё-таки что-то улавливаю краем уха.

Шаги за спиной. Близко.

Я оборачиваюсь и смотрю в темноту, но вижу только наши следы. Никто за нами не идёт.

Я обхватываю себя руками и иду вперёд, всё глубже погружаясь в этот застывший мир. Слышно, как снег хрустит под подошвами; мои ноги прокладывают тропу для того, кто идёт следом. Затем раздаются похожие на эхо шаги – они на секунду отстают от моих. Я в страхе смотрю на Диззи и Джонни. Интересно, они тоже это слышали? Но они не подают и виду. Их лица обращены к падающему снегу. Наше дыхание ледяными клубами повисает в воздухе.

Шаги слышатся прямо за моей спиной.

Я останавливаюсь и резко разворачиваюсь, чтобы застать врасплох того, кто нас преследует. Но тропинка меж деревьев пуста. Там никого нет.

Похоже, я схожу с ума.

– Чарли, не отставай, – говорит Диззи, оборачиваясь, в то время как Джонни продолжает двигаться вперёд. – Надо держаться всем вместе.

Сморгнув слёзы, я спешно догоняю мальчишек.

Тропинка сужается, петляя между деревьев, и нам приходится идти гуськом. Снег продолжает валить, но почему-то уже не так холодно. Я всматриваюсь в кусты по обе стороны тропы – вдруг за ними замаячит опушка? – и тут тропинка снова круто поворачивает.

Я чуть не сталкиваюсь с Диззи. Он неподвижно стоит рядом с Джонни на краю солнечной прогалины. Я раздвигаю их, чтобы увидеть, где мы оказались.

Полянка похожа на ту, что мы покинули. На ней тесным кругом стоят восемь деревьев. На вид они очень старые: огромные стволы поросли мхом, острые сухие сучья под странными углами вздымаются в тёмное небо. Сквозь голые ветви видно луну. Мимо неё проносятся похожие на дым облака, и в серебристой темноте падают последние снежинки.

– Снова тупик, – говорит Джонни с отчаянием.

Мы все тщетно ищем выход. Но, глядя на облетевшие деревья, я вдруг понимаю, что это не очередной тупик, а всё тот же самый.

– Путь вперёд – это путь назад, – бормочу я и слышу в этих словах издёвку.

Я смотрю на землю. Белые как кости палочки и камешки, которыми была выложена зашифрованная фраза, теперь скрыты под снегом.

И я снова слышу тихий скрип шагов по снегу.

– Слышите? – шёпотом спрашиваю я, и моё сердце застывает от страха.

Диззи качает головой:

– Что, Чарли?

– Кто-то идёт, – отвечаю я, стараясь говорить тише, чтобы преследователь меня не услышал.

Скрип становится громче, но я не понимаю, с какой стороны он доносится. Я напрягаю глаза, разглядывая заросли в поисках человека, который нас преследует.

– Никого тут нет, – говорит Джонни, и в его голосе, как и у Диззи, звучит тревога. – Чарли, с тобой точно всё в порядке?

Скрип. Скрип. Скрип.

– Почему вы ничего не слышите?! – Паника волной захлёстывает меня. – Он всё ближе!

Тени деревьев тянутся ко мне, и, когда мои глаза перебегают между ними, что-то словно щёлкает у меня в голове. Я смотрю на сучья, похожие на оленьи рога. Их силуэты чётко обрисованы серебристым светом луны. Эти очертания что-то мне напоминают. В изумлении я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

Деревья похожи на людей, которые стоят, вытянув скрюченные руки. Я тоже вытягиваю руки, подражая им, и воспоминание становится отчётливей.

– Чарли, ты что?

Помимо азбуки Морзе скауты умеют пользоваться семафорной азбукой*. Сигналы подаются двумя флажками; каждое положение рук соответствует определённой букве. Я отчётливо вижу: вот я стою у себя в комнате, положив на стол перед собой открытое «Руководство для бойскаутов», и вытягиваю руки под разными углами, заучивая семафорные сигналы…

Теперь я делаю то же самое. Мир медленно вращается вокруг, и каждое дерево становится буквой.

ВРЕМЯ ПРИШЛО

Когда эти слова срываются с моих губ, мир перестаёт вращаться. Тишина наполняет лес, падающая снежинка замирает напротив моего лица. Я удивлённо смотрю на неё; изящная снежная звёздочка словно застыла в воздухе. Обернувшись, я вижу, что Диззи и Джонни тоже замерли. Диззи стоит, протянув ко мне руку.

А потом тишину нарушает звук шагов. Чувствуя, как колотится сердце, я поворачиваюсь навстречу тёмной человеческой фигуре, выходящей из-за деревьев.

Он шёл не позади нас. Всё это время он был впереди.

– Здравствуй, Чарли, – говорит он.

17

На мужчине тёмный костюм. Пиджак наглухо застёгнут.

Он делает шаг ко мне, и свежий снег скрипит у него под ногами. Я стою неподвижно. В тени деревьев мужчина кажется глубоким стариком, но когда он выходит на свет, я с удивлением понимаю, что он молод – ему не больше двадцати.

Холод ползёт у меня по спине, волосы на шее встают дыбом – мужчина приближается. Мы в самом сердце леса, и я знаю, кто обитает здесь. Мой голос дрожит, но я вслух выговариваю то, что меня пугает:

– Вы Старый Крони?

Мужчина наклоняет голову набок, и я отчаянно пытаюсь вглядеться в его бездонные глаза. Он стоит прямо передо мной – и в то же время как будто на грани видимости. Мой взгляд постоянно сползает вбок, лицо незнакомца размывается, и от этого он одновременно кажется молодым и старым.

На полянке повисает тишина, и каждая проходящая секунда кажется целой вечностью.

– У меня много имён, – наконец говорит он, и его слова напоминают хруст снега. – Некогда меня называли Кроносом. Но здесь и сейчас Старый Крони – вполне подходящее имя.

Понятия не имею, отчего мне не страшно. Мой главный кошмар стоит прямо передо мной. Мне и в голову не приходило, что Старый Крони носит пиджак. Я смотрю на Диззи и Джонни, прося помощи, но они тоже стоят неподвижно. Они застыли, совсем как та снежинка, которая по-прежнему висит в воздухе перед моим носом.

– Джонни говорит, вы едите детей.

Старый Крони улыбается в ответ.

– Твой друг в общем-то прав, – отвечает он. – Рано или поздно я пожираю всё.

– Вы просто хотите меня напугать, – говорю я, устремляя на него гневный взгляд, хотя на самом деле мне хочется бежать без оглядки. – И с Джонни я не дружу.

Старый Крони слегка хмурится, остановившись в середине поляны.

– Но он будет твоим другом, – отвечает он. – Или когда-то был им. Иногда трудно уследить за порядком вещей. Всё меняется, знаешь ли. Я видел, как эта земля поднялась из морских волн и как горы превратились в пыль. Я видел, как её затопляло, как росли леса, пока не распространились от моря до моря. Я был здесь, когда ваши предки спустились с деревьев, и видел, как в космосе гаснут звёзды. – Старый Крони смотрит в серебристое небо. Изогнутые сучья, вздымающиеся над его головой, напоминают оленьи рога.

– Больше всего я люблю деревья.

Я смотрю на него раскрыв рот. То, что он говорит, не имеет никакого смысла, но почему-то я верю каждому слову.

– Кто вы такой?

Старый Крони смотрит на меня:

– Я Время.

У меня невольно вырывается смех.

– Какая чушь, – говорю я. – Время – это то, что показывают часы… это не человек.

– Посмотри вокруг, – произносит Старый Крони, широко разводя руки, и снежинки замирают в воздухе. – Сколько сейчас времени?

Я по привычке смотрю на часы. Стрелки так и стоят на половине седьмого.

– Часы сломались, – отвечаю я, и мой голос вздрагивает, когда я поднимаю голову и встречаю взгляд Старого Крони. – Я не могу сказать вам, сколько времени.

– Да, но время всё же есть, – говорит он с понимающей улыбкой. – Время всегда есть. Время – это сейчас. – Его тёмные глаза блестят в лунном свете, на мгновение кажется, что они полны звёзд. – Но никакого отдельно взятого «сейчас» не бывает, – продолжает Старый Крони, и в тишине его голос звучит ласково. – Ты видишь мир с того места, где стоишь, но когда ты движешься, время и пространство тоже меняются. То, что для тебя «сейчас», может находиться в чьём-то будущем. То, что для тебя всего лишь воспоминание, для кого-то может быть «сейчас». Всё зависит от того, откуда смотришь и в какую сторону двигаешься.

Я гляжу на Старого Крони, отчаянно пытаясь осмыслить то, что он говорит, но мысли кажутся застывшими, как снежинки вокруг нас.

– Извините, но это невозможно, – отвечаю я, качая головой, чтобы немного прочистить мозги. – Каким образом то, что происходит сейчас, может случиться в будущем, а то, что было в прошлом, может быть сейчас? Так не бывает.

– Не извиняйся. – Старый Крони протягивает руку и берёт повисшую в воздухе снежинку. – Тебе это трудно понять. Ты ощущаешь время как нечто, что течёт – постоянно движется из прошлого в будущее, – но это фикция. Иллюзия, что история состоит из бесконечной череды застывших мгновений. Время не река, а бескрайний океан. Каждое событие, которое когда-либо происходило или ещё только произойдёт – не обязательно здесь, на Земле, но и во всей Вселенной, – существует бок о бок с бесконечным числом «сейчас». И я вижу их все.

Я смотрю на собеседника в замешательстве, ожидая, что снежинка растает у него между пальцев, но она остаётся целой и невредимой. Старый Крони подносит её к губам, слегка дует – и снежинка вновь повисает в воздухе.

– Человек по имени Альберт Эйнштейн когда-то сказал, ну или скажет (право, не помню подробностей), что разница между прошедшим, настоящим и будущим – всего лишь прочная иллюзия. Законам, управляющим Вселенной, безразлично, в какую сторону течёт время. Если время внезапно начнёт идти в обратную сторону, из будущего в прошлое, Земля не перестанет вращаться вокруг Солнца.

Я с удивлением вижу, что снежинки, до сих пор висевшие в воздухе, вдруг начинают подниматься. Вихрь ледяных кристалликов устремляется вверх, в темноту. Я слышу, как Диззи и Джонни шевелятся, и поворачиваюсь к ним в надежде, что они освободились от неведомой силы, которая удерживала их в неподвижности.

Но их взгляд остаётся устремлённым в никуда, а сами они пятятся по поляне. Снег скрипит у них под ногами, они идут задом наперёд по собственным следам – и те исчезают. Выглядит это так странно, что у меня глаза на лоб лезут.

Мальчишки скрываются за деревьями, и я остаюсь наедине со Старым Крони.

Я поворачиваюсь к нему. Ничего не понимаю. С той самой секунды, как я пришла в себя, всё утратило смысл.

– Что происходит?

Старый Крони смотрит на меня, и его взгляд вдруг становится зловещим.

– Вы, люди, гонитесь за временем, тратите время даром, берёте его взаймы, теряете. Вы говорите: «время летит», «время лечит», «время покажет». «Вовремя», «безвременно», «всё время мира в твоём распоряжении», «время истекло»… но вы так и не понимаете, что же такое время. Вас ослепляет мгновение, в котором вы живёте, – но вы никак не возьмёте в толк, что каждая пролетевшая секунда содержит одновременно будущее и прошлое. Теперь ты это понимаешь, Чарли?

Голова у меня кружится от воспоминаний об увиденном. Тонущий мужчина, небо, полное огня. Исчезнувшие созвездия, бесконечный лес. Родительская ссора, странная пишущая машинка, спрятанная в дупле, ребёнок, плачущий посреди погибшего мира. Я думаю о том, что сказал Старый Крони, но стоит мне открыть рот – и слова словно застревают в горле.

– Всё, что было сегодня… – выговариваю я, борясь со слезами. – Это картинки будущего или прошлого? Я не понимаю.

Старый Крони подходит ко мне и ласково кладёт руку на плечо.

– Любая жизнь – череда мгновений, – говорит он. – Вот что такое ты видела. Мгновения во времени.

От его пальцев идёт тепло. Я поднимаю голову и смотрю ему в лицо. Старый Крони спокоен, как безмятежное море.

– Будущее создают решения, которые ты принимаешь. Поступки, которые ты совершаешь, меняют мир.

Слова Старого Крони доходят до меня не сразу.

– Как я могу изменить мир? – спрашиваю я, недоверчиво качая головой. – Мне всего одиннадцать.

– Я вижу тебя целиком, Чарли, – отвечает Старый Крони, – вижу тебя во времени – чем ты была и чем станешь. Ты будешь разной, но тем не менее останешься прежней. Возможно, ты это поймёшь, только когда оглянешься назад. Но ты изменишь мир, Чарли. Нужно только время.

Внезапное хлопанье крыльев заставляет нас обоих задрать головы. Я вижу, как через полянку хвостом вперёд, взмахивая крыльями снизу вверх, летит птица и садится на верхушку ближайшего дерева.

Маленькая коричневая птичка перепрыгивает с ноги на ногу на голой ветке; её серовато-белая грудка нахохлена от холода. Я сразу же узнаю эту птичку. Диззи нарисовал её в своей тетрадке.

Это соловей.

Выпрямившись, птица смотрит на нас чёрными глазками-бусинками и подёргивает хвостом, словно собирается сорваться с места. Затем соловей широко раскрывает клюв и начинает петь.

– Вот что такое время, – говорит Старый Крони под аккомпанемент неумолчных свистов и трелей. – Каждая нота соловьиной песни – это застывшее мгновение. На самом деле ты слышишь отдельные ноты, но твоё сознание превращает их в мелодию. Когда исчезает из памяти одна нота, твой мозг предвкушает следующую. Благодаря этому ты, застыв в настоящем, слышишь единый мотив.

Ясно видимое на фоне серебристого неба тельце соловья дрожит, когда он испускает длинную ноту, наполняющую собой всю поляну.

– Мелодия времени – у тебя в голове, Чарли. Это твои воспоминания, хорошие и плохие. Это мечты о будущем и страхи, которые ты скрываешь.

Я чувствую, как по моему лицу бегут слёзы. Песня соловья нестерпимо прекрасна. Вопросов у меня больше, чем ответов, но прямо сейчас я могу спросить только одно:

– Почему именно я?

Сняв руку с моего плеча, Старый Крони легонько постукивает пальцами по моему виску.

– Ты оказалась здесь, а я просто проходил мимо, – отвечает он с добродушной улыбкой. – Время живёт у тебя в голове. Когда ты упала и ударилась, то мельком увидела бескрайний океан времени… а теперь пришла пора достичь дальнего берега. – Он смотрит на дерево, где продолжает распевать соловей. – Ты должна кое с кем встретиться.

Поманив меня за собой, Старый Крони шагает к дереву. Не желая отставать, я тороплюсь за ним. Снег скрипит под моими ногами в такт пению соловья.

Положив руку на покрытый морщинами ствол, Старый Крони поворачивается ко мне:

– Хоть это дерево и кажется старым, но для Вселенной его жизнь – лишь мимолётное мгновение. Некогда оно было семечком, потом молодым побегом, а в другое время и в другом месте станет чем-то ещё. Из него сделают половицы или, быть может, даже дверь… – Он нажимает рукой, и я удивлённо ахаю: часть ствола внезапно подаётся внутрь, в ровный четырёхугольник темноты.

В открытую дверь.

– Иди за мной, – говорит Старый Крони и шагает во мглу.

Я стою неподвижно несколько мгновений, слыша, как сердце стучит в груди. А потом, сделав глубокий вдох, следую за Старым Крони.

18

Сначала мне кажется, что всё вокруг покрыто снегом; передо мной совершенно белая комната, залитая мягким светом. Но затем я понимаю, что это просто цвет мебели и стен. Возле одной стены стоят белое кресло и кушетка; на другой – длинные задёрнутые занавески. А перед собой я вижу кровать. Безупречно белое одеяло обрисовывает фигуру пожилой женщины. На голове у неё снежно-белая повязка. Кажется, женщина спит.

Я отступаю на шаг, чувствуя себя незваной гостьей. Но мои ботинки скрипят на полированном полу, и из дальнего угла появляется вторая женщина, в сине-белой униформе. До сих пор она сливалась со стеной. В открытом шкафу у неё за спиной лежат мягкие белые полотенца; она вопросительно смотрит на меня, и я понимаю, что это сиделка.

– Посетителей пускают не раньше девяти, – говорит она негромко, чтобы не разбудить спящую. – Боюсь, тебе придётся уйти.

Я оглядываюсь в поисках Старого Крони. Надеюсь, он объяснит, где мы оказались. Но в комнате пусто. Старого Крони нигде нет.

Сиделка хмурится, приняв моё молчание за дерзость:

– Если ты сейчас же не уйдёшь, мне придётся позвать… – Но она не успевает договорить, потому что её перебивает другой голос.

– Это моя правнучка, – произносит старушка, подняв голову. – Я её давно ждала.

Сиделка смотрит на пациентку, на меня, а затем, неодобрительно цокнув языком, на часы.

– В виде исключения, – говорит она. – Но не переутомляйтесь. Сейчас полседьмого утра, а вам после травмы надо отдыхать.

Приподняв подушки, сиделка помогает старушке сесть. Ночная рубашка на той такая же белая, как и натянутое до груди одеяло.

– Десять минут, – предупреждает сиделка, бросив на меня строгий взгляд по пути к двери. Затем она уходит, и я остаюсь наедине со старушкой.

Сидя в постели, она манит меня ближе.

– Не бойся.

Я подхожу к ней. Полированный пол продолжает скрипеть под ногами. Мне совсем не страшно, но я ничего не понимаю. Это не может быть моя прабабушка. Обе мои прабабушки умерли до моего рождения.

На тумбочке рядом с кроватью я вижу открытку с пожеланием здоровья – и конверт, в котором она лежала. Моё сердце на мгновение замирает, когда я читаю имя на конверте.

Чарлотта Нун.

Я смотрю в лицо старушки. Длинные седые волосы под повязкой напоминают снежный ореол. Бледная кожа словно высохла и вся, как старинная карта, покрыта складками и тёмными пятнами. Но когда я смотрю в её яркие, хоть и запавшие глаза, в ответ на меня смотрят мои собственные.

– Вы – это я, – тихо произношу я.

Морщины вокруг губ старушки складываются в улыбку. Ту самую, которую я отрабатываю перед зеркалом каждый день.

– Была, – отвечает она. – Или ты будешь. Как сказал Старый Крони, всё зависит от точки зрения.

Я молча рассматриваю старушку, и мой разум бунтует. Не может такого быть!

– Всё хорошо, – говорит старушка и берёт меня за руку. – Я всегда знала, что этот момент настанет, потому что я так отчётливо его помню. Но я понимаю, что ты потрясена. Я-то помню, что чувствовала тогда. Так странно видеть тебя и твои глаза… хотя, кажется, всего лишь вчера я стояла здесь и смотрела на саму себя.

Она держит меня за руку, и под пергаментной кожей я ощущаю косточки, хрупкие, как у птички. Но я продолжаю смотреть ей в глаза, и моё воображение стирает морщины, одну за другой, пока под ними не обнаруживается моё собственное лицо.

– Морщины – это просто маскировка, – говорит она, словно прочитав мои мысли, и свободной рукой слегка похлопывает себя по голове; повязка на ней совсем как та, что была на мне. – Здесь, внутри, я – всё ещё ты.

Старый Крони сказал, что мне надо кое с кем увидеться, но я бы в жизни не догадалась, что меня ожидает встреча с собой.

– Я прекрасно помню каждое мгновение той ночи, – продолжает Чарлотта. – Кажется, это было совсем недавно. Джонни гнался за нами по лесу, наряженный каким-то пугалом. Я упала и ударилась головой так сильно, что чуть мозги не вылетели. Ещё помню, как я лезла на верхушку дерева и переплывала реку. И я до сих пор слышу, как снег скрипит под ногами, пока мы идём по бесконечному лесу. Я думала, мы никогда оттуда не выберемся.

Мои глаза наполняются слезами, и меня охватывают воспоминания.

– Но я всё ещё в лесу и не могу найти дорогу.

– Знаю, – отвечает Чарлотта, ласково сжимая мою руку. – Я помню, как чувствовала себя потерявшейся и никому не нужной. Не только в лесу, но и вообще.

Я вижу у неё на глазах слёзы – совсем как у меня.

– Знаю, ты хочешь, чтобы мама с папой перестали постоянно ругаться. Но ты в этом не виновата. Помню, как я сидела в своей крошечной комнатке ночи напролёт, отстукивая сообщения дедушкиным телеграфным ключом и мечтая о том, чтобы пришёл ответ. Чтобы кто-то сказал мне, что выход есть. Что жизнь может измениться.

Да. Я столько раз смотрела на неподвижный телеграфный ключ, тщетно ожидая ответа.

– Когда я упала и расшибла голову и меня отвезли в больницу, я поняла, что время наконец пришло, – говорит Чарлотта, и её голос слегка дрожит. – Что я увижу тебя – и скажу, что всё будет.

Я чувствую, как её пальцы постукивают по моей руке.

– Из леса можно выйти.

Мысленно я перевожу. Точка – тире – точка. Сообщение получено.

Я вспоминаю, что сказал мне Старый Крони, когда мы стояли на поляне. «Поступки, которые ты совершишь, изменят будущее». И сейчас мне надо знать наверняка.

– Что я должна сделать?

– Собраться с духом, Чарли, – отвечает она. – Тебе понадобится очень много храбрости. Впереди ждут мрачные времена – мрачнее, возможно, не бывало. Ещё одна война, страшнее предыдущей. Иногда ты будешь думать, что надежды нет. Но не отчаивайся. В конце концов взойдёт солнце. – Она крепче сжимает мою руку. – Нельзя предотвратить то, что будет, но можно обратить это к лучшему. Как и сказал Старый Крони, каждым своим поступком, даже самым маленьким, ты создаёшь будущее. Ты хорошо умеешь разгадывать загадки, Чарли. Сегодня ты расшифровала столько тайных посланий. Помогай и впредь папе с кроссвордами. Это пригодится.

Я недоверчиво смотрю на саму себя:

– И это всё, что вы можете мне сказать? Что будет война и что я должна решать кроссворды? И каким образом это изменит мир?

– Слова – вот что важно, – отвечает Чарлотта. – Так нам говорили в Блетчли-парке. Если найти нужные слова в нужное время, можно выиграть войну. Загадки, которые ты разгадываешь, спасут тысячи жизней, Чарли. Я бы многое могла тебе сказать, но ты должна узнать это сама. Старый Крони сказал мне, что время похоже на океан – и вот я его пересекла. Я видела доброту, отвагу, красоту, чудеса – о, в мире столько чудес! Пусть впереди беда, но моя жизнь – твоя жизнь, наша жизнь – полна радостных мгновений. Танцы, смех и долгие прогулки в парке… – Она смотрит на меня и игриво улыбается. – И поцелуи тоже.

Я невольно краснею – и вижу, как щёки Чарлотты тоже розовеют. Я смотрю на своё будущее – на женщину с длинными седыми волосами, разметавшимися по подушке, – и слова срываются с моих губ, прежде чем я успеваю спохватиться:

– Мне что, придётся отрастить волосы?

Чарлотта улыбается ещё шире.

– Возможно, – говорит она. – Тебе решать. Всё возможно. Всё впереди. Своё будущее ты пишешь сама. – Она напоследок сжимает мне руку и выпускает её. – Раздвинь, пожалуйста, занавески, Чарли, – просит она, и её голос слегка дрожит. – Я хочу посмотреть, как встаёт солнце.

Я киваю, подхожу к окну и раздвигаю длинные шторы. Окно выходит на тёмные поля, а вдалеке виднеется сплошная линия деревьев. Горизонт начинает слабо розоветь.

– Спасибо, – говорит Чарлотта – совсем тихо.

Вернувшись к кровати, я беру её – себя – за руку. Дыхание женщины замедляется, и мы вместе смотрим в окно.

Солнце встаёт над деревьями, наполняя комнату сиянием. Цвета меняются – розовый превращается в оранжевый, потом в ослепительно-золотой. Всё происходит быстро, словно время ускорилось.

Сколько раз я видела, как встаёт солнце?

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Не знаю, чьими глазами я гляжу. Но я помню, что наши глаза на самом деле одно и то же. Мы – один человек, оказавшийся в двух разных точках времени. Нет. В одной и той же. Сейчас.

Мир становится светлее. Начинается новый день.

Я снова делаю вдох, но рассвет так прекрасен, что дышать дальше я забываю.

Показывается солнце, и я чувствую, что лечу, лечу как стрела, прямо на свет.

И кроме света больше ничего не вижу.

19

Первое, что я слышу, – это негромкое птичье пение, оно то усиливается, то стихает в такт биению моего сердца. Мелодия поначалу кажется совсем простой – один и тот же мотивчик повторяется снова и снова. Но затем раздаётся другая звонкая песня – очаровательные высокие звуки словно заполняют паузы. Начинает петь ещё одна птица, и ещё, и ещё, и ещё. Свист и трели, чириканье и щебет; весёлые ноты дождём обрушиваются на меня. Звук словно исходит отовсюду, все птицы поют одновременно, их песни сплетаются и перекликаются, и моя голова наполняется музыкой.

А потом я слышу голос Диззи:

– Чарли!

Я открываю глаза и вижу яркий свет, пробивающийся сквозь листву.

– Просыпайся, – говорит Диззи, слегка тряся меня за плечо. Я медленно сажусь. – Джонни говорит, что нашёл дорогу.

Я смотрю вокруг. Комната исчезла, и нигде нет старушки, которая была мной. Я сижу в тени огромного дуба, а лесная полянка залита лучами солнца. Вместо снега в солнечном свете сияет ковёр цветов. Не считая Диззи, на полянке ни души.

Старого Крони нет.

Я снова в лесу, но ночь закончилась. Настало утро.

– Пошли, – говорит Диззи, жестом зовя меня за собой. – Сюда!

Поднявшись на ноги, я тороплюсь за Диззи, шагающим между деревьев. Над нами продолжают в полный голос петь птицы, но, подняв голову, я не могу разглядеть ничего – только редкие проблески синевы в сплошной зелени. Это просто невероятно. Деревья покрыты густой листвой. Ничто не намекает на грозу, которую мы пережили вчера.

– Сюда!

Джонни стоит на холме на опушке леса. Меж стволов видно восходящее солнце.

Я подхожу к Джонни и, прислонившись к дереву, смотрю на мир за пределами леса.

Под светлеющим небом лежит лоскутное одеяло полей, золотисто-зелёное в утренних лучах. Посередине стоит ферма, а за ней виднеется деревня – крыши домов и магазинов вырисовываются на горизонте, на севере – церковная колокольня.

Джонни и Диззи спускаются с холма на разбитую дорогу. Стараясь не поскользнуться на мокрых от росы колокольчиках, ковром устилающих склон, я следую за ними, и мы, все трое, наконец выходим из леса.

Мы смотрим друг на друга, не в силах поверить, что выбрались.

Первым заговаривает Джонни.

– Давайте никому не будем рассказывать о том, что случилось, – произносит он тоном, не терпящим возражений. – Никому. Просто скажем, что заблудились в лесу и пришлось переночевать.

Диззи кивает:

– Если мы и расскажем, никто не поверит. Люди решат, что мы всё выдумали. Или посадят нас в психушку.

Мальчишки поворачиваются ко мне, ожидая ответа. Я вспоминаю, как они уходили от меня задом наперёд, по собственным следам, в темноту. Но теперь пятиться нельзя.

– Что скажешь, Чарли? – спрашивает Диззи.

– Наверное, ты прав, – говорю я и щурюсь, глядя на восходящее солнце. – Другим не обязательно знать, что случилось с нами, но это не значит, что ничего не произошло…

Я вспоминаю слова Старого Крони. Всё меняется. И мы тоже.

– Мы не обязаны быть такими, как раньше, – застенчивыми, запуганными, злыми или вредными, – продолжаю я. – Мы можем стать такими, какими нам хочется. – Я смотрю на Джонни – его лицо наискось пересекает полоса солнечного света. – Мы можем стать друзьями.

Джонни смотрит на меня, потом на Диззи. Потом плюет на ладонь и протягивает руку.

– Дружба, – говорит он, кивнув.

Я пожимаю ему руку. Диззи делает то же самое.

Мы улыбаемся. Мир изменился за одно мгновение.

– Пошли, – говорит Диззи. – Пора домой.

Под пение птиц мы пускаемся по дороге в обратный путь. Деревня приближается; прищурившись, я уже могу разглядеть крышу нашего дома и окно своей комнаты: оно блестит в лучах утреннего солнца.

Я думаю о маме, о папе и о неприятностях, которые меня ждут, но, как ни странно, я больше не боюсь. Я ведь решила быть храброй.

На дороге я замечаю сложенную пополам газету. Кто-то бросил её на обочине. Наверное, посыльный, он возит газеты на ферму к Джуксу.

Я наклоняюсь и поднимаю её. Это «Таймс», и на первой странице, как всегда, скучный перечень рождений, браков и смертей.

– Что это? – спрашивает Диззи.

– Сегодняшняя газета, – отвечаю я, указав на дату.

Вторник, 16 мая 1933 года.

– Интересно, про нас ничего не напечатали? – интересуется Джонни. – «Трое детей пропали в лесу!»

Я переворачиваю страницы, читая мелькающие заголовки. «Резолюция Лиги Наций[4]. Америка объявляет антигерманский бойкот. Напряжение в Европе».

Я слышу в голове эхо собственного голоса, предупреждающего, что впереди ждёт беда. Я вспоминаю то, что мы видели там, в лесу. Пускай это мгновения – но они принадлежат нам. Здесь и сейчас.

– Нет, – отвечаю я, снова складывая газету пополам. – Но ещё напишут. Мы вышли из леса. Мы теперь можем всё.

Сунув газету под мышку, я улыбаюсь друзьям, и мы шагаем дальше, в будущее.

Джонни Бейнс, капрал Королевской медицинской службы, служил санитаром в Британских экспедиционных войсках, посланных на помощь Франции в начале Второй мировой войны. Когда немецкие войска в мае 1940 года вторглись во Францию, отряд, в котором находился Джонни, был вынужден отступить в Дюнкерк, портовый город на севере Франции. Там собрались тысячи союзных солдат; они были окружены со всех сторон и подвергались непрерывным атакам. Наконец более трёхсот тысяч человек эвакуировали из Дюнкерка на поспешно собранных судах, которых было около тысячи. Во время эвакуации Джонни был в числе добровольцев, остававшихся в Дюнкерке до последнего, помогая раненым и умирающим, однако вечером в воскресенье, второго июня, он получил приказ эвакуироваться. Его забрала маленькая рыбачья шхуна, однако по пути к британским берегам она подверглась обстрелу, и весь экипаж оказался за бортом. Когда судно ушло под воду, Джонни запутался в сетях и утонул. Ему было восемнадцать лет.

В сентябре 1940 года Дилан, он же Диззи, Герон получил стипендию на обучение в колледже декоративно-прикладного искусства в Крауч-Энде, однако седьмого сентября начался Блиц. Это слово происходит от немецкого «блицкриг», что означает «молниеносная война». Лондон бомбили днём и ночью на протяжении одиннадцати недель, разрушив треть города. Жертвами стали тысячи жителей. Диззи записался добровольцем в отряд противовоздушной обороны (ПВО) – он отводил людей в укрытия и дежурил на улицах. За храбрость, проявленную в воскресенье 13 октября, когда он спас целую семью из дома, в который попал снаряд, его наградили медалью Георга. Услышав крики, Диззи вбежал в горящий дом и вытащил троих, а затем вернулся в здание, готовое вот-вот рухнуть, и отыскал грудного ребёнка, погребённого под развалинами. После войны Диззи стал детским писателем и иллюстратором; его лучший роман «Соловей в лесу» повествовал о девочке, попавшей в волшебный мир. Он был удостоен Ордена Британской Империи за вклад в детскую литературу, а последние годы жизни провёл в борьбе за спасение леса в окрестностях своей родной деревни, который собирались вырубить, чтобы провести шоссе.

Чарлотта Нун получила первый приз на конкурсе кроссвордов, объявленном газетой «Дейли телеграф» в январе 1942 года, а вскоре ей пришло письмо от некоего высокопоставленного чина британской армии. Чарлотту приглашали в Лондон, чтобы обсудить дело государственной важности. Подписав закон о неразглашении государственной тайны, она поступила в Правительственную школу кодов и шифров и была отправлена в Блетчли-парк, где лучшие математики и аналитики занимались тем, что взламывали вражеские шифры. Страны гитлеровской коалиции использовали для шифровки секретных сообщений машину «Энигма» – прибор, напоминающий пишущую машинку. «Энигма» превращала текст сообщения в набор якобы бессмысленных букв; затем послание передавали азбукой Морзе, не боясь, что его перехватят противники. Когда адресат получал зашифрованное сообщение, он мог воспользоваться «Энигмой», чтобы расшифровать его и превратить в понятный текст. В Блетчли-парке Чарлотта вошла в состав «Секции 8», задачей которой было расколоть код «Энигмы». Сотрудники секции проводили долгие часы над расшифровкой вражеских сообщений, и их труд спас множество жизней. Они предугадывали маршруты немецких бомбардировщиков и защищали от подводных атак Атлантические конвои, перевозящие жизненно необходимые ресурсы. Разгадка кода «Энигмы» во многом изменила ход Второй мировой войны. После войны Чарлотта работала в Метеорологической службе Великобритании, разрабатывая математические модели и компьютерные программы, позволявшие давать точный прогноз погоды. Впоследствии она занялась климатическими исследованиями и ездила со своей семьёй по всему миру. Она умерла в возрасте девяноста шести лет после непродолжительной болезни, вызванной падением и травмой головы.

Друзья всегда называли её Чарли.

От автора

«Что же такое время? Пока никто меня об этом не спрашивает, я знаю; но когда я хочу дать ответ, то становлюсь в тупик», – так написал святой Августин более полутора тысяч лет назад, но я бы хотел поблагодарить авторов нижеперечисленных книг, которые помогли мне ответить на вопросы, касающиеся времени:

Карло Ровелли, «Орден Времени»,

Джеймс Глейк, «Путешествие во времени»,

Дин Буономано, «Твой мозг – машина времени»,

Ева Хоффман, «Время»,

Брюс Бассет и Ральф Эдни, «Относительность: иллюстрированный справочник»,

Дж. Б. Пристли, «Время и семья Конвей»,

Пенелопа Ливли, «Аммониты и прыгающие рыбы»,

Алан Гарнер, «Голос, похожий на гром»,

Т.-С. Элиот, «Четыре квартета»,

Гераклит, «Фрагменты»,

Чарльз Фернихоу, «Осколки света».

Как говорит Старый Крони, песнь времени живёт у нас в голове, поэтому я хочу поблагодарить Кейт Буш за её прекрасные песни, посвящённые времени, памяти и самым дорогим мгновениям.

Роберт Макфарлейн писал о том, как важно возвращать молодёжь к природе, и я говорю спасибо авторам книг, указавшим мне путь в лес. Это:

Роберт Макфарлейн, «Дикая природа»,

Оливер Рэкем, «Лес»,

Роджер Дикин, «Дикие леса: прогулка среди деревьев»,

Питер Финн, «Дуб, терновник и ясень»,

Ричард Мейби, «Ясень и вяз»,

Сара Мейтленд, «Лесные слухи»,

Патрик Баркхэм, «Барсучий мир»,

Роберт Макфарлейн и Джеки Моррис, «Пропавшие слова».

Также я хотел бы упомянуть здесь писателя, художника и натуралиста Дениса Уоткинс-Питчфорда, писавшего под псевдонимом ББ; я почерпнул немало вдохновения в его бессмертных книгах о природе, особенно в романе «Брендон Чейз», и настоящая повесть – своеобразная дань уважения ему.

Я безмерно благодарен Фонду Общества писателей за грант, предоставленный мне для необходимых разысканий, и глостерширскому Фонду дикой природы, содержащему в превосходном состоянии лес Лоуэр-Вудс, где происходит действие книги. Также я хочу поблагодарить моего потрясающего агента Люси Джукс и издателя Кирсти Стэнсфилд за их поддержку и советы. Спасибо и вам, Фи, Кэтрин, Николя, Эстер, Ребекка, Кейт, Ола, Мичела, Том, Джесс и прочие.

И, наконец, спасибо моей семье за любовь, поддержку и понимание. Спасибо маме и брату – они не давали мне заблудиться в лесу, когда я был маленьким. Спасибо моей замечательной жене и детям, помогающим мне увидеть за деревьями солнце.

Чарли, Диззи и Джонни существуют только на страницах этой книги, но на создание их образов меня вдохновила смелость множества людей, помогающих строить лучший мир. Нельзя выбрать время, в котором живёшь, но, как говорит Старый Крони, каждым своим поступком мы меняем будущее. Продолжайте читать – и меняйте мир.

Комментарий переводчика

Бойскауты — всемирная добровольная молодёжная организация. Её основателем считается полковник Роберт Стефенсон Смит Баден-Пауэлл. В 1899 году, во время Англо-бурской войны в Африке, он пользовался помощью местных подростков, которые доставляли донесения и разведданные, и был удивлён их храбростью и смекалкой. Вернувшись в Англию, Баден-Пауэлл в 1907 году основал движение скаутов, а в 1908 году вышла знаменитая книга «Скаутинг для мальчиков» («Scouting for boys»). Изначально скаутинг был задуман для подготовки подростков к службе в армии, однако затем далеко вышел за эти рамки. В программу скаутинга входят приобретение навыков выживания в лесу, туризм, спорт, волонтёрство. Девиз скаутов – «Будь готов!» (англ. «Be Prepared»).

К 1909 году в Англии уже насчитывалось 14 000 скаутов. Изначально организация включала только мальчиков (отсюда название «бойскауты» – англ. boy scouts). Однако девочки тоже захотели в этом участвовать. В 1910 году в Великобритании возникла «параллельная» организация девочек – «гёрл-гайдов» (girl guides).

Азбука Морзе

Азбука Морзе (или телеграфная азбука) была изобретена в середине XIX века и используется до сих пор – это удобный способ кодирования, при котором буквы алфавита, знаки препинания и прочие символы обозначаются последовательностью точек и тире.

Так выглядят международный код Морзе и его русский вариант:

Передача производится с помощью телеграфного ключа. Вот так мог выглядеть старинный ключ, которым пользовалась Чарли:

Опытные радисты могут передавать и принимать сообщения со скоростью до трёхсот знаков в минуту!

Масонская тайнопись

Масонский геометрический шифр («решётка») предположительно возник в XVIII веке. Масоны – члены тайного религиозно-философского общества – пользовались им, чтобы посторонние не могли прочесть их переписку, узнать секреты ритуалов, которые нельзя было открывать непосвящённым, и так далее.

Объединения масонов назывались «ложами», а глава ложи – «мастером». Члены общества активно занимались чтением мистической литературы, обсуждением философских вопросов и благотворительностью.

В ХХ веке масонство пережило всплеск популярности; к примеру, в Англии в 1930-е годы существовало более пяти тысяч масонских лож! Поэтому неудивительно, что даже в деревушке, где живут Чарли и её друзья, есть масонская ложа.

Семафорная азбука

Передавать информацию с помощью условных сигналов – например, зажигать на возвышенностях костры, чтобы предупредить окрестных жителей о приближении врага, – люди научились уже очень давно. Однако таким образом можно лишь подать знак, а вот составить целую фразу или хотя бы слово уже сложнее.

В 1866 году была придумана семафорная азбука. Ею пользовались как на суше, в тех местах, где сообщение с помощью радиотелеграфа было затруднительно (например, в горах), так и на море для передачи сообщений с корабля на корабль. Сообщения передаются с помощью флажков; каждой букве соответствует определённое положение рук с флажками. Ночью используются флажки из светлой ткани, а днём – из тёмной.

В отсутствие флажков можно семафорить и просто руками.

Между прочим, символический знак мира – это не что иное, как сочетание двух семафорных сигналов, букв N и D (от английского «nuclear disarmament» – «ядерное разоружение»). Этот знак возник в 1958 году, во время активной борьбы за мир.

Семафорной азбукой до сих пор пользуются моряки и спасатели, а также её изучают скауты.

«Энигма»

«Энигма» (в переводе с немецкого – «загадка») – так называлась специальная машина, которая использовалась для шифровки и расшифровки секретных сообщений. Наибольшее распространение она получила в Германии во время Второй мировой войны. Сам по себе принцип шифрования был довольно прост: одни буквы заменялись другими, в зависимости от того, каким образом были подсоединены контакты. Например, если оператор нажимал на A, отображалась Т, и так далее. Иногда система усложнялась – машина снабжалась вращающимися дисками (роторами), которые при повторном использовании букв сдвигали алфавитную последовательность в ту или другую сторону (то есть А в дальнейшем могла отображаться как С или У). Настройки на каждой машине регулярно менялись; чтобы правильно расшифровать сообщение, нужно было их знать.

В Великобритании разгадка кодов «Энигмы» производилась в Блетчли-парке – там находилась Правительственная школа кодов и шифров. В её состав входили люди самых разных профессий: главное было – иметь нестандартное мышление. В 1941 году газета «The Daily Telegraph» организовала конкурс кроссвордов, победителям которого предложили работу в Блетчли-парке.

Примечания

1

Dizzy (англ.) – беззаботный. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Смотри комментарий к словам, помеченным звёздочкой, в конце книги.

3

«Тридцать девять ступеней» – остросюжетный роман британского писателя Джона Бакена.

4

Лига Наций – первая всемирная организация, целью которой было сохранение мира и развитие международного сотрудничества. Основана в 1919 году.

Content

Кристофер Эдж
В чём секрет, Чарли?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

От автора

Комментарий переводчика

Примечания