Иван Конев

Без войны и на войне

© И. С. Конев, наследник, 2022

© Н. И. Конева, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Вместо предисловия

Рассказывая в этой книге о людях и событиях, как военных, так и мирных, в некоторой степени личных, связанных с историей нашей семьи и всего рода Коневых, я с особым чувством произношу это строгое и такое значительное слово «отец», вкладывая в него не только свою любовь, но и уважение, и осознание масштаба личности Ивана Степановича Конева.

«Отец» – это и ассоциация с его любимым романом «Война и мир», в частности той сценой, когда Андрей Болконский посещает своего отца. Трудно вообразить, что стиль общения этих людей мог быть иным.

В нашей повседневной жизни я называла его просто папа, он меня лаконично Наташа, а в письмах – «дорогая дочь». Когда же отец начал прибаливать и у меня появился страх его потерять, я стала говорить «папочка». Хотелось длить и длить эти годы, месяцы, дни, проведенные с ним рядом. Когда я замечала его телесное угасание, у меня от страха замирало сердце. Хотя сознание отца было в полном порядке, он старался успеть рассказать о важном, переломном, не размениваясь на мелкие детали.

В течение работы над книгой, мне приходилось тесно соприкасаться с миром «большой истории», что требовало взгляда на многие события с определенной временной дистанции, поэтому я зачастую называла отца просто по фамилии – Конев.

Я выступаю всего лишь как повествователь, рассказывая о том, что мне известно со слов отца, мамы, близких и друзей семьи. В своей книге я широко использую отрывки из дневников и мемуаров отца. Большинство из них не были ранее опубликованы.

Мне было очень важно обратить особое внимание на те эпизоды жизни Ивана Степановича Конева, которые воссоздают портрет человека, воплотившего черты уникального, на мой взгляд, поколения. Поколения, которое участвовало в двух мировых войнах.

Но Конев был не только выдающимся полководцем. На протяжении всей жизни ему приходилось взаимодействовать с людьми, которые вершили судьбы нашей страны: Конев и Сталин, Конев и Хрущев, Конев и Жуков… Воспоминания и впечатления от этих встреч вы также найдете в книге.

В последний год жизни отец подарил мне только что вышедшую из печати книгу своих мемуаров «Записки командующего фронтом» с дарственной надписью, исполненной глубокого смысла, теперь она выглядит как своего рода завещание. Меня, двадцатилетнюю, сам текст книги тогда воодушевить не мог: военные мемуары, без соответствующих знаний, – сложное чтение. Погружаться в серьезные материи в студенческие годы я была еще не готова, оправдывала себя тем, что со временем прочитаю-таки эти мемуары и смогу разобраться в том, что отец передавал нам как свое наследие. Так и вышло. Сегодня изучение написанных отцом книг стало важным делом моей жизни. Я неплохо ориентируюсь в емком архиве отца и время от времени погружаюсь в детали того или иного события, о котором идет речь в его воспоминаниях. Испытываю особую радость, если нахожу какие-то эпизоды, которые до сих пор не были известны. Случается, что разбирая рукописи и записные книжки, наталкиваюсь на удивительные, даже неожиданные послания: словно, спустя много лет, отец решил приоткрыть какие-то моменты своего бытия, и, обращается ко мне, повзрослевшей, приглашая к диалогу.

Так, например, я обнаружила фрагмент его размышлений о Толстом и совете в Филях из уже упомянутого мной романа Льва Толстого. Я хорошо помню, что отец сопоставлял события нашей первой Отечественной войны 1812 года, с теми что происходили на подмосковных полях осенью 1941 года. И в которых ему довелось участвовать. Сопоставлял, анализировал, эмоционально откликался. В тот период он был погружен в работу над статьей о битве за Москву. События тех дней он считал важнейшими в своем формировании как полководца.

А недавно я обнаружила записную книжку, почти не заполненную какими-либо заметками, и уже собиралась отправить ее в дальний архив, как мое внимание привлек знакомый угловатый коневский почерк и любопытный текст. Он был о Сталине…

Конев написал о нем в середине 1960-х годов, когда готовил к печати свои мемуары «Сорок пятый год», и даже сделал отдельную главу «О Сталине», но разрешение на публикацию из ЦК он так и не получил. Пришел ответ: пока не желательно. Сегодня у читателей есть возможность познакомиться с этими воспоминаниями свидетеля эпохи, очень, кстати, сдержанного в оценках. Недаром стиль, выбранный отцом, – это стиль исторических хроник: он описывает только то, что сам видел и сам пережил.

В найденной записной книжке содержится оценка Коневым личности Сталина глазами югославского генерала Джиласа, с которым советский маршал встречался в 1944 году, когда войска 2-го украинского фронта находились в Северной Румынии. Вот что об этом пишет сам Джилас: «Когда я встретил маршала Конева – одного из главных сталинских командиров военного времени, имевшего репутацию человека сверхчеловеческой смелости и присутствия духа, я попытался выяснить некоторые особенно интересовавшие меня вопросы.

… А Сталин? – спросил я. Стараясь не показать удивления по поводу моего вопроса, Конев после короткого раздумья ответил: “Сталин всесторонне одарен. Он обладает блестящей способностью видеть войну в целом и это позволяет ему столь успешно руководить”. Он не сказал мне более ничего, ничего, что могло бы прозвучать шаблонным прославлением Сталина…».

Подобные «послания», кроме несомненной исторической значимости, оттеняют особенности личности самого отца, которого я, будучи поздним ребенком, знала уже не молодым, в его «осень жизни». Они привносят знания, которые по прошествии лет становятся для меня все драгоценнее. Например, в пачке листов о роли комиссара дивизии я нашла любопытный эпизод, повествующий о службе отца в далеком, как он выразился, «захолустном» гарнизоне в городе Р., в Белоруссии (тут никак не обойтись без оглядки на «Поединок» Куприна, который также был в списке почитаемых отцом литературных произведений).

«…Сами понимаете, какая там была культура, в этом городке, поэтому ее носителями в полном смысле слова являлись наши воинские части и те клубы, которые были при воинских частях. Мы собирали офицеров, их семьи в клуб не только в праздничные дни, а иногда и после работы, чтобы люди могли вместе провести весело время, чтобы произошла какая-то разрядка, чтобы и начальство, и подчиненные одинаково хорошо себя чувствовали, не было, так сказать, никакой робости.

И вот, когда я собрал такой первый вечер в гарнизоне, пришел на него, – увидел скованность невероятную: люди расселись вдоль стен, каждый офицер со своей супругой, – сидят, друг на друга смотрят и не знают, что предпринять.

Я не считаю себя ни массовиком, ни танцором, но я, как командир дивизии, лицом в грязь ударить не мог. Я взял и пригласил жену командира полка танцевать.

И стоило мне это сделать, как все остальные последовали моему примеру – и дело пошло, веселья, хоть отбавляй! А потом и до “русской” дело дошло. “Русскую”, кстати, я танцевал очень неплохо – тут уж я показал им класс. А потом можно и побеседовать с людьми, выслушать их мысли, пожелания и необязательно в официальном порядке, а в дружеском, товарищеском. Можно и пошутить, кого-то пожурить, поддержать и поставить в пример.

В последующем таких вечеров наши офицеры и их семьи с нетерпением ждали: будет ли следующий, придет ли командир дивизии?

Вспоминаю об этом с улыбкой, но это важно и в наши дни: командир не должен быть черствым, высокомерным и смотреть на людей свысока[1].»

Уважение к людям – это тот совет, которому я всегда стараюсь следовать. Уважительное отношение к людям отец пронес через все войны. Неслучайно такой бескомпромиссный автор, как фронтовик Виктор Астафьев, признавался в одной из своих повестей, что когда Конев сменил другого командующего, их, солдат, стали и одевать получше, и получше кормить. А один из заместителей Конева впоследствии вспоминал, что, приняв командование 1-м Украинским фронтом, командующий тут же решил отправиться в войска, чтобы своими глазами, а не по донесениям, посмотреть, что там происходит, познакомиться с людьми, с которыми потом доведется вместе воевать.

Отправился, уехал, улетел, сел в танк – я довольно часто обнаруживаю такие, полные динамики, чьи-то воспоминания о встречах с отцом на войне. Он был человеком чрезвычайно энергичным, стремительно передвигался по дорогам войны, чаще на «виллисе», который считался на фронте очень маневренной машиной. Даже в текстах приказов фигурировало слово «стремительность»: во время проведения Берлинской операции он требовал от подчиненных «смелого маневра и стремительности в действиях».

Немецкий генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, противник Конева на полях сражений, оставил для истории свое воспоминание о командовании Степным фронтом: «В течение всего октября Степной фронт противника, командование которого было, вероятно, наиболее энергично, перебрасывал все новые и новые силы на плацдарм, захваченный им южнее Днепра».

Не могу не упомянуть и рассказ писателя Саввы Дангулова, служившего военкором во время боев на Украине. Дангулов рассказывал, что после завершения Корсунь-Шевченковской операции он увидел командующего фронтом Конева, который: «…Надев кожанку, пошел через заснеженный двор к танку, что казалось, стоял наготове, ожидая его. Звучит слово “вперед!”». К слову, ветераны-гвардейцы как-то написали отцу, что между собой так любовно и называли его – «наш генерал “вперед!”».

Уже в 1960-е годы, рассуждая с трибуны о ритме работы Министерства обороны, он заявил: «Темпы в работе в наше время должны быть значительно выше и соответствовать тем современным силам и средствам, мощь которых рассчитана на быстроту и безотказность действий. Затишье и благодушие недопустимы».

Подвижность, нацеленность на действие были природными чертами Конева. Иван Степанович был молод душой, и поэтому в конце жизни естественной потребностью для него стала поддержка молодежного движения (сродни нашему поисковому) – Штаба походов по местам боевой и трудовой славы. Отец проезжал по бездорожью на вездеходе многие километры и возвращался из поездок загорелый, бодрый, с молодым блеском в глазах.

И это тоже папина школа. Он всегда мне внушал, как важно в жизни состояться, трудиться и добиваться…

Храбрость, воля, энергия – несомненно важные качества командующего, но самое главное – настаивал отец – это умение управлять боем, военное искусство, которое требует, в том числе, вдохновения. Эти качества довольно часто упоминаются в его мемуарах.

Мне нравится образ, который однажды использовал отец, сопоставив командующего фронтом с дирижером большого симфонического оркестра. Дирижер хорошо понимает, в какой момент должны звучно проявить себя духовые, вся медь оркестра, а потом вступить флейты и кларнеты, в каком месте должны выводить мелодию скрипичные инструменты. Так и комфронта – он мастер маневра, у него каждый «инструмент», каждый род и вид войск вступает вовремя, добиваясь мощных победных аккордов…

Я всегда ощущала неподдельное восхищение отца талантами людей, причастных к созиданию нашей культуры, благодарна ему за возможность познакомиться с яркими личностями той эпохи. Уважение к творческим людям далеко не в последнюю очередь послужило для отца отправной точкой в создании собственных мемуаров.

В 1960-е годы в стране стали активно отмечать юбилеи Победы. Война, отдаляясь во времени, породила у фронтовиков желание обобщить свой опыт, создать живую летопись событий. Настало время воспоминаний, их писали в те годы и солдаты, и генералы, участники боевых действий и тыловики. Созревший в обществе интерес к мемуарам, в том числе крупных полководцев, очень тонко ощутил тогдашний главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский. Он с большой симпатией относился к отцу и присылал в знак уважения свои поэтические сборники. Сближало их и то, что отец в 1941-м воевал на Смоленщине, а Твардовский был уроженцем этих мест, и они, встречаясь, вспоминали минувшее. Отцу нравился созданный Твардовским герой – Василий Теркин. В его кабинете висела вышитая шелком картина Юрия Непринцева «Отдых после боя», на которой неунывающий ни при каких обстоятельствах солдат подбадривает бойцов своими историями. В одном из присланных Твардовским сборнике есть надпись: «Прославленному полководцу, национальному герою Родины с признательностью за доброе слово об этой книге».

В 1965 году, незадолго до празднования 20-летия Победы к отцу пришел Константин Симонов, который в то время работал в «Новом мире» у Твардовского, и предложил написать мемуары о войне для майского номера журнала. Отец поначалу засомневался и стал отказываться: я, дескать, солдат, а не писатель. Но Симонов настоял и предложил отцу не записывать, а наговаривать воспоминания на диктофон. Вы, мол, сначала наговорите, Иван Степанович, что считаете важным, а машинистка расшифрует и напечатает, потом останется только отредактировать текст. Именно таким методом нередко пользовался сам Симонов. Отец поддался на уговоры, но предложил Константину Михайловичу начать с интересующих его вопросов о войне. И вот потянулась череда насыщенных трудами дней, заинтересованными свидетелями которых были мы с мамой. Довольно регулярно раздавался звонок в дверь, появлялся Симонов в своем вязаном черном свитере, с трубкой, которую он посасывал, а не курил, в знак уважения к некурящему хозяину, проходил в кабинет, и там начинались долгие беседы. Точнее, отец рассказывал, а Симонов оставался внимательным и чутким слушателем, время от времени подбрасывал острые вопросы. У меня до сих пор в архиве хранятся записи этих бесед. Отец доверял этому уравновешенному, рассудительному и хорошо осведомленному человеку. Видимо, Симонов откладывал в памяти и что-то для себя, для своих будущих книг. Уже после смерти писателя вышла книга «Глазами человека моего поколения», один из разделов которой – беседы с маршалом Коневым.

Впоследствии отец воспользовался методом Симонова. Будучи уже весьма нездоровым, он приступил к созданию второй книги мемуаров – «Записки командующего фронтом». Эта книга повествует о крупнейших операциях 1943–1944 годов, начиная с Курской битвы, в которой он командовал Степным фронтом, и заканчивая событиями, связанными с освобождением нашей страны и выходом на государственную границу на реке Прут.

На подготовку второй книги отцу пришлось потратить немало усилий. Помогали опытные редакторы, но ему все же требовалось посещать архивы, перечитывать множество документов, а он был уже болен. В 1972 году в издательстве «Наука» вышел в свет долгожданный том «Записок». Эта книга более сдержанная по интонации, чем «Сорок пятый». Отец оценивает действия фронтов, которыми ему довелось командовать, размышляет о стратегии, о своеобразии полководческих решений в той или иной операции, о деятельности Ставки[2].

В подаренной отцом книге мемуаров с памятным обращением к дочери есть и личный наказ: «Береги мать и сохраняй ее от всех превратностей судьбы». Словно предчувствуя испытания, те самые «превратности судьбы», коих будет немало и у страны, и у семьи, отец призывал сохранять свои корни, созданный им дом.

Мама вела дневник, в котором есть страницы, описывающие последние годы жизни отца. В тетради с ее воспоминаниями лежал листок, на котором ее рукой был записан удивительный текст. Я думаю, она нашла и выписала кем-то сформулированную мысль, которая совпала с ее мироощущением, пониманием своей роли в жизни и судьбе отца: «Я испытывала удивительное, волнующее чувство полноты жизни. У меня было какое-то смутное, неосознанное, но непреодолимое ощущение, что находясь рядом с ним, я соприкасаюсь с чем-то самым важным, и коль я ему нужна, буду с ним и буду ему помогать во всем, чем могу. Так работать, как он работал, отдавая себя целиком делу. Мне подсказывало чутье, что это человек великий, настоящий человек и друг».

Одним из важнейших достоинств моей матери была благожелательность и доброта по отношению к самым разным людям. Я не уверена, например, что большинство молодых жен, встретивших своих мужей на войне, сумели выстроить отношения с их уже взрослыми детьми от первого брака. В нашей семье большую роль, разумеется, сыграл сам отец, который, представляя маму своим детям, сказал: «Вот хозяйка, живите вместе с нами, я буду только рад, но уважайте ее. Если вас что-то не устраивает – уходите».

Про сугубо личные обстоятельства своей жизни отец не любил распространяться. Не принято было в нашей маленькой семье – папа, мама и я – вести беседы на тему «чувств». Я не посмела расспросить обо этом даже маму. К счастью, она оставила мне свой дневник, который начала вести еще на фронте. А что было в той, другой жизни отца, я знала расплывчато, фрагментами. И вдруг, взяв с полки книжку лирики Константина Симонова, разглядела на форзаце, в конце, торопливо написанную шариковой ручкой подборку названий понравившихся отцу стихов, так сказать, «избранное» от Конева: отец делал записи для себя, торопливо, сокращая названия, видимо, не предназначал их для чужих глаз.

В этой подборке есть стихи, описывающие вечные чувства: любовь, веру, предательство, жертву, – и, конечно, чувства целого поколения, пережившего ужасы войны.

Так получилось, что это «избранное» несет на себе печать некой исповедальности, – ведь сам отец о своих чувствах не написал ни строчки, воспользовался поэтическими открытиями Симонова. Той же шариковой ручкой, которой составил «избранное», он подчеркивает стихотворение «Чужая душа», находя в нем, судя по всему, отзвуки недавнего прошлого, болезненного, связанного с разочарованиями и обидами, нанесенными некогда любимой женщиной. Вникая в поэтические тексты, выбранные отцом, можно представить палитру эмоций, которые его тогда охватывали.

Я не могу во всей полноте проникнуть в течение жизни отца до войны, остались лишь немногие письма, фотографии, свидетельства. Теперь, с обретением этого лирического «избранного», появляется возможность предположить и оценить в какой-то степени оттенки сложных отношений с первой женой Анной, Нюрой, как он ее называл. На некоторых сохранившихся фотографиях она позирует в прекрасных нарядах, мехах – привлекательная, уверенная в себе женщина. Но есть и другие фото, на них – усталое, постаревшее в войну лицо, на голове – простая косынка медсестры. Были в их совместной жизни радости и расставания, и боль, и разлуки, но никуда не исчезла сила характера Анны, желание быть притягательной, ее искусство «держать всех в узде». Читаю подборку симоновских стихов и понимаю те душевные движения, что остались в памяти отца и обрели отчетливость благодаря поэзии. Отец писал ей письма с войны, с наказами «береги детей» и наставлениями повзрослевшей дочери Майе и сыну Гелию. Письма «от случая до другого случая», как у Симонова.

Безжалостная история, прописанная в стихотворении «Открытое письмо» с посвящением женщине из города Вичуга было выделено отцом как одно из самых запомнившихся, важных для него. Письмо-ответ боевых товарищей той, которая «не умела ждать». Интонация этого стихотворения имела отзвук и в личной судьбе отца. У Анны появилось новое увлечение, о чем отец знал, свидетельства этому остались в его письмах к Анне. Он тяжело переживал разрыв. А в лирике спустя годы нашел близкое настроение из того далекого прошлого и растворившихся чувств:

…Я не хочу судьею быть,

Не все разлуку побеждают,

Не все способны век любить, —

К несчастью, в жизни все бывает…

Разумеется, отец включил в подборку и стихи, которые традиционно входят в «золотую копилку» военной лирики. Основная интонация некоторых стихотворений – переживание трагического опыта, полученного под Вязьмой осенью 1941 года, когда «в котле» оказалась часть войск Западного фронта. Кто пережил это, видел, осознал – «по гроб нам будет мил». Пусть просто скажет: «я там был».

Мама была именно таким человеком: в 18 лет ушла добровольцем на фронт, летом 1941 года оказалась подо Ржевом, получила контузию, и, волею судеб, встретила отца на Калининском фронте зимой 1942 года. Прошла с ним всю войну. На книге мемуаров отец сделал надпись, в которой, воздав особое уважение, обратился к ней по имени-отчеству: «Антонине Васильевне, моей дорогой и любимой супруге, боевому другу, прошедшей со мной весь боевой путь во время войны, и бывшей заботливым другом в мирные годы – дарю на добрую память эту книгу. Преданный, любящий тебя Конев». Свою книгу отец подписал и подарил маме 9 мая, в этот, навсегда самый главный, памятный день – и для нас, и для нашей страны.

Часть первая. До войны

Корни

Мой отец – крестьянских корней. Я доподлинно знаю о его происхождении, знаю имена своего прадеда, прабабушки, деда и бабушки, поскольку, несмотря на все революционные потрясения и реформы, удивительным образом до наших дней сохранилась подлинная церковная метрическая книга, в которой отмечено число рождений, крещений и смертей в близлежащей округе. На потемневшей от времени плотной бумаге пером и чернилами сделана запись за 1897 год: «Часть 1-ая, о родившихся. Мужескаго пола. 106. Рождения декабря 15. Крещение 16. Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания. Деревни Лодейной крестьянин Степан Иванов Конев и законная жена его Евдокия Степанова. Оба православного вероисповедания».

Название деревни, в которой родился отец – Лодейно. С незапамятных времен ее обитатели строили лодьи (лодки по-старому) на реках Пушма и Волосница, а дома стояли в Лодейно на большаке (на тракте, как любил говорить отец), ведущем из Котельнича в Великий Устюг.

Деревня в конце XIX века входила в состав Никольского уезда Вологодской губернии, а основным богатством этого края был и остается лес. Это лесная Россия, ее суровый север, с потрясающими хвойниками и голубым мхом, который словно ковер устилает тайгу. Такого красивого сочетания красок – глубокой зелени хвои, белых стволов берез и голубизны стелющегося мха – нигде больше я не встречала. И хотя земли Никольского уезда – это действительно Русский Север, но по иронии судьбы их принято называть «поюжьем», обозначая таким образом пространственный ориентир – земли на реке Юг. В бассейне Юга селились в древности племена финно-угров, затем пришли славяне, новгородцы, и в течение долгого времени происходило перемешивание многих этносов.

Я хорошо помню, как отреагировал отец на художественно оформленное писателем Борисом Полевым описание его корней:

«Что Вы все время величаете меня “северянином”? Что я, чукча или эскимос? Уверяю Вас, моя Вологодская губерния граничит с Тверской на востоке. Так я Вас тоже могу причислить к каким-нибудь эвенкам или чухонцам, может быть, и еще к кому-нибудь? Как обидно, что за столько лет Вы даже не знаете цвет моих глаз. Уверяю, они для литературы звучат более красиво, чем “серые”. Откровенно написал – не обижайтесь. Ради Вашего авторитета».

Действительно, у отца были удивительного голубого цвета глаза. Даже в последний год жизни они сохраняли эту глубокую голубизну, несмотря на тяжелую болезнь, от которой он медленно погибал.

У моего отца гораздо больше земляков, чем это можно представить, исходя из анкетных данных о месте рождения. Его малая родина – своеобразное «порубежье» – входила некогда в состав Вологодской, затем Северодвинской губернии и, наконец, в XX столетии стала составной частью Подосиновского района Кировской области.

Вспоминаю, что на полках книжного шкафа отца стояли очень важные для него издания: «Кировчане – Герои Советского Союза» и «Вологжане – Герои Советского Союза», и в обоих значилось его имя как знатного земляка. Видимо, понимая свою «всепринадлежность» этой земле в послевоенной биографической справке о своем происхождении он записал следующее:

«Родился в 1897 году в деревне Лодейно, Подосиновский район, Северный край, в семье бедного крестьянина. Окончил сельскую школу и дальше учиться не мог из-за отсутствия средств и работников в семье. С малых лет работал в хозяйстве отца, когда мне было 12 лет, пошел на отхожие заработки по выработке и сплаву леса, так как это единственный заработок в нашем крае».

В родной деревне отца – Лодейно сохранился дом, построенный в середине 80-х годов XIX века дедом Конева, тоже Иваном Степановичем, хотя деревенские называли его Ваней Епишней – по имени матери Епифании. В России существовала традиция называть детей, рано потерявших отцов, по имени матери. Дом представляет собой деревянный сруб, пятистенок, рубленный из крупных сосен, с двускатной крышей. В нем были сени, хозяйственные пристройки и большая горница. Украшает фасад дома балкон на фигурных балясинах.

Когда я приезжаю на родину отца и вхожу в этот старый, но крепкий дом, испытываю чувства, которые довольно трудно описать, и все же главным ощущением остается «пыль веков», атмосфера, которая в доме присутствует, хотя в нем уже давно никто не живет, это теперь музейный комплекс.

Наклонившись, чтобы не удариться о низкую притолоку, вхожу в дом, ступаю по рукотворным половикам. Как правило, их здесь, как и много веков назад, изготавливают из ветхих тканей, которые разрывают на полоски, а потом сшивают.

Направляюсь в красный угол, зажигаю лампадку перед иконами, всегда это делаю, подаю знак – дом снова обитаем. В красном углу, у божницы, висят прекрасные вышитые полотенца, традиционные для этих мест: стилизованные изображения птиц, зверей, своеобразные обереги дома.

В горнице стоит кровать, покрытая покрывалом с кружевным подзором и вышивкой: Вологодчина – край искусных кружевниц, здесь ткут кружева по старинному образцу, с помощью деревянных коклюшек. Кровать, конечно, более позднего времени. Папа рассказывал, что в деревнях спали на печах, сундуках, лавках, а чаще всего на полатях[3], – в доме отца они сохранились. В детстве он предпочитал почивать именно на полатях – там теплее, уютнее и никто не мешает на своего рода «втором этаже».

Вообще-то из предметов интерьера старого дома почти ничего не сохранилось. Энтузиасты-музейщики собирали вещи по домам деревни Лодейно и окрестным селам. Говорят, что подлинно коневским является большой самовар, возле которого собиралось пить чай все большое семейство – четверо сыновей и дочь.

Очень люблю прикоснуться руками к традиционной русской побеленной печи. По народным поверьям, именно здесь, за печкой обитал домовой, покровитель домашнего хозяйства. На одном из юбилеев отца кто-то из деревенских приготовил нам в русской печи невероятное блюдо – томленый творог из топленого молока в керамическом горшке. Моя дочка Даша, которая впервые была на родине деда, до сих пор вспоминает эту трапезу в деревне. Ушла из жизни мастерица, умудрившаяся изготовить это лодейнское лакомство, да и русские печи в деревне со временем все реже и реже используют для приготовления пищи.

О роде Коневых из деревни Лодейно более всего был осведомлен двоюродный брат моего отца Василий Нилович Конев. Он часто приезжал к отцу в Москву из Киева, где осел после войны, достойно отслужив в авиации. Статный, высокий, с командирским громким голосом, с сильным характером, этот человек нес в себе породу «служивых Коневых». Те родовые качества, что были так хороши у многих Коневых, на военной службе проявлялись в полной мере, ну а в дяде Васе особенно.

Историю рода, уходящую в глубь веков, Василий Нилович изучил основательно. Мой рассказ о «корнях» в основном сложился из его воспоминаний, а также из рассказов нескольких представителей семьи Коневых.

Патриарх рода – дед моего отца, тоже Иван Степанович, был, что называется, крепким хозяином и человеком предприимчивым: занимался торговлей, имел бакалейную лавку, трактир, ямскую станцию.

У Ивана Степановича было пятеро детей: Степан, Федор, Григорий, Дмитрий и Клавдия.

Мой дед Степан Иванович был старшим. Когда смотришь на его фотографию, кажется, видишь перед собой какого-то образованного земского интеллигента. Приятное лицо с бородкой, открытый взгляд, умное, выразительное, фактурное лицо. Никогда не скажешь, что этот человек был нрава непростого, с гордыней, а случалось, проявлял заносчивость, да и еще попивал изрядно.

Федор Иванович Конев был человеком в деревне знаменитым. Он служил в Санкт-Петербурге в Императорской гвардии в Кавалергардском полку, дослужился там до звания младшего унтер-офицера. Его взяли в эти элитные войска в том числе благодаря отличным физическим данным: высокий, выше среднего роста, голубоглазый, светловолосый, атлетического сложения. Важную роль сыграло и социальное происхождение – парень был из обеспеченной крестьянской семьи. После демобилизации уездное начальство рекомендовало его на должность волостного урядника. Федор был очень строгим человеком, даже по отношению к своим деревенским, служакой, с тщанием выполнявшим свои обязанности, – словом, гроза.

О нраве своего дяди Федора мой отец вспоминал в беседах о прошлом с писателем Борисом Полевым. В руки школьника Ивана Конева попала как-то брошюрка о революции 1905 года. Любивший читать 13-летний мальчик вряд ли понял крамольную суть изложенного, но выводы все же сделал. На карте, что висела на стене в доме Коневых, на соответствующих государственных территориях были размещены изображения царей, правителей, королей, президентов тех или иных стран. У двух из них – русского царя и японского микадо – Иван выколол глаза. В этот момент в дом брата неожиданно нагрянул урядник Федор. Увидев содеянное племянником, он пришел в ярость. Нашел революционную брошюру и закричал: «Кто это читает? Чья она?». Иван тихо ответил: «Я». Дядя в негодовании замахнулся и ударил Ивана брошюркой по лицу. «Степан, я эту книжку у вас изымаю. Если твой щенок еще что-нибудь такое учинит, узнаю – обоих посажу», – заявил Федор. Эту сцену у карты и резкий нрав своего дяди Иван запомнил навсегда. Но впоследствии вспоминал о служебном рвении Федора с уважением, – тот выполнял свой долг, предан был царю и Отечеству до конца. В коммуну, которая возникла в 1920-х годах на базе имения купца Попова, Федор, в отличие от Степана, бывшего одно время даже старостой коммуны, не пошел. В годы революционных изменений Федор вел себя тихо, но, видимо, тосковал, и в расстройстве, будучи нрава крутого, нередко бил свою жену. И вот однажды, когда Федор был на дальнем сенокосе, к нему в дом приехал следователь и уговорил жену написать признание, что ее муж занимался рукоприкладством. Эта бумага стала поводом для привлечения Федора Конева к суду, он был осужден и отправлен в Великий Устюг отбывать срок в тюрьме, где вскоре и умер.

Самым любимым дядей отца был Григорий, младший брат в семье Коневых. Разница в возрасте была невелика, и они вместе играли, ходили по грибы, рыбачили и озорничали, конечно. Служить Григорий, как и Федор, отправился в Императорскую гвардию, дослужился до младшего унтер-офицера и удостоился высокой награды – стоять на посту № 1 у спальни императора Николая II. В спальню, рассказывал Григорий, вел длинный коридор, а перед входом стоял офицерский караул. Вооружение часового – винтовка с патронами и палаш.

Входить в спальню императора дозволялось государыне императрице и министру внутренних дел: их часовой знал в лицо. В праздничные дни император подавал часовому руку и дарил серебряный рубль. Этот рубль Григорий хранил и с гордостью показывал родным.

Во время Первой мировой войны дядя Гриша участвовал в составе Императорской гвардии в боях против немцев в районе Мазурских озер. В этом районе ситуация складывалась для наших войск неблагоприятно, и император вынужден был бросить свою гвардию в прорыв. В ходе боевых действий большая часть офицеров была убита и ранена. Григорий Конев взял командование ротой на себя, два раза водил роту в штыковую атаку, за что был награжден двумя Георгиевскими крестами и медалями и направлен в школу прапорщиков. Но на офицерские командные должности назначали только людей дворянского происхождения, поэтому прапорщика Григория Конева послали воевать на Юго-западный фронт. Он стал участником Брусиловского прорыва и получил за проявленную доблесть и мужество третий Георгиевский крест, медали и звание подпоручика.

Еще один брат отца – Дмитрий Конев также расстался с крестьянской жизнью. Он уехал в Архангельск на лесную биржу, трудился простым рабочим, потом мастером, построил дом на понтонах в 150 метрах от берега судоходного русла Северной Двины, Маймаксе. Именно к дяде Дмитрию отправили моего юного отца, как тогда говорили, в люди. С караваном плотов он прибыл в Архангельск к дяде. Тот жил небогато, но племянника принял, разместил и помог устроиться табельщиком на пристани.

Так откуда был родом мой отец, из какой семьи происходит? Теперь с шуткой отвечаю – с родины Деда Мороза. Как известно, это земли Русского Севера, морозная русская тайга.

Свой вариант ответа прислали мне мои земляки – уроженец этих мест поэт Михаил Рыбин разрешил все сомнения в том, где дышит «почва и судьба», написав такие строки:

Вологодские, вятские —

Все мы крови одной,

Наши судьбы солдатские

перевиты войной…

Унтер-офицер царской армии

Во время отдыха в санатории «Барвиха» мама записала рассказ отца о дореволюционных событиях. Эта запись с небольшими сокращениями публикуется впервые.

«…В мае 1916 года я был досрочно призван в царскую армию. Через полгода призвали и моего отца, в ополчение. Призывной пункт находился в городе Никольске. Я был парнем крепким, сильным, физически развитым, и меня решили определить во флот, что меня вполне устраивало, но уже на вторые сутки меня отправили в пехоту, в 212-й полк в город Моршанск. Тут я прошел свои армейские “университеты”: то ефрейтор приказывал сапоги ему чистить, то сосед по казарме оплеуху норовил влепить, то с температурой 40° отправили на покос, нужно было запасать сено для армейских нужд. Но служба в армии многому и научила. Я освоил все оружейные и строевые приемы. Однажды в часть, где я служил, наведались офицеры, чтобы отобрать людей в школу прапорщиков. Меня отобрали в артиллерию, определив во 2-ю запасную тяжелую артиллерийскую бригаду в Москву на Ходынку. Я получил специальность фейерверкера. Никаких поблажек во время службы нам не давали. Я должен был готовить все данные к стрельбе, делать расчеты. Пришлось взяться за учебу, хорошо освоить геометрию, тригонометрию.

В Москве во время службы во 2-й запасной бригаде я стал свидетелем начавшейся Февральской революции. Однажды мне в руки попала газета “Русское слово”. Помещенные в ней материалы были восприняты как правда, которую от нас долго скрывали: о нравах царского двора, о царице-немке, о Распутине, об упадке, который охватил Россию. Газету “Правда” тоже иногда добывал и внимательно читал.

Временное правительство готовило военные действия на юго-западном направлении. Стали готовить вооружение, оно, кстати, было английское. Вооруженные и оснащенные части отправляли под Тернополь. Наш дивизион задержали под Киевом, там нас стали обучать, повышать нашу боеготовность. А в это время в Киеве захватила власть Украинская Рада. Ночью гайдамаки произвели налет на наши части и всех русских разоружили. Я спрятал шашку и наган под полушубком, мне за это здорово попало. Все командиры перешли на сторону гайдамаков. Наш дивизион был настроен революционно, многие поддерживали большевиков, поэтому Рада приняла решение дивизион расформировать и отправить на Родину».

Романтика революции

«…После демобилизации из царской армии в декабре 1917 года я вернулся в свое родное село Лодейно. В наших краях в то время еще существовали земские управы. Пришлось начинать революцию на местах. Все мы, солдаты, вернувшиеся из армии, большевистски настроенные, взялись за организацию советской власти в своей Щеткинской волости Никольского уезда. Не скажу, что все шло гладко, но у нас было большое желание произвести революционные преобразования, и нам удалось найти правильную линию, хотя теоретически мы были народ слабо подготовленный. Говоря откровенно, всю нашу премудрость получили мы тогда из весьма популярной книжки – “Азбуки коммунизма” под редакцией Бухарина и Преображенского.

В 1918 году был создан боевой революционный отряд, и я был назначен его начальником. У меня до сих пор хранится фотография того первого революционного отряда. Красной Армии тогда еще не существовало, а вооруженная сила была необходима, нужны были надежные люди, которые были бы способны продолжать революцию. Мы набирали в отряд людей наиболее преданных, готовых активно бороться за идеи Октября, в первую очередь тех солдат, которые уже проявили себя, показали свое отношение к революции конкретными делами.

На первых порах в отряде было двадцать пять человек, а в последующем – около ста. С этим отрядом я выехал в волость. Чутье мне подсказало, что, подавляя восстание, нельзя действовать грубой силой, ведь многие из восставших еще не разобрались, что за события произошли в России, что такое революция».

Г. М. Пинаев, земляк моего отца и большой друг нашей семьи, вспоминал эпизод, когда отец, вернувшись с фронта, приехал в город Никольск, центр уезда, устанавливать советскую власть. Будучи уездным военным комиссаром, он получил приказ ликвидировать вспыхнувший в пяти волостях уезда контрреволюционный мятеж. «Иван Степанович, – рассказывал Геннадий Михайлович, – в унтер-офицерской школе получил специальность артиллериста-вычислителя, поэтому умел пользоваться угломерными инструментами. Вот он и решил вдвоем с помощником под видом уездного землемера провести личную разведку и установить силы и расположение бунтующих. Так на тарантасе они и объехали эти волости, выяснили, что активных бунтарей мало, поддержки населения нет, поэтому открывать боевые действия нет необходимости, достаточно лишь арестовать зачинщиков. Что и было затем сделано».

Меня в этой истории поразил тот факт, что двадцатилетний комиссар, имеющий в своем распоряжении сотню солдат и два пулемета «Максим», не воспользовался удобным моментом показаться лихим рубакой-командиром, огнем и мечом защищающим родную советскую власть, а сам, рискуя своей жизнью, пошел в расположение врага и этим предотвратил неизбежное, казалось бы, кровопролитие.

В этом эпизоде проявился тот Конев, которого потом любили солдаты и офицеры, где бы он ни служил: «там, где можно обойтись без лишней крови, надо это сделать, даже если это опасно для собственной жизни!».

В разработанной отцом «Памятке комиссара» 1924 года есть такие слова: «Место комиссара в бою там, где всего труднее, где гуще всего огонь, где всего свирепее вражеские атаки… Личный пример комиссара – важнейшее средство воздействия на поведение личного состава».

Военком из Никольска Конев попал на фронт благодаря настойчивым просьбам и рапортам. В Никольске он формировал и отправлял на фронт молодой Советской республики маршевые роты. Он делал в тылу все, что мог, но его тянуло туда, где люди сражаются, отстаивают независимость своего государства с оружием в руках, бьются с войсками иностранных интервентов, которые обступают со всех сторон, – отец стремился попасть на фронт. И вот однажды один из рапортов попал в руки военного комиссара губернии Михаила Васильевича Фрунзе. «Ну что же, – сказал Фрунзе, глядя на подтянутого, широкого в плечах, светловолосого парня, – поедете на фронт, раз так настаиваете. Фронтов много, и везде нужны военные люди, преданные революции. Поедете во главе отряда земляков. Командуйте. Желаю успеха».

В архиве отца сохранилась пожелтевшая от времени газета «Плуг и молот» от 18 июня 1918 года. В ней есть такие строки: «14 июня из города Никольска отправился на фронт добровольцем один из лучших, честных, всей душой преданных революции, организатор ячейки коммунистов, военком, дорогой товарищ Конев И. С.».

Переправа для бронепоезда

Воевать отцу довелось в незнакомых, чужих местах. В качестве комиссара бронепоезда № 102 он оказался на Восточном фронте, за Уралом и в Сибири.

Созданные специально для ведения боевых действий вдоль железных дорог, бронепоезда отличались великолепной маневренностью и в то время были большой силой, заменяя собой и артиллерию, и танки. Можно только представить, какое впечатление производила мощная стальная махина бронепоезда «Грозный» с «железным экипажем», как писали в революционных газетах, двигаясь на восток впереди наступающего красного фронта. Один невероятный случай из истории того времени отец часто вспоминал как пример подвижничества и риска.

Отступая, отряды Белой армии взорвали железнодорожный мост через Иртыш. А на другом берегу воевали отряды красных, которые перешли туда по замерзшей реке. В ходе тяжелых боев красноармейцы несли потери, нужна была помощь бронированной силы. Мост через Иртыш быстро не восстановить, поэтому было решено переправить бронепоезд на другой берег, проложив рельсы прямо по льду. Невозможную, казалось бы, задачу удалось решить всего за сутки! А когда бои завершились, отец смог вместе с командиром и отрядом осмотреть Омск, отбитый у адмирала Колчака.

Отец рассказывал, что в годы Великой Отечественной войны, когда перед ним вставали, казалось бы, непреодолимые препятствия, он всегда вспоминал этот эпизод на Иртыше.

«…Я был назначен комиссаром бронепоезда, который сформировался из уральских рабочих и матросов-балтийцев – народ по-революционному боевой, но по части дисциплины не особенно сплоченный. Так что предстояло поработать по-настоящему, сделать бронепоезд действительно боевой ударной силой.

С этим бронепоездом я прошел путь от Перми до Читы, всю Сибирь и Дальний Восток. Бронепоезд был на хорошем счету. Мне удалось сплотить очень хорошую партийную организацию. Наступление тогда велось главным образом вдоль железной дороги, бронепоезд часто был центром боевого порядка наступающих войск. Он двигался по железной дороге, а справа и слева от него шли цепи “Красных орлов” и другие полки 29-й, 27-й пехотных дивизий…

Бронепоезд, ведя огонь из орудий и пулеметов, врывался на станцию, прокладывал путь огнем, а пехотные цепи, охватывающие его справа и слева, овладевали этой станцией и близлежащими населенными пунктами. Боевое взаимодействие бронепоезда и пехоты во времена Гражданской войны не раз приводило к успеху. Так мы взяли Ишим. Однако атаковать Омск не смогли, потому что река Иртыш была для бронепоезда серьезной преградой. Все же подступы к Иртышу мы атаковали совместно с пехотой, а потом взяли да и дерзнули – по льду проложили рельсы и так переправили бронепоезд через Иртыш.

На подступах к Чите пришлось вести бои не только с белогвардейцами атамана Семенова, но и с японскими самураями. И сейчас вижу то поле боя под Гонготой: цепи белогвардейцев и японских солдат, атакующих нас при поддержке двух своих бронепоездов, атаку нашей кавалерии под командованием Н. А. Каландаришвили. Бывший ссыльный революционер Каландаришвили был одним из руководителей партизан Восточной Сибири, создал кавалерийский отряд, который сыграл важную роль в борьбе с Колчаком. В частности, вместе с другими отрядами он преградил путь Колчаку к Иркутску. Потом отряд Каландаришвили был переброшен в Забайкалье на разгром атамана Семенова. Вот он-то как раз и участвовал в атаке на станцию Гонгота.

Когда кавалеристы при поддержке нашего бронепоезда начали крепко нажимать на белогвардейцев, на выручку им подоспели японцы. Нужно было принимать ответственное решение – бить японцев или нет (а приказано было в бой с ними не ввязываться). Однако обстановка требовала вступить в бой с японцами, так как они перешли в наступление при поддержке двух бронепоездов. Мы японцам продвинуться не дали, отбросили их. И Гонгота была взята.

С бронепоезда меня перевели комиссаром стрелковой бригады Второй Верхнеудинской дивизии, потом комиссаром этой дивизии, затем я продолжал борьбу с семеновцами, белогвардейцами и японцами в должности комиссара штаба Народно-Революционной армии ДВР, которой командовал Василий Константинович Блюхер. Я работал совместно с ним почти год и закончил Гражданскую войну на Дальнем Востоке комиссаром 17-го Приморского корпуса. (К этому времени уже был освобожден полностью Дальний Восток и с ним город Владивосток)».

От армейских партийных организаций Дальнего Востока отец был избран делегатом X съезда РКП(б). Вместе с ним в одном купе в Москву приехал комиссар Александр Булыга, который впоследствии стал известен как писатель Александр Фадеев. Узнав о вспыхнувшем в Кронштадте мятеже, они вместе, в числе трех сотен добровольцев, тут же отправились в Петроград. Революционный энтузиазм был настолько велик, что все, начиная от руководившего операцией Тухачевского до рядовых бойцов, горели одним желанием: поскорее покончить с мятежным Кронштадтом.

Когда гарнизон Кронштадта сложил оружие, делегаты партсъезда (те, кто остался в живых) вернулись в Москву. В Свердловском зале Кремля Ленин сделал сообщение о замене продразверстки продналогом, по существу повторив свой доклад на съезде. После его выступления кто-то из делегатов предложил сфотографироваться. Ленин охотно согласился.

В архиве отца бережно хранилась эта историческая фотография.

Дневник комиссара Конева

Уже в молодости отец стремился обрести качества, которые соответствовали его личностному идеалу: целеустремленность, организованность, умение выстроить деловой ритм жизни. Казалось бы, отойдя от дел и находясь в отставке, он мог позволить себе расслабиться, вставать позднее, отказаться от соблюдения отработанного годами режима дня, отвлекаться на какие-то второстепенные и малозначительные бытовые дела, затягивать чаепития или вести долгие телефонные разговоры… На самом же деле он подчинил весь ритм своей жизни решению поставленной самому себе задачи. Как говорила мама, у папы всегда был свой план!

Занимаясь довоенным архивом отца, пролистывая письма, тезисы выступлений, я наткнулась на пожелтевшую от времени папку с надписью «1923 г., Никольск-Уссурийск».

После окончания Гражданской войны отец состоял в должности военного комиссара 17-го Приморского стрелкового корпуса на Дальнем Востоке. Среди прочего мое внимание сразу привлекли написанные редкими в употреблении красными чернилами строчки. Он процитировал понравившуюся ему мысль некоего полковника французской армии: «Взамен технической подготовки я выдвигаю усовершенствование сердца, потому что ведь не пушки и не ружья сражаются, а человек». Зная о перипетиях жизненного пути отца, о своеобразии его полководческого дарования, думаю, что по всей вероятности, эта мысль подкрепила его собственные суждения о значимости человеческого фактора на войне.

Комиссарская работа отца, если судить по сохранившимся документам, была прежде всего воспитательной. Я выбрала для публикации фрагменты из дневников комиссара Конева 20-х годов, с разных сторон раскрывающих важнейшую для него тему «Воспитание красноармейца». Мне кажется, что сформулированные отцом тезисы созвучны и нашему времени. В них – констатация разлома между старым и новым в армейской жизни, энергетика поиска, вскормленная революционным временем жажда всего и сразу.

Молодой комиссар испытывает потребность описать эпоху, особенности политической жизни страны, опираясь на авторитеты, используя мысли своих наставников – большевиков:

«Переживаемая эпоха характеризуется наибольшим обострением классовых противоречий внутри страны и вовне, борьбой между сильными государствами за рынки, владение колониями, господство над морями. Эти обострения временно сглаживаются, заглушаются, но неминуемо повлекут за собой величайшие потрясения, взрыв новых войн».

Он размышляет о военной технике, обобщает качества, необходимые солдату в условиях современного боя:

«Групповая тактика и применение автоматического оружия, с его массовым и разрушительным действием, требуют большой военной выучки, самостоятельности, полного самообладания, моральной устойчивости и готовности бороться за идею советской власти… Не зря французская и английская периодическая печать пестрит сообщениями о значении в современных условиях боя «морального воспитания солдата».

Довольно значительные фрагменты в комиссарской тетради отца посвящены воспитательному значению воинского строя. Конечно, сугубо гражданским человеком, который никогда не служил в армии, строй воспринимается скорее с парадной стороны (почетные караулы, праздничные акции), а такие его непарадные стороны, как муштра, окрики, жесткость команд, более очевидны тем, кто прошел армейскую школу. Впрочем, выправка и сноровка построенных для военных парадов солдат, офицеров, генералов – предмет нашей национальной гордости и сегодня. Всегда вспоминаю красоту и легкость строевого шага отца на Параде Победы в 1945-м году.

За двадцать с лишним лет до знаменитого парада отец записал свое мнение о красоте воинского строя:

«Строй, конечно, не должен явиться воспроизведением старых печальных традиций плацпарадности. Строем мы занимаемся и теперь, и не без увлечения. Строй нами понимается не как механическая, самодовлеющая форма, оторванная от общей воспитательной работы. Этот взгляд должен быть изменен. Строй должен иметь и воспитательное значение: постоянное разумное упражнение в сомкнутом строю, в равнении, в приемах, он вырабатывает точность и правильность движений, напряженность внимания, чувство времени, но, кроме того, он, что важнее, вырабатывает умение, когда нужно, ограничивать свою волю, согласовывать свои движения и действия с движениями и действиями товарищей; он вырабатывает чувство локтя, единства, без которого не может быть коллективного действия. Стройным должен быть не только строй, вся военная жизнь насквозь должна быть проникнута стройностью».

Отец не раз возвращался и к теме взаимоотношений людей на войне, отношениям начальника и подчиненного. В годы Великой Отечественной ему удалось создать атмосферу доверительности, товарищества и в то же время требовательности по отношению к тем людям, которые вместе с ним решали боевые задачи, прежде всего к командармам, начальникам штабов, разного рода служб. В книге мемуаров «Сорок пятый год» он постарался запечатлеть портреты своих боевых соратников, привел детали, которые раскрывали своеобразие той или иной личности.

Рассуждения на тему, остро волновавшую молодого комиссара Конева, можно найти и в записях, сделанных им еще на заре военной карьеры:

«Взаимоотношения начальника и подчиненного должны покоиться целиком на основе единства целей, долга и товарищества. Тут важную роль играет принцип, положенный начальником в основу взаимоотношений с подчиненным. Прежде всего не должны нарушаться права красноармейца как гражданина. Нужно устранить пережитки старого, привнесенного в Красную Армию в форме денщичества и личного использования солдат. Это есть яркий образчик нарушения прав гражданина. Нужно добавить, что в этом вопросе у нас нет особенно четкой линии: наши отношения являют крайности, с одной стороны грубость, цукание, с другой – панибратство и фамильярность, все это отражается на внутреннем единстве в части и на дисциплине.

Необходима искренность, простота в обращении, способность вовремя прийти на помощь солдату советом и делом (ибо кому больше дано, с того больше спросится); важен личный пример выдержанности и дисциплинированности. Напротив, афиширование и дешевая популярность, бьющая на внешний эффект, послабление, демонстрация своего рвения перед подчиненными, желание выставить себя покровителем и защитником там, где это выгодно, вот, что должно жестко изгоняться из взаимоотношений начальников и подчиненных в рядах Красной Армии.

На службе начальник, вне службы – товарищ и друг, вот лучшая форма взаимоотношений».

В своих дневниках отец рассуждает о значимости культуры, просвещения для формирования личности. Понимая, что страна после Гражданской войны живет в условиях нищеты и разрухи, он стремится ставить и решать посильные для молодого комиссара задачи:

«Обучить красноармейца грамоте, расширить его общеобразовательный кругозор, что достигается школьными и внешкольными занятиями, клубной кружковой работой, которые призваны развивать навыки самодеятельности, самотворчества. Поднять культурный уровень, избавить от вековых предрассудков, как то – невежества и раболепства».

Мысль о том, что «культура избавляет от раболепства» особенно характерна. Свобода распоряжаться своей жизнью, обостренное чувство собственного достоинства были органичными свойствами личности отца, но основанием для этого было постоянное, упорное самосовершенствование на всех этапах жизни. Просвещение, культура, могу сказать это без преувеличения, сыграли в его жизни главную роль. В книгах, в набросках и записных книжках постоянно мелькают фразы: «учился со страстью», «со страстью старался овладеть всем тем, что могли дать учителя». А учителя были неплохие…

Пройдя суровую школу казармы, отец прекрасно понимал, что простая пропаганда культурных ценностей мало что дает. Важно было создать для людей человеческие условия жизни и быта.

На заседании губернского комитета партии Конев настаивал на необходимости обустроить быт комсостава в казарме. С этой целью он предлагает обставить их квартиры соответствующей мебелью, создать уют в казарме.

На этом же заседании он с достаточно жесткой иронией подметил, что «красноармейцу недостаточно знать про Керзона, надо приобщить его к культурному быту, научить бережному отношению к народному достоянию и опрятности. С этой целью с помощью шефов заготовить для красноармейцев сапожные щетки, мазь для сапог, зубные щетки и порошок, носовые платки».

В докладе военного комиссара Конева культурной политике в армии отведен целый раздел. Он пишет:

«Нужно вести работу над общим образованием красноармейцев для того, чтобы общим образованием закреплялась политработа, а то красноармеец знает про политику, но не знает явлений природы, в этом случае политика может быстро улетучиться из его головы. Для того чтобы ликвидировать культурную отсталость в армии, можно привлечь шефов. В армию необходимо присылать преподавателей-естественников, математиков, географов, предоставлять учебные пособия и книги, приглашать артистические труппы».

Не был обделен вниманием молодого комиссара и спорт. Спорт для него важнейшая составляющая воспитания, которая на время была оттеснена на периферию армейской жизни.

«Спорт оторван от воспитательных задач, на него смотрят не как на средство духовного развития, а как на самоцель, спорт – ради спорта. Спорт, развивая ритмические движения, вырабатывая навык к преодолению препятствий, необходимость быстро ориентироваться, формирует сообразительность и смелость в принятии решений. В спорте движения отчетливы и ритмичны, в жизни – нередко вялые, несуразные; в спорте ценятся точность и решительность, в жизни присутствуют движения с развальцем, медлительность, неуклюжесть. В дело спорта надо вложить воспитательность, необходимо, чтобы спорт был осознан как одно из могучих средств не только физического развития, но и военного воспитания».

Все приведенные фрагменты из дневников Конева 20-х годов уникальны. Они, на мой взгляд, позволяют судить о зрелости человека, которому были вверены судьбы простых людей, тех солдат, которые, как и он сам, пришли в революцию, чтобы построить новое государство, стать его защитниками. Многие суждения выглядят романтичными, даже, может быть, несколько наивными, но в то же время в записках комиссара Конева уже заметны те фундаментальные качества личности – просвещенность, серьезность, порядочность, озабоченность судьбами других людей и, разумеется, естество военного профессионала, кем и суждено ему было стать в дальнейшем.

Анна Волошина – первая жена комиссара Конева

Свою будущую жену Анну Волошину отец встретил в 1920 году на Дальнем Востоке. Никто не знает подробностей этой любовной истории, известно лишь, что Анна заслушивалась пылкими речами молодого комиссара бронепоезда – высокого, русоволосого, с яркими голубыми глазами. Он кажется ей очень образованным, начитанным. Вокруг Конева всегда люди, он умеет их выслушать и готов оказать помощь. Не осталась незамеченной и его физическая сила: на воскресниках таскает тяжести влегкую, видно, что привык это делать в родном краю, где и крестьянствовал, и сплавлял лес, и работал в Архангельском порту. Романтический герой, да и только! Впоследствии она как-то сказала: «Он – мой Вронский». Объяснение этому имелось: на тот момент у Анны была другая семья – работая в господском доме, она влюбилась в хозяина и родила от него дочь Варвару.

В 1921 году отец заболел тифом, болел очень тяжело, целый месяц провалялся в госпитале. Анна выхаживала его, отпаивала клюквенным морсом, приносила домашнюю еду – и выходила, спасла. Он был ей благодарен и решил, что, когда поправится, будет просить ее стать его женой. Анна была привлекательной девушкой – энергичной, обаятельной.

Когда заканчивалась Гражданская война, многие состоятельные люди после поражения колчаковских войск эмигрировали в Харбин. Уезжая с дочерью Варей, бывший хозяин умолял Анну отправиться вместе с ними, сохранить семью. Но Анну уже ничто не могло остановить – люблю и все, никуда не поеду! Рассталась и с дочерью, потом, спустя годы, она будет разыскивать ее, но следы дочки затерялись, ходили слухи, что из Харбина она перебралась в Америку…

Анна родила Коневу двоих детей: в 1923 году дочь Майю и через 5 лет – сына Гелия. Но та сила чувств, которая сблизила их в 21-м году, стала иссякать.

Анна была очень независимым и решительным человеком: обожала и умела принимать гостей и была всегда центром притяжения, ее окружали покоренные ее жизнелюбием и шармом друзья. Отец же хотел покоя, тишины, уюта. Стали ссориться, а потом у Нюры случился роман, да еще с его подчиненным. Конев был оскорблен, но продолжал жить с нею ради детей. И на войну ушел с тяжелым сердцем. На обороте фотографии, которую он хранил, рукою Анны было написано: «На память самому дорогому, что может быть в моей жизни, мужу, отцу и другу, который никогда не забудет меня. Горячо любимая тобою твоя Нюра». И действительно, не забыл. До конца жизни он помогал Анне как мог, она ни в чем не нуждалась.

Учеба и учителя

В 1925–1926 годах отец находился на курсах усовершенствования высшего начальствующего состава при Академии РККА. Возможно, занятия на курсах могут показаться кому-то чем-то не очень сложным и даже легковесным, но это впечатление обманчиво. Внимательно изучив конспекты отца, тезисы записанных им лекций, развернутые планы семинарских занятий, я была поражена тем, насколько концентрированные и многосторонние знания получали наши «красные командиры»! Сохранился, например, тщательно законспектированный отцом анализ целей войны по трудам прусского генерала Юлия фон Верди дю Вернуа, сопоставление стратегических воззрений военного теоретика Адама Генриха Дитриха фон Бюлова и генерал-фельдмаршала Хельмута Карла Бернхарада фон Мольтке. Емкие записи многочисленных лекций профессионалов – военных специалистов, преподававших на курсах.

Молодые командиры были очень благодарной аудиторией, с искренней заинтересованностью они погружались в саму суть предмета, стараясь не упустить ни одну важную деталь в речах своих наставников! Наверное даже сегодня не потеряли своей актуальности знаменитые лекции бывшего военного министра Временного правительства профессора Александра Ивановича Верховского, который в середине 30-х годов, рассказывая курсантам о механизмах управления войсками, проводил параллели с методами управления большим производством, и советовал задуматься об инициативе и самодеятельности исполнителей, описанных в книге американского автомагната Генри Форда «Моя жизнь».

Чувство новизны и уважение к традициям были присуще отцу в полной мере. Сохранился текст его воспоминаний об учебе на курсах, проникнутый гордостью и благодарностью своим учителям – людям, сформированным предшествующей эпохой российской истории. Своим молодым слушателям они подарили возможность соприкоснуться с традицией служения Отечеству, взращенной опытом многих поколений русских офицеров. И это была школа не только чисто профессионального свойства, но и школа нравственности, на всю жизнь преподавшая им уроки воспитания и культуры…

Не удивительно, что отец всегда высоко ценил любые проявления культуры и благородства в отношениях между сослуживцами.

Вот что об этом пишет отец в своих воспоминаниях:

«За годы Гражданской войны, в стране выросли замечательные командные кадры, которым можно было доверить любое боевое задание. В армии стало возможно и необходимо единоначалие, открылась возможность часть комиссаров перевести на командную работу.

…В Московском военном округе, где я тогда служил комиссаром 17-й стрелковой дивизии, часто проходили совещания по проблемам военной реформы, проводимой М. В. Фрунзе. Я выступал на них, отстаивая необходимость единоначалия. Однажды К. Е. Ворошилов, командовавший тогда МВО, сказал мне: – Вы комиссар с командной жилкой, как вы отнесетесь к тому, что мы пошлем вас на ВАК (Высшие академические курсы), а затем назначим на командную должность?

Я согласился, хотя знал, что пойду на низшую должность.

В середине 1925 года я был уж на ВАКе при Военной академии РККА (имени М. В. Фрунзе она тогда еще не носила, наш нарком был еще жив).

Со мной вместе прибыло немало боевых друзей. Условия для учебы были отличные. Нас обучали лучшие профессора и преподаватели военной академии. Политика В. И. Ленина сохранила для Красной Армии кадры офицеров и генералов старой русской армии, у которых мы многому учились».

Партия поставила на службу Красной Армии офицеров царской армии, которые приняли революцию не сразу. Отец учился в группе профессора А. Г. Лигнау, большого знатока пехоты, который служил в армии Колчака.

Курс истории Первой мировой войны, истории военного искусства читали профессора В. Ф. Новицкий, А. М. Зайончковский – серьезные ученые, авторы известных научных трудов.

Наряду со старыми генштабистами преподавали профессора советской формации, например, Н. Е. Варфоломеев, выступали с докладами и делились опытом М. Н. Тухачевский, С. С. Каменев и другие выдающиеся военачальники Красной Армии.

Слушатели учились, понимая, что через год им придется применять полученные знания в войсках, они старались не терять ни минуты.

Отец вспоминал:

«В годы Первой мировой и Гражданской войн у нас самих накопился немалый боевой опыт, его надо было осмыслить, подвести под него теоретическую базу.

Мы засыпали преподавателей вопросами, подчас спорили с ними, и, должен отметить, они весьма уважительно относились к нашим суждениям, старались ответить на все наши вопросы. Нас хорошо учили».

Командир полка

Закончив Высшие академические курсы, сняв «ромбы» – знаки различия высшего командного состава и ввернув в петлицы так называемые «шпалы», прямоугольники для старших офицеров, то есть фактически пойдя на понижение в должности, отец стал командовать стрелковым полком. На фотографии Конева – командира 50-го стрелкового полка у него три «шпалы», что соответствовало званию подполковника[4].

«…При подготовке и в ходе операций всегда отдавал себе отчет в том, что командир полка – основная фигура в армии и в мирное и в военное время, основной организатор боя. Нет таких всеобъемлющих начальников, как командир полка. Он командир-единоначальник, в его руках собрано буквально все, что относится непосредственно к бою и военному быту, к обучению и воспитанию людей, к поддержанию дисциплины. Если командир полка не на высоте, то, сколько бы ты ни давал туда, вниз, мощных средств борьбы, боевой техники, все равно проку не будет – по-настоящему они не используются.

Взять, к примеру, полковые артиллерийские группы поддержки. Чем дальше шла война, тем мы все чаще имели возможность делать их крупными и мощными. Но они действительно становились такими, если попадали в руки толкового командира полка. Когда же такой командир не понимал характера и роли артиллерии в войне, то и не мог эффективно использовать артиллерийскую мощь.

То же самое и с танками. Мы давали танки поддержки в полки и батальоны. Бесспорно, их место в боевых порядках батальонов. Но и тут роль командира полка была велика. Если в бою он правильно использовал танки, то они воевали хорошо, вводились в бой не вслепую, а с учетом местности и характера обороны противника. Имея в своих руках артиллерию поддержки, командир полка прокладывал танкам путь, давил немецкую противотанковую систему, организовывал взаимодействие пехоты и танков с артиллерией, заботился об эвакуации поврежденных машин с поля боя.

Словом, командир полка был на войне тем мастером, без которого не обойтись в любом деле, в любом цехе, тем более в цехе войны. Без мастера – знатока всех элементов данного производства – дело далее не пойдет, как на войне без командира полка – знатока всех элементов организации общевойскового боя. Командиров таких надо беречь и следить за их судьбой. В меру сил мы старались это делать. Именно из командиров полков в ходе войны вырастали командиры дивизий, корпусов и другие крупные военачальники.

Роль командира полка я хорошо понял в мирное время, когда сам пять лет командовал полком. Командовал по-настоящему, не стремясь поскорее уйти ни вверх, ни в сторону, наоборот, стараясь именно там, в полку, постигнуть все премудрости войсковой службы и жизни. С чувством удовлетворения вспоминаю, как много дала мне эта работа.

Потом я прошел через все должности, начиная с командира дивизии, на которой тоже пробыл шесть лет. И каждая должность меня чему-то учила. Учила меня и Академия имени Фрунзе. Но все-таки самой главной для меня академией был полк. Полк сделал меня человеком поля. Именно в полку я страстно полюбил поле, учения, проводимые с максимальным приближением к боевой обстановке. Я относился к учениям со страстью и считал тогда, так же, как считаю сейчас, что без вдохновения нет учений. И это пригодилось мне на войне.

Не знаю, сумел ли я передать это, но мне хотелось показать, что руководство боевыми действиями – это прежде всего вдохновение, и именно оно, кроме всего прочего, требуется командиру перед принятием самых сложных решений.

А что касается слов Суворова: “Тяжело в учении – легко в бою”, то для меня они всегда были основой жизни и деятельности. Особенно запомнились мне те счастливые минуты, когда на учениях в Московском военном округе я со своим полком, смешав во встречном бою все карты “противника”, вышел прямо на командный пункт командира “синей дивизии”, и Борис Михайлович Шапошников, командовавший тогда Московским округом, похвалил меня за удачный бой. Казалось бы, столько огромных событий произошло после того, позади осталась такая война, а я все еще по сей день с волнением вспоминаю похвалу Шапошникова, высказанную мне, командиру полка, почти сорок лет назад.

Не могу не привести одно принципиально важное соображение маршала Шапошникова относительно роли командира полка. Он считал, что уважающий себя и своих подчиненных начальник, заботясь об авторитете командира полка, никогда не станет проверять полк в отсутствии его командира. Этого он сам неукоснительно придерживался и постоянно внушал другим.

Однажды Борис Михайлович Шапошников прибыл в мой полк. Я находился на стрельбище. Борис Михайлович явился на наш правый фланг. Когда дежурный отрапортовал ему о состоянии полка и о том, где командир, Шапошников остался ждать меня и ждал, пока я не прибыл по его вызову. Он не считал возможным смотреть полк без его командира».

Комдив

Вот что писал в своих воспоминаниях отец о роли комдива:

«Несколько слов мне хочется сказать и о роли командира дивизии. Так же как и командир полка, он – основная организующая фигура общевойскового боя. Командир дивизии не отвечает своему назначению, если он не способен в бою правильно использовать все рода войск, входящие в состав соединения и приданные ему. Важно, чтобы он умел правильно понимать и оценивать общую оперативную обстановку, в которой происходят действия его частей. Командир дивизии располагает в своем штабе группой специалистов, и если не опирается на них, не использует их знания, то и сам не сможет быть на высоте предъявляемых к нему требований. Не отвечает он своему назначению и в том случае, когда не опирается, как единоначальник, на своего заместителя, начальника политотдела дивизии и не умеет правильно использовать в бою такую огромную силу, как политработники.

И уж, конечно, на войне обязанности командира дивизии вовсе не сводились к тому, чтобы, как это делали некоторые, уйти на так называемые глаза – на передовой наблюдательный пункт – и забыть об управлении дивизией, возложив все заботы целиком на штаб. Эта грубая ошибка порой дорого обходилась нам. Командир дивизии должен быть на наблюдательном пункте лишь в те моменты, когда решаются главные или, во всяком случае, важные задачи. Например, в период начала боя, во время прорыва или при каких-то существенных изменениях в обстановке.

…Я всегда считал слабостью, недостатком командира дивизии, если он устранялся от организации разведки, целиком полагаясь при этом на начальника разведки дивизии и штаб. Горький опыт войны учил на многих примерах, что если командир дивизии не вникает по-настоящему в дела разведки, не ставит ей ясные задачи, то потом сам оказывается в трудном положении – не в состоянии оценить, что, собственно, происходит перед его участком. И когда требуешь доклада от такого командира дивизии, то слышишь в ответ стереотипную фразу: “Разрешите доложить, товарищ командующий? Противник оказывает сильное сопротивление”. На такой ответ большого ума не требуется. Мало доложить об этом факте, надо еще разобраться в нем, проанализировать и использовать все свои средства для борьбы с тем, что тебе противостоит, что тебя держит. Уровень докладов о противнике, анализа его сил и возможного противодействия для меня всегда был одним из самых важных критериев в оценке того или иного командира дивизии и степени его соответствия своей должности.

Вспоминаю такой случай в 5-й гвардейской армии. Одна ее дивизия никак не могла продвинуться на главном направлении. Командир дивизии находился где-то на НП и несколько раз подряд доносил оттуда, что дивизия не может поднять головы из-за немецкого огня. Мне надоели эти однообразные доклады. И, находясь в расположении армии, как раз неподалеку, я сам заехал на эти “глаза”.

Донесения командира дивизии оказались одновременно и правдой, и неправдой. Он действительно с утра сидел на НП, на чердаке крайнего дома поселка, и по нему лупили немецкие самоходки. Находясь там, он не мог поднять головы. Но если бы он, не поддаваясь личным впечатлениям, разобрался и оценил обстановку в целом, то понял, что его дивизия уже давно могла бы опрокинуть слабые силы немцев, которые ей противостояли. Это и было сделано через два часа, после того как я вытащил командира дивизии в поле, на высоту, и заставил посмотреть на обстановку по-настоящему, своими глазами, заставил организовать бой в масштабах всей дивизии.

Я привел этот случай еще и потому, что вопрос о личной храбрости командира на войне не столь прост, как его иногда пытаются представить. Что произошло в данном случае? Командиру дивизии как будто и нельзя было отказать в личной храбрости, а дивизия по его вине действовала в этот день робко, нерешительно. Сам он, находясь весь день под отчаянным огнем, считал, очевидно, что ведет себя геройски. А на самом деле, распространяя свое личное ощущение боя, сложившееся на том участке, где он находился, на весь фронт дивизии и соответственно докладывая в высшие инстанции, он робко управлял своей дивизией, обманывал нас, не зная истинного положения дел. Спрашивается, кому нужна такая храбрость?

В другой период войны мне пришлось иметь дело с одним из командующих армией, у которого тоже была страсть садиться как можно ближе к переднему краю, в крайнюю хату деревни. Он всегда находился под огнем противника. Да еще и штаб с собой брал. Располагал его по соседству, тоже в крайних хатах, и нес потерю за потерей, не говоря уже о том, что всем этим нарушалось нормальное управление войсками и исключалась возможность трезвых, правильных оценок общей обстановки.

Добавлю, что вопрос о храбрости человека – вещь тонкая, требующая внимания. В данном случае командарм, о котором я упоминал, был человеком исключительной храбрости. Он выбрасывал свои командные и наблюдательные пункты бог знает куда, и мне пришлось с ним довольно долго бороться. Но смелость была сильной стороной этого человека, и я не считал для себя возможным посмеяться над ним или резко одернуть его. Это бы его подкосило, обескрылило. Обладая на войне немалой властью, командующему фронтом очень легко подорвать авторитет подчиненного, а потом поди восстанови его!

Подлинная храбрость очень ценна на войне. Ценна и в высших начальниках, если, конечно, она не единственное их достоинство.

Однако когда мы говорим о тех качествах, которые требовались от военачальников на войне, то как бы храбрость ни была важна, не она в первую очередь определяла боевые качества людей, руководивших войсками. Смелость, храбрость, личное мужество были характерны для наших командных кадров, в том числе и высших, с самого начала войны. Главные боевые качества военачальника – это умение управлять войсками, постоянная готовность принять на себя ответственность и за то, что ты уже сделал, и за то, что собираешься сделать. Решимость нести ответственность за все действия войск, за все последствия отданных тобою приказов – чем бы это ни грозило и чем бы ни кончилось – вот первый и главный признак волевого начала в командире. Командующим армиями, фронтами в ходе войны приходилось брать на себя ответственность такого рода, причем в начале войны брать в самых тяжких условиях. И это было одним из самых важных факторов их роста как военачальников».

Особый факультет военной академии

В архиве отца сохранилась рукопись об учебе в Академии РККА. Я решила впервые опубликовать этот текст с небольшими сокращениями.

«По предложению командования и по собственному желанию я был в 1932 году направлен в Военную академию РККА. Жаль было, конечно, расставаться с дивизией, с которой сроднился, но учеба была необходима. Под практический опыт, который я приобрел, командуя полком и дивизией, нужно было подвести теоретическую базу: освоить то новое, что зародилось и развивалось в области военной теории с начала 30-х годов.

Военная академия встретила нас заботливо, радушно и предложила большой по объему, напряженный курс обучения.

Ныне действующей Академии Генерального штаба тогда еще не было, и высший комсостав осваивал сложные проблемы вождения войск в Особой группе Академии.

Советская военная мысль уже тогда, в предвоенный период, решала ряд актуальных задач. И как выяснилось в ходе Великой Отечественной войны, она правильно определяла характер предстоявшей вооруженной борьбы, ее формы и способы.

Мы, слушатели, были сразу приобщены к решению этих задач и почувствовали, что обретаем в академии глубокую теоретическую базу. Надо сказать, что и у нас к тому времени уже складывались собственные взгляды, определялись методы практического решения боевых задач. Новое в теории зарождалось не только в академии, но и в войсках, на опытных учениях и маневрах.

Мы изучали и разрабатывали вопросы глубокого боя и глубокой операции. Это была принципиально новая теория вождения массовых, технически оснащенных армий.

По этим проблемам высказывались М. Н. Тухачевский, Б. М. Шапошников, В. К. Триандафиллов – мы осознавали, что будущая война будет войной моторов.

Учебными группами руководили опытные, теоретически сильные преподаватели, занятия проходили на высоком уровне и в атмосфере научных споров, теоретических дискуссий.

Хочу подчеркнуть, что настрой на учебу был глубоко характерен для военной академии. Он чувствовался в аудиториях, где негромко звучали оценки обстановки, отдавались приказы, и шумно проявлялся в перерывах между занятиями, в коридорах, в яростных спорах о том, как лучше обороняться, как лучше нанести удар. Думаю, что слушатели многих поколений сейчас тепло улыбнутся, вспомнив вечный вопрос о том, каким флангом бить.

В Особой группе внешне все выглядело иначе: спокойней, солидней, значительней, но хорошо помню, что за сдержанностью скрывался накал страстей: сильные, умудренные войнами люди, склонившись над картами, решали военную задачу с таким напряжением ума, точно в этом весь смысл бытия.

Так и произошло: от решений бывших слушателей зависела победа или поражение войск, которыми они стали командовать, жизнь и смерть людей на войне.

Так много лет прошло, но до сих пор памятно это беззвучное передвижение войск на картах и бескровные бои.

С любовью вспоминаю старый дом на Кропоткинской, где в те годы располагалась академия, с еще печным отоплением, с чуть пахнувшим дымком сухим воздухом, теплые и тихие его аудитории, из которых ушли на большую военную дорогу наши офицеры и генералы.

Хочется отметить две особенности учебы в академии тех предвоенных лет: взлет теоретической мысли и ее реализм.

Развитие творческой мысли тогда было особенно стремительным, потому что оно опиралось на новые, исключительные возможности советской индустрии.

Появление танковых, авиационных соединений давало право нашим военачальникам ставить небывалые дотоле задачи войскам, принимать смелые, оригинальные решения.

В академии действительно сочетался огромный масштаб изучаемых проблем с предельно конкретным освоением практических навыков, необходимых командиру с академическим образованием.

Наряду с общими задачами по управлению войсками на возможных театрах будущей войны слушатели Особой группы учились вождению танков, сдавали зачет на штурмана авиации, вели артиллерийские стрельбы, выезжали на моря, где знакомились с кораблями и подводными лодками.

Военная академия вооружала нас современными взглядами на ведение боя и операции, а дальше нам самим, обучая войска, оставалось работать над собой, следить за развитием военной науки и совершенствоваться.

Особый факультет пользовался исключительным вниманием начальника академии Бориса Михайловича Шапошникова. Он лично присутствовал на занятиях и на оперативных играх. Наряду с изучением современных форм борьбы и прогнозами на будущее, мы серьезно постигали военную историю, расширяли свой кругозор.

Я с признательностью вспоминаю Бориса Михайловича и по личному поводу. После моего доклада о Мартовской операции 1918 года профессор военной истории Коленковский рекомендовал командованию оставить меня преподавателем академии. Всегда внимательный, Шапошников после моих настоятельных просьб и доводов согласился, что мое место в строю, хотя я очень люблю историю. Любил ее глубоко и наш начальник академии, лично руководивший военно-историческими поездками по полям сражений Гражданской войны».

В годы войны в походном чемодане отца лежала суворовская «Наука побеждать» 1943 года издания, на страницах которой сохранились многочисленные пометки. Эта книжка кочевала вместе с ним по фронтовым дорогам, истрепалась и пожелтела – заметно, что отец любил ее перечитывать. Он часто возвращался к мысли Суворова о том, что руководство боевыми действиями – это прежде всего вдохновение, и именно оно требуется командиру перед принятием самых сложных решений.

1937 год

Тему 1937 года и репрессий в стране и армии отец откровенно обсуждал с Константином Симоновым. Результатом этих бесед, состоявшихся в Барвихе в феврале 1965 года, стала глава в книге «Глазами моего поколения», изданная уже после ухода писателя из жизни.

Отвечая на вопросы Симонова об уничтожении значительной части руководства армии (Тухачевского, Егорова, Якира, Блюхера, Уборевича и многих других), расстрелах примерно двух третей (от комбригов до комкоров) высшего командного состава, а также воздействии самой атмосферы арестов, страха на моральный дух армии, Конев подтвердил, что все это имело глубоко отрицательное влияние на момент начала войны. А вот об уничтожении военной элиты он высказался более детально. По его мнению, эту проблему нередко педалируют, представляя дело так, что если бы эти военачальники не были бы оклеветаны и не погибли в период репрессий, а стояли бы во главе армии к началу войны, то и вся война выглядела бы иначе.

Конечно, Симонов и сам понимал умозрительность подобных рассуждений, как понимал и право людей, которые в ходе войны «выросли» и оказались у руководства армией, помнить об этом и относиться с известной нервозностью к разговорам о том, что все пошло бы по-другому, если бы были живы те, кто погиб в тридцать седьмом – тридцать восьмом годах. В свою очередь, не уходя от существа вопроса, отец тем не менее считал, что к оценкам уровня командования и военного потенциала этих людей в целом, следует подходить строго индивидуально. По его мнению, представить, чтобы, например, маршал Блюхер справился в современной войне с фронтом – невозможно. Поскольку «по уровню своих знаний, представлений он недалеко ушел от времен Гражданской войны».

Говоря о маршале Тухачевском как о человеке даровитом, волевом, имевшем хорошую теоретическую подготовку, Конев тем не менее отмечал присущий ему дух авантюризма, который проявился еще в польской кампании 1919–1921 годов. По словам отца, он подробнейшим образом изучал эту кампанию, и, каковы бы ни были ошибки Егорова, Сталина на Юго-Западном фронте, сваливать на них вину за неудачу под Варшавой не было оснований: движение армии самого Тухачевского с оголенными флангами, с растянувшимися коммуникациями и все его действия в этот период вызывали немало вопросов. Говорил Конев о проявившихся уже тогда бонапартистских замашках Тухачевского, которые он демонстрировал и впоследствии. Кроме того, Тухачевский не прошел ступень за ступенью всю военную лестницу и, хотя некоторое время был командующим округом, но непосредственно войсками командовал мало. Тем не менее, по мнению Конева, Тухачевский вполне мог бы с пользой для дела занимать один из высших командных постов во время Великой Отечественной войны.

После суда над Тухачевским положение в армии резко ухудшилось, ее захлестнула волна всеобщей подозрительности, истеричного выявления «военных заговорщиков». Однако и в такой обстановке многие военные вели себя достойно. Отец, бывший в те годы командиром корпуса, знал о многочисленных доносах на него. Тем не менее, когда в начале 1937 года на партконференции Белорусского военного округа разгромной критике был подвергнут командующий войсками Уборевич (которого Конев, к слову, впоследствии называл самым крупным военным деятелем из числа репрессированных), отец «в одиночном числе выступил в его защиту и стал его восхвалять как хорошего человека и члена партии». А в начале 1938 года командир дислоцировавшегося в Монгольской Народной Республике Особого корпуса комкор Конев и комдив Коровников «дали нагоняй» командиру и военкому полка «за огульное охаиванье людей». После чего Конев дал распоряжение начальнику финчасти выдать жене арестованного «участника заговора» Прокофьева 700 монгольских тугриков. Тот же Конев назначил на должность командира авиаполка майора Коськина, неосторожно высказывавшего сожаление по поводу ареста начальника ВВС РККА Алксниса.

Эту скупую информацию мне удалось почерпнуть в одном из научных журналов, выходивших уже после войны.

Вот какие воспоминания отец оставил о командующем Белорусским военным округом командарме Уборевиче:

«Большую помощь в работе мне оказал и многому научил командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич. Это был образованный, требовательный военачальник, большой мастер обучения войск. Он добивался, чтобы командиры всех степеней лично учили своих подчиненных, сам учил войска.

Однажды Уборевич назначил меня руководителем группы командиров пулеметных рот, собранных на курсы «Выстрел». Само собой понятно, что я должен был быть подготовлен к тому, чтобы преподавать лучшим пулеметчикам на высшем уровне стрелково-пулеметное огневое дело.

Уборевич лично готовил нас, руководителей, к занятиям: он разбирал все практические и теоретические вопросы заданной темы, показывая, как лучше организовать занятия, сам обязательно на них присутствовал.

Он любил поднять по тревоге стрелковую роту, придать ей артиллерийскую батарею, пулеметный взвод, химиков, саперов и поставить задачу действовать в качестве головной походной заставы или какую-либо другую тактическую задачу с дневным переходом и боевой стрельбой.

При этом командующий войсками округа шествовал с этой ротой весь переход – 25–30 километров, – ставил роту в трудные условия, проверял все стороны ее боевой готовности. Известно: не обучишь солдата, взвод, роту – не обучишь и полк, дивизию, а нет обученной дивизии – нет и армии.

Единой системой обучения были охвачены все войсковые звенья: от роты до высшего командования округа.

В Гороховецких лагерях МВО проводились дивизионные учения с боевой стрельбой и форсированием рек. Впервые была испытана на маневрах многополосная глубокоэшелонированная оборона стрелковой дивизии.

Все новое, прогрессивное, что выдвигалось жизнью и определялось требованиями времени, Уборевич энергично привносил в боевую подготовку войск; на оперативных играх, во время полевых поездок, на ученьях и маневрах совершенствовались тактика и оперативное искусство командного состава.

Более десяти лет я командовал полком и дивизией – это была незабываемая школа, без которой трудно было бы действовать на войне».

Пик репрессий в Красной армии пришелся на 1937 год в связи с процессом так называемой антисоветской троцкистской военной организации, когда в число ее членов попали такие крупные военачальники, как Тухачевский, Якир, Уборевич, Фельдман и другие. «Чистка» командного состава, якобы сочувствующих троцкизму военных, проходила и ранее, в годы гражданской войны. В начале 30-х годов были подвергнуты репрессиям офицеры царской армии, служившие в РККА, например, А. А. Свечин, автор многих теоретических трудов, в том числе «Стратегии», по которой учились в академии многие командиры Красной Армии. А позднее некоторые командармы, как например, К. К. Рокоссовский, попадали в тюрьмы НКВД, даже не подозревая, что объявлены шпионами.

В Российском государственном архиве новейшей истории я познакомилась с документом, который во многом отражает тревожную, напряженную атмосферу того времени. Заявление Конева в ЦК ВКП(б), датированное 8 июня 1937 года, содержит разъяснения взаимоотношений отца с объявленными «врагами народа» И. П. Уборевичем и Б. М. Фельдманом. Из текста очевидно, что даже мужественные командиры, пытаясь отстраниться от политических обвинений и сохранить жизнь, в период репрессий вынуждены были писать такие бумаги.

В заявлении 1937 года отец пишет, что

«…никогда не был очарован врагами народа Уборевичем и Фельдманом», …этих вопросов не ставил официально, но в душе их всегда так оценивал. Кое-где брюзжал, в частности, будучи на Чрезвычайном 8-м съезде Советов. Мы с командиром корпуса, с которым жили вместе, говорили об Уборевиче и его издевательствах над командирами, об отсутствии сплочения высшего комсостава в нашем округе… Но все это не оправдание, а по существу “шляпили”, лично я считался с Уборевичем как знатоком военного дела, тем более, что вокруг него была создана слава, авторитет в округе, о нем много писали в центральной печати».

Жесткость Уборевича трудно было выносить его подчиненным, но впоследствии выяснилось, что те методы подготовки, те испытания командиров на прочность, которые он практиковал, очень пригодились во время войны.

В документе Конев также описывает несколько эпизодов встреч с Уборевичем.

«Первый раз я его видел в Приморье в 1923 году, когда он приехал инспектировать 17-й стрелковый корпус. Тогда он грубым образом обращался с людьми, “вздернул” корпус, как это у него бывало. Среди комсостава началось законное недовольство. Я как комиссар корпуса крепко с ним сцепился и получил от него оценку бузотера, ругань, но своего добился, он вынужден был собрать комсостав и смягчить обстановку.

В 1929 году я его встретил в Московском военном округе, которым он командовал, а я был командиром 50-го стрелкового полка, на сборах пулеметчиков и комполков в Кунцево».

В 1937 году Конев, в то время командир 37-й дивизии в Белорусском военном округе, был вызван Уборевичем в Смоленск. Там решался вопрос о кадрировании дивизий[5]. Сначала Уборевич направил Конева в строительный отдел, чтобы обсудить план строительства для 37-й дивизии, но предложенный план комдива не удовлетворил. На состоявшемся совещании он опротестовал все предложения, заявил о своем несогласии и отправился на другое совещание, которое затянулось до 18 часов.

«После совещания Уборевич приказал доложить начальника строительного отдела округа. Я не согласился с обозначенными деньгами и типом строительства, заявил, что ничего не получится с кадрированием без средств и без плана Генштаба. С типом построек я тоже не согласен, будут только одни неприятности для дивизии. Тогда Уборевич сказал: “Раз комдив не согласен, то мне что, больше всех надо? Буду докладывать вопрос наркому, а потом решение сообщу”. Потом обратился ко мне: “Вы обедали?” Я сказал: “Нет”. Уборевич предложил мне поехать к нему на квартиру пообедать. На квартире нас встретила пожилая женщина, которая его обслуживала. Он сразу же справился о ее здоровье. Она ответила, что ей нехорошо. Он тут же по телефону вызвал врача из штаба округа, который прибыл через 5 минут и был с нами до окончания обеда. Обед был готов быстро, Уборевич знал, что я болею желудком и предложил уху и рыбу. За обедом он говорил об испанских событиях, о том, что командиры из нашего округа ведут дело хорошо, что очень доволен этим Сталин, Ворошилов, что наши летчики хорошо бьют немецких, что школа округа оправдывает себя на деле.

Обед занял всего 15–20 минут, потом мы вышли в кабинет, где он начал куда-то звонить. Я ему сказал, что взаимоотношения среди высшего комсостава нашего округа ненормальные. Есть командиры, которые даже не здороваются друг с другом. Потом он звонил по телефону, спрашивал, есть ли машина, сунул мне на прощание руку, сказал: “Я занят, нужно ехать”. Я настолько был удивлен этой неожиданностью, что быстро покинув квартиру, забыл портфель в прихожей. Только я закрыл дверь, вспомнив о портфеле, хотел звонить, а он уже открывает дверь и передает мне портфель».

Это была последняя личная встреча Конева с Уборевичем. О том, что он арестован, отец вскоре узнал на партийной конференции Белорусского военного округа.

Отношения Конева к комкору, начальнику одного из главных управлений Красной Армии Б. М. Фельдману, судя по заявлению в ЦК, было менее уважительное. Фельдмана он знал с 1924 года, когда служил комиссаром на Дальнем Востоке. В документе отец так оценивает его качества:

«По целому ряду вопросов я с ним тогда “дрался” и был не согласен. Помню, на военно-политическом совещании корпуса я выступал против него по вопросам дисциплины в РККА». Упоминает Конев и о «слащаво-барской линии к делу и людям», охарактеризовав Фельдмана как партийца с “болотными настроениями”.

На дальнем востоке между двумя войнами

Отец был свидетелем создания буферной республики в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Дальневосточная Республика (ДВР) была образована в очень сложной международной и внутриполитической обстановке, что было обусловлено необходимостью предотвратить военное столкновение Советской России с Японией, обеспечить условия для ликвидации интервенции и Белого движения.

Советская Россия признала ДВР, оказывала ей помощь. При поддержке России была сформирована регулярная Народно-революционная армия (НРА). Войска НРА сражались с атаманом Семеновым и бароном Унгерном[6], с японскими интервентами, которые под натиском наших войск были вынуждены покинуть Приморье. Командующим войсками НРА в 1922 году был В. К. Блюхер, а отец – комиссаром штаба.

В архиве отца сохранились воспоминания о Блюхере. Эти воспоминания, с небольшими сокращениями, я здесь публикую впервые.

Кстати, в первой семье отца долгое время хранилась семейная шкатулка Блюхеров, присланная Анне Ефимовне Коневой после ареста Блюхера как врага народа. Спустя годы эта шкатулка была вновь передана его семье.

«Обстановка на Дальнем Востоке, куда двигалась Красная Армия после разгрома Колчака, была действительно крайне сложная, чреватая многими опасностями.

На Дальнем Востоке оказались многие уцелевшие белогвардейские части под командованием разных генералов и атаманов; там орудовали эсеры, меньшевики, местная буржуазия, а за их спиной стояли вооруженные до зубов войска Японии, США, а из Маньчжурии грозили реакционные китайские генералы.

Надо было разгромить белогвардейцев, изгнать интервентов, освободить Дальний Восток и при этом не вступать в войну с Японией.

По предложению В. И. Ленина была создана Дальневосточная Республика (ДВР) и сформирована Народно-революционная армия (НРА), главкомом которой был назначен Василий Константинович Блюхер.

Мне довелось работать с ним, поскольку я был назначен комиссаром штаба НРА.

Нельзя было не поражаться громадной работоспособности и таланту Блюхера как полководца, политика и дипломата. Ведь он никогда нигде не учился командовать войсками (а НРА по-нынешнему фронт), не учился и дипломатии.

У Василия Константиновича было острое классовое чутье, опыт работы с людьми и прирожденный дар, позволявший ему верно оценивать обстановку не только перед своим фронтом, но и во всей Азии, где переплетались и сталкивались интересы разных стран.

В. И. Ленин настаивал на том, что “вести войну с Японией мы не можем и должны все сделать, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но если можно, обойтись без нее”.

Для этого нужно было разгромить белогвардейцев, лишить японских и иных интервентов опоры на территории нашего Дальнего Востока. И это сделала Народно-революционная армия под командованием Блюхера.

Блюхер был замечательный организатор. Он объединил усилия своих красноармейских частей с усилиями партизанских отрядов, действовавших на Дальнем Востоке, преодолел элементы партизанщины, анархии, чтобы добиться поставленной цели. Авторитет Блюхера был непререкаем. Его отличительной чертой была способность охватить обстановку на Дальнем Востоке в целом: и оперативно-тактические детали, и конкретные задачи, решение которых ведет к победе. Это особенно проявилось в знаменитом штурме Волочаевки.

Высоты под Волочаевкой были взяты двусторонним штурмом красноармейцев и партизан, которые продвигались по снегу, в мороз, под ожесточенным огнем белогвардейцев. Сблизились с ними до рукопашного боя и разгромили. Этому беспредельному героизму воинов нашей армии и партизан обязаны своими успехами и Блюхер, и все полководцы Гражданской и Великой Отечественной войн. Весь Дальний Восток был освобожден от белогвардейцев и интервентов. Ленин обратился с приветственной телеграммой к рабочим и крестьянам освобожденных областей и города Владивостока. Мне выпала честь зачитать эту телеграмму Ильича на съезде. Помню, как японский представитель в ДВР демонстративно поднялся и ушел со съезда, поняв, что японцам на советском Дальнем Востоке не быть. Вспоминая сейчас то время, видишь наше прошлое еще более значительным».

Летом 1937 года отца срочно вызвали в Москву. В это время проходила партийная конференция Белорусского военного округа, командующим которым был И. П. Уборевич. Отец командовал в БВО дивизией, и многие знали, что Уборевич с симпатией относился к молодому комдиву. В такой обстановке, после ареста Уборевича, срочный вызов в Москву по приказу наркома обороны Ворошилова сулил мало хорошего. Ехал с тревожными мыслями, причину вызова ему по телефону тоже объяснять не стали. Сказали только: «Захватите с собой пару белья, больше ничего не берите. Все указания получите в Москве». В Москве, прямо с вокзала, отца привезли в наркомат, где К. Е. Ворошилов сообщил ему о назначении военным советником Монгольской народной армии.

Эта история в общем-то известна, она есть во многих воспоминаниях отца, а вот о подробностях разговора, о некоторых оценках я прочитала впервые как раз на страницах фрагмента, о котором веду речь.

«В 11 часов утра я уже был в приемной у наркома. Народного комиссара еще не было на службе; генерал для особо важных поручений, или, вернее, комдив по-тогдашнему, Хмельницкий ничего не мог сказать мне о цели вызова и предложил терпеливо ожидать прибытия наркома. Вскоре появился Ворошилов; последовал первый звонок адъютанту с приказанием вызвать меня в кабинет.

Вхожу в кабинет наркома. Ворошилов встречает меня стоя, в состоянии большого раздражения, беспокойства и тревоги в связи с теми мероприятиями, которые проводились в это время в армии: арестами ряда видных военачальников. Разговор этот был недолгим, но мне запомнился тем, что Ворошилов, возмущаясь тем, что происходит, обращался ко мне с вопросом:

– Как могло все это произойти? Что вы думаете обо всех арестованных военачальниках, какое мнение у вас, командиров? Ужели на самом деле в армии так много врагов народа?

Я ответил Ворошилову, что я не верю, чтобы ряд арестованных военачальников были предателями и врагами народа, и нам не понятно, что, собственно, происходит в связи с арестом ряда начальников, а особенно мне довольно близких.[7]

После этих разговоров Ворошилов спросил меня, знаю ли я Дальний Восток. Я ответил, что знаю, воевал на Дальнем Востоке, прошел его весь, до Владивостока включительно. Знаю ли я Монголию? Я ответил, что немного знаю Монголию, поскольку когда развертывались бои за освобождение Забайкалья от банд Семенова, наши войска 2-й Верхнеудинской дивизии выходили на границы с Монголией и Маньчжурией, и я представляю себе весь район, особенно восточную часть Монголии, ее бескрайние степи и характер местности. К тому же наша дивизия принимала участие в ликвидации банд Дидерихса.

Ворошилов, не расспрашивая меня дальше о моем знании Дальнего Востока и Монголии, поставил передо мной вопрос:

– Нам нужно в Монголию послать представителя в качестве советника при Монгольской народной армии, а в последующем имеется в виду ввести советские войска в Монголию. Этот советник будет командовать советскими войсками. Как вы смотрите на то, если мы вас назначим на эту должность и справитесь ли с ней?

Для меня, разумеется, этот вопрос был неожиданным, но я быстро понял обстановку и сложность, которая возникает в данный период с кадрами. Отказываться я не имею права. И я заявил смело:

– Справлюсь, товарищ народный комиссар, я согласен на это назначение.

Ворошилов был в высшей степени удовлетворен таким ответом, и у него вырвалась реплика:

– А говорят, что у нас нет кадров! Смотрите, какие у нас замечательные кадры! Очень хорошо, товарищ Конев, что вы сразу согласились поехать в Монголию и выполнить это ответственное поручение. Сегодня состоится заседание Политбюро, и я доложу на Политбюро о вашем согласии, вопрос о вашем отъезде будет решен окончательно.

Действительно, вечером было уже решение Политбюро о моем назначении. Одновременно мне было сообщено, что в Монголию вместе со мной едет делегация. В ее состав входят министр внутренних дел Фриновский, начальник Главного Политуправления Смирнов.

Вечером, после этого разговора, я был вызван в Кремль к товарищу Сталину с тем, чтобы получить его личные указания в связи с командировкой. Присутствовали члены делегации Фриновский и Смирнов, нарком обороны Ворошилов. Сталин объяснил обстановку, складывающуюся в Монголии.

Он заявил, что в связи с наступлением японцев в Маньчжурии, у них имеется план захватить Монгольскую Народную Республику, ликвидировать революционные завоевания монгольского народа.

С захватом Монгольской Народной Республики японцы создадут угрозу и для нас – могут перерезать нашу Кругобайкальскую железную дорогу в районе озера Байкал. Сталин заявил:

– Товарищ Конев, мы введем советские войска в Монголию. Задача этих войск: не допустить захвата Монголии японскими войсками; не допустить выхода японцев к границам Советского Союза в районе озера Байкал и тем самым перерезать нашу железную Дальневосточную дорогу. Повторяю, основная ваша задача заключается в том, чтобы с вводом советских войск принять все меры к тому, чтобы не допустить захвата Монголии японскими войсками и не дать им возможности перерезать железную дорогу у озера Байкал.

Я был глубоко взволнован этим большим и ответственным поручением. Отправившись вместе с товарищами в Улан-Батор, в течение всей дороги от Москвы до Иркутска изучал возможные пути решения проблем. Главным образом задумывался над тем, что в Монголии, в пустынной степной стране, с очень ограниченным числом населения действовать нашим войскам будет очень трудно».

Военные задачи, которые были поставлены, отец успешно выполнил. Жизнь в пустыне Гоби протекала в суровых условиях, но и очень далеко от внутриполитической борьбы в центре, схваток за власть, интриг, вне атмосферы подозрительности и непонимания.

Конечно, условия, в которых оказался командир 57-го Особого корпуса, были невероятно тяжелыми. Отец был там без семьи, и чтобы поддержать и наладить хоть как-то свое существование, всю домашнюю работу выполнял сам: стирал, мыл посуду, полы, да и питался кое-как. При этом он испытывал огромную ответственность перед людьми, которые оказались в тяжелейших условиях пустыни Гоби.

В этом же фрагменте воспоминаний он признается, что предпринимал все возможное, чтобы разместить войска в связи с надвигающейся зимой. В районах, где были сосредоточены люди, не было ни леса, ни даже воды.

«Это голая, пустынная степь, особенно район Саин-Шонда, Большин-Сумэ, Солонкер. Кроме саксаула, и то редко встречающегося, ничего не росло. Ни топлива, ни воды, ни каких-либо материалов не было; все приходилось ввозить из Советского Союза, на расстояния 1000–1200 км от железной дороги, станции Улан-Удэ».

Часть вторая. Война

Командарм-19. Смоленское сражение

С древних времен Смоленщина была твердыней, преграждавший врагам путь к Москве. На этой земле развертывались кровопролитные сражения. Так было в древние времена, в ходе войны 1812 года с Наполеоном, когда 1-я и 2-я русские армии сумели дать первый решительный бой возле Смоленска.

Смоленское сражение в начальный период Великой Отечественной войны стало одним из самых крупных: город оказался на направлении главного удара немцев. В районе Витебска – Могилева – Смоленска действовала группа армий «Центр» под командованием опытного генерал-фельдмаршала Федора фон Бока. Их задачей было уничтожить основные силы Западного фронта и открыть путь на Москву. При обороне Смоленска героически сражались 19-я армия (командующий И. С. Конев), 20-я армия (командующий П. А. Курочкин), 16-я армия (командующий М. Ф. Лукин), 24-я армия (командующий К. И. Ракутин). Во взаимодействии с другими воинскими частями эти армии сковали под Смоленском 20 дивизий противника.

При жизни отца о Смоленском сражении было написано не так уж и много. Помню, корреспондент из Франции брал у него интервью и поинтересовался, какая битва с его точки зрения была своего рода «белым пятном» в истории войны, и он ответил, не колеблясь: «сражение за Смоленск, оно по существу сорвало планы нацистской Германии с ходу захватить Москву».

В предвоенные месяцы на территории Северо-Кавказского военного округа, которым командовал отец, была сформирована 19-я армия. Под видом учений к середине июня 1941 года армия была сосредоточена на Украине (в районе Черкасс и Белой Церкви). Отец, высоко оценивая воинские качества людей, с которыми вступил в войну, писал:

«Какими замечательными солдатами, сержантами, офицерами была укомплектована 19-я армия. Это были потомки боевой доблести и славы донских и кубанских казаков – гордость русской армии. На их долю выпало самое трудное – принять на себя первые удары оголтелых фашистских полчищ. Я видел своих бойцов и командиров в кровопролитных боях под Рудней, Смоленском, Витебском. Особо героически сражалась за Смоленск 129-я стрелковая дивизия под командованием Городнянского[8]. В боях у Соловьевой переправы через Днепр мужественно дрались с врагом воины 127-й стрелковой дивизии. Тысячи бойцов и командиров 19-й армии, будучи в окружении, дрались до последнего патрона, они отдали свои жизни, преграждая путь вражеским ордам на Москву».

В надиктованных отцом воспоминаниях сохранилась история о самых первых днях войны, которую он не успел опубликовать.

«В ночь на 22 июня находился у себя на квартире. В два часа ночи 22 июня раздался звонок по ВЧ[9]. Жуков сообщил, что положение угрожающее, дал команду привести в готовность все средства противовоздушной обороны Ростова. “Командующим округа оставьте Рейтера, своего заместителя, а сами немедленно вылетайте в армию, быть там в полной боевой готовности”. Вместе с членом Военного совета Шеклановым[10], начальником особого отдела Королевым[11] рано утром в четыре часа на своем самолете “СИ-47” я вылетел из Ростова в Черкассы. По всему маршруту был ливневый дождь, мы шли на бреющем полете при плохой видимости. Взяли за ориентир Днепр и по Днепру шли на Черкассы. Пролетая район Запорожья, не без риска прошли над проводами высокого напряжения Днепровской ГЭС.

Прибыв около пяти часов утра в штаб 19-й армии, я выяснил, что ни начальник штаба, никто в штабе не знает, что началась война. Тут же дал команду объявить боевую тревогу, рассредоточил войска, доложил в Генштаб, что я на командном пункте в Черкассах и войска армии находятся в полной боевой готовности.

Весь первый день войны штаб армии получал информацию из Генштаба о положении на фронтах. Этот день прошел для нас спокойно, противник не бомбил район расположения армии, кроме железнодорожного моста через реку Днепр. Видимо, сосредоточение 19-й армии не было установлено противником. На второй или третий день нарком обороны С. К. Тимошенко вызвал меня по ВЧ и приказал всей армии форсированным маршем следовать в район города Киева. Поставил задачу: занять оборону по рубежу бывшего Киевского УРа[12] по реке Тетерев и далее по периметру этого укрепленного района.

Отдав приказ войскам о выходе в район Киева, я с начальником штаба Рубцовым и членом Военного совета Шеклановым с первым эшелоном штаба на автомашинах выехал в Киев. По прибытии в Киев, не теряя времени, получил ориентировку от заместителя командующего округом Яковлева и тут же выехал на рекогносцировку укрепленного района. К моему великому удивлению, в Киеве никаких войск не было, кроме артиллерийского училища под командованием генерала С. С. Волкенштейна. Киевский укрепленный район, который строился еще в мирное время, был в запущенном состоянии, все заросло травой и бурьяном, пулеметные и артиллерийские бетонированные сооружения не имели оружия. Личный состав, офицеры и солдаты, призывались из запаса. Видимо, в последние годы считали, что Киевский УР не нужен. Не хочу кого-либо в этом обвинять, но получилось так, что новые УРы по государственной границе еще не были готовы, а старые были уже в состоянии, мягко говоря, консервации.

Увидев столь безотрадную картину, я поехал в ЦК Компартии Украины к секретарям ЦК М. А. Бурмистренко и Д. С. Коротченко, Информировал их о задаче 19-й армии, о состоянии оборонительного рубежа перед Киевом, попросил их немедленно мобилизовать население для строительства обороны вокруг Киева.

Противовоздушная оборона Киева находилась в полной боевой готовности и действовала. Руководил ПВО заместитель командующего округом Яковлев. Мной был отдан приказ войскам 19-й армии занять оборону по рубежу старого УРа и высотам, прикрывавшим подступ к Киеву. В момент, когда управление армии и ее головные части уже подходили форсированным маршем к Киевскому укрепрайону, меня вновь вызвал по ВЧ нарком обороны С. К. Тимошенко и спросил, может ли моя армия “передвигаться бегом”. Создалась очень сложная обстановка на западном, московском направлении. С. К. Тимошенко передал следующее распоряжение: “Положение на Западном фронте угрожающее. Противник продолжает развивать наступление на Смоленск. Армию по тревоге грузить в эшелоны в том порядке, в каком части будут подходить к станциям погрузки, и перебрасывать на западное направление, в район Рудни, Орши и Смоленска”».

Как известно, начальный период войны был очень сложным и трагическим: наши войска с большими потерями отступали от самых границ, войска 19-й армии, срочным порядком переброшенные с Украины под Витебск, Рудню, Смоленск, вводили в бой с ходу, не дожидаясь полного сосредоточения частей.

Мне довелось общаться с адъютантом отца, полковником Александром Ивановичем Саломахиным, который прошел с ним всю войну. Он рассказывал мне о жизни на фронте, о своем восприятии отца и как командующего 19-й армией, и, что очень важно, как человека.

Александр Иванович вспоминал, что отцу в это время было нелегко, у него обострилась язва желудка, он был истощен, выглядел смертельно уставшим, но при этом, «командарм был бесстрашен и героически храбр. Иногда он лез в самое пекло, особенно когда требовалось его личное вмешательство на данном участке фронта».

Саломахин с позиций очевидца описал эпизод, когда в ходе Смоленского сражения в бой вступили наши знаменитые «Катюши»: впервые были осуществлены залпы реактивной артиллерии, установки БМ-13 экспериментальной батареи под командованием капитана И. А. Флерова нанесли мощный удар одновременно 112 реактивными снарядами по немецким войскам в районе станции Орша.

Саломахин рассказывал: «Получив батарею “Катюш”, войска 19-й армии собрали все силы и ждали сигнала для контрудара. Иван Стапанович Конев, член Военного совета армии Иван Прокофьевич Шекланов, писатели, корреспонденты наблюдали, как из леса на огневые позиции выкатились девять ракетных установок и через несколько минут дали залп по врагу[13]. Залп был точным, мощным и ошеломляющим. Поле ржи загорелось. Горели танки, автомашины, гибли вражеские солдаты, а уцелевшие кричали, бросали технику, оружие и бежали. Этот залп нового оружия вдохновил наших воинов: они увидели, что можно не только остановить, но и победить врага».

А о бое, в котором командующему 19-й армией Коневу пришлось лично стрелять из пушки и бежать по полю, спасаясь от вражеского огня, остались записанные на диктофон воспоминания, которые я привожу здесь с небольшими сокращениями.

«На шоссе, которое вело в Рудню, я увидел брошенную 45-миллиметровую пушку с несколькими снарядами, а рядом одинокого артиллериста. Я спросил солдата:

– Решил драться?

– Так точно, товарищ генерал!

– Так надо орудие поставить на более выгодную позицию.

– Одному несподручно.

– Давай поставим орудие вместе. Вытянем его прямо на шоссе. Если кто будет двигаться по шоссе, станем бить прямо в лоб.

Пока мы с солдатом устанавливали орудие, мой порученец вел наблюдение. Неожиданно он закричал:

– Товарищ командующий, из леса выходят фашистские танки!

– Не неси чепуху! Откуда здесь могут быть гитлеровские танки?

Взял бинокль. Смотрю – действительно колонна танков с черными крестами.

Тогда я встал у орудия за первого номера. Ударили из пушки и попали прямо по переднему танку. Облако дыма… У гитлеровцев замешательство. Однако они быстро пришли в себя. Танки развернулись и пошли на нас. Мы дали по ним еще несколько выстрелов. Вскоре снаряды закончились, стрелять было нечем.

– Давай езжай прямо через кустарники на окраину деревни, там укроемся за домами.

Кусты прикрывали, но когда мы выехали на поле, немцы открыли огонь из орудий и пулеметов, а наш автомобиль, как назло, застрял. Командую:

– Бросаем машину! Бегом к деревне.

От первого дома ко второму перебежали удачно, а когда перебегали от третьего к четвертому домику, начальник политотдела армии бригадный комиссар А. Шустин, который был с нами, крикнул:

– Я ранен!

– Куда?

– В руку.

– Давай беги! Иначе попадешь в плен!

Сам я удачно перемахнул через забор. Помогла армейская физическая закалка. Добежали до высотки, где стоял бензовоз. Смотрю, начальник политотдела, пересекая овражек, упал и дальше бежать не может, а адъютант и солдат бегут за мной. Вернулись за Шустиным. Вытащили его из-под огня. На наше счастье, по дороге на полном газу неслась легковая машина. Остановили ее. Вместе с шофером и адъютантом мы посадили начальника политотдела в эту машину. А я на бензовозе перевалил через высотку, нашел еще какую-то машину и к вечеру добрался в штаб армии в районе станции Кардымово.

Приехал, а мне докладывают:

– Мы вас считали уже убитым.

– Откуда вы это взяли?

– Нам сообщил генерал Еременко. Он видел, как немецкие танки развернулись и пошли на командарма Конева.

У неискушенного читателя может возникнуть вопрос: “Неужели такое могло быть?”.

Что было, то было. Умение воевать давалось нам дорогой ценой. Но вспоминая горькое лето 1941 года, я должен со всей откровенностью сказать, что ни одного метра земли армия врагу не сдавала без боя. Враг был силен, он превосходил нас в танках, в авиации, за ним была инициатива в выборе целей для ударов, но с каждым днем, с каждым часом эти удары встречали все более крепнущий отпор.

Военной прогулки, подобно той, что была у вермахта летом сорокового года во Франции, здесь, на востоке, не получилось. Это наглядно показало Смоленское сражение.

На смоленской земле мы задержали немецко-фашистские войска на два месяца».

Высшая точка моей военной судьбы – Москва

В ответ на предположение многих своих собеседников, что поворот танковых армий на Берлин и взятие столицы Третьего рейха были высшей точкой его судьбы, отец всегда протестовал: «Нет, какая же это высшая точка?! Высшая точка моей военной судьбы – это Москва, Московское сражение, когда терпели поражение от немцев, а потом погнали их от Москвы».

Конев возглавил Западный фронт 12 сентября 1941 года. Сталин приглядывался к командарму 19-й еще во время его действий под Смоленском и, видимо, решил, что молодой командующий сможет успешно защищать столицу.

К концу 1941 года стало ясно, что немцы готовятся к наступлению и создают крупную группировку войск перед Западным и Резервным фронтами под командованием С. М. Буденного. Фронты готовились к обороне, командование фронтов просило усилить их танками и авиацией, но Ставка не располагала в этот период резервами. Поэтому никакого усиления фронты не получили. А в это время Гитлер принял решение о проведении операции «Тайфун», в ходе которой планировалось окружить основные войска Красной Армии в районе Брянска и Вязьмы, и разгромив их с помощью танковых ударных группировок, взять в клешни Москву. 30 сентября немцы нанесли удар по Брянскому фронту, а 2 октября перешли в наступление против войск Западного и Резервного фронтов.

Направлением основного удара был район Холм-Жирковский. Наши войска стойко удерживали позиции, но превосходство в силах врага вынудило их отступить. Второй удар был нанесен на Спас-Деменском направлении. Обозначилась угроза выхода крупной танковой группировки немцев в тыл войскам Западного фронта. Отступление войск проходило в тяжелых условиях: отходить в высоком темпе на новый рубеж обороны, чтобы оторваться от противника, войска были не в силах. 7 октября в районе Вязьмы в окружении оказались 16 дивизий Западного фронта, а также остатки дивизий Резервного фронта.

Начались длительные, изнуряющие бои в окружении.

В 1960-е годы Константин Симонов решил снять документальный фильм о битве под Москвой. Он организовал съемки в подмосковном поселке Красновидово, где находился штаб Западного фронта. Участвовать в съемке фильма Симонов пригласил моего отца и Г. К. Жукова. Оба они, заметно волнуясь, делились воспоминаниями о тех героических днях.

Симонов правильно рассудил, что, находясь в таком историческом месте, невозможно что-то недоговаривать, лукавить, уходить от острых вопросов. Конев откровенно рассказывал о боях в окружении под Вязьмой, когда фронт буквально разваливался, а никаких резервов не было, но войска Западного фронта продолжали сдерживать натиск немцев. Своим упорным сопротивлением, как отмечали оба полководца, они задержали вражеские группировки на 8–9 дней. 28 дивизий немцев были втянуты в сражение против окруженных войск, что впоследствии было документально доказано. «Наши войска дрались, а не бежали, и своими героическими действиями спасли Москву», – и отец, и Жуков именно так определяли происходившее в 1941 году под Москвой.

В качестве доказательства привожу синхронный текст воспоминаний, записанный Константином Симоновым во время съемок в Красновидово. Благодаря фильму он сохранился.

«Маршал Конев: Обстановка к седьмому октября сложилась такая: в результате явного превосходства сил и маневра танково-механизированными силами, в первую очередь южная группировка противника, которая состояла из сильной танковой группировки, и северная группировка – группа Гота, четвертая немецкая армия и четвертая танковая армия – прорывали наш фронт.

…Кольцо окружения замкнулось в районе Вязьмы, на Московско-Минское шоссе к исходу седьмого октября».

Маршал Жуков признавался, что самым опасным моментом Московской битвы был период с 6 по 13 октября, когда можайская линия обороны не была надежной, «противник имел возможность без особых препятствий рвануть на Москву».

Как объяснял отец причины этих событий, когда под Вязьмой и Брянском оказались в окружении сотни тысяч советских солдат и офицеров?

Любопытный документ сохранился в домашнем архиве – это письмо в редакцию «Военно-исторического журнала», написанное в 1966 году, как ответ маршалу Жукову на его статью, содержавшую критику действий командования Западного, Резервного и Брянского фронтов в первые дни Московской битвы, опубликованную ранее в том же журнале.

Отец командовал Западным фронтом всего месяц – с 12 сентября по 12 октября 1941 года, в те самые страшные, по мнению самого Жукова, напряженные дни битвы за Москву. Зная, каковы были реальные возможности Западного фронта, Конев считал обвинения Жукова несправедливыми. И поэтому стремился ответить, написал письмо Жукову, но так в редакцию и не отправил. Основные мысли этой полемики с Жуковым он сформулировал в достаточно аналитичном материале, опубликованном в «Военно-историческом журнале» в том же 1966 году.

Привожу сохраненный в семейном архиве текст письма маршала Конева в редакцию «Военно-исторического журнала».

«Должен заявить, что в воспоминаниях Жукова допущено много вымысла с полным искажением исторической правды. Видимо, товарищем Жуковым руководили какие-то иные личные мотивы, чем правдивое историческое описание важнейших событий минувшей войны. Что касается оценки действий Западного фронта в период моего командования в октябре 1941 года, то здесь не только искажена историческая правда, а возведена недопустимая клевета на деятельность командования Западного фронта.

Прежде всего Жуков, не зная ни обстановки, ни действий наших войск, ни действий противника в период со 2 октября, а тем более работы командования фронта, берется давать оценку командованию фронта, что оно не провело мероприятий по укреплению обороны, не провело арт-авиа-контрподготовки, не отвело своевременно войска из-под удара противника, – все это опровергается фактами и документами.

1. Войска фронта, ослабленные в предшествующем Смоленском сражении, но сильные духом, оборонялись не полтора месяца, как пишет Жуков, а перешли к обороне по директиве Ставки только 16 сентября, и то еще не полностью, так как еще на ряде участков шли бои по отражению наступления противника.

2. “Не провели арт-авиа-контрподготовки”. К сожалению, могли бы, да не было средств, чтобы провести контрподготовку.

3. “Не отвели своевременно войск”. Это же не 1812 год. Этот вопрос решать схоластически, как думает Жуков, нельзя. Куда отводить, к Москве? Отводить пехоту и артиллерию на конной тяге под ударами превосходящих танковых и механизированных войск противника было риском, можно было на плечах отходящих войск притащить танковые колонны гитлеровцев прямо в Москву.

В тылу Западного фронта никаких рубежей, занятых войсками, не было. Ведь факт, что окруженные войска 19-й, 20-й и 32-й армий привлекли на себя около 30 дивизий противника. Войска этих армий не бежали, а героически дрались, что и дало возможность выиграть во времени 8–10 суток для подхода резервов Ставки и организации обороны на Можайском рубеже.

4. Прибытие товарищей Молотова, Ворошилова, Василевского на Западный фронт не было связано с целями, на которые намекает Жуков, то есть – со снятием командования фронта.

Миссия Молотова заключалась в одном – взять пять дивизий фронта и вывести в резерв на Можайский рубеж. Во всяком случае никакого расследования комиссия не вела. Спросите товарища Ворошилова, и он Вам скажет, как вел себя Молотов и какую “помощь” он оказал командованию фронта.

В заключение: как обидно, что такие тяжелые и героические дни борьбы с наступлением гитлеровцев на Москву опошляются таким несправедливым писанием такого известного маршала, как Жуков Г. К.».

Философия войны

Постижению философии войны, ее причин и следствий, способствовало обращение отца к разнообразным источникам, в том числе и к произведениям Л. Н. Толстого. В статьях и выступлениях отец нередко цитировал великого писателя, его прежде всего привлекали рассуждения Толстого о проблемах нравственного выбора, природе подвига, ответственности за принятое стратегическое решение, о неминуемых потерях среди самых смелых и отважных, о товариществе и предательстве, о личности полководца.

Не раз отец перечитывал эпизод в «Войне и мире» об отводе русских войск в 1812 году. Осенью 1941 года, в самый тяжелый период боев в Подмосковье ему как командующему Западным фронтом пришлось уже в иных обстоятельствах принимать одно из самых трудных за всю войну решений – об отходе войск на новый оборонительный рубеж. Вспоминая об этом эпизоде своей биографии, он мысленно возвращался к Толстому, который писал в своих дневниках: «Необстрелянные войска не могут отступать, они бегут». Отец находил суждение классика очень точным.

И в мирное время, во время прогулок, либо в ходе домашних посиделок, отец много рассказывал нам о таланте Толстого изображать войну, о фельдмаршале Кутузове, знаменитом Совете в Филях, на котором в ходе битвы с Наполеоном решалась судьба Москвы. В тот трагический момент Кутузов, а также Барклай де Толли, Раевский, Дохтуров, и другие опытнейшие военачальники должны были сделать выбор, от которого зависела судьба России: принять сражение под стенами Москвы или сдать ее неприятелю? Выслушав все соображения своих боевых соратников, главнокомандующий Кутузов принял решение оставить Москву. «С потерей Москвы не потеряна Россия» – его фраза. Со временем стала ясна правота Кутузова. Войну с Наполеоном он выиграл.

Понятна аналогия, по которой «Советом в Филях» отец называл совещание, состоявшееся 10 октября 1941 года в Красновидово под Подольском, куда в штаб Западного фронта, которым он тогда командовал, съехались представители ставки Верховного Главнокомандования. Отец записал в дневнике:

«Штаб Западного фронта с разрешения Ставки был переведен в район Красновидово западнее Можайска. На новый командный пункт 10 октября прибыли из Ставки В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, А. М. Василевский и другие. По поручению Сталина Молотов стал настойчиво требовать немедленного отвода войск, которые дерутся в окружении, на гжатский рубеж, а пять – шесть дивизий из этой группировки вывести и передать в резерв Ставки для развертывания на можайской линии. Я доложил, что принял все меры к выводу войск еще до прибытия Молотова в штаб фронта, отдал распоряжение командармам 22-й и 29-й армий выделить пять дивизий во фронтовой резерв и перебросить их в район Можайска. Однако из этих дивизий в силу сложившейся обстановки к можайской линии смогла выйти только одна».

Когда Конев принял решение писать мемуары о битве под Москвой, он снова обратился к Толстому в поисках аналогий к своему самому трудному за годы войны выбору.

«…Принимая решение на отход, я хорошо представлял себе все трудности его выполнения. Дело в том, что отход – самый сложный вид боевых действий. Требуется большая выучка войск и крепкое управление. На опыте мы постигали это искусство. К сожалению, надо признать, что до войны наши войска очень редко изучали этот вид действий, считая отход признаком слабости и несовместимым с нашей доктриной. Мы собирались воевать только на территории врага. И вот теперь, во время войны, за это крепко поплатились.

Должен заметить, что отход наших войск проходил в трудных условиях. Поскольку артиллерия и все обозы Западного фронта, как я уже отмечал, имели только конную тягу, то оторваться от противника войска были не в силах, так как превосходство в подвижности было на стороне врага».

Отец не только читал Толстого, но и решился написать о своем восприятии его книг и образов. В личном архиве сохранились фрагменты рукописи, которую я и цитирую.

«Как ярко у Толстого написано о заседании военного совета в Филях. А что у нас написано о военном совете Западного фронта в дни октябрьских и ноябрьских боев под Москвой? Ничего! Что помним об этом великом сражении, о командирах, о руководителях сражения… А смотрите как написано у Пушкина о Полтаве, о Петре, о полководцах, об офицерах и солдатах, сколько любви и уважения к победителям! А у Толстого в “Войне и мире”? Какое благородство во всех поступках и действиях офицеров. А как показаны Кутузов, Багратион, Барклай, Ермолов, Раевский, Дохтуров и другие. Смерть Багратиона и его слова прощания Барклаю… А у нас – создают картину из частных фактов, отдельных наблюдений и картина получается фальшивая, искажающая жизнь. Надо писать общую картину войны, философски осмысленную, исторически правдивую, показывать действительно великий подвиг народа и его армии, разгромивших самую сильную армию мира. Не выхватывать отдельные факты и наблюдения только и показывать дурные и отрицательные примеры, и топить в грязной яме все героическое, благородное».

История войны 1812 года, творческое наследие выдающихся полководцев той эпохи привлекали отца и как любителя исторического чтения, и как военного профессионала. Этот интерес нередко рифмовался и с событиями его собственной жизни. Как мне рассказывал авторитетный военный историк Михаил Брагин, войска Конева шли в Европу дорогами победоносной русской армии под предводительством Кутузова. В архивных папках отца я обнаружила ряд материалов об организации в Бунцлау (теперь польский город Болеславец) музея легендарного фельдмаршала.

Знаковое событие произошло в 1945 году, когда войска 1-го Украинского фронта освобождали Польшу и достигли Бунцлау. В донесении генерал-майора Яшечкина читаем: «2 километра западнее Бунцлау близ селения Толлендорф у дороги, ведущей из Селезии в Саксонию, имеется обелиск на могиле, где похоронено сердце фельдмаршала Кутузова. Обелиск воздвигнут его боевыми соратниками, изготовлен из серого камня и представляет собой круглую колонну, высотой до двух метров, увенчанную лавровым венком, установленную на квадратном постаменте.

Обелиск находился в запущенном состоянии, покрылся мохом, надписи на нем не все различимы, одна из них на церковно-славянском языке гласит: “Князь Кутузов из сей жизни переселился в…” последнее слово неразборчиво. Вокруг обелиска сохранилась невысокая, в ветхом состоянии ограда.

Приняты меры к приведению в порядок обелисков, места вокруг дома, где умер Кутузов. У обелисков установлен почетный караул, развешены портреты фельдмаршала, надписи на русском языке, указывающие, что эти места связаны с памятью полководца.

В доме предполагаем организовать музей, посвященный Кутузову. Начаты предварительные работы с расчетом приурочить открытие музея ко дню смерти Кутузова – 20 апреля. Даны указания воинским частям, бойцам, офицерам и генералам, следующим через город Бунцлау, проходя у памятников, отдавать воинские почести…

…Политуправление фронта поставило вопрос перед начальником ГлавПУРККА о направлении к нам группы работников и присылке необходимых экспонатов и литературы для лучшей и быстрейшей организации музея в доме, где скончался Кутузов.

Начальник политического

Управления 1-го Украинского фронта

Генерал-майор

Яшечкин

5.03.45 г.»

Во время нашего путешествия в Польшу отец показывал мне этот памятный обелиск. Как известно, в 1813 году на пути русской армии в Бунцлау Кутузов сильно простудился и приехал туда уже совсем больным. 16 апреля (28 апреля по новому стилю) на 68-м году жизни Михаил Илларионович скончался. Существует легенда, что сердце полководца похоронено на кладбище в Бунцлау. На обелиске выбита надпись: «До сих мест довел князь Кутузов-Смоленский победоносные войска российские, но здесь смерть положила предел славным его делам. Он спас Отечество и открыл путь освобождения Европы. Да будет благословенна память героя».

Мы с отцом посетили и музей, организованный здесь сразу после войны по его приказу.

В памятный день открытия музея в почетном карауле стояли 36 Героев Советского Союза, а впереди каждого подразделения выстроились офицеры, награжденные орденом Кутузова «За доблесть и мужество».

К слову, отец получил Орден Кутузова 1-й степени дважды. Эта полководческая награда вручается, как сформулировано в статуте Ордена, утвержденном в июле 1942 года, «За хорошо разработанный и проведенный план операции (фронтовой, армейской или отдельных соединений), в результате чего противнику нанесено тяжелое поражение, а наши войска сохранили свою боеспособность». Свой первый Орден Кутузова 1-й степени отец получил после проведения Ржевско-Сычевской операции в ходе битвы за Москву 9 апреля 1942 года, второй – 28 июля 1943 года, еще до участия в Курской битве и назначения на Степной фронт.

Сам Конев, диктуя свои воспоминания о жизненном пути, об этом периоде говорит скупо:

«После того, как мне удалось провести некоторые положительные, на мой взгляд, мероприятия на очень сложном и очень неблагодарном для любого человека, оказавшегося там в роли командующего, Северо-Западном фронте, Сталин в июне месяце 1943 года вызвал меня и назначил командовать Резервным фронтом».

Бои за Калинин

Рукопись о боях на Калининском фронте отец завершил в последний год жизни. Последовательность воспоминаний была особой: он начал с описания больших стратегических операций завершающего года войны, что и вместила книга «Сорок пятый год», затем работал над «Записками командующего фронтом», воспоминаниями о 1943–1944 годах.

О Московском сражении 1941 года отец успел подготовить большую статью для журнала, а воспоминаниями о боях под Калининым стал заниматься, когда из-за болезни готовить публикацию уже не было сил. В итоге в архиве осталась полностью готовая рукопись, которую, воспользовавшись хорошим отношением с редакцией, мама хотела опубликовать в «Новом мире». К сожалению, на тот момент не было рядом тех людей, которые поспособствовали бы публикации. Эту «калининскую» часть в журнал не взяли, а Константин Симонов, узнав, что существует такая работа Конева, пытался помочь и даже написал в редакцию письмо поддержки. Он поддерживал маму, как мог, а она берегла его письма и поздравления. В конце концов, с небольшими сокращениями мы с мамой передали рукопись в журнал «Знамя». В то время его возглавлял писатель-фронтовик Григорий Бакланов. Он во времена «перестройки» и заполнения «белых пятен» истории опубликовал и распечатки из архива Конева и текст, посвященный Калининской операции.

В работе отца много деталей, интересных в первую очередь для военных специалистов: как выстраивались оперативные планы, принимались решения, выдвигались войска, – но есть и подробности, важные в человеческом плане. Как произошло его назначение на фронт, которого еще как такового не было, что увидел в осажденном Калинине, как складывалось общение с людьми, непосредственно осуществлявших операцию.

Я выбрала несколько эпизодов из этой рукописи, которые, как мне кажется, хорошо передают драматизм событий, происходивших зимой 1941–1942 годов, а также – несколько писем к отцу простых солдат, оказавшихся в эпицентре боев.

Отец прибыл в Калинин утром 12 октября 1941 года, тогда еще в должности заместителя командующего Западным фронтом, который возглавил Г. К. Жуков. Калинин не был занят врагом, но в городе была паника, немцы бомбили город, а наших войск поблизости не было. Отец пишет о том, как ему удалось хотя бы на время уменьшить панику и подготовить город к обороне.

«По прибытии в облвоенкомат я увидел во дворе большое скопление членов семей военнослужащих, которые требовали немедленно эвакуировать их в тыл. Страх перед выдуманными парашютистами, бомбежки и пожары драматизировали обстановку.

Между тем, узнав, кто я, скопившиеся у облвоенкомата люди еще настойчивее стали требовать эвакуировать их. Чтобы хоть немного успокоить взволнованных и перепуганных женщин и детей, я приказал облвоенкому срочно принести мне в его кабинет кровать и немедленно объявить, что генерал-полковник ложится отдыхать. Может, это было и не очень убедительно, но я хотел показать, что положение не безнадежное, раз не собираюсь уезжать и даже ложусь здесь спать. И подействовало! Шум прекратился. Собравшиеся в помещении и во дворе начали расходиться. Я лежал, укрывшись одеялом и напряженно думал, что же мне предпринять как можно быстрее!

Вскоре встретился с И. П. Бойцовым[14] и другими членами обкома партии, сообщил им, что обстановка очень серьезная, и потребовал принять срочные меры для эвакуации города, в первую очередь банков, государственных ценностей, важных документов. Следовало немедленно, по тревоге, мобилизовать областную и городскую партийные организации, эвакуировать население, создать отряды ополчения и подготовить город к обороне».

В эти самые напряженные дни пришлось буквально собирать войска. Отец поехал на вокзал, чтобы задержать погрузку 5-й стрелковой дивизии 22-й армии, которая по отданному им же, Коневым, ранее приказу на Западном фронте, должна была следовать на Можайский рубеж обороны. Эту дивизию под командованием П. С. Телкова[15] разгрузили и она заняла оборону Калинина. Я недавно прочитала фрагмент воспоминаний комиссара этой дивизии о встрече с генералом Коневым. Яркая, надо признать, оценка состоявшегося в те суровые дни разговора. «Вскоре Телкова и меня вызвал в обком партии заместитель командующего Западным фронтом генерал-полковник И. С. Конев.

Разговор с ним не занял и десяти минут.

– Командующий фронтом поручает вашей дивизии оборонять город Калинин. Хотели бросить вас под Москву, но так уж сложилось. Только что немцы взяли Ржев и движутся сюда. Поспешите занять оборону.

Конев поставил нам задачу и прибавил:

– Хочу предупредить: за сдачу города командир и комиссар дивизии будут строжайшим образом наказаны.

Телков угрюмо промолчал. Я попросил слова.

– Наказать нас двоих, товарищ генерал, и даже расстрелять – дело несложное. Оборонять город с нашими силами много сложнее. Не может ли фронт чем-нибудь нам помочь? В Калинине у нас пока только два стрелковых полка. Остальные части еще в пути и едва ли скоро прибудут. Железные дороги и поезда постоянно подвергаются бомбардировке, так что возможны всякие неожиданности.

– Обороняться будете с тем составом, который сейчас налицо, – ответил Конев. – Прибудут остальные наши части – хорошо. Не прибудут – все равно, это не снимает с вас ответственности за судьбу города. Никаких резервов у меня сейчас под рукой нет. Впрочем, я распоряжусь, чтоб вас подкрепили маршевой ротой и отрядом слушателей Высшего военно-педагогического института имени Калинина: Кроме того, секретарь обкома товарищ Бойцов даст вам несколько отрядов ополчения. Вот так. Приступайте к выполнению приказа. Желаю успеха».

Затем Конев пишет, «что разыскал командующего 30-й армии генерал-майора Хоменко». Разыскал, именно так формулирует свои действия. Затем «не теряя ни минуты, на большой скорости проследовал в 22-ю армию В. А. Юшкевича». Так началась оборона Калинина.

Нужно понимать, что на Калинин была брошена мощная группировка вражеских войск. События на Калининском направлении не были каким-то частным сражением, эта операция не должна быть в тени центральных событий Московской битвы: немецкая армия пыталась с севера ударить на Москву. 11 октября немцы прорвали оборону Западного фронта на Калининском направлении, и это грозило глубоким охватом Москвы с севера.

«Обстановка обострилась до крайности. Спешно стянутые к Калинину и явно недостаточные силы наших войск еще не успели полностью оборудовать оборонительные позиции, а крупная группировка врага подошла уже к городу. 14 октября соединения 41-го механизированного корпуса 3-й танковой группы противника при поддержке авиации отбросили части нашей 5-й стрелковой дивизии и ворвались в Калинин с юго-запада…»

Часть вражеских сил шла на Торжок, но там вела бой 8-я танковая бригада П. А. Ротмистрова, другая – на Бежецк, немцы наступали и по московскому шоссе. Шли ожесточенные бои, но наши части остановили врага на всех направлениях.

Конев писал:

«По существу, в районе Калинина образовался самостоятельный фронт из войск правого крыла Западного фронта и группы генерала Ватутина. Мне удалось организовать управление всеми этими войсками и добиться временной стабилизации положения.

Свой командный пункт я расположил на командном пункте командира 256-й стрелковой дивизии генерала С. Г. Горячева в деревне Змиево, непосредственно примыкавшей к восточной части Калинина. Отсюда мне отлично был виден город, и я мог контролировать действия 256-й дивизии.

…Вечером 15 октября я направил самолетом на имя Сталина записку и донесение о сложившейся к 14 и 15 октября обстановке на калининском направлении. Докладывал о мерах по отражению наступления противника на Торжок и Бежецк в тыл Северо-Западному фронту, и на юг – в московском направлении. Это был первый и очень важный доклад в Ставку в тот критический период, когда немцы стремительно продвигались к Калинину и заняли его, а у нас в городе ничего не было. Только в результате неимоверных усилий удалось собрать войска и остановить наступление левофланговой группировки немцев – танковой группы Гота и 9-й армии. Угроза глубокого охвата Москвы с севера и северо-востока на время была устранена…

…Впервые за войну создавался фронт, управление которым начиналось с единственной реальной личности – командующего фронтом. Пока в моем распоряжении были лишь офицер для поручений полковник И. И. Воробьев, адъютант майор А. И. Саломахин и два шифровальщика. Правда, я поначалу мог опереться на штаб 256-й стрелковой дивизии, на ее замечательных офицеров во главе с генералом С. Г. Горячевым. Они оказали мне неоценимую помощь в самые критические дни.

…Врагу не удалось перебросить на московское направление ни одной дивизии из танковой группы Гота и 9-й полевой армии, наступавших на Калинин и Торжок.

…В непрерывных боях, в любую погоду, днем и ночью мы изматывали противника, истребляли его живую силу и технику.

…В начале ноября 1941 года положение на Калининском фронте относительно стабилизировалось. Теперь требовалось пополнить ослабленные в боях части, получить и подвезти оружие, боеприпасы и другие виды довольствия. Надо было накопить силы и средства для решительного удара по врагу. Никто из нас, от генерала до солдата, ни на минуту не забывал, что впереди тяжелые изнурительные бои не на жизнь, а на смерть. Мы чувствовали, что гитлеровцы мобилизуют все усилия, чтобы сломить наше сопротивление, взять Москву и закончить войну. Но никто из нас не сомневался, что Москва выстоит…

16 ноября на всем фронте 30-й армии разгорелись ожесточенные и напряженные бои. Враг рвался вперед, стремясь на плечах наших отходивших войск форсировать Волгу. Правофланговые части армия под давлением превосходящих сил противника были вынуждены к утру 17 ноября отойти на левый берег Волги.

…Для уяснения обстановки и оказания помощи командующему 30-й армией я направил в его штаб исполняющего обязанности начальника штаба фронта генерал-майора Е. П. Журавлева. Туда же прибыл и член Военного совета Западного фронта Д. А. Лестев. Гитлеровцы нажимали. Их авиация беспрерывно бомбила войска и тылы армии. В один из налетов фашистских стервятников бомба попала в избу в Завидове, где находились Хоменко, Журавлев и Лестев. Был ранен Журавлев и убит Лестев. Это была очень тяжелая утрата – Лестев пользовался большим авторитетом, это был стойкий коммунист, душевный человек и мужественный воин.

К 17 ноября положение на фронте еще более обострилось. Противник упорно теснил фланговые армии Калининского и Западного фронтов. Для объединения усилий в обороне против северной группировки немецко-фашистских войск Ставка приняла решение о передаче 30-й армии нашего фронта Западному фронту.

Это были самые тяжелые дни Московского сражения. Главные силы двух танковых групп противника нанесли удар по Яхроме и Красной Поляне и оказались всего в 30 километрах от Москвы. Но дальше враг не продвинулся, более того, последующими контрударами наши войска вынудили его перейти в этом районе к обороне.

На Калининском фронте не прекращались напряженные бои в направлении Торжок – южная часть Калинина. Активные действия фронта не позволили врагу перебросить ни одной своей дивизии к Москве. В общем, мы сковывали не менее 13 немецких дивизий.

Все наши устремления сводились к тому, чтобы облегчить положение наших войск на московском направлении. Это достигалось ценой огромных усилий. Но главное – личный состав войск не утратил высокого морально-боевого духа, оставался надежным стратегическим резервом Ставки. Во всяком случае, мы в штабе фронта чувствовали уверенность в том, что скоро начнем бить фашистов, как говорится, и в хвост и в гриву.

К концу ноября немецко-фашистское наступление на советскую столицу захлебнулось, фашистские полчища были остановлены.

Кризис наступления вражеских войск создавал предпосылки для успешного осуществления контрнаступления на главном московском стратегическом направлении. Решение о переходе в контрнаступление с целью разгрома немецко-фашистской группы армий “Центр” Ставкой и фронтами было принято своевременно. Верховное Главнокомандование решило для этого привлечь войска Калининского фронта, которым я командовал, Западного, под командованием Жукова, и войска правого крыла Юго-Западного фронта, которым командовал Тимошенко. Главные усилия предполагалось сосредоточить в полосе Западного фронта, которому ставилась задача разгромить в первую очередь ударные танковые группы врага, нацеленные на Москву.

Выбор момента перехода в контрнаступление – это величайшее искусство; командование фронтами и Ставка Верховного Главнокомандования этим искусством владели. Наступление под Москвой было первой совместной наступательной операцией трех фронтов, проводимой на всем центральном стратегическом направлении, а у этого направления был огромный размах.

30 ноября я получил указание Сталина о подготовке наступления с целью овладеть Калинином.

…Общий план контрнаступления Советской Армии под Москвой, разработанный Генеральным штабом под руководством Ставки, предусматривал нанесение одновременных мощных ударов войсками Западного фронта во взаимодействии с войсками левого крыла Калининского и правого крыла Юго-Западного фронтов с целью разгрома ударных группировок противника, действующих севернее и южнее Москвы. В последующем имелось в виду развернуть наступление в общем направлении на запад с задачей уничтожить основные силы группы армий “Центр”.

…Ставка требовала от меня принять все меры по окружению вражеской группировки в Калинине и освобождению города в ближайшее время, чтобы как можно скорее высвободить войска и использовать их для более решительного содействия Западному фронту. С этой целью Калининский фронт был усилен…

…Бои за Калинин приобретали ожесточенный характер. Я безотлучно находился вблизи Калинина и руководил войсками, требуя от командармов и командиров дивизий наращивать удары по врагу, и во что бы то ни стало ворваться в город. Прояснились перспективы достижения более крупных целей и условия новых задач, которые предстояло решать войскам Калининского фронта после получения нами новых значительных сил…

…Войска нашего фронта сковали мощную левофланговую группировку немецко-фашистской группы армий “Центр”, ослабив ее удар на Москву.

Надо сказать, успех наших войск в районе Калинина вызвал общий подъем боевого духа воинов всех родов оружия. Вместе с тем противнику все же удалось отойти на запад, и, конечно, это нас не радовало…

В 11 часов 16 декабря войска Калининского фронта вступили в Калинин. Город был освобожден совместными усилиями 29-й и 31-й армий».

В архиве отца сохранилось много писем солдат, которые участвовали в боях за Калинин. Одно из них мне хочется стоит процитировать целиком. Его прислал Сергей Николаевич Мос. На Калининском фронте он был командиром отделения в очень трудный период боев за город. «Я недаром пролил свою кровь, убил двух фашистов, а на другой день меня тяжело ранило осколком в левую ногу, перебило кость и повредило артерию. Истекая кровью, я четыре раза лежал на операции под наркозом в Вышнем Волочке, потом в Иваново, потом на Урале в Красноуфимске. Дорогой маршал, мы с Вами вместе проливали пот и кровь на Калининском фронте. Я очень Вас уважаю!». Концовка письма отзывается метафорой: «Я Вас уважаю выше неба, глубже моря». Такой былинный распев сквозит в письме солдата-богатыря.

В архиве отца я обнаружила довольно редкий текст – о борьбе с эпидемиями в годы войны:

«Калининский фронт, которому предстояло прикрывать столицу с северо-запада, организовывался прямо в огне сражений и с первых же шагов находился в тяжелейших условиях. Сообщение с Москвой шло окольными путями, через Дмитров и Бежецк. Дороги – в снегу. Паровозов и автотранспорта не хватало. Авиация противника господствовала в воздухе.

Фронт пока не имел и своего тыла. Поэтому, когда ко мне в числе самых первых будущих помощников прибыл военврач I ранга А. И. Бурназян, я искренне обрадовался: значит, начинается создание и фронтовой медицинской службы.

Начсанфронта быстро вошел в курс дела и с помощью Главного санитарного управления организовал самое необходимое. Но медикам было чрезвычайно трудно, и Военный совет фронта не мог этого не видеть.

В самом деле, собственной госпитальной базы фронт не имел, раненых приходилось эвакуировать в переполненных товарных вагонах, которые не всегда удавалось даже утеплить.

Перед началом Калининской операции план ее медицинского обеспечения был доложен Военному совету. Мы одобрили меры, намеченные санитарным управлением, но потребовали увеличить число обогревательных пунктов на путях эвакуации раненых, так как зима в тот год была очень лютой, и обеспечить эти пункты горячим питанием. Был отдан также приказ: во всех санитарных машинах иметь меховые одеяла, валенки, полушубки.

Наступательная операция прошла успешно. Весь личный состав фронта проявил величайший героизм. Город Калинин был освобожден. Начальник санитарной службы доложил, что ни один раненый не получил обморожений. Это была большая победа медиков.

Фронтовые медики – необычный род войск. Ведь их усилиями раненые выводятся с поля боя, быстро эвакуируются в армейский тыл, их госпитализируют, сохраняя не только жизнь, но и здоровье. Мы на Калининском фронте ощутили все это очень быстро и поэтому до сих пор чувствуем себя благодарными тем, кто выстоял в 1941 году, кто принял на свои плечи тяжесть первых месяцев борьбы. Советские медики совершили в тот период подлинный трудовой и боевой подвиг, возвращая в строй тысячи раненых бойцов и командиров.

Еще со времен гражданской войны я хорошо усвоил одну простую истину: самым внимательным образом надо следить за эпидемиологическим благополучием войск. Нельзя простить халатности, неорганизованности, нераспорядительности медиков и командиров, ибо все это ведет к потере противоэпидемической бдительности и гибели людей от инфекционных заболеваний.

Медики Калининского фронта были поставлены в тяжелые условия. Ведь мы воевали с 9-й немецкой армией, среди войск которой свирепствовал сыпной тиф.

Как-то командованию доложили содержание захваченного разведчиками приказа командующего 9-й немецкой армией. В этой весьма красноречивом документе были такие строки: “В последнее время в районе армии количество заболевших сыпным тифом почти достигло количества раненых… Каждому солдату нужно доказать, что инфекция опаснее, чем неприятельское оружие”.

Учитывая все это, Военный совет нашего фронта потребовал от медиков решительных противоэпидемических мер. В период Ржевской операции медики получили специальные тракторы на гусеничном ходу. Это позволило им даже в условиях бездорожья доставлять душевые установки и дезкамеры прямо в боевые порядки наших войск. Проводились и другие мероприятия. В результате медики фронта добились очень важного успеха – ни один наш боец не пострадал от сыпнотифозной инфекции».

Степь да степь кругом…

Во время войны, за исключением трех первых месяцев, Конев командовал фронтами, нацеленными на решающие направления. Под Смоленском и под Москвой, в Курской битве, а затем на Украине (от Харькова до Львова). С 1944 года крупные фронтовые операции отец проводил уже в Европе – на Сандомире, в Польской Силезии, на Эльбе, под Дрезденом. Ему довелось штурмовать Берлин, а затем освобождать Прагу. По мнению ряда историков, в качестве командующего фронтом Конев провел самое большое число стратегических операций, включая и немалое количество окружений противника – «клещей» и «котлов», – как иногда называют этот венец полководческого искусства профессионалы.

Мастерство маневра – одно из важнейших проявлений стратегического таланта командующего. Еще до войны на учениях Московского военного округа начальник округа Б. М. Шапошников, после того как отец вместе со своим полком вышел на командный пункт «синей» дивизии, похвалил молодого командира: «У вас есть задатки к вождению войск, чувствуется, что вы можете стать мастером маневра». Отец признавался, что ему было и приятно, и страшновато слышать оценку Шапошникова, поскольку это «как бы налагало ответственность за будущие мои действия». Будущее подтвердило слова Шапошникова. Яркий пример справедливости такой оценки – полководческое мастерство Конева, проявленное в битве на Курской дуге.

История Курской битвы неизменно входит во все школьные программы изучения истории нашего Отечества. Помню, как на одном из уроков наша учительница, рассказывая о сражениях на Курской дуге, вдруг сказала: «Роль Степного фронта под командованием Конева в Курской битве была велика». К счастью учительница – представитель старой гимназической школы – никогда не выделяла меня за принадлежность к известной фамилии, за что я была ей очень благодарна. А название «Степной фронт» мне запомнилось и даже показалось оригинальным – ведь другие фронты получали свои названия в основном по территориальному признаку. Возникла у меня ассоциация и с любимой папиной песней «Степь да степь кругом…». Много позже мне, уже студентке МГУ, папа рассказал историю о том, как появилось это название.

В июне 1943 года Сталин вызвал отца в Ставку и назначил командующим Резервным фронтом. Характеризуя положение дел на этом фронте, Сталин упоминул и о том, что его войска разбросаны на больших степных просторах. В конце концов, несколько раз повторив слово «в степях», Верховный Главнокомандующий сказал: «Так и назовем его – Степной фронт».

«Я хорошо помню, как перед выездом к новому месту назначения меня вызвали в Ставку. Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин в присутствии маршала. Г. К. Жукова и членов Государственного Комитета Обороны оказал: “Степной фронт должен сыграть важную роль в контрнаступлении”. И, обращаясь ко мне, продолжал: “Вы понимаете, товарищ Конев, какое назначение вы получаете в связи с обстановкой, которая складывается на южном направлении? Противник, видимо, создаст очень сильные группировки для того, чтобы срезать Курский выступ. Ваш фронт, расположившись за Центральным и Воронежским фронтами, должен быть в готовности, если прорвется противник, отразить его удары и не допустить развития прорыва в восточном направлении как на орловском, так и на белгородском направлении. Поэтому полосу, занимаемую фронтом, надо хорошо подготовить в оборонительном отношении, а в тылу, по рекам Воронеж и Дон, подготовить государственный рубеж обороны”.

Таким образом, советским Верховным Главнокомандованием было принято принципиально новое решение организационного объединения стратегических резервов. Создание Степного фронта, объединившего резервы Ставки на юго-западном направлении, является, безусловно, достижением советского военного искусства…

1 июля[16] Гитлер вызвал к себе основных творцов и исполнителей операции «Цитадель» и объявил окончательное решение начать наступление 5 июля. И опять, как и в начале войны, фашистское командование рассчитывало на внезапность ударов, чему должно было, по мнению Гитлера, способствовать большое число новых танков и штурмовых орудий. Эти замыслы стали известны советскому командованию. 2 июля было определено начало проведения операции, о чем Ставка тут же проинформировала командующих Центральным и Воронежским фронтами, а также и меня…

…Уже первые часы наступления гитлеровских войск, которое развернулось 5 июля в 5 часов 30 минут, показали, что оно проходит не так, как это планировалось фашистским командованием. Танковые дивизии врага, брошенные на заранее подготовленную оборону, несли большие потери, темп наступления был низким…

…Ожесточенные бои развернулись 7 июля в районе Понырей. Но и здесь противник не добился успеха. Огромные потери подорвали его силы. Гитлеровское командование было вынуждено 9 июля прекратить наступление.

Напряженная борьба шла в те дни в полосе Воронежского фронта. Главный удар противника обрушился на войска 6-й гвардейской армии генерала И. М. Чистякова. К исходу 6 июля немецким танковым корпусам, наступавшим на Обоянь, удалось на узком участке преодолеть главную полосу обороны. Но дальнейшее продвижение врага было задержано. На корочанском направлении к исходу второго дня наступления фашистские войска захватили плацдарм на восточном берегу Северского Донца и на узком участке фронта вышли ко второй полосе обороны 7-й гвардейской армии, которой командовал генерал М. С. Шумилов.

Советские войска проявляли в оборонительных боях величайшую стойкость и активность.

В период оборонительного сражения командование и штаб Степного фронта внимательно изучали те направления, откуда в большей степени грозила опасность прорыва немецко-фашистских войск.

Я побывал на правом крыле Воронежского фронта в районе Курска и в самом городе.

Мы в штабе фронта взвешивали, какое направление явится наиболее выгодным для предстоящего наступления войск Степного фронта. Но, к сожалению, прорыв противника, произошедший на Воронежском фронте, вынудило Ставку начать по частям изымать резервы из состава Степного фронта…

…Враг продолжал бросать в сражение новые силы и рвался вперед, 9 июля противник, сосредоточив на обоянском направлении на 10-километровом участке до 500 танков, сделал отчаянную попытку пробить брешь в нашей обороне. И хотя командующий Воронежским фронтом выдвинул туда свои резервы и направил основные силы авиации, все же к исходу дня враг вклинился в нашу оборону на глубину до 35 километров.

На Прохоровку была брошена 4-я немецкая танковая армия, которая имела на направлении главного удара до 700 танков и штурмовых орудий.

В этой напряженной обстановке Ставка приняла решение о передаче 5-й гвардейской танковой и 5-й гвардейской армий Степного фронта в состав Воронежского фронта для использования в намечавшемся контрударе. Для того чтобы быстрее и лучше выполнить приказ Ставки, я вылетел на командные пункты передаваемых армий, чтобы лично поставить задачи командармам и проследить за своевременной переброской войск в исходные районы. Время не ждало, и поэтому гвардейцы были подняты по боевой тревоге…

…Учитывая сложившуюся к лету 1943 года обстановку, когда обе стороны готовились к проведению на курском направлении крупных наступательных операций, Ставка ВГК[17] правильно предвидела, что успех в предстоящих сражениях будет во многом определяться не только усилиями развернутых войск, но и наличием стратегических резервов. Именно благодаря вводу войск Степного фронта на период оборонительного сражения удалось сорвать наступление противника и отбросить его ударные группировки в исходное положение.

Для достижения решительных целей операции стратегические резервы следует вводить в действие массированно и на важнейшем направлении театра военных действий. В оборонительный же период Курской битвы они использовались по частям и не для активных действий, а главным образом для усиления войск Воронежского фронта».

5 августа войска Степного фронта пошли на штурм Белгорода, и после упорных боев к вечеру того же дня город был полностью очищен от немцев. В ознаменование этой победы войскам Степного фронта приказом Верховного Главнокомандующего была не только объявлена благодарность, но и в их честь 5 августа в Москве был произведен салют 15 залпами из 120 орудий – первый салют войны.

В дальнейшем в ходе сражения на Курской дуге войскам Степного фронта предстояло освобождать Харьков, который расценивался Гитлером как «восточные ворота» Украины. Белгородско-Харьковский плацдарм имел важное стратегическое значение. Гитлер требовал от своих генералов удержать город любой ценой.

Взятие Харькова, второй столицы Украины, – особое событие в военной биографии отца. Наши войска пытались освободить Харьков от немцев дважды. Первое наступление провели войска Юго-Западного и Южного фронтов в мае 1942 года, но из-за существенного общего превосходства противника и недостаточной подготовленности операции она закончилась крупной неудачей. 15 феврале 1943 года в ходе наступления Воронежского фронта немцы были выбиты из Харькова, и все же их мощный контрудар наши войска отразить не смогли. 15 марта враг снова занял город.

Под Харьковом в августе 1943 года войскам Степного фронта противостоял генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн. Конев начал тщательно готовить операцию: выезжал на КП командармов, изучал подступы к городу. В поездках его сопровождали ведущие специалисты разных родов войск. Объезжая войска, командующий фронтом изучал, откуда вести штурм города, выбирал направление главного удара. Суть операции состояла в том, чтобы разбить врага в открытом поле, не допустив жертв и разрушений, неизбежных при боях в городе. Основываясь на своем богатом опыте, Конев был убежден, что немцы сами уйдут из Харькова, как только возникнет угроза окружения. Он приказывает войскам охватить город, оставив для выхода лишь одну шоссейную и одну железную дороги. Опасаясь «котла», немецкие войска стали спешно покидать город. Чтобы предотвратить разрушение Харькова (многие дома и улицы были заминированы) и не дать Манштейну вывести свои войска из-под удара, 22 августа командующий отдал приказ на ночной штурм.

К 12 часам 23 августа Харьков был очищен от фашистов, на знаменитом здании Госпрома воины Степного фронта водрузили знамя Победы.

О взятии Харькова отец хотел доложить Сталину незамедлительно, понимая значимость этого сражения как заключительного этапа Курской битвы. Помощник Сталина Поскребышев не хотел беспокоить Верховного, тогда отец позвонил напрямую. Сталин, выслушав доклад, заметил: «Поздравляю! Салютовать будем по первому разряду».

Украина ликовала. 30 августа 1943 года воины фронта и жители освобожденного города собрались у памятника Тарасу Шевченко. На митинге присутствовали маршал Жуков как представитель Ставки, местные власти. Потом состоялся обед, во время которого знаменитый тенор Большого театра Иван Козловский пел русские и украинские песни, пел в тот вечер особенно задушевно, и все присутствовавшие были растроганы. Выступала также звезда балета Большого театра Ольга Лепешинская.

С тех пор у отца сложились дружеские отношения с этими артистами.

За успехи под Харьковом отец получил звание генерала армии и высокую награду – Орден Суворова I степени.

Эрих фон Манштейн, чьи войска противостояли отцу под Харьковом, оставил воспоминания, где, в частности, отметил, что «командование Степного фронта противника было, вероятно, наиболее энергично».

Поле битвы под Корсунь-Шевченковским

Одной из самых сложных, но очень эффективных операций отца была Корсунь-Шевченковская. Именно за эту битву в феврале 1944 года, названную «вторым Сталинградом», ему было присвоено звание Маршала Советского Союза. По мнению историков, эта операция убедительно доказала, что наша армия овладела высшей формой оперативного искусства – искусством окружать и уничтожать противника.

Немецкое командование стремилось во что бы то ни стало удержать так называемый Корсунь-Шевченковский выступ (в среднем течении Днепра, на стыке 1-го и 2-го Украинских фронтов). Немцы собирались использовать этот выступ в качестве плацдарма для наступления, чтобы восстановить оборону вермахта по Днепру.

Эту задачу должна была выполнить группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Немцы надеялись, что с началом весенней распутицы наши войска не смогут наступать в прежних темпах, они старались создать в районе Корсунь-Шевченковского устойчивую оборону.

Чтобы не дать противнику возможности укрепить оборонительные позиции, необходимо было как можно быстрее начать ликвидацию выступа, это и стало первоочередной задачей 1-го и 2-го Украинских фронтов.

Погодные условия для подготовки операции были неблагоприятными, застревали в грязи даже танки.

В соответствии с планом, одобренным Ставкой, 2-й Украинский фронт под командованием Конева нанес удар 24 января 1944 года. В созданную стрелковыми войсками брешь устремилась танковая армия 2-го Украинского фронта. Навстречу ей (к Звенигородке) была введена в прорыв танковая армия 1-го Украинского. Немцы контратаковали, пытаясь ликвидировать танковые прорывы, но тщетно: 28 января ударные группировки двух фронтов соединились в районе Звенигородки, взяв в кольцо около 80 тысяч человек.

Манштейн, потерпевший в свое время фиаско в попытках вызволить из Сталинградского котла свои армии, действовал энергично, стремясь восстановить свой авторитет. Он отправил радиограмму генералу Вильгельму Штеммерману, возглавившему окруженную группировку, о том, что прорвется к нему силами танкового корпуса. Командир этого корпуса также радировал Штеммерману: «Во что бы то ни стало держитесь. Мы придем, несмотря ни на что». Обещание поддержать окруженную группировку дал командующий 1-й танковой армией немцев: «Я вас выручу. Хубе». Да и сам Гитлер послал радиограмму: «Можете положиться на меня как на каменную стену. Вы будете освобождены из котла, а пока держитесь до последнего патрона». Поверив обещаниям, окруженные немецкие войска продолжали упорно сражаться, предпринимали атаки с целью вырваться из окружения. 11 февраля немецкие армии нанесли самый мощный удар на внешнем фронте окружения. Одновременно навстречу им пошла на прорыв окруженная группировка.

Расстояние между частями Штеммермана и войсками Манштейна, наступающими на внешнем фронте, сократилось до 12 километров. Это был самый кризисный момент всей операции, вспоминал отец.

Несмотря на то, что переступать разграничительную линию между фронтами в ходе действий не принято, Конев самостоятельно решил помочь соседнему фронту и выдвинул в район образовавшегося прорыва части танковой армии и кавалерийского корпуса, чтобы обеспечить стык и задержать противника в котле.

События в районе Корсунь-Шевченковского встревожили не только фронтовое командование, но и Ставку.

12 февраля днем в штабе фронта раздался звонок по ВЧ. Отец очень внимательно, не перебивая, слушал говорившего на противоположном конце провода. Всем, кто был в комнате, было понятно – это Верховный.

Вот как об этом эпизоде рассказывал отец в своих воспоминаниях:

«Сталин, рассерженный, сказал, что вот мы огласили на весь мир, что в районе Корсунь-Шевченковского окружили крупную группировку противника, а в Ставке есть данные, что окруженная группировка прорвала фронт 27-й армии и уходит к своим: “Что вы знаете об обстановке на фронте у соседа?”. По интонации его голоса, резкости, с которой он разговаривал, я понял, что Верховный Главнокомандующий встревожен, и, как видно, причина этого – чей-то не совсем точный доклад.

Я доложил: “Не беспокойтесь, товарищ Сталин. Окруженный противник не уйдет. Наш фронт принял меры. Для обеспечения стыка с 1-м Украинским фронтом и для того, чтобы загнать противника обратно в котел, мною в район образовавшегося прорыва врага выдвинуты войска 5-й гвардейской танковой армии и 5-й кавалерийский корпус. Задачу они выполняют успешно”.

Сталин спросил: “Вы это сделали по своей инициативе? Ведь это за разграничительной линией фронта”. Я ответил: “Да, по своей, товарищ Сталин”.

Сталин сказал: “Это очень хорошо. Мы посоветуемся в Ставке, и я вам позвоню”».

12 февраля из Ставки поступила директива: все войска, действующие против Корсунь-Шевченковской группировки врага, в том числе и 27-я армия 1-го Украинского фронта, перешли под командование Конева.

В решающий час битвы отец приказал перебросить свой наблюдательный пункт в кольцо окружения, в село Толстое, от которого до командного пункта фронта почти 70 километров. Решение-то он принял, но добраться туда почти невозможно: распутица, буксуют «виллисы» и даже танки. Да и каждая минута дорога. В штабе постоянно дежурили самолеты связи По-2. Подняться самолет еще мог, а вот приземлиться казалось абсолютно невозможным, и время не ждало. Нашли выход: настелить на ровном поле солому.

«Шел мокрый снег, дороги и поля раскисли, и хотя мой По-2 и стоял на лужайке перед хатой, готовый к вылету, все меня убеждали, что лететь нельзя. Я позвонил командарму И. К. Смирнову и передал, что вылетаю к нему не на командный, а на наблюдательный пункт, который в то время находился на окраине села Толстое. Смирнов заявил, что он принять самолет не сможет, так как нет подготовленной площадки для посадки. Вокруг села была пашня, в поле грунт размок настолько, что “виллисы” и даже танки двигаются с трудом. “Мы уже искали площадку для посадки, но нигде поблизости нет ни лугов, ни пустошей”, – доложил командарм.

Словом, природные условия были против меня. Можно было бы добраться на танке, но это заняло бы много времени. От командного пункта фронта в деревне Болтышка до села Толстое 70 километров. Что делать? А если возле хат села Толстое настелить на ровном поле метров 50 соломы? Самолет По-2, имея небольшой пробег, пожалуй, может сесть на этом ограниченном участке. Я приказал И. К. Смирнову разложить солому и тут же вылетел к нему на двух По-2: на одном – я, на другом – мой адъютант А. И. Саломахин.

В пути адъютант отстал и сделал вынужденную посадку, его атаковали “мессеры”. Я продолжал полет. Подлетаю к деревне Толстое, вижу, что солома настлана. Самолет благополучно сел, но в конце площадки все же залез колесами в грязь, чуть не перевернулся и встал как вкопанный. Все обошлось вполне благополучно. И. К. Смирнов встретил меня на машине, на которой мы добрались до его хаты и до узла связи армии.

С этого наблюдательного пункта до конца Корсунь-Шевченковской операции я руководил действиями войск. Отсюда же я выезжал в войска, находившиеся в горловине прорыва и на внешнем фронте, в 5-ю гвардейскую танковую, 4-ю гвардейскую, 53-ю и 52-ю армии. В селе Толстое был организован мой передовой командный пункт, на котором были развернуты связь и все необходимые средства управления».

Отец признавался, что для него это были самые напряженные дни за всю войну. Очевидцы рассказывали, что он почти не спал, сорванным голосом отдавал приказы по телефону, сам наносил обстановку на карту и принимал оперативные сводки. Первый раз его тогда видели небритым.

17 февраля битва завершилась. Корсунь-Шевченковский котел был ликвидирован, более 30 процентов солдат вермахта погибло. Части немецких войск удалось вырваться из окружения.

Отцу не раз приходилось задумываться над причинами удач или неудач своих противников на войне – крупных стратегов рейха, с которыми его свела судьба. Он всегда подчеркивал, что воевал с сильным и умным врагом. «Это только в кино показывают немцев как неумех и придурков, побеждать которых не требуется большого ума», – возмущался он.

В одной из записных книжек я нашла любопытное рассуждение на эту тему:

«Любую войну, раз она началась, выиграть не так просто и легко. Это требует напряжения всех духовных и материальных сил народа. Мы блестяще выиграли прошедшую войну.

Всякие прогнозы задним числом – можно ли выиграть войну раньше или позднее нам, военным, не кажутся убедительными. Обычно громят врага быстро и легко люди, не бывшие на войне, или литературные герои вроде Тартарена из Тараскона из романа Альфонса Доде. Войну надо рассматривать всесторонне и обстоятельно. Мы разгромили самую по тем временам сильную армию. Это исторический факт».

Уважительное отношение к достойному противнику наглядно проявилось во время битвы под Корсунь-Шевченковским. Отцу сообщили, что среди убитых в сражении обнаружен труп генерала Штеммермана, который командовал окруженной группировкой немцев. «Где обнаружили? – поинтересовался он. – С тылами или в боевых порядках?». «Шел пешком вместе с солдатами, которых вел на прорыв». Отец приказал похоронить генерала с надлежащими почестями по законам военного времени.

Хочу добавить еще один штрих к описанию событий под Корсунь-Шевченковским. Когда отец весьма эмоционально описывал в домашнем кругу увиденное им на следующий день после окончания сражения – в воображении возникал образ поистине верещагинского масштаба (помните полотно «Поле после битвы»?). К слову, очевидцу тех событий, известному английскому журналисту Александру Верту, тоже пришла на ум подобная аналогия с знаменитой картиной русского художника-баталиста.

Вспоминая те дни и потери, понесенные противником, отец признавал:

«Такого большого количества трупов на сравнительно небольшом участке мне не пришлось видеть на войне ни до, ни после этого. Немцы предприняли безнадежную попытку прорваться ночью из “котла”, и это стоило им страшных потерь. Жестокое кровопролитие не входило в наши планы. Штеммерману был послан ультиматум, который он отклонил. Тогда я отдал приказ пленить окруженную группировку. Но в связи с тем, что командовавший ею генерал Штеммерман в свою очередь отдал приказ пробиться во что бы то ни стало, мы были вынуждены противопоставить силе силу. Немцы шли ночью, напролом, в плотных боевых колоннах. Мы остановили их огнем и танками. Все это происходило в кромешной темноте, в буран. Под утро снег прекратился, и я поехал через поле боя на санях, потому что ни на чем другом передвигаться было невозможно. Несмотря на нашу победу, зрелище было ужасно тяжелое».

Львов наш!

В кабинете отца на стене, над кушеткой, где он любил отдыхать, висела вышитый гладью знаменитый сюжет художника Юрия Непринцева «Отдых после боя». Обычно картину называют «Василий Теркин», именно этот образ стал основой композиции. На маленькой табличке – надпись о том, что картину вышивали жены офицеров Прикарпатского военного округа, которым после войны командовал отец. В советские времена на здании штаба округа во Львове была установлена мемориальная доска в память о командующем, а одна из улиц, что вела к старинному живописному Стрыйскому парку, была названа его именем. На этой улице стоял особняк, где жила наша семья, на нем также некогда была доска с барельефом Конева и надписью на украинском языке. Львов, где прошли несколько лет жизни семьи, остался в памяти.

Освобождение Львова, точнее – проведение Львовско-Сандомирской операции, стало яркой демонстрацией полководческого «почерка» моего отца. В архиве осталось несколько документов и писем, которые свидетельствуют об особом отношении к этому сражению, отозвавшемся и в личной судьбе отца: после успешного завершения операции он стал Героем Советского Союза.

Один из сохранившихся документов в архиве, – письмо Борису Полевому. В год написания письма Борис Николаевич выпустил повесть о Коневе под названием «Полководец». В письме отца содержится на нее своего рода рецензия, но одновременно и заметки, изложенные по многолетней военной привычке по пунктам. На первом месте – оценка событий, связанных с освобождением Львова.

«Это единственная стратегическая операция в войне, проводившаяся одним фронтом (1-й Украинский), громившим немецкую группу армий “Северная Украина”. Если сравнить Белорусскую операцию с Львовской, то там тоже одну немецкую группу армий “Центр” громили четыре наших фронта. Правда, в конце операции противник усилил группу армий “Центр”. Как видится, масштаб Львовской операции необычный».

Еще один важный архивный документ – написанная Коневым сразу после войны автобиография. Удивительно, что в тексте, в котором сведены разные пласты военной деятельности, Львовской операции и Сандомирскому плацдарму он отвел целых две страницы, хотя сама автобиография, как и положено, изложена кратко. Думаю, такой посыл объясняется активной полемикой среди профессионалов о правомерности рисков при проведении стратегических операций, о решениях, которые принимали наши стратеги, ломая привычные схемы. Такой «неклассической», но успешной операцией была и Львовско-Сандомирская. В воспоминаниях Конев не стал скрывать, что был очень настойчив в проведении операции по своему плану. Сталин настаивал на своем видении, но доводы и настойчивость Конева заставили Сталина согласиться в конце концов с планом командующего фронтом.

«Мы понимали, что фронт действует на самостоятельном стратегическом направлении; исходя из задач и ширины полосы фронта решение о нанесении двух ударов было вполне целесообразным и, я бы сказал, необходимым. Но И. В. Сталин настаивал на своем. Я же отстаивал нашу точку зрения, мотивируя тем, что один удар на львовском направлении даст противнику возможность широко маневрировать имеющимися у него в резерве танковыми и моторизованными дивизиями и другими резервами, а также привлечь для действий по нашей ударной группировке всю свою авиацию. Кроме того, наступление одной ударной группировкой фронта на львовском направлении вынудит наши войска преодолевать целый ряд сильных оборонительных рубежей, проходящих по высотам, и штурмовать мощные опорные пункты довольно плотной оборонительной группировки немцев. Это приведет не к прорыву, а прогрызанию обороны, к выталкиванию противника от рубежа к рубежу и не даст больших оперативных выгод. Один удар в данных конкретных условиях не может дать высокого темпа наступления и, следовательно, не сулит успеха.

Мои доводы и проявленная настойчивость заставили И. В. Сталина в конце концов согласиться с нашим планом. Помню, как он сказал: “Уж очень вы упрямы. Хорошо, проводите свой план и выполняйте его на вашу ответственность”. Такая реплика И. В. Сталина меня насторожила. Я понял, что это предупреждение об ответственности за возможный исход операции».

Вокруг Львовско-Сандомирской операции после войны было немало споров: на конференциях, в военной прессе, в кругах профессиональных военных. Помню, отвечая на вопросы о рисках, на которые шел командующий, генерал Д. А. Драгунский, сам активный участник сражения, сказал на камеру: «Да, шел на риск, но риск обдуманный».

В автобиографии из архива, словно отвечая на вполне разумные аргументы своих оппонентов, отец писал:

«Необходимо подчеркнуть, что в годы Великой Отечественной войны наши командиры часто принимали оригинальные и смелые решения и умело претворяли их в жизнь. Но ввод в сражение двух танковых армий в столь узкой полосе прорыва при одновременном отражении сильных контратак противника на флангах является единственным в своем роде».

Активным участником полемики вокруг проведенной «не по правилам» операции был и опытный генерал С. М. Штеменко, в годы войны один из ярких работников Оперативного управления генштаба. Он выступил с программной статьей в журнале «Знамя». Хочу привести ответ Конева Штеменко, сохранившийся в рукописи, где он отстаивает свое понимание замысла операции и ее особенностей.

«В 5-м номере журнала “Знамя” опубликована статья “На пути к победе” генерала армии С. М. Штеменко.

В разделе “совещание в Ставке”, рассказывая о роли Ставки во время проведения Львовской операции, Штеменко пишет, что “крупные успехи наших войск породили кое-где излишнюю самоуверенность и пренебрежение к противнику”… И далее: “Даже И. С. Конев при подготовке и во время Львовской операции не избежал этого греха”.

Конечно, никто не застрахован от грехов в такой большой войне, но в данном случае во Львовской операции такого греха за собой не признаю. Штеменко приписал мне, что якобы мы с Жуковым в связи с выходом танковой армии Рыбалко в тыл львовской группировки противника полагали, что противник бросит Львов и начнет отходить, а посему предложили танковым армиям Катукова, Рыбалко, Лелюшенко и кавалерийскому корпусу Баранова наступать веерообразно, на Ченстохов и Краков.

Все это невероятное искажение действительности. Прежде всего, в Ставку с таким предложением я не обращался. Во-вторых, 3-я танковая армия Рыбалко была выведена моим приказом в тыл львовской группировки противника именно для того, чтобы взять Львов ударом с запада.

1-я гвардейская танковая армия Катукова после форсирования реки Сан была повернута мной на Перемышль, опять же для того, чтобы содействовать разгрому львовской группировки противника.

4-я танковая армия Лелюшенко в это время вела бои за Львов, наступая с востока.

Как видите, вопреки фактам и документам фронта, у Штеменко все получилось наоборот.

Мне представляется, что у Штеменко получилось смещение оперативных суждений в сторону литературного творчества.

Я не буду спорить с товарищем Сталиным по вопросу своего характере, но в данном случае не упрямство владело мной, а чувство высокой ответственности и уверенности в своей правоте. Мне был вверен фронт, насчитывающий миллион людей, и я отвечал как за реализацию плана операции, так и за жизни вверенных мне воинов. Я не мог утаивать своих мыслей от Верховного, авторитет которого был для меня очень высок. Кстати, И. В. Сталин поддерживал людей, которые твердо и открыто отстаивали свое мнение в принципиальных вопросах».

Отношения людей на войне, психологические моменты, которые приоткрываются в письмах, набросках воспоминаний – интереснейшая часть архива.

Я помню о том, как дружен был мой отец с генералом А. С. Жадовым, который воевал на фронтах под командованием Конева, начиная с боев на Курской дуге.

В конце мая 1944 года отец получил новое назначение – командующего 1-м Украинским фронтом, а 5-я гвардейская армия Жадова оставалась в резерве на 2-м Украинском. Конев вспоминал Жадова, оставался верен своему слову не отдавать 5-ую армию другому фронту. В июне Ставка передала ее в состав 1-го Украинского, и она сыграла важную роль в Львовско-Сандомирской операции.

«Командование 1-м Украинским фронтом оберегало свой резерв – 5-ю гвардейскую армию. Это решение сыграло свою положительную роль.

Если бы 5-я гвардейская армия была введена в сражение на первом этапе операции, еще до подхода к Висле, то вряд ли соединениям 1-го Украинского фронта удалось бы сохранить Сандомирский плацдарм при все возрастающей силе контрударов противника».

О «неклассичности» проведения Львовской операции пишет и Жадов. Его армия воевала в составе фронта вместе с танковой армией Рыбалко. Жадов рассказывает, что Рыбалко посетовал: его армия буквально «вползала» в узкий Колтувский коридор. «Возникла железная необходимость войти в прорыв, хотя с точки зрения существующих требований военного искусства условий для этого почти не было», – вспоминает Жадов о своем разговоре с Рыбалко. После ввода в бой 3-й танковой вслед за ней была введена и 4-я танковая армия Лелюшенко. «Представляешь, что было в этом районе? – продолжал Рыбалко – на узком, сильно пересеченном и заболоченном участке местности, простреливаемом фланговым артиллерийским и даже пулеметном огнем, по размытым беспрерывными дождями грунтовым дорогам, по одному маршруту, друг за другом пошли две танковые армии. Этот коридор надолго запомнится не только танкистам, но и всем, кто их обеспечивал».

Висленский рубеж был достигнут. Захват и удержание Сандомирского плацдарма на западном берегу Вислы имели стратегическое значение. С этого плацдарма началось движение наших фронтов к границам фашистской Германии.

От Вислы до Одера

«Двенадцатого января 1945 года войска 1-го Украинского фронта, которым мне выпала честь командовать, приступили к проведению Висло-Одерской стратегической наступательной операции, – вспоминал в своих мемуарах Конев. – Я назвал 12 января, день начала операции, но, чтобы рассказать об этой операции действительно с самого начала, придется вернуться на полтора месяца назад – к концу ноября 1944 года.

Тогда меня вызвали в Москву с планом операции, разработанным командованием фронта. Я доложил его в Ставке Верховного Главнокомандования И. В. Сталину в присутствии членов Государственного Комитета Обороны.

Я хорошо помню, как обстоятельно И. В. Сталин изучал этот план. Особенно внимательно он рассматривал на карте Силезский промышленный район. Здесь было огромное скопление предприятий, шахт с мощным оборудованием, расположенным на земле, различного вида промышленных построек. Все это, вместе взятое, представляло очень большие препятствия для маневренных действий войск при наступлении.

Даже на карте масштабы Силезского района и его мощь выглядели внушительно. Сталин, как я прекрасно понял, подчеркивая это обстоятельство, показал пальцем на карту, обвел этот район и сказал:

– Золото.

Сказано это было так, что, в сущности, не требовало дальнейших комментариев.

Для меня, как командующего фронтом, уже и без того было ясно, что вопрос об освобождении Домбровско-Силезского промышленного района надо решать по-особому. Надлежало принять все меры к предельно возможному сохранению его промышленного потенциала, тем более что после освобождения эти исконно польские земли должны отойти Польше.

План со стороны Ставки возражений не встретил и был целиком одобрен. Не теряя времени, я вернулся на фронт. Началась подготовка к операции.

Сроки наступления приближались. Нам предстояло пройти от Вислы до Одера, на глубину до 500 километров. Противник заблаговременно подготовил на этом пути семь оборонительных полос.

За спиной врага был Берлин: выбора уже не оставалось. Не устоять – значит подписать себе смертный приговор. Мы понимали это, и твердая решимость, несмотря ни на что, опрокинуть противника сказывалась на тщательности нашей подготовки к наступлению.

Наступило 9 января. До начала операции осталось 11 дней. Все основное сделано, но, конечно, как всегда перед большими событиями, дел еще невпроворот.

9 января мне позвонил по ВЧ исполнявший обязанности начальника Генерального штаба А. И. Антонов и сообщил, что в связи с тяжелым положением, сложившимся у союзников на западном фронте в Арденнах, они обратились к нам с просьбой по возможности ускорить начало нашего наступления; после этого обращения Ставка Верховного Главнокомандования пересмотрела сроки начала наступательной операции. 1-й Украинский фронт должен начать наступление не 20, а 12 января. Антонов говорил от имени Сталина. Поскольку операция уже была одобрена Ставкой и полностью спланирована, никаких изменений, кроме срока, и никаких вообще иных принципиальных вопросов в этом разговоре не возникло.

Я ответил Алексею Иннокентьевичу, что к новому сроку, установленному Ставкой, фронт будет готов к наступлению.

Не хочу задним числом ни преувеличивать, ни преуменьшать трудностей, вставших тотчас же перед нами в связи с передвижкой срока. В основном мы были готовы к операции, потому-то я так, не колеблясь, и ответил Антонову. Но восемь с лишним суток, которых нас лишили в один миг, надо было восполнить напряженнейшей работой, уложив всю ее в оставшиеся двое с половиной суток. Чтобы довести подготовку до конца, от командования всех степеней потребовалась огромная организаторская работа».

В боях за Польскую Силезию отец смог осуществить важное решение по спасению населения, инфраструктуры региона: он не стал замыкать кольцо окружения Силезского промышленного района, а оставил противнику свободный коридор для выхода из кольца, стал добивать его в поле. Он хотел заставить противника увидеть коридор как единственный путь к спасению, продемонстрировать немцам всю силу и мощь своих армий.

После выхода немцев из «котла» и освобождения этого района промышленные предприятия Силезии заработали вновь.

Благодаря маневренным действиям и умелому руководству войсками были сохранены старинный Краков, Ясногорский монастырь в Ченстохове, где находится одна из реликвий христианства – образ Богоматери Ченстоховской.

«…Во что обойдется нам уничтожение окруженного в Силезском промышленном бассейне противника, я отчетливо себе представлял. Однако и отказаться от окружения было не так-то просто. Не скрою, во мне происходила внутренняя борьба. Положение осложнялось еще и тем, что несколько дней назад, в начале операции, когда мы еще не успели приблизиться к Силезскому району, не успели до конца прочувствовать, с чем, с какими потерями, с какими разрушениями могут быть связаны длительные бои в этом районе, мной был отдан приказ на окружение.

Я ехал в подходившую с севера армию Рыбалко, и у меня зрела мысль, что мы обязаны взять Силезский промышленный район непременно целым, а значит, должны выпустить гитлеровцев из этой ловушки и добить их потом в поле. А с другой стороны, именно окружение есть высшая форма оперативного искусства, его венец. Так как же вдруг взять и отказаться от этого? Нелегко было мне, военному профессионалу, воспитанному в духе стремления при всех случаях окружать противника, выходить на его пути сообщения, не выпускать из кольца, громить, – вдруг вместо всего этого пойти вопреки сложившейся доктрине, твердо установившимся взглядам. Взглядам, которые я и сам исповедовал.

Это было нелегкое психологическое состояние, усугублявшееся еще и тем, что армия Рыбалко, которую после принятия решения не окружать врага мне предстояло еще раз поворачивать, – эта армия шла сюда с настроением именно окружить противника, сомкнуть кольцо вокруг него, не выпустить его. А мне надо было пойти наперекор всем этим вполне закономерным ожиданиям и переориентировать армию и ее командующего на другую, новую задачу.

Я стремился хладнокровно взвесить все плюсы и минусы. Ну хорошо, мы окружим гитлеровцев в Силезском промышленном бассейне. Их примерно 100 тысяч. Половина из них будет уничтожена в боях, а половина взята в плен. Вот, собственно говоря, и все плюсы. Пусть немалые, но все.

А минусы? Замкнув кольцо в результате операции, мы вынуждены будем разрушить весь этот район, нанести огромный ущерб крупнейшему промышленному комплексу, который должен стать достоянием новой Польши.

Кроме того и наши войска понесут тяжелые потери, потому что драться здесь – значит штурмовать завод за заводом, рудник за рудником, здание за зданием. Даже если имеешь преимущество в технике, в таких боях за город, где берешь дом за домом, приходится платить дорогой ценой, жизнью за жизнь.

А между тем людских потерь у нас за четыре года войны и так достаточно. Перспектива же победоносного окончания войны недалека. И всюду, где это возможно, так хочется сохранить людей, дойти с ними, с живыми, до победы.

На моих плечах лежала в данном случае большая ответственность, и я, не будучи от природы человеком нерешительным, все же, не скрою, долго колебался и все взвешивал, как поступить.

В итоге всех размышлений по дороге к Рыбалко я принял окончательное решение: не окружать врага, оставить ему свободным коридор для выхода из Силезского бассейна и добивать его потом, когда он выйдет в поле. Жизнь впоследствии оправдала это решение.

…Если взять Висло-Одерскую операцию в целом, то за 23 дня наступления войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, при активном содействии войск 2-го Белорусского и 4-го Украинского фронтов, продвинулись на глубину до 600 километров, расширили прорыв до тысячи километров, и с ходу форсировали Одер, захватив на нем ряд плацдармов. Причем 1-й Белорусский фронт, захватив кюстринский плацдарм, оказался в 60 километрах от Берлина.

В ходе операции войска 1-го Украинского фронта очистили от врага Южную Польшу с ее древней столицей Краковом, овладели Силезским промышленным районом и, захватив на западном берегу Одера оперативные плацдармы, создали благоприятные условия для нанесения последующих ударов по врагу как на берлинском, так и на дрезденском направлениях…

…Однако если взять операцию в целом и сравнить понесенные нами потери с достигнутыми успехами, то можно смело сказать, что победа досталась нам меньшей кровью, чем в некоторых других более ранних операциях. Это определялось и нашей возросшей технической мощью, и нашим более зрелым военным мастерством.

Вот что писал впоследствии военный историк Западной Германии, бывший генерал немецко-фашистской армии Ф. В. фон Меллентин: “Русское наступление развивалось с невиданной силой и стремительностью. Было ясно, что их Верховное Главнокомандование полностью овладело техникой организации наступления огромных механизированных армий. Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времени гибели Римской империи”».

Лагерь смерти Освенцим

В ходе Висло-Одерской операции войска 60-й армии 1-го Украинского фронта освободили лагерь смерти Освенцим. Конев вспоминал:

«…На второй день после освобождения этого страшного лагеря, ставшего теперь во всем мире символом фашистского варварства, я оказался сравнительно недалеко от него. Первые сведения о том, что представлял собой этот лагерь, мне уже были доложены. Но увидеть лагерь смерти своими глазами я не то чтобы не захотел, а просто я сознательно не разрешил себе. Боевые действия были в самом разгаре, и руководство ими требовало такого напряжения, что я считал не вправе отдавать собственным переживаниям душевные силы и время. Там, на войне, я не принадлежал себе»

Встреча на Эльбе

В нашем домашнем архиве хранятся два уникальных снимка о встрече на Эльбе союзников – советских и американских войск. Фотокамера запечатлела обмен подарками командующих войсками: маршал Конев подарил американскому генералу Брэдли красавца коня-дончака, а Брэдли Коневу – автомобиль «Виллис». В этой же папке хранятся и другие документы о событиях на Эльбе. Официальные – это прежде всего копия приказа Верховного о салюте в честь встретившихся на Эльбе войск 1-го Украинского фронта с американскими, а также вырезанные из газеты «Правда» тексты обращения по радио Иосифа Сталина, Уинстона Черчилля и Гарри Трумэна. Сталин и Черчилль высказались лаконично, а Трумэн был более многословен, и отвел теме сотрудничества довольно много места. Эти слова и сегодня выглядят актуально: «Народы, которые могут вместе разрабатывать планы и вместе сражаться плечом к плечу перед лицом таких препятствий – расстояния, языка и затруднений связи, какие преодолели мы, могут вместе жить и вместе работать в общем деле организации мира для мирного времени» – говорил, в частности, президент США Трумэн.

Эти архивные листочки привлекательны своей подлинностью – так было!

Однако с особым чувством я прикасаюсь к пачке пожелтевших и соединенных железной скрепкой листов, – личным воспоминаниям отца о памятном апреле сорок пятого.

Об исторической встрече на Эльбе написано много, в том числе, в мемуарах отца. Я хочу привести фрагмент письма Джозефа Половски, американского ветерана встречи на Эльбе, который приглашает отца поддержать «Организацию американцев чествующих День г. Сан-Франциско и Встречи на Эльбе» (Americans for San Francisco-Elbe river day).

«Будучи рядовым роты «Дж», 273 пехотного полка, 69 пехотной дивизии, 1-й Армии, 12-й группы армий под командованием Ходжеза, Хюбнера, Брэдли и Эйзенхауэра, я являлся членом первого американского патруля, который преодолел нейтральную полосу между американскими и русскими войсками, прошел по балкам разрушенного моста через Эльбу у немецкого города Торгау, и с радостью жал руки русских солдат, которые сбежали вниз к мосту, чтобы встретить нас. На берегу реки у места нашей встречи было разбросано около 200 убитых солдат. И мы, солдаты обеих сторон, поклялись делать все возможное, чтобы построить лучшую жизнь, основанную на доброй воле, уверении и мире между нашими двумя странами, мире, необходимом нашим детям и всему человечеству. Я помню клятву на Эльбе над телом убитой маленькой девочки, которая держала в одной руке куклу, а в другой – цветной карандаш. И обещание, данное 25 апреля 1945 года, должно быть сохранено».

В заключении Половски написал: «Уважаемый Маршал Конев: Примите пожалуйста это послание с самими теплыми и хорошими пожеланиями мира и процветания Вам, Советскому правительству и народу».

О знаменитой встрече советских и американских войск на Эльбе весной сорок пятого года я знала не понаслышке. На государственной даче, на которой после войны отец прожил большую часть своей жизни, в гараже стоял тот самый автомобиль «Виллис», подаренный ему Брэдли… На капоте «Виллиса» были отпечатаны белой краской слова на английском языке: «Commander in chief marshall Konev»[18].

Когда на военной кафедре университета мы учили специальную лексику английского языка, я эту фразу умела проговаривать особенно четко – на всю жизнь запомнила.

Порулить историческим автомобилем мне довелось лишь однажды. Я посещала курсы вождения и собиралась сдавать экзамен в ГАИ. Личной автомашины у нас в семье в то время не было, а тот самый подарочный «виллис» пылился в гараже как экспонат. Грех было этим не воспользоваться. Я уговорила отца на поездку, чтобы попрактиковаться. Вместе с папиным водителем мы машину завели, почистили, покрасили, поставили на учет и я выехала на ней на «трассу» – нашу проселочную дорожку. Прокатилась с восторгом. На память об этом пробеге осталась фотография.

Дрезденская галерея найдена!

Я с большим интересом читала главу воспоминаний отца о спасении картин Дрезденской галереи, одной из лучших галерей мира, которая обладала и обладает признанными шедеврами, в том числе старых мастеров – от античности до знаменитых полотен эпохи Возрождения, эпохи Просвещения, классицизма и т. д. Помню удивление, с которым я разглядела на рабочем столе отца книжку Герхарда Гауптмана, известного драматурга, творчество которого мы изучали в курсе истории немецкой литературы на филологическом факультете МГУ. Оказалось, отец специально просматривал книгу и нашел там воспоминания Гауптмана как живого свидетеля бомбардировки Дрездена авиацией союзников в 1945 году. Он процитировал Гауптмана в своих мемуарах: «Я лично пережил гибель Дрездена под грохот Содома и Гоморры английских и американских самолетов».

Прибыв в Дрезден после его освобождения войсками 1-го Украинского фронта, Конев увидел ужаснувшие его разрушения, ощутил жуткий трупный запах – множество жителей города тогда погибли под бомбами, сброшенными союзниками без всякой стратегической необходимости. Особенно пострадал исторический центр, где были расположены здания знаменитой галереи. Отцу к тому времени уже доложили, что ее сокровища были куда-то вывезены и спрятаны.

«Не буду приписывать себе какую-то особую инициативу в розысках Дрезденской галереи, но внимание, которое я смог уделить этому делу в то горячее время, я уделил. Поинтересовался, занимаются ли розысками, кто занимается, и выяснил, что в трофейной бригаде 5-й гвардейской армии есть художник Рабинович, проявляющий большой энтузиазм в розысках картин; он натолкнулся на множество трудностей; необходимо было оказать ему помощь: дать для розысков специальную команду, а также выделить из органов разведки опытных людей, которые могли быть ему полезны.

Надо сказать, что Л. Н. Рабинович – офицер трофейной бригады по должности и художник по образованию – действительно приложил много энергии и сообразительности, разматывая запутанный клубок и все время расширяя сферу своих поисков. Я разрешил ему докладывать о ходе дел непосредственно мне. И он докладывал регулярно, каждый день.

И вот однажды ко мне на командный пункт явился сияющий и до крайности взволнованный Рабинович и доложил, что сокровища Дрезденской галереи найдены. Найдены за Эльбой, в штольнях каменоломен, и добавил, что еще не может сейчас сказать о степени сохранности полотен, но картины там, он видел их собственными глазами.

Я тотчас же сел в машину и поехал к каменоломням.

Как сейчас, помню открывшееся тогда перед нами зрелище. Уходившая вглубь каменоломни железнодорожная ветка, по которой вывозили камень, сохранилась, но выглядела так, будто здесь все давно уже заброшено. У входа в штольню, наполовину прикрывая его, стояли два сломанных вагона. Кругом – запустение, словно стоишь на худом, давно покинутом деревенском дворе. Все заросло травой, крапивой.

Никому и в голову не могло прийти, что здесь спрятано что-то ценное, а тем более знаменитые полотна. Скажу, как военный человек, маскировка была на высоте. Буквально никаких признаков, которые вызывали бы хоть малейшее подозрение. А там, внутри, за всем этим камуфляжем, за всем этим видимым запустением, оказалась одна дверь, потом вторая, потом обнаружился электрический свет и даже специальные установки, предназначенные для поддержания внутри штольни определенной температуры.

Штольня представляла собой нечто вроде большой пещеры. Наверно, те, кто прятали здесь картины, предполагали, что в этой каменной выемке будет сухо. Но увы, местами здесь сочились по трещинам грунтовые воды, температура воздуха, видимо, претерпевала большие колебания, и регулирующие установки к тому времени, когда были разысканы картины, уже не работали.

Картины (а их в этой пещере оказалось около семисот) были размещены довольно беспорядочно. Некоторые обернуты пергаментной бумагой, другие упакованы в ящики, иные же просто-напросто прислонены к стенам. Я прошел всю эту пещеру и впервые увидел многие из тех шедевров живописи, которые теперь можно видеть в залах восстановленной Дрезденской галереи. Там была и “Сикстинская мадонна”. Несколько минут стоял я перед ней, все еще не до конца веря собственным глазам, что мы действительно нашли ее».

Взятие Берлина: кто первый?

Я осознаю, как важно сохранить для истории ценные свидетельства военного времени, сделав публичным достоянием то, что хранилось в шкафах отцовского кабинета: например, катушки с диктофонными записями его бесед с К. М. Симоновым. Распечатки этих записей – это, по существу, стенограммы, они звучат своими особенными интонациями, спецификой выбора слов, оборотов речи…

При подготовке этих воспоминаний к печати были исправлены ошибки и оговорки, неверно понятые при перепечатке с диктофона на бумагу. Вполне очевидно, что диалог ведут люди большого масштаба, зрелого интеллекта, неравнодушные к истории.

Впервые Симонов записал рассказ Конева о Берлине на встрече в Центральном доме литераторов в феврале 1964 года, где по случаю празднования Дня советской армии маршала пригласили выступить.

Литераторы и журналисты любили с ним встречаться, отец был хорошим рассказчиком. Присутствующий в зале Константин Михайлович занес важные фрагменты выступления отца в записную книжку, и вскоре прислал Коневу в подарок этот текст с сопроводительной запиской:

«Дорогой Иван Степанович! Посылаю Вам ту запись, которую я сделал по памяти после Вашего выступления. Может быть, Вам пригодится – буду рад. Ваш К. Симонов».

На полях сохранился и комментарий отца:

«В общем все правильно. Нужны кое-какие поправки в отношении окружения Берлина и Силезской операции.

Конев».

Материал о Берлине – живой и откровенный. Заметно, что маршал самоцензурой не занимался и вел открытый и заинтересованный разговор с интеллигентной аудиторией ЦДЛ. На встрече присутствовали писатели-ветераны, некоторые из них прошли войну в составе 1-го Украинского фронта, например, историк и литератор Лев Безыменский, чью реплику Симонов вставил в текст.

Рукопись (записанный Симоновым рассказ Конева о боях за Берлин), здесь впервые представлена читателю.

Симонов записывал от первого лица, поэтому в рукописи маршал – рассказчик от третьего лица.

Конев сказал следующее:

«С чего началась Берлинская операция? Однажды нас, Жукова и меня, вызвали с фронтов к Сталину. Сталин встретил нас в своем кабинете, в руках у него была какая-то бумажка. Как оказалось, это была телеграмма нашего представителя при командовании союзников генерала И. А. Суслопарова[19]. В этой телеграмме наш представитель, не на основании слухов, а на основании ряда факторов, информации и встреч, бесед, на которые он ссылался, писал, что союзники поставили своей задачей взять Берлин раньше нас и предпринимают к этому реальные шаги.

Сталин, встретив нас с этой телеграммой в руках и ознакомив нас с нею, сразу поставил вопрос: “Так кто же будет брать Берлин, они или мы?”. Первым ответил я: “Мы, товарищ Сталин”. – “А как вы думаете это делать?”.

Вопрос задан был не случайно. К тому времени, когда происходил этот разговор, 1-й Украинский фронт имел по фронту около четырехсот километров и основную группировку на своем левом фланге и за своим левым флангом, если говорить о резервах. Потому что после того, как мы захватили Силезский промышленный узел, немцы стремились ударить именно в этом направлении, чтобы забрать Силезию обратно, а я считал, что то, что взято, должно быть взято накрепко, и соответственно сгруппировал силы, чтобы не допустить здесь никакого намека на отход.

Когда Сталин задал этот вопрос, я сказал: “Перегруппируемся, осуществим перегруппировку сил и пойдем к Берлину”.

Жуков отвечал после меня. Он сказал коротко, что к взятию Берлина готов. Его фронт к этому времени занимал примерно сто семьдесят километров, был очень густо насыщен войсками, техникой и был действительно готов к лобовому удару на Берлин.

Сталин сказал нам: “Подготовьте план операции, послезавтра доложите”. Мы там же, в Москве, в Генеральном штабе, подготовили план этой операции, доложили, он был утвержден. Причем когда речь пошла о разграничительной линии между фронтами, то здесь был один любопытный эпизод. Сталин, проводя разграничительную линию между фронтами, остановился на пункте Люббен, что в 60 км юго-восточнее Берлина.

Для нас, военных людей, для Жукова и для меня, хотя Сталин ничего не сказал, просто остановился и не провел разграничительную линию дальше, вглубь, все было понятно. Это означало, что разграничительная линия существует до определенного момента, а далее мы будем действовать, учитывая обстановку, то есть кто будет брать Берлин, не было предрешено. Заранее было ясно: цель – Берлин, а все дальнейшее зависело от действий фронтов и реальных возможностей развертывать наступление на Берлин.

Таким образом, тот вариант, который появился впоследствии в ряде военно-исторических сочинений об ударе одного фронта при поддержке другого фронта, не соответствует действительности. Задача наступления на Берлин поставлена была двум фронтам.

К этой задаче был привлечен и третий фронт, а именно 2-й Белорусский под командованием Рокоссовского. Но Рокоссовского в Москву тогда не вызывали, он приезжал в Ставку позже. В его задачу не входило непосредственное наступление на Берлин, но его фронт прямо участвовал в этой операции, поскольку он шел севернее обоих наших фронтов и обеспечивал наш удар с севера.

Такой характер задач был обусловлен еще и тем, что перед фронтом Рокоссовского было очень большое количество водных преград, которые нужно было форсировать, и всяческих других природных препятствий, что не могло не отразиться на темпе наступления. Да, чтобы не забыть: когда союзники планировали, что они раньше нас войдут в Берлин, у них даже было решено, кто именно войдет в Берлин. Эта роль предназначалась фельдмаршалу Монтгомери.

План был утвержден, и мы уехали готовить наступление.

Теперь насчет того, как происходило наступление, какие решения были приняты двумя командующими фронтами.

Я принял решение проводить длительную артиллерийскую подготовку. Подготовка эта шла два с половиной часа, действовало около двухсот – двухсот двадцати орудий на километр. Громадное количество артиллерии!

На участке прорыва перед нами была река Нейсе, надо было ее форсировать, а форсировать крупными соединениями реку трудно, это вызывает массу осложнений. Поэтому решили продлить ночь дымовой завесой, наступать на рассвете и нанести очень мощный длительный артиллерийский удар, поскольку это тоже вызывалось необходимостью, связанной с форсированием реки. Мы не могли быстро перебросить на ту сторону подвижные соединения, нужно было сначала навести переправы, обеспечить все это, а следовательно, противник на этом участке должен быть подавлен особенно сильным артиллерийским огнем и на большую глубину, которая обеспечила бы нам возможность переправиться и своевременно расширить там плацдармы. Таково было решение командующего 1-м Украинским фронтом.

Посмотрим теперь, что решил командующий 1-м Белорусским фронтом Жуков. Он принял решение дать мощную, но более короткую артиллерийскую подготовку, участвовало до трехсот и более стволов на километр фронта, решил провести ее ночью и наступать с прожекторами, ослепив противника. Таково было его решение. Как можно, учитывая историческую реальность, говорить о каком-то общем решении, об общем стиле операции? Можно говорить о совместных действиях двух фронтов, наступавших на Берлин, но говорить об общем стиле операции не приходится. Каждый решал на месте и по-своему, на своем фронте.

На 1-м Украинском прорыв был осуществлен войсками успешно, и продвижение шло в хороших темпах. Введенные в операцию танковые армии Рыбалко и Лелюшенко продвигались энергично, в темпе, их скорость колебалась между тридцатью и двадцатью километрами в день, доходила до пятидесяти и снижалась минимально до десяти в тот день, когда пришлось форсировать дополнительные естественные преграды.

Одновременно с этим на двух других направлениях: на Торгау, на соединение с американцами, наступала армия Жадова; в центре фронта и на левом фланге действовала еще одна вспомогательная группа войск, в том числе и польская армия под командованием К. Сверчевского.

На правом крыле фронта войска, наносившие главный удар, успешно продвигались, приближаясь к Берлину с юга.

Вот в это время и произошел тот поворот танковых армий на Берлин, о котором вы мне здесь задавали вопрос. Оценив обстановку, я позвонил Сталину и доложил, что располагаю возможностями повернуть две танковые армии севернее, на Берлин, и выйти к нему с юга.

Сталин был рад этому предложению, потому что к этому времени 1-й Белорусский фронт решающего успеха еще не имел. Дело в том, что, если разбираться, вышло так, что немцы в данном случае обманули Жукова.

Когда Жуков двинул войска после своей артподготовки с прожекторами, то выяснилось, что весь удар был нанесен по сути по усиленному боевому охранению. Немцы с передней линии основные свои силы отвели на Зееловские высоты, впереди оставили усиленное боевое охранение, оно, конечно, было сметено нашим ударом сразу же, но когда вслед за этим, разгромив это боевое охранение, Жуков подошел к Зееловским высотам, то вынужден был остановиться и ломать, по существу, оборону второй раз.

Тот, кто видел Зееловские высоты, понимает, что они представляют собой серьезное препятствие в смысле топографическом, даже при отсутствии каких-либо укреплений, а они были укреплены чрезвычайно серьезно.

В итоге получилось, что 1-й Белорусский фронт еще бился под этими Зееловскими высотами к тому времени, когда я позвонил Сталину. Сталин, когда я сказал о предполагаемой перемене направления движения двух моих танковых армий, принял это сразу положительно и сказал: “Может быть, сделаем так. У Жукова пока дела идут плохо, может быть, заберем часть войск у него и направим их через вас, пропустим через вас для удара на Берлин в обход, в том же направлении, как вы предлагаете?”.

Но я стал возражать: “Это внесет большую путаницу, я выполню задачу, которую перед собой ставлю, теми войсками, что у меня есть в наличии”. Мне удалось, видимо, убедить Сталина, и соответствующее решение было принято; мне было разрешено повернуть танковые армии на Берлин. И они вместе с общевойсковой армией Лучинского первыми вышли к южным окраинам Берлина, завязали там бои, вторглись в Берлин, встретились с войсками прорвавшего к этому времени Зееловские высоты и тоже вышедшего к Берлину 1-го Белорусского фронта.

В результате была окружена вся группировка войск, находившаяся юго-восточнее Берлина, группировка наиболее крупная, насчитывавшая в своих рядах примерно пятьсот тысяч человек.

Итак, одно кольцо образовалось, когда мы в Берлине соединились с 1-м Белорусским фронтом. Несколько позже, 24 апреля, наши танкисты замкнули кольцо уже западнее Берлина, в районе Бранденбурга, вместе с танкистами 1-го Белорусского фронта, и здесь образовалась вторая окруженная группировка, так называемая армия Венка…

…Вообще, если говорить об этом сражении, то по масштабам оно не имело равных в истории войны. С обеих сторон действовало более трех с половиной миллионов войск. Наши три фронта насчитывали около двух с половиной миллионов человек, а немцы противопоставили нам в этом сражении семьдесят пехотных дивизий.

Пленных было взято в этом сражении четыреста восемьдесят тысяч человек. Если же говорить о потерях, то они, конечно, были тоже значительны. Наш фронт потерял сто сорок тысяч человек за все время операции. Были и большие потери в танках.

Надо сказать, что воевать в условиях, когда противник обороняется в большом, застроенном капитальными зданиями городе, трудно. В этих условиях, как правило, наступающий несет большие потери, чем обороняющийся. Мы потеряли много людей. Мы также имели ощутимые потери в танках.

Много танков было разбито в условиях городского боя. На оперативных просторах, там, где танки могли маневрировать, потери были невелики, а вот в городе, где немцы использовали фаустпатроны, мы теряли много. Потом, правда, уже освоились, стали делать в походных мастерских так называемые защитные экраны…

…В центре Берлина танкисты Рыбалко вышли к Тельтов-каналу, были в трехстах метрах от Рейхстага. Но вообще-то, и об этом пишут даже в солидных работах, возникает иной раз такое ощущение, что это была чуть ли не битва за Рейхстаг. С военной точки зрения это, конечно, просто глупо и неграмотно. Это современная война, а не атака на рыцарские замки, один дом ничего не решает, за один дом два фронта не воюют, это, скорее, символический момент, а не военный. Брали громадный город, а не Рейхстаг.

В период этих боев были свои внутренние сложности. От вас, как от людей, знающих войну, не приходится их скрывать. Когда два генерала берут один и тот же город, вы, наверное, с этим сталкивались на практике, это вносит много осложнений, тем более, если учесть обстановку, горячку боя, нервное напряжение и т. д. Так сложилось и здесь. В армиях, которые были на стыке (наши войска и войска 1-го Белорусского фронта) возникали некоторые недоразумения, споры, дело доходило до достаточно горячих объяснений.

Ну а когда это случалось, там накалялись, конечно, и отношения у командующих фронтами, и я их не хочу рисовать как безоблачные. Они были далеки от этого. В итоге пришлось поставить вопрос о том, чтобы более четко разграничить нам задачу, и Сталин после наших обращений, моего и, видимо, обращения Жукова, сделал разграничительную линию, делившую Берлин пополам и исключавшую ту чересполосицу, которая возникала в ходе боев, которые, конечно, шли неравномерно: люди воевали и без соблюдения разграничительных линий.

Вот в этой обстановке, помню, я позвонил Рыбалко с требованием отвести свои войска от Рейхстага. Ну что говорить, конечно, ему было обидно и трудно этот приказ воспринимать, ему казалось, что вот-вот его войска возьмут Рейхстаг, но тем не менее он выполнил приказ».

В этот момент вдруг подал реплику поэт Безыменский, бывший танкист в армии Рыбалко. Он вспомнил, что когда командир корпуса получил приказ от Рыбалко отходить, он умолял его, чтобы тот сделал вид, что этого приказа не получал: «Я не слышал вашего приказа, товарищ маршал». – «Не могу, – ответил Рыбалко. – Приказ командующего фронтом! Обязан выполнять»…

Впоследствии Конев часто возвращается к событиям, связанным с отводом войск 1-го Украинского фронта за новую разграничительную линию. Он хорошо понимал переживания командарма Рыбалко, который должен был буквально пересилить себя, чтобы выполнить приказ командующего фронтом: каждый, кто воевал, вспоминал Конев, поймет, как трудно было Рыбалко выводить свои войска за установленную линию, ведь они первыми вошли в прорыв, первыми повернули к Берлину, захватили Цоссен, форсировали Тельтов-канал, с окраины Берлина после жесточайших и кровопролитных боев прорвались к его центру и вдруг в разгар последней битвы получили приказ сдать свой участок соседу. Конечно, Рыбалко это решение далось нелегко, но приказ он безоговорочно выполнил.

После войны, уже в 1960-е годы, Конев писал о том, что поправки, сделанные в обозначении разграничительной линии между фронтами, он принял как должное, поскольку они были продиктованы высшими интересами дела. Более того, в силу масштабности задач, которые решала наша армия под Берлином в последние дни войны, перипетии отношений не должны были, по его мнению, оставить никакого осадка у участников: сохранение боевой дружбы и товарищества между фронтами в любой обстановке и при любых обстоятельствах важнее, чем чье бы то ни было личное самолюбие. Уверена, что, несмотря на все переживания, понимали это и командармы Рыбалко и Лучинский.

Войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов завершали окружение противника. На выручку окруженной группировке очень напористо рвался генерал Венк, но его части были разбиты и отброшены от Берлина. Генерал Венк не снискал лавров спасителя Берлина и самого Гитлера. 29 апреля войска 1-го Белорусского фронта вели бои уже в самом центре города и подходили к Рейхстагу, к имперской канцелярии.

Командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг впоследствии вспоминал, что Гитлер не принял в тот день окончательного решения, но дал принципиальное согласие оставить Берлин и попытаться вырваться из окружения. По мнению Конева, со стороны гитлеровского командования это было не проявлением воли к борьбе, а, напротив, свидетельствовало о растерянности и боязни смотреть правде в глаза.

30 апреля войска обоих фронтов продолжали вести бои в Берлине, уничтожая окруженную вражескую группировку. Гитлер все еще колебался: днем он предоставил генералу Вейдлингу свободу действий и разрешил попытку прорыва, а к вечеру отдал генералу новое распоряжение: оборонять Берлин до последнего человека. Гитлер метался, а части окруженного гарнизона упорно дрались за каждый квартал, за каждый дом. Уже к концу дня 30 апреля положение берлинской группировки стало безнадежным. Передовые части армии генерала В. И. Чуйкова находились в 800 метрах от гитлеровской канцелярии. Прошел слух об исчезновении Гитлера и его самоубийстве. Командованием 1-го Украинского фронта эти сведения были получены 1 мая из штаба 1-го Белорусского фронта. Преемники Гитлера для ведения переговоров отправили начальника штаба сухопутных войск генерала Кребса. Все вопросы, связанные с прекращением боевых действий в Берлине и последующей капитуляцией немецко-фашистских войск, по указанию Ставки решались маршалом Жуковым.

Из стенограммы беседы И. С. Конева с К. М. Симонова о взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом:

Конев: Мне бы хотелось сказать о наступлении в Берлине и о взаимодействии с соседом – 1-м Белорусским фронтом. Чем дальше продвигались наши войска к центру Берлина, тем больше возникало трудностей взаимодействия с 1-м Белорусским фронтом, особенно в применении и нацеливании авиации. Применять авиацию в условиях городских боев вообще очень трудно. Из-за того, что все объято пламенем, дымом, пылью, трудно вообще различить картину военных действий. По докладам, которые я получал от командующего 3-й гвардейской танковой армией Рыбалко, я знал, что он несет большие потери, хотя немецкая авиация по нашим наступающим войскам в Берлине почти не наносила ударов, она была подавлена, и наше господство в воздухе было полным. Рыбалко с большой тревогой докладывал: «Несу потери от нашей авиации. Трудно отличить, которого фронта – 1-го Белорусского или 1-го Украинского». Я даже не исключаю, что действовала наша авиация, хотя командиры корпусов находились на передовых командных пунктах вместе с командармами, но нацеливание было очень затруднено. Такое же положение сложилось и на 1-м Белорусском фронте, где действиями авиации руководил Главный маршал авиации Новиков. Так что не исключено, что по нашим войскам били и свои, и чужие. Словом, Рыбалко было тяжело. Он просил: «Очень прошу вас – самое главное: прекратить действия нашей авиации, просто не дает никакого покоя, несем очень сильные потери». Вот такой доклад я неоднократно получал от Рыбалко.

Все это так обострило отношения между командующими фронтами, что потребовалось даже вмешательство Верховного главнокомандования. И та и другая сторона обратились с просьбой организовать взаимодействие войск, участвующих во взятии Берлина. Я понимаю, что ряд выпадов и резкостей можно списать за счет сложной и острой обстановки, большого нервного напряжения и огромной ответственности, которую несли командующие обоих фронтов.

25 апреля Ставкой была установлена новая разграничительная линия.

Симонов: А к моменту установления разграничительной линии у вас какие-нибудь части оказались за ней или нет?

Конев: Да, оказался целый корпус – 9-й танковый корпус армии Рыбалко, его пришлось выводить.

Симонов: В центре Берлина?

Конев: Да, это в центре Берлина.

…По первоначальному проекту Берлин должен был брать 1-й Белорусский фронт. Однако правое крыло 1-го Украинского фронта, на котором сосредоточивалась главная ударная группировка, проходило в непосредственной близости от Берлина, южнее его. Кто мог тогда сказать, как будет развертываться операция, с какими неожиданностями мы столкнемся на разных направлениях и какие новые решения или коррективы к прежним решениям придется принимать по ходу дела? Во всяком случае, я уже допускал такое стечение обстоятельств, когда при успешном продвижении войск правого крыла нашего фронта мы можем оказаться в выгодном положении для маневра и удара по Берлину с юга.

Высказывать эти соображения я считал преждевременным, хотя у меня сложилось впечатление, что и Сталин, тоже не говоря об этом заранее, допускал в перспективе такой вариант.

Разграничительная линия была оборвана примерно там, куда мы должны были выйти к третьему дню операции. Далее (очевидно, смотря по обстановке) молчаливо предполагалась возможность проявления инициативы со стороны командования фронтов[20].

Для меня, во всяком случае, остановка разграничительной линии на Люббене означала, что стремительность прорыва, быстрота и маневренность действий на правом крыле нашего фронта могут впоследствии создать обстановку, при которой окажется выгодным наш удар с юга на Берлин.

Был ли в этом обрыве разграничительной линии на Люббене негласный призыв к соревнованию фронтов? Допускаю такую возможность. Во всяком случае, не исключаю ее. Это тем более можно допустить, если мысленно вернуться назад, к тому времени, и представить себе, чем тогда был для нас Берлин и какое страстное желание испытывали все, от солдата до генерала, увидеть этот город своими глазами, овладеть им силой своего оружия.

Разумеется, это было и моим страстным желанием. Не боюсь в этом признаться и сейчас. Было бы странно изображать себя в последние месяцы войны человеком, лишенным страстей. Напротив, все мы были тогда переполнены ими.

На определении разграничительной линии, собственно говоря, закончилось планирование операции. Директивы Ставки были утверждены».

Офицеры в Праге пропадали один за другим…

После взятия Берлина для войск 1-го Украинского фронта война еще не закончилась. Фронту Конева была поставлена новая задача: разгромить группу армий генерал-фельдмаршала Фердинанда Шернера и освободить Чехословакию. Шернер командовал группой армий «Центр» и в те дни был наиболее крупной фигурой, его авторитет зиждился на реальной военной силе. Пражская операция не носила, как позволяют себе рассуждать некоторые историки, символического характера. Нашим войскам предстояла серьезная борьба.

Преемником Гитлера стал гросс-адмирал Карл Денниц. Сформировав правительство, он делал все, чтобы прекратить военные действия на Западе, но продолжал вести борьбу на Восточном фронте, стремясь продлить существование Третьего рейха. Шернер решил обороняться, опираясь на Судетские и Рудные горы, на старые чешские укрепления, построенные еще перед войной.

Английский фельдмаршал Монтгомери в своих мемуарах, изданных после войны, рассуждал о том, что союзники «могли бы захватить все эти три центра раньше русских», подразумевая Берлин, Вену и Прагу. Но к моменту получения директивы Ставки из трех названных Монтгомери городов под властью немцев оставалась только Прага.

При планировании операции Ставка отводила главную роль 1-му Украинскому фронту, так как у него было выгодное по отношению к группировке Шернера положение. Конев мог использовать освободившиеся на берлинском направлении две танковые армии Рыбалко и Лелюшенко и несколько танковых механизированных корпусов. Операция была рассчитана на быстроту, на высокий темп наступления. Важно было не застрять в горах – борьба в горах, считал Конев, – может быть вызвана только самой жесткой необходимостью. На подступах к Чехословакии – горы, их надо как можно скорее преодолеть, обеспечив свободу маневра для танковых и механизированных войск.

4 мая в штабе фронта состоялось совещание с командармами. Им была поставлена задача наступать на Прагу в высоких темпах, не просто преодолеть Рудные горы и Судеты, а чуть ли не «перелететь» через них, как впоследствии вспоминал отец. Армии действительно наступали стремительно, но решающим фактором была сила: на Прагу ринулись десять танковых корпусов, около 1600 танков.

В 20 часов 8 мая по радио было передано обращение ко всем немецким войскам, находившимся на территории Западной Чехословакии, с предложением о безоговорочной капитуляции. Одновременно всем командармам было дано указание: в случае, если немцы к 23 часам 8 мая не капитулируют, следует продолжить военные действия и разгромить противника. Ответа от немцев не последовало. В 23 часа войска фронта возобновили наступление.

В ночь на 9 мая войска 1-го Украинского фронта совершили неимоверный по темпам восьмидесятикилометровый бросок. Утром 9 мая танкисты 1-го Украинского фронта ворвались на улицы Праги, а к 10 утра город был полностью занят и очищен от противника. Днем в Прагу вошли головные части генерала Кравченко (2-ой Украинский фронт), а к 18 часам – части 4-го Украинского фронта. Кольцо вокруг отказавшейся сложить оружие группировки Шернера было замкнуто. В нем оказалось более полумиллиона немецких солдат и офицеров. Войсками танкового корпуса Фоминых была пленена власовская дивизия Буйниченко. Когда танкисты стали ее разоружать, выяснилось, что в одной из легковых машин находится сам Власов, обнаружить которого помог его собственный шофер. Власова привезли в штаб 13-й армии, а оттуда на командный пункт фронта. Отец встречаться с ним отказался и отдал распоряжение доставить его сразу в Москву.

После того как Прага была освобождена, отцу предстояло составить доклад в Ставку. Однако неожиданно связь со штабами армий, освобождавших Прагу, оборвалась. В течение нескольких часов связисты, как ни бились, не могли соединиться ни с Рыбалко, ни с Лелюшенко.

«…После того как связь прервалась, можно было, конечно, попытаться запросить штабы по радио открытым текстом, но этого не хотелось делать. Да и расстояние было довольно солидное, плюс горы не гарантировали успеха. Тогда я направил самолет из эскадрильи связи штаба фронта. Рассчитал по времени. В любом случае через два часа он должен был вернуться. Но прошло три часа, а самолета нет. Пришлось звонить в 13-ю армию и брать в оборот Маландина. Тот ответил, что послал в Прагу машину с несколькими офицерами, но докладов от них еще нет. Я приказал ему продублировать эту попытку, направить офицеров связи в Прагу на самолетах.

Время шло, а самолеты не возвращались, и новых донесений по-прежнему не было. Я послал еще одного офицера из оперативного управления штаба фронта на самолете связи и одновременно приказал Красовскому поднять группу боевых самолетов и поручить летчикам с малых высот выяснить обстановку в Праге. После их возвращения мы узнали, что в городе никаких боевых действий уже не наблюдается, а на улицах толпы народу.

Было ясно, что Прага освобождена, но ни одного вразумительного доклада ни от одного из командующих армиями так и не было.

Как выяснилось потом, причиной тому было ликование пражан. На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим в “окружение” попали все мои офицеры связи – поцелуи, угощения, цветы…

Потом в этих же дружеских объятиях один за другим оказались и старшие начальники – и Лелюшенко, и Рыбалко, и подъехавший вслед за ними Гордов. Никому из них не удавалось выбраться из Праги на свои командные пункты, к своим узлам связи и подробно доложить обстановку.

Время от времени ко мне поступали сообщения по радио, но все они были, я бы сказал, уж чересчур краткими: “Прага взята”, “Прага взята”, “Прага взята”… А мне необходимо было доложить Верховному Главнокомандующему не только то, что Прага взята, но и при каких обстоятельствах взята, какое сопротивление было встречено и где. Есть или уже нет организованного противника, а если есть, то в каком направлении он отходит.

Словом, день освобождения Праги был для меня очень беспокойным. Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов – все пропадали! Вот до чего доводит народное ликование!»

Меня часто спрашивают о том, каким был в жизни Конева последний день войны. Отец рассказывал, что слушал приказ о взятии Праги и о завершении Великой Отечественной войны на передовом командном пункте, на котором также находились многие из его соратников. А со всех сторон гремели победные салюты, весна была в разгаре, повсюду благоухала цветущая сирень и было такое чувство, будто заново увидел природу, – вспоминал отец.

В дневнике моей мамы я нашла короткую запись – мама, как человек преданный и любящий, тонко уловила настроение того дня, о котором всегда сдержанный отец предпочитал не распространяться. Она пишет, что глаза отца в тот момент увлажнила слеза – впервые за всю войну. Я ей очень благодарна за эти строчки памяти. Не будь их, слова «праздник со слезами на глазах», возможно, так и остались бы для меня, не знавшей войны, поэтической метафорой. Теперь же они исполнены глубокого смысла, как и особенно любимая папой сирень, навсегда ставшая для него символом войны, свободы, победы, в достижение которой ему пришлось вложить всю свою жизненную энергию, все силы.

Пражане бросали цветы на броню танков, преподносили букеты солдатам, генералам, украшали сиренью балконы, трибуны стихийных митингов во славу Победы. На многих памятных фотографиях тех дней отец держит в руках букет сирени. На Градчанах в Праге был возведен памятник отцу (в силу политических обстоятельств он теперь демонтирован) – полководец стоял в полевом плаще и сапогах, с букетом сирени в руках – дар освободителю от жителей города. После войны пышные букеты сирени из дачного сада каждую весну украшали и все комнаты нашего дома в Москве.

Часть третья. После войны

Помнит Вена…

После Победы отец оказался в Вене. Войска 1-го Украинского фронта покинули Чехословакию, где они завершили войну, и перебазировались в Австрию, заменяя войска маршала Ф. И. Толбухина, которые уходили в Болгарию и Румынию. В Австрии Конев был назначен главнокомандующим Центральной группы войск, одновременно он исполнял должность Верховного комиссара Австрии.

Вена была освобождена 13 апреля 1945 года, но еще до этих событий советское правительство выступило с заявлением, в котором указывалось, что наше государство не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии и будет проводить в жизнь Декларацию о независимости Австрии, выработанную вместе с союзниками.

Находясь в Москве в связи с предстоящим Парадом Победы, отец и Толбухин обсуждали проблему Австрии с советскими руководителями: по примеру Берлина в Вене создавались четыре оккупационные зоны, хотя ни одна из стран – союзников не принимала участия в тяжелых боях по освобождению австрийской территории.

Более того, обладая, судя по всему, информацией о том, что после раздела города на оккупационные зоны западную его часть будут контролировать союзники, союзная авиация усиленно бомбила восточную часть Вены. Политическое решение советского руководства военными было воспринято болезненно, поскольку в Австрии союзникам кровь проливать не пришлось, а к разделу сфер влияния они были допущены. Но приказ есть приказ, и отец с Толбухиным по-деловому обсудили проблему передислокации подчиненных им войск.

Кстати сказать, в истории войн не было примеров четырехстороннего управления городом.

В качестве главкома Центральной группы войск отцу пришлось заниматься многими вопросами, далеко не только военными. Было необходимо создать структуру управления территорией. Спорные вопросы неминуемо возникали, и их было немало – главкому приходилось искать общий язык с представителями командования США, Великобритании, Франции. Со временем дипломатические усилия отца по налаживанию мирной жизни дали свои плоды, со многими представителями возникли хорошие личные отношения. В архиве сохранились переписка, приглашения на вечера, концерты, торжественные ужины, совместное фотографирование.

Ради особых случаев, когда он должен был выполнять дипломатические функции, отец даже заказал у лучшего венского портного фрак с крахмальной манишкой и галстуком-бабочкой, но так его ни разу и не надел: в мундире ему было как-то привычнее.

Конев на практике учился искусству вести переговоры и в этом деле весьма преуспел. Когда в Вену приехал другой командующий и что-то в его деятельности не заладилось, из Москвы последовала реплика: «Вот Конев умел спорные вопросы с союзниками решать самостоятельно, не звонил без конца в Москву, чтобы ему прислали что-то или посоветовали».

В ходе переговоров с союзниками, в которых отец тоже принимал участие, наше правительство настаивало на том, чтобы Австрия стала свободным государством и власть временного правительства под руководством канцлера Карла Реннера распространялась на всю Австрию, независимо от того, в чьей зоне находится тот или иной район страны. Тогда в каждой из четырех зон действовала своя комендатура, кроме того была создана Межсоюзная комендатура, которую по предложению отца должны были поочередно в течение одного месяца возглавлять союзные коменданты. Над Межсоюзной комендатурой (Дворцом юстиции) 15 сентября 1945 года были подняты четыре национальных флага.

В результате координации усилий жизнь в Вене быстро вошла в нормальное русло: население получило электричество, воду, тепло, ожили промышленные предприятия, восстанавливались разрушенные дома, дети начали учебу.

В австрийской столице снова стала звучать музыка в кафе, концертных залах… В домашнем архиве, к слову сказать, сохранилась подписанная представителями творческой интеллигенции Вены благодарственная грамота отцу за помощь и покровительство австрийской культуре. Она выполнена рукописно на средневековом пергаменте в змеином переплете.

Отец не только находил время для культурных мероприятий, но даже инициировал их. Однажды он звонил Сталину с просьбой отправить в Вену артистов, которые продемонстрировали бы свое профессиональное мастерство и поддержали концертами классической музыки освобожденных от оккупации австрийцев. 15 июля 1945 года на венском аэродроме представители штаба встречали Г. Уланову, Н. Шпиллер, А. Иванова, Д. Ойстраха, Л. Оборина и других выдающихся мастеров советского искусства.

Концерт состоялся в императорском дворце Хофбург. В тот вечер зрители, заглушая музыку, восторженно аплодировали Галине Улановой. Несколько раз огромный зал вставал и стоя приветствовал нашу балерину. Рассказывал отец и о забавном случае: когда объявили, что солист Большого споет народную песню про Стеньку Разина, зал радостно загудел, а канцлер Реннер шепнул Коневу, что если солист перед пением пропустит рюмочку, то тогда они услышат настоящего «Стеньку Разина»! Отец подозвал ответственного за этот концерт дипломата и с хитрой улыбкой сказал: «Не препятствуй певцу!». Исполненная песня вызвала бурю восторга.

На следующий день Конев распорядился предоставить артистам транспорт, чтобы они могли посмотреть город, посетить знаменитые венские музеи.

Штаб Центральной группы войск находился в Бадене, курортном городке недалеко от Вены. Мама была в Вене вместе с отцом. Для нее это было особенно счастливое время. Остались позади бомбежки, лишения, вечный страх потерять на войне самого близкого человека. И вот теперь красивый старинный город с кружевными башенками готического собора, казалось, явился ей прямо из сказки. Как и многие сослуживцы отца, мама тоже не упустила возможность побывать на экскурсиях в самой Вене. Остался памятный снимок: мама в шляпке и плащике по европейской моде стоит на крыше дворца в знаменитом венском парке Шенбрунн. Могла ли она подумать зимой сорок второго, когда впервые увидела отца в запущенной и неуютной избе под Калинином, что в сорок пятом окажется рядом с ним в самом сердце Европы? Мама вспоминала, как поразили ее стильные австрийские женщины – не успели стихнуть звуки бомбежек, а они уже принарядились и вышли на улицы города – с аккуратными прическами, в хорошеньких шляпках, туфельках. Как непривычно это было для наших женщин, прошагавших в сапогах и военной форме пыльными дорогами войны.

Вена казалась маме городом вечного праздника. В кафе играла музыка, на площадях и улицах люди танцевали польки и вальсы Штрауса. Маме очень хотелось приобщиться к этой жизни, в мечтах она видела себя в вечернем платье, с крошечной сумочкой – элегантной и, главное, любимой Тосей, Тонюсей, как нередко называл ее папа. Ей так хотелось пройтись с ним, таким знаменитым, под ручку. Но судьба уготовила им обоим еще одно испытание: отец тяжело заболел – открылась и закровоточила старая язва. Встал вопрос о резекции желудка. После долгих лет тяжелейшей войны пружина здоровья, поддерживаемая могучей энергией, волей к победе, словно лопнула. В Вену приезжали на консилиум наши врачи, мнение светил медицины было однозначным: «Немедленно ехать в Москву, на операцию». Отец тянул с принятием решения, хотя боли были изводящие. Наконец он решил воспользоваться преимуществами пребывания в Европе и призвать для консультации австрийского врача. Вскоре этого человека доставили в его резиденцию в Бадене. Врача не предупредили, что везут к Главкому, но, увидев в вестибюле на вешалке китель с маршальскими звездами, он сразу все понял. Прошел в комнату, поприветствовал, по-военному щелкнув каблуками. Отец попросил врача дать медицинские рекомендации, поскольку имел сведения о том, что приехавший доктор известен как очень крупный специалист.

Ознакомившись с историей болезни и с рентгеновскими снимками, врач неожиданно сказал: «Я, господин фельдмаршал, был членом партии национал-социалистов и работал на Гитлера. Наши специалисты никогда не довели бы вас до такого состояния. У вас плохие врачи!». Отец ответил резко: «Господин доктор, если вы можете помочь – помогите, но не читайте нам нотации. Я позвал вас как врача, а не как партийца». Врач действительно оказался не просто толковым специалистом, но и тонким психологом. Ему стало ясно, что пациент находился все эти годы в состоянии жутких перегрузок, был сосредоточен и нацелен на решение ответственных задач, а когда наступил мир – его энергия иссякла, и, сам того не ведая, он поддался болезни. Значит теперь его могут спасти только строгий покой и отдых на больничной койке под наблюдением врачей? Но вердикт врача был совсем иным: «Не вижу необходимости вас оперировать. Вставайте, поезжайте на рыбалку, на охоту, настройтесь на то, что вы непременно поправитесь». Совет оказался очень дельным. Отец вскоре пошел на поправку и впоследствии решил разузнать о судьбе этого врача. Ему сказали, что он был осужден Нюрнбергским трибуналом как военный преступник, экспериментировавший на людях в концлагере.

Во время болезни отца мама постоянно была с ним рядом. Она всегда умела собраться, не раскисала и делала все ловко, без лишних слов и невероятно самоотверженно. На нее действительно можно было положиться.

Все пережитое на войне и в послевоенные месяцы сыграло свою роль в том, как отец определил свою дальнейшую жизнь. Он сделал свой выбор вполне сознательно, ведь в 48 лет вряд ли возможно руководствоваться только эмоциями. Его жизненный опыт подсказывал, что эта молодая женщина – настоящий друг, светлый и чистый человек, который его искренне любит, их судьба – быть вместе.

Весной 1946 года в доме в Бадене раздался звонок из Москвы – отцу было предложено отправиться в отпуск на воды в Карлсбад. Позднее отец узнал от А. И. Микояна, что Сталин на одном из заседаний бросил реплику: «Анастас, что-то наши полководцы, я слышал, прибаливать стали. Что же ты их не отправишь отдыхать?». Вскоре действительно было принято решение: командующим фронтами предоставили три месяца отдыха, правда, таким длительным отдыхом никто из них, насколько мне известно, не воспользовался.

Путешествие из Вены в Карлсбад осталось в памяти родителей на всю жизнь. Отец сам сел за руль автомобиля. Вдоль дорог, по которым они ехали, вовсю цвели бело-розовыми ароматными шапками фруктовые деревья – родители любовались пейзажами, вспоминали забавные случаи из фронтовой жизни, пели. Весна, Победа, обретенное счастье – все сошлось в тот послевоенный год!

Фотоснимки сохранили память о тех днях. На фото мама уже дама, в стильном костюме с цветком на лацкане, у нее прическа волной, на столе – шляпка с темной лентой. Даже папа впервые сфотографировался в гражданском костюме и галстуке! Впоследствии он носил костюм с удовольствием, а галстуки привозил отовсюду, где бывал в командировках или на отдыхе. На память о том отдыхе осталась еще одна милая фотография: мама примеряет туфли в обувном магазине Карлсбада, а отец, что само по себе уже немыслимо, зная его характер и вообще мужскую нелюбовь к примеркам, терпеливо ожидает рядом. Глядя на фото, я невольно улыбаюсь: мама словно Золушка надевает свою туфельку, ведь впереди у нее – замечательный бал!

Но долгожданный совместный отдых оказался очень недолгим. В Карлсбад позвонил Н. А. Булганин, в то время заместитель министра Вооруженных сил, и передал приказ отцу срочно вылетать в Москву на заседание Высшего военного совета, того самого, на котором Сталин намеревался не то что снять с должности, но даже репрессировать Г. К. Жукова.

Позиция военных, приглашенных на Совет и защищавших Жукова, безусловно сыграла свою роль. Но из Москвы в Вену отец уже не вернулся. Его назначили главнокомандующим Сухопутными войсками и заместителем министра Вооруженных сил СССР.

2 июня 1946 года он пишет маме письмо: «Тонюсенька, милая! Вчера состоялось решение, и меня назначили вместо Жукова. Хозяин предложил остаться в Москве и приступить к работе. В связи с этим тебе, моя детка, нужно тоже прекратить лечение, все собрать, расплатиться и выехать на машине в Баден. Там, в Бадене, погрузить все ценные вещи в самолет и самой вылететь в Москву.

В самолет обязательно возьми мой сейф с документами, чемодан с парадным мундиром, чемодан с гражданскими костюмами и моими кителями, шинель. Много у тебя будет хлопот, но что делать, так нужно. Передай мою благодарность всему медперсоналу, который нас лечил и обслуживал. Я, видимо, в Баден не приеду, а если и прилечу, то заранее тебе позвоню. Ну, моя родная, будь осмотрительна и строга во всем. Соскучился по тебе. Буду ждать тебя с нетерпением.

Целую тебя крепко, твой Ваня».

Товарищ Сталин – честный человек

Меня всегда увлекали рассказы отца о «больших» людях истории, полководцах и правителях. Петр I и Мазепа, Екатерина и Суворов, Наполеон и Кутузов, знаковые фигуры из XX века – Ленин, Сталин, Молотов, Хрущев, Жуков, другие военные и политические знаменитости, их деяния, высказывания и даже связанные с ними исторические анекдоты со временем стали важной частью моей жизни. Я охотно присутствовала, если была такая возможность, на встречах отца, во время интервью, которых у него было предостаточно. Научилась, сама того не подозревая, жить в контексте живой истории – я даже не читала, а слушала ее в исполнении самого лучшего для меня в мире рассказчика, в меру серьезного, в меру ироничного.

Разумеется, в силу возраста мне трудно было в полной мере оценить всю значимость рассказов отца. Думаю, что тогда главным для меня была подлинность, свидетельства реального присутствия героя в тех или иных исторических обстоятельствах, а не пересказ услышанного или прочитанного кем-то, как бы из «вторых» рук. Нить отцовского повествования о делах «давно минувших» вилась причудливо, оно не могло не быть в ряде случаев субъективным, но очарование пережитого всегда подкупало. Мнение отца по-прежнему остается для меня ориентиром: узнавая о новых фактах, документах и доказательствах, я все равно держу в памяти его оценки исторических событий и людей, эту историю творивших.

Сказанное относится и к оценкам такой личности в истории, как Иосиф Сталин. Рассказывая о нем, отец всегда напоминал о необходимости помнить и учитывать время происходивших событий, тот «бульон» истории, ее контекст…

До войны у отца была весьма примечательная личная встреча со Сталиным в 1937 году. В качестве командующего Особым 57-м корпусом Конев, по указанию вождя, был направлен в Монголию для выполнения важной миссии – была поставлена задача не допустить захвата Монгольской народной республики японскими войсками и выхода японцев к границам СССР в районе озера Байкал, сохранить независимость дружественного государства.

Чем запомнилась отцу эта встреча в Кремле? Он рассказывал, что глубокое впечатление на него произвели данные Сталиным аналитические оценки не только военного, но и политического аспекта, происходившего в МНР. Были четко поставлены задачи, которые предстояло решать. Докладывая летом 1938 года на Главном военном совете о результатах своей деятельности в МНР, Конев был удивлен, что Сталин не только услышал и воспринял его доклад о военно-политической ситуации в Монгольской республике, но пытался глубоко вникнуть даже в частные проблемы, скажем, быта комсостава. Он испытывал любопытство по поводу обычаев и нравов монголов, их национальных традиций. Видимо, рассказывал отец убедительно, живо, не скупясь на подробности, и это произвело на Сталина хорошее впечатление.

Нередко официальные встречи имели неофициальное продолжение – обед или ужин на даче Сталина. Отец подтвердил, что быт вождя был скромен и прост, во время трапез еду не разносили – она стояла на большом столе, каждый из присутствовавших подходил к нему и брал еду сам. Нередко во время обеда в более спокойной обстановке затрагивались и обсуждались очень важные проблемы, которые не были решены на официальном заседании. Отец отмечал, что Сталин умеет расположить к себе людей, вызвать их на откровенность. Отец даже употребил применительно к Сталину слово «обаяние».

Еще одна очень важная для отца встреча со Сталиным состоялась в сентябре 1941 года. Обстановка в тот момент была чрезвычайно напряженной, армия отступала, возникла угроза захвата немцами Москвы. Сталин принял решение назначить молодого генерала, который хорошо проявил себя в боях под Смоленском, командующим Западным фронтом. Конева вызвали в Кремль. Спустя годы отец сделал несколько набросков воспоминаний о деталях той встречи. Назначая его на фронт, Сталин не вдавался в детали чисто военного характера, не сказал и о том, какие силы и средства будут приданы фронту, каковы главные задачи Конева как командующего. Возникло ощущение, что в тот момент для Сталина был особенно важен психологический настрой нового комфронта – сможет ли тот выдержать натиск врага, сможет ли выстоять в предстоящем «тайфуне»? В заключении встречи Сталин поинтересовался, как Конев относится к учреждения полководческих орденов – Суворова, Кутузова. Отец ответил, что, разумеется, поддерживает это предложение. Подтекст был понятен: ты сражайся, Конев, воюй на совесть, потом наградим сполна…

События на Западном фронте, которым отец командовал с 12 сентября по 12 октября 1941 года, в тот период, когда «Тайфун» (таково было кодовое название немецкой операции), действительно обрушился на Москву, стали невероятным испытанием в его судьбе. Это был грандиозный и трагический опыт боев в обороне, в окружении, и грандиозная ответственность – удержать, не развалить фронт в условиях возникшего «котла» под Вязьмой.

В тот период Конев чутко уловил явную утрату привычного волевого начала, которое прежде исходило от Сталина. Верховный не согласился принять предложение командования фронта своевременно отвести войска на Можайский рубеж, а когда обстановка стала крайне тяжелой и даже катастрофической, позвонил в штаб фронта и в весьма эмоциональном тоне заговорил с отцом от третьего лица. «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин честный человек, он слишком доверился кавалеристам, но сделает все, что в его силах, чтобы исправить положение», – произнес он и положил трубку. Размышления о Сталине отец готовил для включения в текст своих мемуаров «Сорок пятый год»:

«Есть основание вспомнить здесь о встречах со Сталиным в военные годы и попробовать подытожить некоторые мои впечатления о Сталине как Верховном Главнокомандующем.

За четыре года войны мы, командующие, которым не раз приходилось докладывать Сталину положение на фронтах, планы фронтов, привыкли к тому, что Сталин и в момент доклада, и выслушивая те или иные наши соображения по ходу обсуждения, и высказывая свои соображения, и принимая соответствующие решения, делал все это, не присаживаясь к столу. Обычно он в это время ходил по своему большому кабинету, останавливался перед теми, к кому был намерен обратиться, и так, стоя, обсуждал тот или иной вопрос. Мы все тоже, естественно, стояли. Члены Государственного Комитета Обороны, если они присутствовали на докладе, сидели за столом для заседаний, обменивались мнениями, но, как правило, вопросов нам, командующим фронтами, не задавали. Сталин иногда обращался к ним с тем или иным вопросом, они высказывали свои суждения, но непосредственных указаний нам, командующим, помимо Сталина, никто из них не давал.

Должен сказать, что во время докладов и последующего обсуждения мы чувствовали себя свободно. Обстановка ни в какой степени не давила на нас. Та скованность, то стояние перед Сталиным навытяжку, показанные в фильме «Падение Берлина», не имеют ничего общего с действительностью. Сталин расхаживал по кабинету, дымя трубкой; он много курил, и другим не возбранялось курить в его присутствии, испрашивать на то специального разрешения не требовалось. На столе всегда лежали коробки с папиросами.

Говоря об этих мелочах, я хочу подчеркнуть, что атмосферы формальной субординации во время докладов в кабинете Верховного Главнокомандующего не было.

Когда мы докладывали по карте, то карту развертывали все на том же большом столе для заседаний. Сталин заходил с той же стороны, с которой стояли мы, и, следя за нашими пояснениями, рассматривал карту.

Должен заметить, что на карте Сталина главным образом интересовали основные, крупные, решающие географические пункты. Что же касается топографического рассмотрения карты – рельефа, условий местности и так далее, – в это Сталин не входил. Рассмотрение этих вопросов было целиком прерогативой командующих фронтами, и тут мы знали заранее, что никаких вопросов в этом отношении у Сталина не возникнет.

Во время вызовов к Сталину командующих фронтами в последние годы войны при всех обстоятельствах присутствовали представители Генерального штаба – начальник Генерального штаба или исполняющий его обязанности и начальник оперативного управления. В те времена, о которых я говорю, – Антонов и Штеменко. Именно они записывали в ходе разговора все необходимое; никаких стенографисток и вообще никакого иного фиксирования происходивших разговоров, как правило, не было.

Словом, должен сказать, что во второй половине войны Сталин не игнорировал Генеральный штаб. Если в первый период войны он допускал большие просчеты в своем подходе к Генеральному штабу, я бы даже сказал, просто неправильно относился к нему, не понимая до конца характера организации управления войсками, и тем более роли и значения в войне Генерального штаба, то ко второй половине войны он уже убедился в том, что Генеральный штаб – это основной его орган управления, на который он может положиться как главнокомандующий и через который он должен осуществлять все свои распоряжения.

В нашем присутствии он ставил задачи своим ближайшим сотрудникам по Ставке, выслушивал их, давал им поручения. Когда мы имели дело с нашими товарищами, работавшими в Ставке, то мы видели, что это коллектив, давно и хорошо сработавшийся. Все они понимали Сталина буквально с полуслова. И он их понимал. Длительных разговоров, объяснений, разъяснений, пережевывания одного и того же не требовалось. Разговоры были очень краткими, Сталин вообще говорил очень лаконично, умел коротко излагать свои мысли. В его отношениях с работниками Генерального штаба в этот период не чувствовалось, что он их недооценивает.

Но дело не только в ощущениях, дело в фактах. Сталин, как правило, не отдавал распоряжений в отсутствие этих руководящих работников Генерального штаба. Видимо, он уже отлично понял, что без Генерального штаба ему как главнокомандующему обходиться невозможно.

Но к этому следует добавить, что при планировании операций он очень серьезно считался с предложениями командующих фронтами.

Такой была обстановка во время вызовов в Ставку командующих фронтами во второй половине войны.

Она в этом смысле очень существенно отличается от обстановки первого периода войны, когда по воле Сталина планирование некоторых операций проходило в обстановке сверхсекретности. С планами заранее знакомился настолько узкий круг людей, что это впоследствии мешало нормальному проведению операции.

Все это было связано с излишней подозрительностью, отличавшей Сталина в тот период.

А теперь попытаюсь вспомнить о некоторых встречах со Сталиным в разные военные годы.

Чтобы объективно рассказать о Сталине, каким он был в годы войны, очевидно, необходимо отделить период войны от предшествующего периода. Прямая ответственность Сталина за уничтожение значительной части наших командных кадров в период тридцать седьмого – тридцать восьмого годов не подлежит сомнению. В такой же мере не подлежит сомнению и его прямая ответственность за абсолютно неправильную оценку военно-политического положения перед войной, в результате чего, несмотря на целый ряд сигналов и предупреждений, отвергнутых Сталиным, мы вынуждены были начать войну в дорого нам обошедшейся обстановке внезапности. Всему этому нет оправданий, и мы не вправе об этом забывать.

Но, оценивая деятельность Сталина во время войны, надо, помня обо всем происшедшем перед войной, в то же время рассматривать его в роли Верховного Главнокомандующего непредвзято, восстанавливая всю картину именно такой, какой она была – со всеми ее положительными и отрицательными сторонами.

А если говорить о личных впечатлениях и личных чувствах, то в разные времена они бывали очень разными.

В ночь с 3 на 4 октября 1941 года, когда уже осуществился глубокий прорыв немцев на обоих флангах Западного фронта и под Москвой сложилось тяжелейшее положение, я по ВЧ доложил Сталину обстановку и просил разрешения отвести войска фронта на Гжатский рубеж. Сталин не принял в тот момент никакого решения и вдруг заговорил о себе почему-то в третьем лице: “Товарищ Сталин не изменник. Товарищ Сталин не предатель. Товарищ Сталин честный человек. Товарищ Сталин сделает все, чтобы исправить создавшееся положение…”. Не буду приводить дальнейшего разговора, кстати, вскоре оборвавшегося из-за прекращения связи. Но эти слова Сталина были из тех, что запоминаются надолго, особенно, учитывая трагические обстоятельства, в которых они были сказаны.

Зимой 1942 года, когда я командовал Калининским фронтом, в Генеральном штабе возникло намерение спрямить линию фронта, ликвидировать все те узоры на карте, которые ко второй половине зимы образовались в результате нашего контрнаступления. На Северо-Западном фронте была к этому времени окружена Демянская группировка, на Калининском фронте был большой выступ в сторону противника у Великих Лук, дальше фронт проходил возле Ржева, к Сычевке, там был еще один выступ, а потом фронт шел обратно к Ржеву, Зубцову и Волоколамску.

Видимо, кто-то в Генеральном штабе высказал соображение, что, срезав все эти выступы, оставив часть территории и выровняв фронт, мы выкроим одну-две армии для того, чтобы держать их в резерве.

В связи с этим Сталин пригласил в Москву, в Ставку, командующего Северо-Западным фронтом А. П. Курочкина, меня, командующего Калининским фронтом, и командующего Западным фронтом Г. К. Жукова.

Разговор происходил в Кремле в кабинете Сталина. Докладчик от оперативного управления Генерального штаба генерал Болдин предложил спрямить фронт и провести линию так: Старая Русса – Селижарово – Ржев – Зубцов – Волоколамск, далее подступы к Вязьме и дальше, не меняя, так, как и проходила передовая на Западном фронте.

Действительно, это создало бы некоторую возможность высвободить по одной армии на Калининском и на Северо-Западном фронтах. На Западном фронте, где линия фронта спрямлялась мало, сэкономить на этом мероприятии вряд ли что-нибудь удалось бы.

Формально рассуждая, такое предложение было как будто выгодным. Но Сталин все-таки не принял решения без ведома командующих фронтами, и представитель оперативного управления докладывал соображения Генерального штаба при нас троих.

Первым было заслушано мнение генерала Курочкина. Я хорошо понимал его. До этого от него все время требовали, чтобы он ликвидировал Демянскую группировку и непременно взял Демянск. С этой группировкой у него было чрезвычайно много возни, а результаты не соответствовали усилиям. Очевидно, вся эта история ему надоела, и он заявил о своем согласии с предложениями Генштаба; согласился уйти с обоих своих выступов по сторонам немецкой демянской группировки и спрямить фронт.

Потом дело дошло до меня. “Как вы?” – спросил Сталин. Я ответил: “Нет, товарищ Сталин, я не согласен с этим предложением. Если мы проведем его в жизнь, немец будет только доволен”. “Почему доволен?”. Я объяснил, что если мы и сэкономим некоторые силы на спрямлении Северо-Западного и Калининского фронтов, то немцы в этом случае тоже высвободят столько же, если не больше, сил и используют их для усиления своей группировки, стоящей перед Западным фронтом и нацеленной на Москву. Сейчас, пока фронт не спрямлен, пока силы немцев растянуты, им не из чего создать ударную группировку, и нам это выгодно. Особенно это выгодно Западному фронту, поскольку Калининский фронт своим далеко выдвинутым на запад выступом к Холму буквально нависает над немецкими войсками, стоящими перед Западным фронтом. Немцы вынуждены держать против нас войска вдоль всего этого выступа, а если они их смогут высвободить, то, несомненно, используют для создания группировки против Западного фронта, и это может соблазнить их на новый удар по Москве.

Кроме того, я заметил, что, отходя с этого выступа, мы уступим немцам плацдарм, который очень бы пригодился нам в дальнейшем для развертывания наступательных действий, – плацдарм, оперативно выгодный не только Калининскому, но и Западному фронтам.

Потом выслушали мнение Жукова. Жуков заявил, что предложение Генштаба неправильно и невыгодно для Западного фронта. “Я решительно против этого, – сказал Жуков. – Я согласен с командующим Калининским фронтом. Допускать это спрямление фронта, товарищ Сталин, ни в коем случае нельзя”.

После этого начался обмен мнениями. Приводили доводы и “за” и “против”. Сталин очень внимательно выслушивал все доводы, ставил вопросы и в итоге принял решение: не менять положение, не отводить войска, не утрачивать плацдармов, которые могут быть использованы для будущих наступательных действий, так как при кажущейся экономии сил это оперативно и стратегически невыгодно.

На этом разговор закончился, и мы уехали обратно на свои фронты. Войска продолжали оставаться на той линии фронта, которая создалась после нашего наступления зимой сорок первого – сорок второго годов.

Добавлю, что в последующем это решение оправдало себя. Мы убедились, насколько были важны выдвинутые вперед плацдармы и на Северо-Западном фронте, и в особенности на Калининском и Западном. Немцы не предпринимали здесь никаких активных действий в течение всего сорок второго года и, в частности, не делали этого потому, что над ними все время продолжала нависать угроза… Мы в принципе могли в любое время стянуть силы на свои выдвинутые вперед плацдармы и нанести удар, который выходил бы глубоко в тыл всей группировке немцев. В сложной обстановке лета и осени сорок второго года, когда шли бои под Сталинградом, конфигурация наших фронтов приковывала к себе большие силы противника.

Хочу еще раз повторить, что встречи со Сталиным бывали разные. Некоторые из них были очень напряженными, особенно в тяжелые дни. Иногда дело доходило до резких вспышек со стороны Сталина. Бывало так, что он выслушивал наши доклады с откровенным недовольством и раздражением, особенно когда они расходились с его предвзятым мнением, не соответствовали его предварительным представлениям.

Однако он все-таки вынужден был выслушивать эти доклады. Находясь в положении людей, отвечавших за судьбы своих фронтов, мы считали себя не вправе что-либо скрывать или приукрашивать положение, говорили прямо и открыто, выкладывая то, что было в действительности, не считаясь с тем, нравится это ему или не нравится. Случалось, это вызывало с его стороны, особенно в первые годы войны, страшное недовольство. Случалось даже, что он не в состоянии был сдержаться, выходил из себя.

В 1942 году он вызвал к себе Жукова и меня, и в связи с тяжелым положением под Сталинградом, поставил вопрос о том, чтобы взять у нас с Западного и Калининского фронтов резервы для Сталинграда.

Мы тяжело переживали события на юге, но в то же время считали, что, исходя из общей обстановки на всем фронте, снимать войска с Западного и Калининского фронтов под Сталинград нельзя. И против Калининского, и против Западного фронтов немцы держали крупную группировку, которая за весь период боев под Сталинградом не была уменьшена ни на одну дивизию. По нашим представлениям, противник ждал результата сражения под Сталинградом и в любое время мог ударить на Москву. Для нас обоих это было совершенно ясно, и мы оба не считали возможным рисковать московским направлением и тем более самой Москвой, ослабляя силы Западного и Калининского фронтов.

Это наше решительное сопротивление – то, что ни тот, ни другой командующий не соглашались отдавать свои резервы, – вывело Сталина из равновесия. Сначала он слушал нас, потом спорил, доказывал, перешел на резкости и наконец сказал: “Отправляйтесь”. По существу, прервал разговор.

Мы вышли из кабинета. Там, в Кремле, через одну комнату от кабинета Сталина была комната для ожидающих приема. Мы сели там за столом, разложили свои карты и стали ждать, что дальше. Уехать после того, как он оборвал разговор в состоянии крайнего раздражения, мы, конечно, считали для себя невозможным. Мы понимали, что наше решительное сопротивление в этом, очевидно, заранее предрешенном Сталиным вопросе могло грозить нам отставкой, а, быть может, чем-то худшим, чем отставка, но в этот момент нас не пугали никакие репрессии. Мы могли ждать любого решения, но, находясь на своих постах, дать согласие на изъятие резервов с Западного и Калининского фронтов считали для себя невозможным.

Мы не могли пойти на уступку, поставив под удар Москву, за безопасность которой мы, как командующие стоявшими перед ней фронтами, несли прямую ответственность.

Прошло десять или пятнадцать минут, пришел один из членов Комитета Обороны. Спрашивает: “Ну, как вы? Передумали? Есть у вас что-нибудь новое, чтобы доложить товарищу Сталину?”. Мы отвечаем: “Нет, не передумали и никаких дополнительных соображений не имеем”. Ушел. Мы продолжаем сидеть. Через некоторое время приходит другой член Комитета Обороны. “Ну, что, надумали? Есть у вас предложения? Можете доложить их товарищу Сталину?”. Отвечаем: “Нет. Нет предложений и доложить ничего не можем”. Ушел. Третьим пришел Молотов и, в свою очередь, стал спрашивать, не изменился ли наш взгляд на затронутую проблему. Мы ответили ему, что наш взгляд на эту проблему не изменился.

Так продолжалось больше часа. В конце концов Сталин вызвал нас к себе снова и, когда мы явились, отпустив несколько нелестных замечаний по поводу нашего упрямства, заявил: “Ну, что ж, пусть будет по-вашему. Поезжайте к себе на фронты”.

В июне 1943 года Сталин вызвал меня и назначил командовать Резервным фронтом.

Я вообще считаю, что пока еще недостаточно сказано о том, как наш Генеральный штаб, люди, разрабатывавшие операции и подсказывавшие Сталину многие решения, как точно все они вкупе предусмотрели будущее развертывание событий летом – осенью 1943 года, в период, начавшийся наступлением немецко-фашистских войск на Курской дуге. Предвидение Ставки оказалось здесь на высоте. Ход событий был заранее предусмотрен, и сами эти события развертывались по заранее продуманному плану, конечно, с определенными коррективами.

Надо также отметить, что создание в тылу действующих фронтов – целого Резервного фронта – из шести укомплектованных общевойсковых армий, танковой армии и нескольких механизированных танковых и кавалерийских корпусов с большим количеством приданных артиллерийских частей – было, пожалуй, беспрецедентным делом в истории войн. Чтобы создать в тылу такой мощный кулак, Верховному Главнокомандующему нужно было иметь большой характер и большую выдержку.

…Возвращаясь ко временам Берлинской операции, хочу сказать, что Сталин держал себя с нами очень выдержанно, спокойно. Это сказывалось не только в том внимании, с которым он нас выслушивал, но и даже в самой постановке вопроса: кто будет брать Берлин? Он не язвил, как это нередко бывало с ним в былые времена, не говорил, что вот, мол, у вас из-под носа хотят взять Берлин, а вы там у себя на фронтах сидите, молчите и в ус не дуете. На эту знакомую нам и не слишком приятную повадку не было сейчас и намека. Чувствовалось, что он хорошо знаком с обстановкой, спокоен и уверен в себе.

То, что я скажу дальше, относится не только к этой последней встрече, но и к ряду предыдущих в последний период войны. В этот период он показывал себя человеком, внешне уже весьма компетентным в вопросах оперативного искусства. Но надо прямо сказать, что в этой сфере все-таки и теперь его знания были поверхностны, и подлинной глубины понимания оперативной обстановки он не проявил.

Зато если говорить об общей стратегической обстановке, то он хорошо ее схватывал, обстоятельно разбирался в ней и быстро улавливал происходящие в ней перемены. Вообще к концу войны у него все более и более проявлялась уверенность в своих суждениях, в своих выводах по чисто военным вопросам, и вместе с этой уверенностью появлялось и все большее спокойствие. Он все реже навязывал командующим фронтами свои собственные решения по частным вопросам – наступайте вот так, а не этак, ударьте туда, а не сюда, действуйте таким, а не этаким образом. Раньше бывало, что и навязывал, указывал, в каком направлении и на каком именно участке более выгодно наступать или сосредоточивать силы. Сейчас, к концу войны, всего этого не было и в помине. Зато он очень тщательно рассматривал все вопросы, связанные с количеством войск, вооружением и боевой техникой, которые просил тот или иной фронт. Здесь он спорил достаточно компетентно, зная и учитывая общий состав вооруженных сил, общие возможности, из которых приходилось ему исходить, что-то давая или в чем-то отказывая тому или иному фронту.

Вспоминается такой эпизод. Я впервые встретился с немецкими танками «королевские тигры» в период битвы на Западной Украине. Для того, чтобы эффективно бороться с этими танками, приходилось все время таскать с места на место 152-миллиметровые пушки-гаубицы и 122-миллиметровые пушки – орудия, которыми не так-то легко маневрировать. Однако мы вынуждены были их таскать, потому что другой возможности остановить этот немецкий тяжелый танк с очень сильной лобовой броней и с очень мощным мотором у нас в то время не было. Все другие средства были малоэффективны. Мы выдвигали эти орудия и не пропускали “королевских тигров”, но все это происходило с огромными трудностями.

В конце операции, намучавшись с этими “тиграми”, я позвонил Сталину и сказал ему, что по мнению, сложившемуся у нас на фронте, пора поставить на наш танк “ИС” 122-миллиметровую пушку, которая била бы любую броню на любых немецких танках. Он выслушал меня и сказал: «Это правильно, предложение хорошее. Я сам уже не раз обращался к этому вопросу, у нас уже возникала тревога, что наш танк слабо вооружен и не может быть противопоставлен тяжелому немецкому танку с его вооружением. Я уже дал задание товарищу Малышеву, а вы сами ему позвоните, чтобы он ускорил решение вопроса об установке стодвадцатидвухмиллиметровой пушки на танк “ИС-3”.

И это был только один из многих разговоров с ним, который дает представление о том, насколько по-деловому Сталин был знаком в ходе войны с характером вооружения, с основными данными тех или иных самолетов, танков и артиллерийских систем.

Эта беседа была для меня памятной и запомнилась почти во всех деталях. Хочу сказать, что если бы Сталин в роли Главнокомандующего всегда был таким, каким он был во время этой беседы, то это было бы благом для армии и для страны. Перед войной у него были непростительные ошибки, доходившие до преступного произвола. Но, как видно, война учит. И это относится не только к командирам батальонов и полков, не только к командующим армиями и фронтами, но и к Верховному Главнокомандующему.

Сказанное мною о Сталине, разумеется, не претендует на полноту оценок всей его деятельности, прежде всего потому, что я беру только военную сторону дела, и притом только на основе опыта личных встреч и разговоров с ним в качестве командующего фронтом.

Но я убежден, что все эти крупицы нашего личного опыта для пользы дела должны быть вынесены на суд истории».

Некоторые встречи со Сталиным во время войны были очень напряженными, особенно когда обстановка на фронтах обострилась. Сталин нередко высушивал доклады своих командующих с откровенным неудовольствием и раздражением, особенно если их точка зрения расходилась с его представлениями. Он мог позволить себе выгнать командующих из кабинета, говорить крайне резко и даже с издевкой. К концу войны Сталин редко позволял себе такие срывы, вспоминал отец. Он стал более сдержанным, уверенным в себе, был спокоен и уравновешен.

Его взаимоотношения с командующими фронтами, считал отец, на заключительном этапе войны также претерпели изменения. До войны и в самом ее начале он считал, что любые кадры под его руководством сделают все, но в процессе боевых действий выяснилось, что это не так, далеко не каждый командующий мог стать мастером стратегических операций.

Сталин многое сделал, чтобы повысить авторитет командующих фронтами и армиями на заключительном этапе войны, однако сознавая полноту и силу своей власти, свой авторитет, он полагал, что после ее окончания полководцы не должны оставаться для общества фигурами того же масштаба, какими их сделала война. Он мог, а иногда и пытался, как это было летом 1946 года, поквитаться с зарвавшимся, по его мнению, маршалом Жуковым, призвав для этого на Высший военный совет своих полководцев. Однако именно перед Сталиным они показали свое единство и выступили в защиту Жукова, спасая того от возможных репрессий и от «царственного» гнева. Совсем иначе было в 1957-м – тогда большинство жуковских военных соратников предпочли отойти в сторону, не выступили единым фронтом в его защиту на организованном Хрущевым Пленуме ЦК… Вождь и полководцы на войне, вождь и полководцы после войны – любопытная тема для размышлений, но уже в другом контексте.

Хрущев и Жуков

В 1950-е годы отцу в качестве первого заместителя министра обороны, Главнокомандующего Сухопутными войсками и одновременно Главнокомандующего Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора пришлось заниматься техническим и организационным переустройством армии. Огневая и ударная мощь нашей армии усиливалась благодаря создаваемым ракетным войскам. Испытывая опасения по поводу монополии США на атомное оружие, руководство страны форсированными темпами стало создавать атомную промышленность.

После знаменитой «фултоновской» речи Уинстона Черчилля конфронтация Восток – Запад резко усилилась. В 1949 году создается блок НАТО. В условиях возрастания военной угрозы (создание военных баз НАТО, войны во Вьетнаме и в Корее) наша страна наращивала систему безопасности, был создан оборонительный союз государств, входивших в зону влияния СССР, так называемый Варшавский Договор, подписанный 14 мая 1955 года.

Отец стал первым командующим Объединенными Вооруженными силами стран – участниц Варшавского Договора и председателем Военного Совета. Этот пост он занимал до июня 1960 года, работал с полной отдачей. В эти годы был создан пояс безопасности: объединение вооруженных сил дружественных СССР государств. На этом посту отцу весьма пригодился богатый военный опыт.

В архиве хранится значимый и сегодня документ: тезисы его выступления на Главном военном совете, состоявшемся в 1962 году.

За сравнительно небольшой период времени в стране были созданы качественно новые Вооруженные силы – Ракетные войска стратегического назначения, оснащенные самой современной техникой. Они были любимым детищем Никиты Сергеевича Хрущева. Зная об этом, многие в Министерстве обороны стремились выказать поддержку его радикальным взглядам на сокращение авиации и надводного флота (кстати, очень серьезное противодействие решениям Хрущева оказал адмирал флота Н. Г. Кузнецов, за что и пострадал, был снят с должности). Отца тревожило, что на учениях даже некоторые командующие армиями стали делать упор на применение ракетно-ядерного оружия и упускать из виду обычные средства борьбы: танки, артиллерию, авиацию, средства ПВО, как будто их вообще не существует. «А если восторжествует голос разума народов и ядерное оружие будет совсем запрещено? – задавался вопросом отец. – Тогда тем более решающую роль будут играть армии, оснащенные современным вооружением и техникой».

Особую роль, с точки зрения отца, призваны играть Сухопутные войска, в них наше преимущество перед Западом, которое необходимо было сохранить. На Главном военном совете отец утверждал, что исход войны на любом отрезке истории предопределяется разгромом вооруженных сил противника и захватом его территории. Победы нельзя достигнуть, не разгромив армию, флот, авиацию и другие военные силы противника. Можно с полным основанием полагать, прогнозировал отец, что в будущей войне будут развертываться ожесточенные сражения с применением всех видов вооруженных сил и средств борьбы на театрах военных действий. Теория ведения войны в век бурного развития науки и техники, доказывал он, не терпит шаблона и схем. Завершая дискуссию, он вновь говорит о необходимости творческого подхода к планированию и ведению современных операций. Для него, как и прежде, в годы войны, вдохновение и творчество командующего – залог успешных действий войск.

В ходе проводившейся во время правления Н. С. Хрущева реформы армии предусматривалось существенное сокращение численного состава Вооруженных Сил, что было болезненно для увольняемых в запас кадровых военных. В значительной степени под сокращение подпадали те, кто вынес на своих плечах всю тяжесть войны. Отец очень переживал, что не по чьей-то злой воле, а в силу чисто формальных обстоятельств (выслуга лет, обозначенный в документах возраст) приходилось, следуя политической необходимости, ломать судьбы бывших фронтовиков. При этом многие из них не имели жилья, и отец, я помню, рассказывал о спорах в правительстве, где он отстаивал квоты по жилью для военных: «Как же так – не выделять военным квартиры? Кто будет рисковать своей жизнью, зная, что его семья не устроена?».

Не соглашаясь с Хрущевым в вопросах строительства и использования авиации, надводного флота, а также некоторых видов вооружений, отец высказывался порой весьма резко. На одном из совещаний Хрущев спросил его: «Чего же ты документ не подписываешь? Министр уже подписал!» – и в ответ услышал: «А я подписывать не буду, у меня свое мнение». Споры с Хрущевым по принципиальным вопросам не способствовали формированию между ними дружеских или просто теплых отношений.

Характер, привычки Хрущева, его манеру общения отец хорошо знал, поскольку во время войны тот был членом Военного совета (ЧВС), «партийным оком» на фронтах, которыми отец командовал. Однажды в ходе развернувшегося сражения Конев бросил Хрущеву, пытавшемуся в тот момент что-то выяснить или посоветовать: «Не мешайте, Никита Сергеевич, разберемся!».

Хрущев, судя по всему, надолго запомнил резкость этих слов, хотя они и были сказаны сгоряча, вырвались у отца в один из острых моментов на войне. Да и вообще на фронте действовал принцип: при проведении стратегических операций советоваться необходимо, но окончательное решение принимает тот, кто несет ответственность за сделанный выбор – то есть командующий фронтом. Впоследствии отец сожалел о том, что «бывал резок с некоторыми представителями Ставки и не позаботился о том, чтобы объяснить необходимость тех или иных своих действий в накаленной обстановке боев». Думаю, что он имел в виду прежде всего Хрущева, который к тому времени приобрел большой опыт работы в качестве члена Военного совета и привык к большей почтительности со стороны подчиненных и коллег.

Во второй половине 50-х годов произошли известные события в Венгрии (историки в СССР называли их «контрреволюционным мятежом 1956 года»). Министром обороны был в то время Г. К. Жуков, а отец был его первым заместителем – работали они очень слаженно, общались по-товарищески.

По поручению Хрущева Жуков направил Конева командовать советской группировкой в Будапешт. С чисто военной точки зрения, оставляя в стороне политику, армия, по мнению отца, показала себя в Венгрии достойно, предотвратив нарастание затяжной гражданской войны. Об итогах событий в Венгрии отец должен был докладывать на одной из партийных конференций в Москве. В своем выступлении он оценивал, в том числе, и деятельность руководства министерства, отметив целый ряд положительных моментов в армии, в том числе уровень дисциплины и организованности, подтвержденный в ходе венгерских событий. Но если обычно после подобных выступлений к докладчику подходят, обмениваются впечатлениями, то в данном случае реакция присутствующих руководителей была более чем сдержанной, хотя объективных причин к тому не было. Отец ощутил, что над руководством министерства обороны сгущаются тучи, и что-то тревожное чувствовалось уже в отношении лично Жукова, хотя присутствующие были осведомлены о том, какую роль сыграл маршал в недавних событиях, связанных с борьбой за власть в государстве между «антипартийной» группой Маленкова-Молотова и Хрущевым.

Авторитет министра обороны в тот период был очень высок и в военных, и в партийных кругах. Чтобы сохранить Хрущева на посту Первого секретаря ЦК партии Жуков настаивал на срочном созыве Пленума ЦК. Его предполагали сместить. Но Жуков выдвинул ультиматум: если «антипартийная» группа в составе Молотова, Кагановича, Ворошилова, Маленкова примет решение о смещении Хрущева, он не подчинится этому решению и немедленно обратится к партии через парторганизации Вооруженных Сил, предпримет усилия, чтобы доставить на Пленум членов ЦК.

Жуков отдал приказ задействовать военную авиацию. Отец о позиции Жукова в защиту Хрущева знал, они беседовали об этом конфиденциально, и впоследствии это было доведено до сведения Первого секретаря. Жуков вспоминал, что Хрущев поначалу был растерян и просил его: «Георгий, спасай положение, ты это можешь сделать. Я тебя никогда не забуду». Жуков его обнадежил, подтвердив, что Пленум ЦК должен его поддержать. Ну а в случае, если группа Маленкова-Молотова прибегнет к насилию, военные будут к этому готовы, ни один танк без приказа Жукова как министра обороны, с места не тронется.

Хрущев часто вспоминал эти слова Жукова на Пленумах ЦК, ну а когда пришло время нового обострения борьбы за власть, им придали политическую окраску, обвинив Жукова в бонапартизме.

Строго говоря, когда военный человек вмешивается в политику и начинает, опираясь на силу, высказываться в пользу определенной политической группировки (как поступил когда-то молодой генерал Бонапарт, поддержав французских революционеров и использовав свой авторитет в народе и в армии), его фигура обретает новый политический вес. Но политическая игра не всегда делает победителем того, кто опирается только на силу, не обладая при этом изворотливостью, хитростью, умением плести политическую интригу.

В 1957 году в газете «Правда» была опубликована статья «Сила Советской Армии и Флота в руководстве партии, в неразрывной связи с народом» за подписью моего отца, в которой говорилось о бонапартизме Жукова, о его ошибках и более всего – о недооценке им роли партии в армии.

История с появлением этой статьи такова. Она была написана в Главном политическом управлении Советской Армии. Отцу где-то к вечеру на дачу прислали эту статью на подпись, сославшись на решение Центрального Комитета, членом которого он был.

Тот вечер, затянувшийся далеко за полночь, наверное, был одним из весьма драматичных в жизни отца. Он пытался как мог подправить статью, смягчить формулировки, звонил Хрущеву, пытаясь предотвратить публикацию, прекрасно сознавая истинную политическую подоплеку предпринятой Хрущевым атаки на своего недавнего защитника. Причем дискредитация Жукова, по замыслу Хрущева, должна была исходить от его соратника по войне!

Политика «разделяй и властвуй», которую замечательно использовал Сталин, снова явила себя в контексте хрущевской эпохи. «Старайся не старайся – статья пойдет за твоей подписью», – отчеканил Хрущев.

Жуков был смертельно обижен и однажды, встретив отца на улице, а мы жили в одном доме на улице Грановского, сказал: «Иван Степанович, напиши опровержение!». Отец ответил: «Георгий Константинович, ты же понимаешь, что это никто не напечатает. Это решение партии, а в нашей стране это закон».

В отношения отца с Жуковым в разные периоды истории довольно серьезно вмешивалась «третья сила»: сначала Сталин, потом Хрущев. Оба они опасались, что консолидация крупных, овеянных военной славой военачальников чревата опасностью заговора, чуть ли не узурпацией власти. А личность Жукова, всегда лидера харизматичного, склонного к единоличным волевым проявлениям, была неугодна вдвойне. И в середине 1940-х годов, а потом и в середине 1950-х эти опасения властей облекались в форму политических обвинений с соответствующими тому времени организационными и административными последствиями.

В 1946 году Сталин на заседании Главного военного совета с участием некоторых маршалов, в том числе моего отца, выдвинул против Жукова очень грозные обвинения. Он говорил о том, что Жуков высказывается против правительства, преувеличивает свой вклад в победу. После Сталина выступали его соратники, которые развивали мысли вождя.

Об этом заседании отец рассказывал К. Симонову в 1965 году в Барвихе. Присутствовавшие на Совете военные понимали, что обвинения, выдвинутые Сталиным, грозят Жукову арестом или даже репрессиями.

Обращаясь к маршалам, Сталин спросил: «Ну, а вы что скажете?». Первым взял слово отец. Он поначалу обрисовал какие-то свойства характера Жукова, которые были известны в военной среде, – его резкость, нетерпимость, самолюбие, амбициозность, но главное, о чем говорил отец, сводилось к защитным аргументам: Жуков не имеет антиправительственных взглядов, он патриот, преданный своему государству военный руководитель. «Человек, который не был бы предан стране, – настаивал отец, – не стал бы ползать под огнем на войне, рискуя жизнью, выполняя ваши указания, товарищ Сталин! Я глубоко верю в честность Жукова».

Вслед за отцом на Совете выступали Л. С. Рыбалко, В. Д. Соколовский, которые тоже защищали Жукова. После всех, подводя итог, выступил Сталин. Он почувствовал сопротивление военных, их солидарность в оценках деятельности Жукова, сориентировался и, по мнению отца, отступил от первоначального намерения репрессировать маршала. Жуков был снят с поста Главнокомандующего и заместителя министра Вооруженных Сил и назначен командующим Одесским военным округом.

На состоявшемся в октябре 1957 года Пленуме ЦК все сложилось иначе: партийные руководители, а также маршалы и генералы с разной степенью эмоциональности единодушно осудили Жукова как властного человека, который пренебрегал в армии политорганами и вмешивался в вопросы политики.

Кстати замечу, что как рассказал редактор мемуаров отца Андрей Жариков, в начале 70-х, уже в годы правления Л. И. Брежнева, никто из представителей власти не среагировал на письмо в ЦК группы маршалов и генералов, в том числе и моего отца, с просьбой опубликовать статью о реабилитации маршала Жукова. «Я был рядом с Коневым, – вспоминает Жариков, – мы работали над рукописью в его кабинете, когда позвонили из ЦК и долго внушали маршалу не ввязываться в это дело: никто, мол, такую статью не опубликует».

На том пленуме в 1957 году (его стенограмма теперь опубликована), еще только готовясь выступать, отец услышал в рядах перешептывания: «Что его слушать? Это же дружок Жукова».

А. И. Микоян в своем выступлении констатировал: «И теперь Конев – большой друг Жукова, я знаю. Это не упрек делаю. Но сегодня, когда он выступал, не защищал, а, наоборот, помог партии освободиться от его руководства – это что-то значит. Это не так просто. Раз все против Жукова, то и я поддержу».

На отца сильно давили. А ведь он служил с Жуковым, был его замом, и при всех обстоятельствах уважение к Жукову как к профессионалу испытывал всегда. В ЦК об «ошибках» Жукова не докладывал, заявлений не писал. Для тех, кто стремился осудить Жукова, Конев – «дружок». Для других, искренне сочувствующих военным, – ситуация драматическая. Конечно, друзей, даже испытывая давление власти, судить аморально. Надо было дать понять, что слова осуждения произносит член партии, который себя от ее решений не отделяет. Отец пишет записку в президиум пленума:

«Тов. Микоян в своем выступлении назвал меня другом Жукова. Это не соответствует действительности. Наши отношения с Жуковым были только служебно-деловыми и не больше. Насчет дружбы Вам известно, Никита Сергеевич.

29.10.1957».

Хрущев хорошо знал, что во время войны Сталин столкнул этих полководцев друг с другом, и отреагировал: «Насколько я знаю, если взять период войны, то это были антагонистические маршалы – Жуков и Конев. И тут немножко и Сталин содействовал этому».

Если взять наступление на Берлин, то «во взятии Берлина участвовал и Конев, он был на левом фланге у Жукова». Хрущев вспомнил и о том, что отец защищал Жукова перед Сталиным в 1946 году. «А сейчас, – произнес Хрущев, – я беседовал с товарищем Коневым, он говорит – я, как солдат, как первый заместитель, конечно, все делал, чтобы не дать повода к тому, что у нас есть какие-то разногласия». В своем выступлении, надо сказать, весьма сдержанном, отец сказал: «Властный характер Жукова приводил к тому, что принятые решения можно было опротестовать только открытой борьбой, что в условиях армии, да еще в такой системе, как Министерство обороны, нежелательно. Ради единства приходилось жертвовать своим самолюбием, своими взглядами, приходилось мириться, а это опасно отражалось на деле». Суть выступления отца на пленуме была в следующем: «За последнее время, особенно когда его избрали членом Президиума Центрального Комитета, Жуков ударился в политику, начал заниматься политикой, много выступал, наделал очень много ошибок».

После всех этих событий отец с Жуковым долго не встречались. Он переживал случившееся и пытался с Жуковым поговорить, но тщетно. Вплоть до середины 60-х годов обиду Жуков ему не простил. Например, он не прислал ему книги изданных им мемуаров «Воспоминания и размышления» – отец приобрел ее сам и внимательно, с карандашом, прочитал.

В нашей библиотеке сохранилась эта книга с пометками и краткими комментариями отца, которые сами по себе представляют интерес для историка – ведь нередко они содержат нюансы оценок тех или иных событий. Любопытно, что когда Жуков тяжело заболел и находился в спецбольнице на улице Грановского, мама, к тому времени уже вдова, ходила его навестить и попросила подписать ей на память книгу воспоминаний – ту самую, из папиной библиотеки, с его пометками. Мама просто не обратила на это внимание. Так и хранится теперь у нас дома этот уникальный экземпляр: с теплыми словами в адрес моей матери и с уточняющими пометками отца.

Последняя встреча Жукова с отцом, которая стала знаковой встречей-примирением, произошла 28 декабря 1967 года, когда отцу исполнилось семьдесят лет. Он, ранее не склонный пышно отмечать личные даты, на сей раз, словно предчувствуя, что этот юбилей – последний, решил отметить его как-то особо, пригласив по торжественному случаю всех своих боевых соратников: командующих фронтами, начальников штабов и служб, руководителей Министерства обороны.

И вот в нашей квартире на улице Грановского[21] собрались практически все знаменитые полководцы минувшей войны. Были и два известных писателя – Борис Полевой и Константин Симонов, который описал происходившее в своей книге. Симонов тонко уловил атмосферу военного братства, подлинного уважения друг к другу тех, кто собрался в тот вечер за праздничным столом. В книге о Жукове, не делая точной отсылки к месту встречи и ограничившись фразой «в одном московском доме», Константин Михайлович описал некоторые подробности торжества. В частности, эпизод, связанный с появлением на отцовском юбилее маршала Жукова. «Его приглашение в этот день, в этот дом, его приход туда имели особое значение, – подчеркивал Симонов. – Судьба сложилась так, что Жукова и хозяина дома на долгие годы отдалили друг от друга обстоятельства, носившие, как пишет автор, «драматический характер для них обоих, для каждого по-своему».

«А если заглянуть еще дальше, в войну, то и там жизнь, случалось, сталкивала их в достаточно драматической обстановке. Однако при всем при том в народной памяти о войне их два имени чаще, чем чьи-нибудь другие, стояли рядом, и в этом все-таки и состояло самое главное, а остальное было второстепенным.

И когда на вечере, о котором я вспоминаю, после обращенной к хозяину дома короткой и полной глубокого уважения речи Жукова оба эти человека обнялись, должно быть, впервые за многие года, то на наших глазах главное стало главным, а второстепенное второстепенным с такой очевидностью, которой нельзя было не порадоваться».

Хочу дополнить этот рассказ еще одним эпизодом. Георгий Константинович произнес в честь отца очень теплый тост: Жуков вспомнил молодость, совместную службу в Белорусском военном округе под началом И. П. Уборевича. Однажды, рассказал Жуков, Конев опоздал на совещание, на котором подводились итоги прошедших маневров. Когда он вошел в комнату, где уже собрались все командиры, Уборевич шутя сказал: «Ну входи, входи, Суворов».

На юбилее Жуков с улыбкой поведал ту старую историю. Рассказ его тронул всех, воспоминания о молодых годах стали для отца замечательным подарком.

В 1960-е годы отношения отца с Хрущевым становились все напряженнее. Было заметно, что Хрущева все больше не устраивает самостоятельность отца, его обостренное чувство собственного достоинства. Однажды, я это хорошо помню, отец вернулся домой бледный как полотно, в глазах – искры, он бросил на вешалку фуражку и уединился в своем кабинете. Эмоции такого накала с его стороны – большая редкость. Мама, заподозрив неладное, быстро вошла вслед за ним. Потом она рассказала, что Никита Сергеевич в пылу обсуждения какого-то военного вопроса, ощутив резкое противодействие отца, не сдержался и стал сыпать угрозами, оборвав разговор фразой: «Я тебя поставлю на колени!». Таких слов отец ни от кого никогда не слышал, он с полной отчетливостью осознал, что вряд ли сможет продолжать службу, и поэтому высказанное вскоре Хрущевым предложение уйти в отставку по болезни не было для него неожиданностью. Услышав от членов Президиума ЦК слова сочувствия и пожелания выздоровления, он ответил по-военному четко: «Есть!», и без комментариев повернулся и вышел. Разумеется, помимо чисто человеческих нюансов взаимоотношений, в общении с Хрущевым все же доминировали разногласия по вопросам реформы армии.

Эпоха Хрущева завершилась Пленумом ЦК, состоявшимся в октябре 1964 года. О грядущих событиях отца проинформировал лично Брежнев, который звонил ему по «кремлевке»[22], и они о чем-то коротко беседовали. По всей видимости, отец встречался с Брежневым и его единомышленниками и раньше, еще в ходе подготовки пленума, на котором предполагалось сместить Хрущева с должности Первого секретаря ЦК. На состоявшемся после Октябрьского пленума Главном военном совете отцу было предложено выступить. Проект этого выступления сохранился в домашнем архиве. Ему казалось важным рассказать о том, что тяготило его на протяжении нескольких лет, в течение которых при Хрущеве проходила реформа армии. С точки зрения Конева, помня об уроках последней войны, необходимо очень решительно устранять недостатки в строительстве Вооруженных Сил, чтобы вновь, как и в 41-м, это пагубно не сказалось на обороне государства: «Благодушествовать, сглаживать, замазывать недочеты в состоянии дел нашей армии – дело недопустимое и опасное». Прежде всего, отец высказался по поводу большого ущерба, нанесенного строительству авиации. Он напомнил, что во время гражданской войны в Испании некоторые докладывали Сталину о превосходстве нашей авиации над немецкой, а когда началась Отечественная война, мы испытали на себе это «превосходство»: оказались беззащитными, имея технически устаревшие типы самолетов и очень слабую противовоздушную оборону. И вот теперь история повторяется, американцы превратили Вьетнам в опытный полигон. «В связи с этим хотелось бы знать, как там действительно выглядит наше вооружение, авиация, ракеты ПВО, ракеты земля воздух, применяемые вьетнамцами, по сравнению с техникой и вооружением американцев», – задается вопросом отец.

Затем в своем выступлении он обсуждает развитие Военно-Морского Флота. «Ломка крейсеров, слабый надводный флот, отсутствие авиации для противолодочной войны и обеспечения действий подлодок – все это проблемы, которые нужно решать незамедлительно. Нам нужны также ударные соединения флота, вплоть до авианосцев и мощных подлодок».

Особое внимание он как военный руководитель с огромным опытом обращает на проблему подбора и расстановки кадров. Он заявляет, что на руководящие посты в армии нередко подбирают людей не по их деловым качествам, а по знакомству.

«Хрущев проводил политику разобщения кадров, практиковались интриги и наговоры, неугодных разгоняли, кого под видом болезни, кого – в связи с возрастом, третьего но причине несогласия с его руководящими указаниями, к примеру в деле строительства ВМФ».

Сплочение командных кадров, рассуждает далее отец, достигается в совместной работе, но, к сожалению, в течение трех лет не собирался Главный военный совет, не проводились крупные войсковые учения и маневры в округах, сборы высшего командного состава, военно-стратегические игры на картах, хотя именно на этих играх проверяются на практике военные доктрины, происходит обмен передовым опытом, вырабатываются единые взгляды на ведение войны.

Человек очень энергичный и целеустремленный, отец говорит и о ритме работы министерства обороны: «Я понимаю, что спокойный и размеренный ритм – это дело хорошее. Но темпы в работе в наше время должны быть значительно выше и соответствовать тем современным силам и средствам, мощь которых рассчитана на быстроту и безотказность действий. Затишье и благодушие недопустимы». В этом выступлении отец указывал на проблемы, о которых было в свое время много сказано Никите Сергеевичу лично, но найти у него поддержки не удалось.

Завершалась деятельность отца как военного руководителя. Начинался новый период жизни, который кто-то может назвать «осенью жизни», ну а для меня он поистине драгоценен, поскольку именно во второй половине 60-х годов папа, наконец-то, большую часть времени стал проводить дома, а я, повзрослев, стала лучше понимать отца, мы много общались. Он стал активным участником нашей домашней жизни и центром притяжения для самых разных людей: соратников по войне, писателей, журналистов, историков.

Ход конем: Берлинская стена

В 1961 году Хрущев решает использовать авторитет отца в ходе возникшего кризиса вокруг Западного Берлина. В тот период в центре Европы вызревала опасность третьей мировой войны. Танки стран НАТО, прежде всего США, стояли против танков группы наших войск в Германии, что называется «дуло в дуло». Любой незапланированный, «шальной» выстрел мог послужить поводом для начала полномасштабных боевых действий. Ситуация в Германии стала угрожающей к августу 1961 года.

В Москве в это время отмечали успех полета космонавта номер два – Германа Титова. По этому поводу в Кремле состоялся торжественный прием, на котором присутствовал отец. На приеме, рассказывал он позже, Хрущев, зная о чрезвычайно острой ситуации в Берлине, принял решение назначить его командующим группой наших войск в ГДР и, обыграв фамилию, произнес: «Нужно сделать ход конем». О состоявшемся решении отцу должен был сообщить А. А. Гречко, в то время Главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств – участниц Варшавского Договора, но он, по-видимому, использовав какие-то достаточно убедительные аргументы, упросил Хрущева проинформировать отца о назначении лично. Хрущев сделал это и далее предоставил отцу свой личный самолет, чтобы ускорить его прибытие в Берлин. Прямо с приема отец позвонил маме и предупредил, что получил задание срочно вылететь в Германию, а за вещами пришлет позже адъютанта. Так отец снова оказался в Берлине, который он штурмовал со своими войсками в апреле 1945 года.

Боевой опыт отца, его решительность, организаторские способности оказались востребованными в условиях чрезвычайно опасного для мира кризиса в Европе, для ликвидации которого, как известно, в считанные дни выросла знаменитая Берлинская стена. Записей или заметок отца о событиях того лета почти не осталось – лишь вырезки из публикаций западной прессы да небольшой набросок, который я цитирую далее, поскольку в нем воссоздана живая атмосфера того времени: «В августе 1961 года правительство ГДР при поддержке правительств стран – участниц Варшавского Договора провело мероприятие по установлению государственной границы с Западным Берлином и ввело необходимые меры ограничения в пропуске через государственную границу для иностранцев.

Эти законные мероприятия ГДР, как любого суверенного государства (укреплять свою границу и устанавливать необходимый режим), вызвали угрозы и провокации со стороны руководства НАТО. Американское командование в Западном Берлине двинуло танки в Восточный Берлин для того, чтобы силой завоевать право для бесконтрольного проезда в демократический Берлин. Мы предвидели эту вооруженную провокацию и выдвинули свои танки к проходу на Фридрихштрассе. Стояли танки друг против друга сутки, в полной боевой готовности, и дело кончилось благополучно только потому, что мы наши танки отвели, американцы через 40 минут отвели свои».

Многие обстоятельства благоприятствовали отцу и способствовали успешному выполнению возложенной на него миссии: слава полководца недавней войны, способного решать проблемы, противопоставляя силу силе; способности переговорщика и умение убеждать в правильности своей позиции, что отмечали многие его западные коллеги. Но были и моменты везения – например, главнокомандующий сухопутными войсками США в Европе генерал Б. Кларк был хорошо знаком отцу еще по Вене, где он был комендантом американской оккупационной зоны, а отец – советской. В Берлине в 1961-м году им суждено было встретиться вновь. В 1945-м году им удавалось решать многие острые проблемы путем переговоров, удалось и теперь.

Умение вести взаимный диалог – субъективный фактор, который нельзя недооценивать. Когда отец завершал свою службу и покидал Берлин, генерал Кларк прислал ему личный подарок. С тех пор настольная зажигалка фирмы «Ролсон» в деревянном корпусе с дарственной надписью всегда стояла на почетном месте в отцовском кабинете. Кларк выбрал такой подарок не случайно – он помнил, что в 1945-м отец был страстным курильщиком.

Тогдашние власти ГДР наградили Конева грамотой Почетного гражданина Берлина. Вот такая ирония истории: отец стал Почетным гражданином города, который брал штурмом в 1945-м, а затем в конце 1980-х, после объединения Германии, быть лишен этого звания…

Когда Конев в апреле 1962 года покидал Берлин, западные СМИ активно комментировали это событие. Многими журналистами и политиками его отъезд воспринимался как знак того, что кризис в Берлине миновал, миссия отца как «кризисного управляющего» завершилась. А обозреватель одной из западногерманских газет предположил, что для возглавлявшего ГДР в 1960-е годы Вальтера Ульбрихта «близость влиятельного полководца Второй мировой войны, в течение долгих лет занимавшего пост главнокомандующего Вооруженными силами Варшавского пакта, в период до и во время создания Берлинской стены являлась психологическим прикрытием, своего рода тылом».

Охота и рыбалка

Во время знаменитой встречи на Эльбе в апреле 1945 года, среди участников которой были командующие союзническими армиями маршал Конев и генерал Омар Брэдли, после официальной церемонии в штабе фронта состоялся обмен подарками. Помимо автомобиля «Виллиса» (о котором я уже рассказывала выше) генерал Брэдли вручил отцу карабин «Манлихер». Этот карабин много лет был любимым оружием отца. У него, как у любого военного такого ранга, было много охотничьих ружей от разных фирм и изготовителей. Был даже автомат завода имени Сталина, мы с мамой сразу же после кончины отца передали его в Музей Революции. Как говорят знатоки, этот уникальный автомат, подаренный отцу в честь одной из громких побед на фронте, был изготовлен в весьма ограниченном количестве экземпляров. К концу жизни все свои ружья отец передал в музеи и раздарил родственникам, а одно – знаменитой немецкой фирмы – было преподнесено врачу-хирургу, который сделал отцу очень сложную операцию. В нашей семье рождались одни девочки и, к сожалению, традицию воинов и охотников продолжать было некому.

Ездить на охоту отцу удавалось редко: он был страшно загружен работой, при Сталине приходилось работать не только днями, но и по ночам, поэтому поездки на охоту случались или в праздники, или во время отпуска, который папа из-за болезни желудка предпочитал проводить на водах, чаще всего это был Карлсбад (Карловы Вары). В Чехословакии охота всегда была организована на очень высоком уровне. Отцу доводилось ходить с ружьем на косуль, кабанов, оленей, уток, вальдшнепов и даже фазанов.

На старой государственной даче отца, построенной уже после войны, если подняться по очень крутой, красивой деревянной лестнице на второй этаж, то помимо малозначительных с художественной точки зрения картинок на стенах, можно было увидеть великолепное чучело фазана – крупного, с черными крапинками на переливающемся янтарно-желтом оперении, с аккуратной головкой и острыми перьями хвоста. Это подлинное украшение старой дачи было охотничьим трофеем папы, со всем тщанием изготовленным мастерами из Чехословакии и привезенным ему в дар на юбилей. Всякий раз, проходя мимо, мы невольно засматривались на птицу, гордо восседавшую на ветке. Конец ее был печален: появившийся в доме кот в порыве охотничьего азарта всего одним виртуозным прыжком взлетел и оказался верхом на фазане. Вся эта конструкция, с котом и фазаном на ветке, рухнула с высоты, по комнатам разлетелись пух и перья; кот был наказан, но с тех пор никаких чучел птиц в доме не водилось. На почетное место были водружены рожки дикой козочки, тоже трофей отца, по понятной причине непривлекательный предмет для кота, остававшийся на своем месте до конца, до нашего отъезда с госдачи.

Охота на фазанов сегодня выглядит экзотично. Не знаю, много ли этих птиц осталось в Западной Чехии, где отец на них охотился, но в середине 1950-х годов их было много, и охота на них не выглядела некой «царской забавой». В нашем семейном архиве хранится альбом с фотографиями, запечатлевшими процесс подготовки охоты на фазанов, выставку трофеев и так далее. Этот альбом сам по себе несет печать эпохи, когда к охоте еще относились как к важнейшему деянию, унаследованному от средневековых рыцарей. В светлом изящном кожаном переплете, со страницами из твердой качественной бумаги, с цветными глянцевыми фотографиями альбом чрезвычайно репрезентативен, это ценное историческое свидетельство (образцы оружия, форма, охотничьи рожки, ритуалы, сохраненные, по всей видимости, со времен Австро-Венгерской империи). Разумеется, привлекают внимание и личности почетных участников охоты: маршала Конева, маршала Рокоссовского – облика очень европейского, в брюках гольф и кепке, и чешского генерала Людвига Свободы, боевого друга моего отца, с которым он воевал в Карпатах.

В Чехословакии, надо заметить, к отцу очень дружелюбно относились и простые люди, и, что называется, люди «элиты»: они всегда помнили о чудесном спасении города-музея Праги от разрушения благодаря правильно выстроенной советским маршалом стратегии. Во время его приездов папины друзья всегда вовлекали его в какие-то праздничные действа: то домну звали разжигать, то производство стекла посетить, то украшениями фирмы Яблонекс полюбоваться, то продегустировать пиво на заводах Пльзеня, ну и, конечно, в охоте поучаствовать. По этому случаю ему даже подарок привезли – охотничье, суконное, цвета хаки пальто с костяными пуговицами и шляпу с маленькими полями и с прикрепленными к ленте фазаньими перышками, даже с размером угадали: у отца был весьма внушительный, шестидесятый объем головы. Шляпа ему очень нравилась, она долго жила в его гардеробе, хотя в силу возраста он перестал выбираться на охоту, Только перья с тульи снял, чтобы шляпа не выглядела слишком нарочито. Пальто же он нередко надевал, гуляя по саду – легкое, на теплой подкладке, оно дарило ощущение комфорта, и будила воспоминания о пережитом, тех ярких и острых эмоциях, которых так не достает на закате жизни.

Папа был в молодости охотником умелым. В тех краях на севере России, где он родился, умение охотиться – важнейший жизненный навык. Суровая природа, большие расстояния между поселками и деревнями, много зверья – так просто из одной деревни в другую по тайге и без оружия можно и не добраться. В этих условиях поневоле становишься человеком, способным защитить себя, да и пищу добыть. Помню, как папе из родной деревни Лодейно прислали фотографию: на ней молодой крепкий парень с охотничьим ружьем, у его ног убитый медведь, а парню этому всего-то четырнадцать лет… Вот таких богатырей вырастила эта земля. Папа очень любил этот снимок. Он напоминал ему о малой родине, о молодости, о том азарте и страсти, которые испытывает человек, сражающийся с сильным и коварным зверем.

Азарт на охоте отец испытывал в своей жизни не раз. Однажды в Карпатах он собрался охотиться на диких коз, поехал с кем-то из друзей и решил прихватить нас с мамой, чтобы мы, пока он будет охотиться, полюбовались красотами горной местности. Через некоторое время мы с мамой подъехали к условленному месту встречи на узкой горной дороге и вдруг увидели, как мимо нас пронеслась коза, которая была основательно подранена отцом. Это произошло к концу охоты, и почти все участники уже подтянулись к автомашинам, но тут появился отец. Он был в брюках галифе, сапогах, кожаной черной куртке на молнии, с ружьем в руках и стремительно стал подниматься по склону горы. Все, наблюдавшие эту картину, начали кричать и уговаривать его прекратить преследование, но отец был неумолим. Бросил на бегу: «Подранок, все равно погибнет». Уже где-то выше, на склоне он догнал и добил несчастное животное, чтобы не умирало в мучениях. Меня, помню, поразило, что отец, к тому времени уже очень не молодой человек, был так энергичен и азартен.

Уже на седьмом десятке отец, отойдя от дел, все реже отправлялся на охоту на крупного зверя – кабана, косулю, лося, и стал отдавать предпочтение рыбалке. Но в 1961 году ему довелось снова взять в руки оружие, можно сказать, и в прямом, и переносном смысле. Приняв по решению Хрущева командование Группой советских войск в Берлине в дни кризиса, отец предчувствовал, что его служба в Германии не будет долгой. Кризис закончится и неминуемо потребуется «смена образа» военной власти – вместо «крепкого орешка» Конева Хрущев предложит на этот пост другое лицо, символизирующее более мягкий, дипломатический характер взаимоотношений с Западом. И пока была такая возможность, отец старался показать маме и мне достопримечательности Берлина: музеи, выставки, театры, природу, автобаны, замки, городки, ну и даже ритуал охоты.

Отец получил приглашение от тогдашнего министра обороны социалистической Германии принять участие в охоте в окрестностях его резиденции. Меня поразил домашний зоопарк генерала: дикие животные и птицы были размещены в клетках и вольерах и содержались в идеальной чистоте и порядке. Это сегодня трудно удивить кого-то подобными вещами, встречаются в наших краях и более экзотические животные и птицы, обитающие в подмосковных усадьбах и парках, но в те времена это было необычно. А пока мы с мамой и членами семей немецких генералов гуляли по дорожкам парка, по зоопарку, высокие военные чины отправились поучаствовать в турнире стрельбы по тарелочкам. Я помню, очень волновалась, попадет ли отец, который какое-то время не тренировался в меткости, по этим взлетавшим в небо мишеням, но он стрелял хорошо и удостоился искренней похвалы немецкого генералитета.

Глазомер, острую реакцию отец сохранял долгое время.

В 1950–1960-е годы чаще всего ему доводилось охотиться на уток. Открытия сезона охоты на уток мы с мамой ожидали с тревогой, поскольку хорошо знали, что охотничьих трофеев будет много, придется ощипывать этих птиц, завязав косынкой волосы, нос и рот, чтобы в них не набивался пух. Хорошо помню, как женщины нашего дома усаживались на табуретках в саду и выщипывали перья птиц в стоявшие перед нами высокие тазы. Я, как могла, отлынивала от этих занятий, старательно изобретая любой удобный повод неучастия, вроде подготовки к предстоящим ответственным контрольным, но отец был так проницателен, что сочинять уважительную причину не очень-то и удавалось.

На госдаче, которую мы все так любили и прожили там двадцать пять лет, в столовой висела картина, о которой мы, члены семьи, вспоминаем с ностальгией – это была хорошая копия знаменитого полотна Снайдерса «Возвращение с охоты». В детстве и юности, сидя за обеденным столом, я постоянно упиралась глазами в этот сюжет. В сознании отчетливо и навсегда запечатлелись каждый оттенок цвета, каждая деталь. На картине охотник входит в дом, где его ждет дородная хозяйка – и дом, и стол изображены со всем фламандским изобилием и щедростью: дичь, рыба, фрукты, цветы, даже белый лебедь с изогнутой шеей – все говорит, вопиет: вот она, радость и полнота жизни!

Картина Снайдерса в комнате с обшитыми деревянными панелями стенами и потолком, со столом из дубовых досок, за которым сиживала вся наша семья, – часть ускользнувшего, давно ушедшего в небытие времени, когда были живы мои родители, когда отец, как тот фламандец на полотне, возвращался с охоты… И заставляют сжиматься сердце даже не героические истории о добытых трофеях, не предметы из прошлого, немые свидетели другого времени, что висят теперь на других стенах, но те глубоко прочувствованные с детства уроки жизни: возвращение мужчины к родному очагу и, конечно, его любовь к женщине, которая этот очаг хранит, а также верная рука и меткий взгляд, ловкость и сила, энергия и жажда победить в схватке с природой – все то искусство жить, что пришло в мир, когда человек стал охотником.

Увлечение рыбной ловлей пришло к отцу на склоне лет. Сборы на рыбалку были приобщением к таинственному ритуалу: он раскладывал снасти, распутывал катушки лесок, извлекал из стола наборы немыслимой красоты – сверкающие блесны. А крючки?! Каких только дивных образцов «крючкового искусства» не было раскассировано по многочисленным коробочкам и ящичкам с разновеликими ячейками. Грузила, поражающие своими красивыми геометрическими формами в виде бомбочек, грушек, конусов, гирек. Крючки были его особой страстью, отец привозил их из всех своих поездок и командировок и, наверное, имел достаточно полную коллекцию. Помню, один из знакомых отправлялся с деловой поездкой в Японию (в те времена это была какая-то почти недосягаемая даль – дальняя, экзотическая страна, на землю которой редко ступала нога советского человека). Счастливчик предложил отцу привезти из Японии какой-нибудь полезный сувенир. И тот, почти не задумываясь, ответил: «Привези крючки! Японцы – прекрасные рыбаки, они мастера создавать красивые изделия для рыбалки». Просьба не была забыта, и спустя какое-то время коллекцию отца пополнили позолоченные крючки для ловли какой-то особо мелкой рыбы. Катушки, удочки, спиннинги, какие-то мормышки и даже пешня, чтобы дырявить лед во время зимней рыбалки, – все это представало взору наблюдающих за церемонией отъезда отца на рыбалку.

Обстоятельность, умение распланировать и дифференцировать все, что могло пригодиться в процессе рыбной ловли, сделать ее успешным предприятием, выдавали способности отца как организатора, вне зависимости от того, что необходимо было выстроить во времени и пространстве.

Две рыбацкие истории особенно памятны, они, к счастью, удостоверены сохранившимися домашними кино– и фотосъемками. Один сюжет: поездка на зимнюю рыбалку на Учинское водохранилище вместе с генералом Ивановым, бывшим командармом и заядлым рыбаком. На исполненной юмора фотографии запечатлен отец в военной бекеше и папахе, сидящий на деревянном ящике, на котором бутылка водки (отец, вообще-то, был непьющим, но тут уж без «сугрева» не обошлось), похлебка в тарелке, а лицо явно излучает удовольствие от трапезы. На другом снимке отец радуется какой-то жалкой плотвичке, попавшей на крючок.

Еще один эпизод – рыбалка на озере в Бад-Заарове, маленьком немецком курортном городке, где отец смог в течение нескольких дней немного расслабиться и отдохнуть, прихватив за компанию и нас с мамой. Дело было в 1962 году, в период моих зимних каникул. Озеро, на котором располагался Бад-Зааров, зимой замерзало, и отцу захотелось побывать именно на зимней рыбалке. Мне это казалось ужасным занятием: часами сидеть на льду, опустив в лунку удочку и подергивая леску, в надежде на клев. Где-то в городе в это время шла настоящая жизнь, работали магазины и кафе, звучала веселая музыка, прогуливались нарядно одетые люди, работали музеи – а я? Обутая в солдатские валенки 43-го размера, чтобы не замерзнуть, коротаю время, укутанная, как в кокон, в шубу, на забытом богом озере. Мороз, солнце, ветер, какие-то немецкие спортсмены проносятся мимо на санях под парусом. Родители счастливы, они вместе. А я хмуро смотрю куда-то вдаль. Таким и остались в памяти тот день, то настроение, сохраненное на немецких фотографиях.

Спустя годы я вычитала у известного французского писателя Мишеля Турнье в его маленьком философском трактате «Зеркало идей» весьма любопытные суждения о рыбалке. Он подводит читателя к мысли о том, что охота и рыбалка привлекают людей совершенно разного склада. Мало в ком уживаются рыбак и охотник, но это как раз тот случай, мне думается, характерный для моего отца. Турнье считает, что в охоте есть агрессивность, открыто выявленное мужское начало. Охотясь, следуют определенному ритуалу, который являет собой роскошное зрелище, наполненное пальбой, треском, ревом стаи гончих собак, охотничьих рожков. А ловле рыбы сопутствуют тайна и тишина. Никто не знает, что там, в глубине, что творится под зеркалом вод. Есть в этом процессе что-то мистическое и завораживающее, – размышляет классик.

Образы французского писателя о тайных смыслах выглядят, быть может, несколько литературно, порождая ассоциации с картинами аристократических забав у воды, но рассуждения о том, что рыбак склонен предаваться мечтам, размышлять, а сам процесс ловли рыбы – лишь повод побыть наедине с самим собой, мне думается, точны. «Рыбак – это созерцатель, склонный к медитации», – хочется согласиться с Турнье.

Конечно, современному рыболову и в голову не приходит размышлять о ритуалах, рыбной ловле, но сами по себе такие умозрительные вещи обогащают нашу жизнь, и, поддавшись литературной игре, можно позволить себе построить метафору о ловцах и охотниках.

Обнимая тебя – обнимаю весь мир!

Как-то раз мама сообщила, что собирается навестить свою старую знакомую на 1-й Мещанской улице. «Комната у меня там была до войны», – добавила она коротко, словно не желая обсуждать подробности. Я, в те времена занятая своими собственными проблемами, и не пыталась вникать в историю какой-то тети Фриды и дома, в котором началась московская жизнь моей мамы, когда она, семнадцатилетняя, очутилась «на заработках» в столице и должна была «снимать угол», как она говорила.

Мама устроилась в Наркомат леса, в буфет. «Сыта будешь, Тонечка», – советовала с крестьянской практичностью бабушка. Девушкой мама была толковой, делала все легко и ловко, благо в деревне ей приходилось выдерживать куда более серьезные физические нагрузки. Завершив работу в буфете, она бежала с подружками гулять по Москве, в кино или в парк на танцы под духовой оркестр. В ту последнюю довоенную весну жизнь казалась ей яркой и радостной.

Даже хлопоты по наведению порядка в квартире хозяйки: стирка, глажка, уборка и пресловутая штопка (тогда этому занятию – ремонту одежды – приходилось отдавать много времени) – не омрачали светлого настроения, да и тетя Фрида, со слов мамы, была женщиной отзывчивой и требовательных окриков в адрес молоденькой жилички себе не позволяла. Для мамы же домашняя повинность казалась естественным знаком внимания и благодарности к приютившей ее хозяйке. В теплое время года, рассказывала мама, чтобы никому не мешать, она удалялась ночевать на балкон. Там было вполне сносно, никто маме не мешал, не было слышно голосов хозяйки и ее домочадцев: это было ее отдельное, личное пространство. Рассказ мамы о ее житье-бытье на хозяйском балконе меня тронул.

Она не роптала, не высказывала никаких сожалений об этом вынужденном, в поисках уединения, пребывании на «свежем воздухе», напротив, много лет спустя, поддавшись ностальгии, отправилась взглянуть на этот балкончик, чтобы оживить воспоминания о днях своей молодости.

Вообще ее отличали удивительная жизнестойкость, умение отстраняться от давления и тягот холодного и неустроенного быта. Оставив в прошлом хорошо знакомый и любимый мир деревни, с его крестьянской уравновешенностью и размеренностью бытия, свою избушку в три окошка, девушка сумела выстоять в новых, не привычных для нее условиях уже тогда суматошного, живого столичного города и полюбить его с первого взгляда.

В то время ей не приходило в голову излагать свои мысли на бумаге. Свободного времени всегда было мало, она за день страшно уставала, но, наскоро перекусив и покончив с домашней работой, торопилась уехать на трамвае в центр, где горели огнями хорошо освещенные улицы, по которым прогуливались привлекательные, модно одетые люди.

Позднее, оказавшись на фронте, мама запишет в дневнике свои впечатления о предвоенной Москве: сдержанность, чистота и искренность этих строк подкупают. Она осознает свою привлекательность, женственность, но ни в каких предосудительных отношениях с мужчинами состоять не желает. Родители много раз в письмах предупреждали о необходимости для порядочной девушки «блюсти честь», а она была послушной и преданной дочкой. Поклонники у нее были, но серьезных чувств никто из них в ней все же не пробудил.

Но вдруг началась война…

Со слов «но вдруг война…» начинается фронтовой дневник моей мамы. Она испытала потребность записывать в него свои впечатления от увиденного, свои размышления о жизни на войне. Удивительное дело – молоденькая 18-летняя девушка захотела что-то оставить после себя, осознавая, наверное, хрупкость человеческой жизни.

«Все-таки война… и время идет, и такие годы… Если буду жива, буду иногда вспоминать прошлое, читая воспоминания».

Мама со своей подругой из родной деревни пошли в военкомат и попросили отправить их на фронт. «31-я армия формировалась в Москве, и мы с ней так и поехали на фронт. Меня направили в военсовет 31-й армии, в столовую готовить, работать санитаркой в штабе армии».

Дело было подо Ржевом, во время осеннего немецкого наступления 1941 года. «Ржев бомбили и день и ночь. Нужно было копать траншеи». Мама и все девочки, работавшие с ней рядом, отправились рыть траншеи. «Они были неглубокие, прыгнешь в траншею, но приходится нагнуться, присесть, чтобы в ней спрятаться. Помню майора Владимира Ивановича Костылева – тоже прыгал с нами в эти траншеи». Мама рассказывала, что уже в конце войны она встретила бывшего майора, а теперь уже генерала и начальника оперативного управления фронта Костылева. Он любил при встречах с мамой вспоминать об этих событиях: «Помнишь, как мы бегали во время воздушной тревоги в траншеи прятаться?». «Конечно, помню, разве можно такое забыть», – отвечала мама.

Однажды ночью на расположение штаба армии под Ржевом был страшный налет вражеской авиации. «Мы, девочки, – пишет мама в дневнике, – жили у старушки в деревенской избе, с нею жила ее маленькая внучка. И вот лежим, спим, слышим – гудят моторы. К этому времени мы научились распознавать бомбардировщиков по звуку. Я так устала за день, что не хотелось покидать теплую постель. Я сказала, что в бомбоубежище не пойду, а бомбоубежище-то – обыкновенный бабушкин погреб. Я не пошла, а все убежали прятаться. Бабушка мне говорит: «Что же ты, доченька, не идешь, ведь у тебя мать есть, не гневи Бога!». Но я была тверда, не пойду, да и все тут, будь что будет. По звуку слышу, самолет все ближе, ближе, начал бомбить город. Совсем рядом рухнул разбомбленный дом, а в нашей избе все стекла вылетели вместе с рамами. У меня возник страх от того, что я не послушалась бабушку и прогневила Бога. Взрывной волной меня поднимало и опускало, поднимало и опускало. Так ужасно. Да еще я дома одна… Я была оглушена и после этого случая стала хуже слышать, контузия осталась на всю жизнь. Всех прятавшихся в погребе присыпало землей, но они остались живы, вылезли из погреба и страшно меня ругали. Бомбы были крупные, дома рядом разрушены, а возле них большие воронки.

Немцы снова стали наступать. Войска 31-й армии отходили. Командующий оказался не на высоте, растерялся, но комиссар организовал отход, взрывая мосты после отступавших войск, а нам дал грузовую машину и приказал направляться в Москву. Несколько девушек и офицеров доехали на этой машине до Москвы. Время было очень тяжелое, дорогой нас бомбили. Тогда немецкие самолеты хозяйничали в воздухе безнаказанно, бомбили наши эшелоны и колонны. Спускались на небольшую высоту и бомбили, обстреливали наши войска из пулеметов. У наших паника тогда была: боялись этих самолетов. Если идет колонна, обязательно кто-то следил за воздухом. В Москве 31-я армия была расформирована».

Вернувшись в Москву, мама с подружкой отправились в военкомат и стали снова проситься на фронт. Им предлагали работу в Москве – на заводах, фабриках тоже нужны были руки, но они решительно отказывались. В конце концов мама оказалась в 30-й армии на Калининском фронте. Она записывает в дневнике слова, напомнившие мне заметки барышень из альбомов – так не вяжутся они с буднями, что окружали молоденькую девушку Тоню: «К вечеру пришел Иван Борисович (начальник) и привез мне благодарность, а Шура была обижена, не знаю почему, но ей благодарность не объявили. Я всем нравлюсь. И мне весело».

Фотографии, полевые цветы на окне в кружке, – минуты счастья и надежды. Хотя война рядом, но от нее так хочется отгородиться.

Мамина подруга Маша Герман не смогла убежать от судьбы. Ее историю мама записывает в дневник как свидетель: «Был налет немецкой авиации на штаб армии, очень много наших пострадало. Убили мою подругу Машу, веселую, добрую, все песни пела, что бы ни делала, всегда была весела. Когда мы вернулись в свое расположение с работы, Маша постирала свое бельишко и побежала на речку полоскать, а в это время немецкий самолет снизился и расстрелял ее из пулемета. Штаб, как сейчас помню, находился на пригорке, а внизу протекала речка. Вот туда и отправилась Маша. Это было так ужасно, верить всему этому не хотелось, многих мы там похоронили…»

Из 30-й армии мама попала в штаб Калининского фронта, которым командовал мой отец. За ней приехал адъютант отца Александр Саломахин и отвез в деревню Сорокино, где находился деревенский дом и в нем – штаб фронта. «Когда я вошла в дом, – записывает мама, – мне показали комнату командующего. В доме все выглядело так, как бывает у мужчин, да еще в походном режиме. Стояла солдатская кровать, под которой пылились сиротливо заброшенные тапки, видно было, что их редко надевают, стоял стол с военными картами, около печи – большая скамейка, наверное, на ней отдыхал кто-то из адъютантов. Ножи, вилки, кастрюли не почищены, на кухне грязь. Я начала все чистить, мыть, убирать. Солдаты из штаба приготовили мне для жилья уголок кладовой или сарая, даже помнится, побелили стены и потолок.

И вот первый раз я увидела командующего. Он куда-то спешил, на ходу надевал шинель, поздоровался, пожал руку и сказал: «Будь хозяйкой». Мне показалось, что он высокий, с волевым выражением лица, но очень худой, измученный, страшно усталый от забот. Я оробела, но он мягко так попросил, чтобы приступала к своим обязанностям».

Впоследствии она часто вспоминала о том, что с ним не было страшно. Конев был готов воевать, в нем жила воля к победе.

Именно такой настрой уловил приезжавший на фронт под Смоленском писатель Евгений Петров. Тот самый, что сочинил с Ильей Ильфом свои искрометные романы.

Пока командующий был на передовой, мама все привела в порядок.

Отец все больше привязывался к этой милой, кроткой с виду, но с сильным характером, девушке. Молоденькая Тоня обладала той женской преданностью и надежностью, теплом и добротой, которых ему не хватало в другой жизни, с женщиной, что «не умела ждать».

Близкие отношения родителей начались спустя полгода после встречи. Он к ней долго присматривался, расспрашивал о родных, о ее жизни до войны. Она с самого начала понимала, что приглянулась командующему.

В дневнике мама рассказывает о своих чувствах сдержанно, лаконично, но искренне и просто: «5 апреля 1943 г. Мы едем на Северо-Западный фронт. Хорошо, когда тебя любят. Илья Корнилович Смирнов пригласил нас к себе. И.С. очень хотел, чтобы я призналась ему в любви в присутствии боевого друга. Я отказалась, мне было так неудобно, а И.С. рассердился как мальчишка, хотел уйти. Пришлось, чтобы успокоить, произнести заветные слова. И.С. подхватил меня на руки и повторял: “Обнимая тебя – обнимаю весь мир”».

1944 год, Украина. Мама записывает: «Я все равно не спокойна. Он пишет письма Анне Ефимовне, и хотя они далеко не любовные, я все же страдаю. Радует одно – берем города! Он меня любит, но возится со мной как с куклой. Но я ведь не кукла. Скорей бы кончилась война, и было бы все определенно».

Мама прошла с отцом всю войну. По семейной легенде, когда войска маршала Конева обнаружили в подтопленных штольнях картины Дрезденской галереи, отца поразило сходство черт простой девушки и Сикстинской мадонны. Мама была красива. Правильные черты лица, неброская красота, тихое сияние очень хорошего женского лика. За внешней кротостью и немногословностью мамы проглядывал очень волевой характер. В конце жизни, когда мама тяжело заболела, меня поразило, с каким достоинством, с какой силой духа она несла свой крест. На войне мама обычно носила гимнастерку и кирзовые сапоги, редко – строгие туфли, в условиях фронта сапоги – самая удобная обувь. Они потом еще долго у нас хранились. К сожалению, когда на дачу забрались воры, они прихватили с собой и мамины сапоги тоже. Но конечно, не как историческую реликвию.

Официально мои родители, как говорили раньше, расписались в 1960-е годы, но с пометкой «фактически в браке с 1942 года». Они прожили вместе 31 год, и столько же – 31 год – мама была вдовой.

Мама посвятила себя сохранению его памяти. Встречалась с людьми, которые хотели знать о нем из первых уст. Много читала. Мне в юности казались безумно скучными книги, над которыми она сидела. Это были военные мемуары, исторические исследования. Только потом я поняла, что она хотела разбираться во всех событиях, в которых участвовал отец. После войны мама закончила курсы медсестер, кройки и шитья, машинописи – все эти умения она стремилась применить с пользой в своей семейной жизни, помогая отцу.

Последние странички маминого дневника – свидетельства ужаса потери, той катастрофы, что она пережила в дни его ухода из жизни. У отца началось внутреннее кровотечение из-за разросшейся злокачественной опухоли. В больнице на Грановского, куда его привезли, стали переливать кровь: «Ночью опять перелили 500 грамм крови. Я звоню в 4 часа ночи, ему переливают кровь, состояние тяжелое. Пульс 120. С воскресенья на понедельник пишу в 5 часов ночи. После звонка в больницу. Спать не могу».

Последние фрагменты записаны уже после ухода отца из жизни. Мама в течение двух недель не прикасалась к своей тетрадке. «Не могу прийти в себя. Его уже нет… Мой любимый, мой родной ушел, ничего не сказал. Легкая у тебя смерть, ты и не знал, что умираешь, умер во сне. Ты сделал людям много добра, и тебе было легко. Хотя все три месяца ты страдал, но молчал. Ты любил жизнь и хотел жить. Как это несправедливо. Ты был такой сильный, такая сильная основа заложена была с детства. Не могу смириться с этим. Не могу!»

После этой записи прощания мама вновь возвращается к последним часам жизни отца: «О смерти надо написать еще. Я все время вижу это перед глазами. В воскресенье вечером 20 мая все время была с ним. В 10 вечера Иван Степанович говорит мне, что он собирается спать и просит меня идти домой. «Что ты себя изнуряешь, Тоня, иди!» – произнес он. В 11 часов я ушла, а в 12 позвонила в больницу, врач ответил, что Иван Степанович спит, сделали переливание крови. В 4 часа утра я опять позвонила – врач сказал, что состояние тяжелое, кровотечение продолжается. Спать я уже не могла, но в больницу меня не пустили, а в 8-м часу утра мне позвонила медсестра и сказала, что Ивану Степановичу плохо, приходите. Но я никак не думала, что это конец, я прибежала, Иван Степанович только глазами чуть поводит. Я заплакала, стала звать: «Ваня, родной, держись, не оставляй меня!». Приехал Чазов, пришли профессора, но Иван Степанович так и не пришел в себя. Стал дышать трудно, а потом тише и тише… Два раза как будто пожал мне руку. Я держала его за руку, потом он остановил на мне глаза, сестра сказала, что он видит меня. Не знаю, он ничего не сказал. И все, и все, не стало моего родного и любимого, моего защитника в жизни. Как я буду без него?».

Возвращаясь к маминым дневниковым записям, нельзя не упомянуть любопытные фрагменты, касающиеся ее послевоенных встреч с папиными друзьями и соратниками, писателями и журналистами. Например, она описывает свой визит в больницу на Грановского, где находился на лечении уже тяжело болевший Г. К. Жуков. Мама посетила Жукова в мае 1974 года, а спустя месяц его не стало. Вот несколько строк из маминого дневника:

«Да, уходит эпоха! Я была у Жукова перед праздником 1 Мая. Он принял меня в больнице, сидя в кровати, посетовал, что левая рука не работает и голос плохой, но я его подбодрила. Он всеми вещами интересовался, даже тем, как государство меня как вдову обеспечило. Принесла ему фотографии с Иваном Степановичем, сделанные во время войны. Я видела, что он плох, хотя и говорил “вот поправлюсь”… Подписал мне свою книгу».

На мой взгляд, это очень важное свидетельство силы духа, который сохранял этот человек даже в такой трудной ситуации.

Но особенно запомнилась маме совсем другая встреча с Жуковым. Было это во время войны, на фронте. Конев в тот момент был на передовой. Жуков попросил Тоню приехать в штаб, прислал за ней машину. Просьба Жукова была не случайной: в Москве Сталину уже докладывали, что у командующего фронтом Конева появилась молодая подруга. Важно было не допустить отношений, которые могли помешать делу – маршал должен хорошо воевать, а не предаваться лирике. По заданию «хозяина» Жуков призван был побеседовать с девушкой и пресечь нежелательные отношения. Но Тоня Жукову понравилась, он расспрашивал ее о родных, о фронтовой жизни, а потом спросил: «А ты знаешь, что у Конева жена, семья?». Она с достоинством ответила, что знает все, и о трудных отношениях с женой тоже знает. «Ну ладно, смотри, будь умницей. Читай побольше, да-а, энциклопедию читай», – добавил Жуков и уехал, Георгий Константинович был проницателен, он понял, что эта девушка, проявившая столько достоинства и не оробевшая перед самим Жуковым, – не случайный эпизод в жизни маршала, она сможет быть и настоящим другом, и поддержкой этому человеку. Запомнила и мама совет Жукова «ума набираться», чтобы «соответствовать». Ей, тогда молодой девушке, еще только предстояло очень многое узнать о жизни. Мама действительно оказалась хорошей ученицей и стала во всех отношениях достойной спутницей для такой масштабной личности как мой отец.

Дом под соснами

Настоящий дом появился у отца спустя два года после окончания войны. До этого они с мамой жили в военном санатории «Архангельское», выстроенном еще в 1930-е годы на территории усадьбы князей Юсуповых. Земля под строительство дома в сосновом лесу на берегу реки Вороний брод (действительно очень мелкой, так что ворон вброд перейдет!) находилась вблизи бывшей княжеской деревни, она была главной наградой отцу за успешные действия на войне.

Отец задумал строить дом на собственные средства. Не обошлось и без советчиков – по их мнению, чтобы достойно принимать высоких гостей и размер дома, главных его комнат должны быть соответствующими. В итоге размах строительства достиг размеров, которые заставили отца пересмотреть свои планы и в конце концов передать почти построенный дом государству. Но и к государственной даче на выделенной ему земле отец относился с большой любовью, она стала «его домом, его крепостью», его семейным гнездом.

С архитектурной точки зрения это было очень красивое строение. Папа как-то раз рассказал мне о придуманной им форме дома-корабля: расширенный вдоль основной оси двумя приделами залов, с открытыми балконами и бельведером, завершающимся деревянным шпилем, как мачта с флагштоком, – дом всегда был выкрашен белой краской и действительно напоминал корабль. На чердаке, куда можно было подняться по крутой винтовой лестнице, хранилось множество ненужных вещей, с которыми было жаль расстаться. А затем, открыв дверку, можно было выйти на балкон бельведера, откуда открывался живописный вид. На цокольном этаже дачи обустроили кухню со всякими новинками бытовой техники того времени, вроде немецкого холодильника, а также бильярдную (к этой игре отец пристрастился после войны). В доме были две красивые парадные комнаты с высокими овальными окнами. Одна из них, с дубовыми панелями и потолком, была столовой, украшенной камином из изразцовой плитки шоколадного цвета и дверками из слюды. Эти дверки я в детстве пыталась проковырять, такими хрупкими они казались. В комнате, украшенной лепниной, была гостиная, там стоял рояль, а третья комната, выходившая окнами на площадку перед домом, служила кабинетом. В ней находились шкаф, забитый книгами и старыми журналами, среди которых попадались экземпляры 1930-х и 1940-х годов и стол, за которым отец работал.

Вокруг дома росло множество сосен, это был настоящий лес. Легко понять, что отцу, рожденному в лесистой северной России, этот ландшафт был особенно приятен, поэтому он и не пытался его облагородить. Путешествия по этому лесу с вместе с отцом – дорогие воспоминания детства. Мы неспешно протаптывали тропинку между ягодниками, папоротниками, а нередко и в зарослях крапивы, мама в таких случаях надевала на меня ужасные сатиновые шаровары, чтобы «не жгло». Папа научил меня разбираться в грибах, рассказывал об обитателях нашего леса (на нашем участке было дупло, где белка регулярно мастерила себе жилье), научил отличать ягоду костянику, которая сейчас наверное уже не водится в Подмосковье, от ядовитой волчьей. Самым любимым маршрутом была дорога через узкий деревянный мостик над оврагом в домик-баню, которую построили одновременно с домом, но топили редко, и вскоре она приобрела заброшенный вид: бревна почернели, окна были затянуты паутиной. Когда темнело, поход туда, на окраину большого участка, по шаткому мостику был любимой «страшилкой» моего детства.

Почти одновременно с завершением строительства дома в 1947 году папа посадил яблоневый сад. Помогал ему мой дед Василий с материнской стороны. Саженцы привезли из Мичуринска и они хорошо прижились. Вид молодого, бодро растущего сада приносил отцу огромное удовольствие, он даже сфотографировал его и хранил в архиве этот снимок. Когда сад окреп и стал плодоносить, отец всегда с нетерпением ждал того весеннего утра, когда почти одновременно все яблони раскрывали свои бело-розовые соцветия. Я же запомнила этот сад в двух обличьях: весеннем, окутанным дымкой тумана, абсолютно романтическим, и осенью, когда разноцветные яблоки – зеленая антоновка, ярко-малиновый пипин-шафран, розово-полосатый штрейфель, – как мозаика устилали папину зеленую плащ-палатку, на которую мы ссыпали созревшие плоды. Он любил работать в саду: что-то вскопать, порыхлить, подрезать, благо садовый инструмент у него был первоклассный. На его 60-летие один из друзей подарил замечательный набор инструментов, который мне запомнился, так как был размещен в большом ящике, обитом синим бархатом, этот ящик потом достался мне для хранения игрушек.

Папа очень хотел, чтобы я не выросла «белоручкой», как он выражался, и решительно приобщал меня к занятиям в саду. Я делала это послушно, но без вдохновения – гораздо больше меня привлекали книжки из отцовской библиотеки. Отец это приветствовал и чтение каких-то «взрослых» книг никогда не запрещал.

Заведенный порядок на даче во многом напоминал усадебный. Не то чтобы отец настаивал на такой патриархальности, но как-то само собой сложилось – на даче подолгу гостили семьи детей, родились внучки, часто приезжали гости и родственники. Все большое дачное хозяйство держалось на маме. Приходилось много готовить, убирать.

Навсегда остался в памяти, как символ домовитости, процесс приготовления мамой папиного любимого варенья. Как там у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Обряд известный угощенья: несут на блюдечках варенья». Папа любил земляничное, а ягода эта и тогда в ближайшем Подмосковье не очень-то и водилась. Мама отправлялась на колхозный рынок, закупала землянику, а потом начинался и сам процесс – неторопливый, уютный. Все происходило на улице, варенье мама варила в медном тазу, после оставшемся мне в наследство, на маленькой электроплитке – ее ставили на подоконник, а рядом отец затевал кипячение самовара с трубой на шишках. Дымок от самовара и аромат земляники – чудесные образы мирной и счастливой дачной жизни.

Царство тишины, закатов и рассветов, шума сосен, пения птиц, кваканья лягушек перед дождем, стрекота кузнечиков, мерцания светлячков. Для меня все это – мир, где протекали детство, юность, когда был жив отец, мир, окрашенный ностальгией. Навсегда перед глазами: накрытый в столовой огромный дубовый стол, на столе букет ландышей или полевых цветов, хотя мама очень любила пионы. Здесь мы гоняли чаи с вареньем и сушками, бегали летом купаться на пруд, а зимой вставали на лыжи. А вот мама напевает, раскачиваясь в гамаке: «Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я, да успокой ты меня…». Покой, семья, счастье – все это переживали мы здесь, на даче.

Мне представлялось важным собрать фрагменты нашей богатой семейной истории – события, документы, мемуары, письма, свидетельства очевидцев, фотографии.

Без семейных архивов немыслимо создать достойную «оправу» образу человека, с неизбежностью переместившегося в пространство публичного мифа. Тяжело ли, легко ли быть дочерью, внучками, правнуками человека, состоявшегося в истории? Даже если пытаться избежать мыслей на эту тему, помимо воли приходится жить с ощущением ответственности «за имя, тебе переданные», как писал Пушкин, и это ощущение – такая субстанция, которая растворена в существовании каждого из нас.

Иллюстрации

Унтер-офицер царской армии Иван Конев (слева) с сослуживцами. 1916 г.

Интерьер дома-музея И. С. Конева в деревне Лодейно. Кировская область

Дом-музей И. С. Конева в наше время

Отец будущего маршала – Степан Иванович Конев

Дядя, Федор Иванович Конев – улан царской армии

Тетя, Клавдия Ивановна Мергасова

Дядя, Григорий Иванович Конев – полный Георгиевский кавалер

В. И. Ленин с группой делегатов X съезда РКП (б). 1921 г.

Солдат-большевик. 1917 г.

Военный комиссар г. Никольска. 1918 г.

Боевой революционный отряд. Командир Иван Конев стоит справа. 1918 г.

Иван Конев – комиссар штаба Народно-революционной армии Дальневосточной республики. 1921 г.

Командир 50-го стрелкового полка И. С. Конев с сослуживцами. Нижний Новгород. Октябрь 1926 г.

И. С. Конев – командир 17-го Приморского стрелкового корпуса. Никольск-Уссурийск. 1922 г.

И. С. Конев – командир 50-го стрелкового полка. Середина 1930-х гг.

Комдив Сафронов и военкомдив Конев (первый справа) на параде в Нижнем Новгороде. 1924 г.

Иван Конев – комиссар бронепоезда. Дальний Восток. 1920-е гг.

И. С. Конев (сидит второй слева) и В. К. Блюхер (сидит третий справа). Дальний Восток. 1920-е гг.

И. П. Уборевич

Выпускники Академии им. М. В. Фрунзе с начальником академии Б. М. Шапошниковым. (И. С. Конев – второй слева, стоит во втором ряду). 1934 г.

Иван Степанович и Анна Ефимовна Коневы на отдыхе в Пятигорске. 1933 г.

Степан Иванович Конев с сыном Иваном Степановичем и внуками Майей и Гелием. 1930-е гг.

Анна Ефимовна с детьми Майей и Гелием. 1930-е гг.

И. С. Конев и премьер-министр МНР Х. Чойбалсан. 1938 г.

И. В. Сталин (И. С. Конев сидит первый слева) с делегатами XVIII съезда ВКП(б). 1939 г.

Командарм II ранга И. С. Конев на учениях 2-й отдельной Краснознаменной армии. Хабаровск. 1939 г.

Командующий 19-й армией И. С. Конев. Лето 1941 г.

И. С. Конев. Зима 1941 г.

Слева направо: командующий 19-й армией И. С. Конев, писатели: М. А. Шолохов, А. А. Фадеев, Е. П. Петров. Лето 1941 г. Фото Г. Петрусова

Командующий Калининским фронтом И. С. Конев. 1941 г. Фото Николая Новака

Командующий 19-й армией И. С. Конев. Западный фронт в районе Смоленска. Июль-август 1941 г.

Командующий Калининским фронтом И. С. Конев. Зима 1941 г.

Командующий Западным фронтом И. С. Конев и адъютант И. Лунин (на заднем плане). Лето 1942 г.

И. С. Конев. Северо-Западный фронт. 1943 г.

И. С. Конев. Июнь 1943 года. Фото Г. Хомзора

Слева направо: И. С. Козловский, И. С. Конев, Г. К. Жуков и О. В. Лепешинская. Митинг в честь освобождения Харькова. Август 1943 г.

Северо-Западный фронт. Июнь 1943 г. Фото Г. Хомзора

Командующий фронтом И. С. Конев во время проведения боевых операций по освобождению Украины. 1944 г.

И. С. Конев – командующий 2-м Украинским фронтом под Корсунь-Шевченковским. 1944 г. Фото И. Озерского

П. А. Ротмистров (второй слева) и И. С. Конев под Корсунь-Шевченковским. 1944 г.

М. В. Захаров и И. С. Конев. Корсунь-Шевченковская операция. Март 1944 г. Фото Я. Рюмина

П. А. Ротмистров и И. С. Конев. Май 1944 г. Фото Я. Рюмкина

И. С. Конев. Львов. 1944 г. Фото А. Шайхета

Маршал Конев на наблюдательном пункте. 1944 г.

И. С. Конев благодарит командира орудия за хорошую подготовку. 1944 г.

И. С. Конев на пути в 4-ю танковую армию Д. Д. Лелюшенко. Сандомирский плацдарм. 1944 г.

И. С. Конев на позиции. 1944 г.

В замке Кенигштайн. Дрезден. 1945 г.

И. С. Конев и А. В. Васильева в один из дней встречи на Эльбе. 1945 г. Предположительно фото Г. Хомзора

О. Бредли вручает И. С. Коневу высший американский Орден Чести. 1945 г. Предположительно фото Г. Хомзора

И. С. Конев с адъютантом А. И. Саломахиным во время подготовки Берлинской операции. 1945 г.

Парад Победы на Красной площади. 24 июня 1945 г. Фото С. Гурария

Представители союзного командования И. С. Конев, генерал А. Бетуар (Франция), генерал М. Кларк (США) и генерал Р. Маккрири (Великобритания). Вена. 1945 г.

И. С. Конев в Праге. Май 1945 г. Фото А. Егорова

Иван Степанович с женой Антониной Васильевной на отдыхе в Карловых Варах. 1946 г.

И. С. Конев и федеральный канцлер Австрии К. Реннер. 1945 г.

И. С. Конев, К. Симонов и Е. Воробьев в Подмосковье. Конец 1960-х гг. Фото И. Пальмина

И. С. и А. В. Коневы. Конец 1960-х гг. Фото Ю. Абрамочкина

На юбилейном вечере А. С. и В. В. Жадовы, К. М. Симонов, В. И. Чуйков, А. В. и И. С. Коневы. Конец 1960-х гг.

Семья Коневых (Антонина Васильевна, Иван Степанович и дочь Наталия) на отдыхе. Конец 1960-х гг.

Дочь маршала Наталия Ивановна Конева в окружении родных, детей и внуков. 2017 г.

Примечания

1

Здесь и далее стиль и пунктуация И. С. Конева сохранены. – Прим. авт.

2

Здесь имеется в виду Ставка Верховного главнокомандования. – Прим. авт.

3

Полати – лежанка, устроенная между стеной избы и русской печью; деревянные настилы, сооружаемые под потолком. – Прим. авт.

4

Здесь имеется в виду звание в Красной армии после реформы 1940–1943 гг. – Прим. авт.

5

Сведение к неполному штатному составу. – Прим. авт.

6

Роберт Николаус Максимилиан (Роман Федорович) фон Унгерн-Штернбер – русский военачальник времен Гражданской войны в России, генерал-лейтенант Белой армии, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке. – Прим. авт.

7

Здесь И. С. Конев имел в виду И. П. Уборевича и В. К. Блюхера. – Прим. авт.

8

Авксентий Михайлович Городнянский – генерал-лейтенант Красной Армии в годы Великой Отечественной войны, командующий 13-й и 6-й армиями. Погиб в мае 1942 года в окружении в ходе Харьковского сражения. – Прим. авт.

9

Защищенная высокочастотная связь, которую использовали в высших эшелонах власти. Например, Сталину с фронтов звонили только по ВЧ. – Прим. авт.

10

Иван Прокофьевич Шекланов – дивизионный комиссар, член Военного совета 19-й армии. Погиб в бою 9 октября 1941 года. – Прим. авт.

11

Николай Андрианович Королев – в органах госбезопасности с 1939, работал в Особых отделах и СМЕРШе. С августа по сентябрь 1941 года начальник ОО НКВД по 19-й армии. – Прим. авт.

12

Укрепленный район. – Прим. авт.

13

На командный пункт Конева прибыла группа писателей и журналистов, чтобы посмотреть, как 19-я армия будет наносить контрудар по противнику. – Прим. авт.

14

Иван Павлович Бойцов – советский партийный и государственный деятель, первый секретарь Калининского областного комитета ВКП(б) в годы Великой Отечественной войны. – Прим. авт.

15

Петр Сергеевич Телков – советский военачальник, генерал-майор. Осенью дивизия под его командованием в составе 27-й армии Северо-Западного фронта, затем 31-й армии Калининского фронта вела оборонительные бои в полуокружении на ближних подступах к городу Калинин. – Прим. авт.

16

Здесь речь идёт о событиях 1943 года. – Прим. авт.

17

Верховного главнокомандования. – Прим. авт.

18

Главнокомандующему маршалу Коневу. – Прим. авт.

19

Иван Алексеевич Суслопаров – советский военный деятель, дипломат и разведчик, генерал-майор артиллерии. – Прим. авт.

20

Генерал армии С. М. Штеменко в статье «Как планировалась последняя кампания по разгрому гитлеровской Германии» (Военно-исторический журнал, 1965, № 5) рассказывает, что позже И. В. Сталин прямо заявил: «Кто первый ворвется – тот пусть и берет Берлин». – Прим. авт.

21

Ныне – Романов переулок. – Прим. авт.

22

«Кремлевка» – кремлевская вертушка, телефон связи с руководством страны. – Прим. авт.

Content

Иван Конев
Без войны и на войне

Вместо предисловия

Часть первая. До войны

Корни

Унтер-офицер царской армии

Романтика революции

Переправа для бронепоезда

Дневник комиссара Конева

Анна Волошина – первая жена комиссара Конева

Учеба и учителя

Командир полка

Комдив

Особый факультет военной академии

1937 год

На дальнем востоке между двумя войнами

Часть вторая. Война

Командарм-19. Смоленское сражение

Высшая точка моей военной судьбы – Москва

Философия войны

Бои за Калинин

Степь да степь кругом…

Поле битвы под Корсунь-Шевченковским

Львов наш!

От Вислы до Одера

Встреча на Эльбе

Дрезденская галерея найдена!

Взятие Берлина: кто первый?

Офицеры в Праге пропадали один за другим…

Часть третья. После войны

Помнит Вена…

Товарищ Сталин – честный человек

Хрущев и Жуков

Ход конем: Берлинская стена

Охота и рыбалка

Обнимая тебя – обнимаю весь мир!

Дом под соснами

Иллюстрации

Примечания