АКСЕЛЬ ФРЕЛАУ

БЬЕТСЯ ПУЛЬС КОНГО

*

AXEL FRELAU

KONGO DEN PULS GEFUHLT

Halle/Saale, 1968

Перевод с немецкого

Б. Я. РОЗЕНА

Ответственный редактор

и автор послесловия

Ю. Н. ВИНОКУРОВ

М., Главная редакция восточной литературы

изд-ва «Наука», 1972

ПРЫЖОК В ЛЕОПОЛЬДВИЛЬ[1]

Над Средиземным морем было светло, несмотря на полночь и глубокую пропасть между самолетом и поверхностью волнующегося моря — восемь тысяч метров, — а может быть, именно поэтому. Громадная луна купалась в серебряном зеркале, оставляя за собой сверкающий шлейф — от Марселя до Сицилии. А вот луч последнего маяка на маленьком острове между Европой и Африкой даже не был виден. Затем на небе обозначилась линия североафриканского побережья, точно такая, как в атласе. Луна исчезла, погрузившись в море, и ночь стала синей, словно флакон чернил для авторучки. В стеклянном куполе самолета блистали звезды и непрерывно двигались на север. Сириус, Полярная звезда и Большая Медведица вращались вокруг оси. А может быть, мне это снилось.

Под утро я проснулся. Было четыре часа. В маленьком баре я встретил своих коллег, француза, испанца, швейцарца, они, как и я, летели в конголезский котел, на помощь конголезскому народу. В июле 1960 года, примерно за две недели до провозглашения независимости Конго, среди бельгийцев возникла паника, и бельгийские врачи, подобно остальным своим соотечественникам, уехали. В стране, равной по величине половине Европы, с населением в четырнадцать миллионов человек, осталось не больше ста врачей.

Мои коллеги беседовали с бельгийцем. Как и многие его земляки, он теперь возвращался в Конго. «Дело есть дело», — твердил он. Ему принадлежало агентство по фрахтованию судов в Матади, наиболее крупном транзитном порту Конго. Я вмешался в разговор.

— Почему вы уехали из Конго год назад?

— Видите ли, — сказал он, — началась матата.

Это конголезское слово обозначает все — от простой потасовки до революции.

— Разве в Матади была революция?

— С чего вы взяли? Просто волнения среди солдат. Тогда они происходили по всему Конго. Шайки солдат бродили по городу. Перепившись, они врывались в дома. Само собой разумеется, случались дикие сцены, и за нами пришло судно береговой охраны «Мооре». Распространился слух, будто бельгийские военные корабли пришли, чтобы стрелять в черных, и тогда солдаты совсем осатанели.

Бизнесмен отхлебнул кофе. Мои коллеги слушали его внимательно, я видел на их лицах ужас. Как всегда, поведение солдатни вызывает отвращение, однако причины противоречий гораздо глубже.

— Меня удивляет, что вы после этого возвращаетесь в Конго, — сказал я.

— Милый друг, дело есть дело. — Он посмотрел на меня как бы сверху вниз. — Без нас им все же не обойтись. Они сами просят, чтобы мы вернулись.

— Ага, старая фирма под новым флагом.

— Примерно так. Наконец они получили то, чего хотели: независимость, свой государственный флаг, президента и все прочее.

— Ну да, но мне кажется, что независимость у них весьма ограниченная. Нечто вроде побелки фасада. Старые магазины с новыми вывесками.

— Как понимать! Впрочем, иначе и быть не может. Независимость пришла несколько преждевременно. Даже наш король попался на эту удочку. Вот им и поднесли независимость на серебряной тарелочке.

— Что вы говорите! А я ведь думал, что вашему королю не оставалось ничего иного. Под давлением обстоятельств он, так сказать, был вынужден…

Бельгиец взглянул на меня несколько смущенно и не удостоил ответом. Его враждебность была понятной. Ведь он, как и его земляки, с нетерпением ожидал «Мооре», чтобы тот спас их от взбунтовавшихся солдат, которых они до сих пор использовали как послушное орудие для усмирения их соотечественников. Он был также свидетелем бурной сцены на корабле, когда истеричные женщины умоляли капитана обстрелять эту «черную сволочь».

Он принадлежал к ним. Ему было неприятно даже напоминание о том, что год назад была перевернута последняя и самая постыдная страница почти восьмидесятилетней колониальной истории Бельгии. Начавшаяся вместе с мятежом солдат анархия, которой так хотели бельгийцы, ибо она оправдывала дальнейшее существование колониализма в Конго, обратилась против них самих. Они стали жертвой собственной паники. От игры провокаторов пострадала не только молодая республика. Бельгийцам также пришлось расплачиваться.

Это уже было позади. Прошел год, буря, по-видимому, улеглась. Можно было возвращаться и снова заниматься бизнесом. Так поступали крупные воротилы, почему же фрахтовщику не последовать их примеру?

Загорался день. Горизонт из светло-голубого стал розовым, потом желтым, и вот наступило утро. Под нами испарялся безбрежный океан облаков, африканская земля вставала, словно из ванны. Желто-коричневая, она напоминала львиную шкуру, местами покрытую зеленой плетенкой — скудной растительностью саванны.

Но вот голая земля кончилась. Мы летели над девственным лесом. Густая, черная чаща, сквозь кружево сучьев вьется серебряная дорожка. «Под нами Конго», — сказал пилот. Мы не успели даже щелкнуть языком, как пересекли экватор. Без купели Нептуна. В реактивном самолете романтика погибает.

Впрочем, разве полет в Конго сам по себе недостаточно романтичен? Путешествие в незнакомую страну, где построено сравнительно много больниц, оставшихся теперь без врачей? Конголезских врачей нет совсем. Университет Лованиум в Леопольдвиле открыл свои двери абитуриентам лишь в 1956 году. Позднее я познакомился с двумя из восьми конголезских коллег, окончивших университет.

Всемирная организация здравоохранения решила заполнить брешь и направила в Конго свыше двухсот врачей и эпидемиологов. Это было лишь скромным подспорьем в беде, постигшей Конго, однако в области здравоохранения положение вскоре улучшилось.

В Женеве мне сделали различные прививки, застраховали меня на случай жизни и смерти, и я полетел.

Теперь все мы с любопытством ожидали будущего. Кто ближе людям, чем врач, кто лучше понимает их и подоплеку всех событий? Нужно только быть наблюдательным, не поддаваться общепринятым предубеждениям и, прежде всего, знать, откуда ветер дует.

Самолет начал снижаться. Под нами Конго росло в ширину. Мы пересекли знаменитый Стэнли Пул. Этот огромный водоем длиной почти в тридцать километров образуется на реке Конго после порогов.

Это из-за них путешественник Стэнли[2] высадился в 1871 году на берег, после того как проплыл по реке почти три тысячи километров. Как и девяносто лет назад, вырисовывались в голубой утренней дымке контуры горных вершин, возвестивших Стэнли о конце его путешествия. За горами простирается равнина, спускающаяся к морю. Стэнли, обладавший железной волей, преодолевал горы с помощью динамита. За это его прозвали Мбула Матади — Разрушитель Утесов[3].

Наш самолет описывал большие круги от одного берега Конго к другому, как пчела от цветка к цветку. Цветок справа — Браззавиль, столица Конго, на левом берегу Леопольдвиль — также столица Конго. Почему же у Конго две столицы? Бразза[4], соперник Стэнли, водрузил французский флаг на правом берегу, а Стэнли захватил для Бельгии громадную область на левом. (В 1960 году часть колонии Французская Экваториальная Африка, расположенная на правом берегу Конго, стала Республикой Конго.) Стэнли купил за пять тысяч двести семьдесят франков деревню Кинтано. Она была удобно расположена, и вскоре бельгийцы перенесли туда столицу, которую назвали Леопольдвиль. Это был центр Бельгийского Конго, почти в восемьдесят раз превышавшего территорию Бельгии. В Леопольдвиле еще до тридцатых годов сохранялись нравы дикого Запада.

По обоим берегам Конго живут народы, мало чем отличающиеся друг от друга. Различия и соответственно государственные границы придумали завоеватели.

Мы приземлились в двадцати километрах от Леопольдвиля, в аэропорту Нджили, одном из крупнейших в Африке. Он предназначен для нужд гражданской авиации, а в Нделе, на другом конце города, находится его военный собрат. Однако с 13 июля 1960 года, когда бельгийские парашютисты оккупировали Нджили «для защиты жизни и имущества бельгийских граждан», его не покидают военные самолеты.

20 июля 1960 года парашютистов сменили солдаты Организации Объединенных Наций, которые должны были защищать новое государство от вмешательства иностранных войск. «Голубая армия» — ее солдаты носят каски этого цвета — четыре года держалась «совершенно нейтрально», даже более нейтрально, чем это требовалось. Первая же встреча в таможне с этой странной интернациональной бригадой ошеломила меня. Марокканцы — я однажды видел их в Испании на стороне противника — были здесь братьями по оружию нигерийцев и белокурых шведов в шортах. Они перегружали ящики с оружием из американских в другие транспортные самолеты, летевшие в Катангу, где снова начались острые разногласия между командованием войск ООН и тогдашним властителем Катанги господином Чомбе[5] и его наемниками. Я с удивлением разглядывал высоченных эфиопов, которые также служили в «голубой армии» ООН и стояли на посту перед входом в Нджили. Представители интернациональных вооруженных сил находились в Конго, якобы чтобы помочь конголезцам. Истинную подоплеку этого благородства мог знать только человек, посвященный в тайны политики, я же долго не мог к ним приобщиться.

Вот необходимые формальности выполнены, и я погрузил свои пожитки в микроавтобус, который направился в Леопольдвиль по превосходной автостраде, бегущей вдоль узкоколейной железной дороги Леопольдвиль — Матади.

Узкоколейка, строившаяся с 1877 по 1898 год, в период колонизации Африки, принадлежит к числу первых железных дорог Центральной Африки. Ее протяженность — триста шестьдесят пять километров, и каждый километр стоил жизни ста человекам. В этом, конечно, были повинны только комары!

Пригороды столицы встретили нас прелестными бунгало, утопающими в пышной зелени больших садов. Центр города застроен новыми большими домами, над которыми возвышается здание полугосударственной Транспортной компании. Город протянулся по обеим сторонам семикилометровой авеню Альберта, которая в 1963 году была переименована в улицу 30 Июня, Дня независимости. В начале ее — статуя принца Альберта в тропическом костюме, стоящего между двумя кирпичными колоннами, больше похожими на обломки фабричных труб. Этот большой некрасивый памятник перед вокзалом и одновременно рядом с портом должен был прославить бельгийское господство, точно так же как отель «Руаяль» на границе правительственного квартала Калина в нашем веке олицетворяет американизацию. Сейчас в отеле, современном железобетонном девятиэтажном здании, разместилась штаб-квартира войск ООН. Здесь все так американизировано, что, если бы не жара — тридцать градусов в тени, — трудно было бы поверить, что вы в Африке. Недаром кто-то сказал, что Леопольдвиль — украшение Африканского континента.

Однако авеню Альберта, Калина или даже парк Гембисе, где в красивых виллах живут высокопоставленные иностранцы, — это еще не Африка. Настоящий Леопольдвиль — в Дендале, Нделе, Кинтамбо и других районах, где коренные конголезцы напиханы в дома, как в городские автобусы.

Мне повезло. В отеле «Руаяль» оказался свободный номер. Значит, я смогу познакомиться с городом, прежде чем полечу дальше.

В квартале Калина я осмотрел здание парламента. Ойо считается самым красивым в Африке, хотя больше походит на дворец спорта. Интересна его судьба. До провозглашения независимости некоторые конголезцы бывали в этом величественном здании в качестве… привратников. После провозглашения независимости народное представительство несколько раз разгоняли, так что здание парламента большей частью пустовало: народные представители обычно находятся в принудительном отпуске. Перед зданием — огромная статуя: король Леопольд II[6] верхом на коне. Один конголезец заметил, что он по обычаю властителей повернулся задом к парламенту. У людей еще сохранилось чувство юмора.

Однако меня больше интересовала резиденция Лумумбы[7], где он работал и позднее был под домашним арестом.

Перед зданием, в котором теперь находился новый премьер-министр, стояли часовые в стальных касках, с автоматами, возможно те же, что караулили Лумумбу.

Неподалеку отсюда — Дендале, типичный район Леопольдвиля. Здесь на площади в один квадратный километр проживают сто тысяч конголезцев. От главной улицы ответвляются прямые улочки, которые пересекаются под прямым углом. Образуемые ими прямоугольники забиты маленькими домиками, в большинстве своем лишенными электрического освещения и водопровода. В этих жилых коробках, по сути дела хижинах, перенесенных из глубин первобытного леса, люди живут, как в джунглях. Во время дождей дворы превращаются в болота. Ужин готовят на открытом огне. Комнаты, лишенные мебели, освещаются масляной коптилкой или керосиновой лампой. На стенах скользят тени детей, прыгающих вокруг огня. Острый запах маниоки и сушеной рыбы наполняет воздух. Из бесчисленных бистро, где конголезцы пьют пиво, доносятся крики, смех, ругань. И только здание кинематографа сияет в лучах гирлянд разноцветных лампочек, да из громкоговорителей льются задорные звуки ча-ча-ча.

Городские кварталы имеют незримые границы. Здесь живут бангала, там — баконго. Бангала не рискует поселиться среди баконго, которые здесь дома. А бангала — народ пришлый. Они покинули свою родину в излучине реки Конго и переселились в поисках работы в Нижнее Конго — так называется местность в устье Конго. Баконго считают бангала опасными конкурентами при найме на работу. Это обстоятельство использовали руководители баконго, к числу которых принадлежит и Касавубу[8], чтобы обеспечить своей партии «Абако» большинство в городских органах управления. Так Касавубу создал себе политический трамплин. Когда выяснилось, что бельгийцы предпочитают дешевый труд бангала, постоянно нуждающихся в работе, это только подлило масла в огонь.

Как хорошо, когда рабочие враждуют между собой! Тогда предпринимателям нечего бояться.

Теперь профсоюзы много сделали для объединения рабочих обеих этнических групп, хотя до политического единства рабочего класса еще далеко. К тому же возрастающая дороговизна и безработица стимулируют рост люмпен-пролетариата и задерживают развитие рабочего класса.

Жизнь в Леопольдвиле дорожает. При мне доллар стоил сто восемьдесят франков, год назад — всего шестьдесят, а через три года — триста. Цены на пиво, маниоку, хлеб поднялись в три раза, а заработная плата Осталась прежней, в результате ножницы между зарплатой и ценами все увеличивались.

Мне бросилось в глаза множество молодых людей, слоняющихся без дела. Бесчисленные уличные торговцы двигались по вечерам нескончаемой процессией между столиками кафе в надежде что-нибудь продать. У них можно было купить все что угодно, от шнурков для ботинок до змеиной кожи, от спичек до миниатюр из слоновой кости. Мне понравился молодой человек, который «оживил» мои запыленные ботинки. Он боролся с конкурентами весьма оригинальным способом. Вместо квитанции на двадцать франков, полученных за работу, он дал мне карточку с надписью: «Аль-Капоне, двадцать франков. Очень вам благодарен. Манианга Бонифаче». Далее следовал адрес.

— Зачем мне это? — спросил я.

— На случай, если я вам понадоблюсь, мосье.

— Ладно. Но почему же Аль-Капоне?

— Это мой герой, мосье. Он очень богат. Я видел его в кино.

И в самом деле! В кинотеатрах Леопольдвиля идут гангстерские фильмы, и их герои нередко находят себе подражателей на темных улочках ночного города. Горе одинокому ночному прохожему!

И все же Дендале, гангстерские фильмы, безработица, Калина, парк Гембисе — это еще не истинное лицо Леопольдвиля. Его я видел перед отъездом в Стэнливиль. К моему столу подошел четырнадцатилетний паренек и молча протянул руку. Я видел сквозь разорванную рубашку его ребра, а на лице со впалыми щеками — голодные глаза. Растрескавшиеся губы шептали:

— Три дня, мосье…

— Что ты имеешь в виду?

— Три дня я ничего не ел, мосье.

Ошибается, подумал я про себя. По-настоящему он не ел куда дольше. Я дал пареньку немного денег. Он сразу убежал, но недалеко, перед отелем «Регина» заказал себе кружку пива. Какая разница, начал он с пива или с хлеба? Может быть, он давно мечтал о пиве… Ведь он был один из сотен тысяч, которым не хватало самого необходимого.

На следующий день я вылетел в Стэнливиль.

КОКИЙАВИЛЬ

Руководитель миссии Всемирной организации здравоохранения в Леопольдвиле сообщил мне, что я должен вылететь в Стэнливиль, где меня встретят на аэродроме. Инструкций здесь было так же мало, как в Женеве. Единственное, что рекомендовалось, — это строгий нейтралитет.

Что это значило? Были ли здесь враждующие партии или группы, велись ли военные действия? Я, конечно, знал, что Чомбе имел свое сепаратное правительство в Катанге. Я знал, что недавно тихо скончалась сепаратная республика господина Калонжи[9], так называемая Алмазная республика, или Республика Южного Касаи. Но как обстояло дело с Гизенгой[10]?

«Нейтральные» войска ООН были фактически для Гизенги таким же тормозом, как и для Лумумбы. Вооруженные силы ООН, приглашенные Лумумбой для поддержки его законного правительства, в решающие моменты соблюдали нейтралитет, который был на пользу лишь его противникам. Так было и в тот критический сентябрьский день 1960 года, когда шведские отряды ООН не пропустили Лумумбу в здание Комитета по радиовещанию, где он собирался призвать народ выступить против незаконных махинаций Касавубу. Они остались «нейтральными» и тогда, когда Лумумбу в наручниках перевозили из Тисвиля в Элизабетвиль. Они соблюдали «нейтралитет» и в Стэнливиле, хотя всем было ясно, какую цель преследуют «приготовления» для атаки против Катанги и для чего в Стэнливиль непрерывно прибывают отряды конголезской армии. Гизенга очутился в тяжелом положении. Адула[11] требовал, чтобы он подчинился его правительству. Однако Гизенга, не получивший гарантий своей безопасности, решил остаться в Стэнливиле, особенно памятуя о судьбе Лумумбы. К тому же у него были осложнения с местным военачальником генералом Лундулой[12]. «Армия не должна служить ни Касавубу, ни Гизенге, — заявил Лундула, — армия служит конголезскому государству». Ссылками на якобы «нейтральную» армию Лундула дал Гизенге понять, что не считает его правительство законным и переходит в лагерь его политических противников. Поэтому Гизенге пришлось опираться на подразделения полковника Пакассы, который командовал гарнизоном в Кинду. Солдаты этого гарнизона получили печальную известность из-за убийства тринадцати итальянских летчиков в ноябре 1961 года, что дало правительству Адулы козырь против Гизенги. Во время моего пребывания в Стэнливиле в сентябре того года газеты в Леопольдвиле писали о «сепаратисте» Гизенге, сравнивая его с Чомбе.

Напряжение между Леопольдвилем и Стэнливилем обострялось вследствие измены Гизенге некоторых членов парламента в Стэнливиле. К тому же связь между Стэнливилем и Леопольдвилем стала нерегулярной.

Пароходное сообщение по реке было затруднено, а для въезда в Стэнливиль требовался пропуск. Самолеты войск ООН, однако, курсировали регулярно. В отдельных провинциях была очень сильна власть местных органов, что я вскоре почувствовал в Кокийавиле, административном центре Экваториальной провинции.

До 1962 года в Конго было всего шесть провинций: провинция Леопольдвиль в низовьях реки Конго и ее притоков Кванго и Квилу, давших название некоторым районам; Экваториальная провинция с центром Кокийавиль, в среднем течении Конго; провинция Касаи с центром в Лулуабурге (ее населяли бена, лулуа и балуба, племенные противоречия между которыми были использованы при отделении Южного Касаи); с Касаи граничила чрезвычайно богатая полезными ископаемыми провинция Катанга, играющая важную роль в судьбе Конго. Ее административный центр — Элизабетвиль, второй по величине город Конго, с почти двухсоттысячным населением и сравнительно развитым рабочим классом. И здесь разногласия между народами балуба, лунда, чокве и другими оказывали значительное влияние на политику и соответственно использовались концернами. Наоборот, обе северо-восточные провинции — Киву, со столицей Букаву, расположенной на берегу живописного озера Киву, жемчужины Африки, и Восточная провинция — производили на чужеземца впечатление единого органического целого, где племенные разногласия отходили на задний план, а политические противоречия выступали рельефнее. Однако об этом мы узнали несколько позже.

В самолете вместе с солдатами войск ООН летели несколько офицеров. Корпус самолета, уже имевшего на своем счету немало летных часов, вдруг стал подрагивать; незапланированная посадка в Кокийавиле была мне очень кстати. С птичьего полета город походил на шахматную доску — одноэтажные домики в прямоугольниках улиц. Мы приземлились на бетонной площадке обширного аэродрома и сразу же попали в атмосферу удушающей тропической жары. Рубашка прилипала к телу, было трудно дышать. Казалось, что город бьет новоприбывшего по лицу горячей мокрой тряпкой. Это давал себя знать экватор. Пышная растительность в его районе испаряет влагу, а та превращается в облака, которые закрывают небо плотным покрывалом. Испарения в «инкубаторе» продолжаются до тех пор, пока не разверзнутся хляби небесные и потоки тропического ливня не хлынут на девственный лес. Затем все начинается сызнова. В этой теплице выпадает в среднем 2500 миллиметров осадков в год.

Сержант, стоявший у выхода с аэродрома, оказался столь же неприветливым, как и природа. Его черное лицо под каской было мрачнее самой грозной тучи. Он тщательно проверил мои документы.

— Вы летите в Стэнливиль?

— Так точно.

— Что вам угодно в нашем городе?

— Просто посмотреть. Самолет улетает еще через два часа.

— У вас нет пропуска.

— Как же так? Конго есть Конго.

— Здесь Кокийавиль. У вас должен быть пропуск.

Я задумался. Удостоверение, выданное мне Всемирной организацией здравоохранения, здесь не имело значения.

— В таком случае, сержант, дайте мне пропуск. Ведь вы здесь законный представитель правительства и обладаете всеми полномочиями.

Это польстило ему, он махнул рукой, и я проскользнул. Мне повезло. Перед зданием аэропорта стоял автомобиль с флажком Красного Креста. В машине сидел врач, ожидавший прибытия медикаментов. Я представился, и мой коллега с радостью пригласил меня к себе в бунгало. Это было очень кстати, так как неожиданно разразилась гроза. Здесь ей радуются, говорят, что она освежает. В другом месте ее сочли бы стихийным бедствием. Гроза помешала мне осмотреть второй по величине речной порт Конго.

— Не беда, — сказал мой коллега, — все порты похожи друг на друга, как два яблока.

Но зато я узнал много такого, о чем не пишут в книгах. Мой коллега подробно рассказал о своих переживаниях в прошлом году, когда в Кокийавиле, как и повсюду в Конго, начались беспорядки.

Откуда происходит странное название города? Лингвист решит, что от французского слова — «coquille» — «раковина». На самом деле оно должно было увековечить имя бельгийского завоевателя Кокийа.

После 1870 года здесь была крепость Ванга, затем — торговая база компании «Стэнфорд», которая, несмотря на запрет, торговала рабами. Однако город, по сути дела, был заложен одним из авантюристов, которые явились по зову Стэнли строить Свободное государство Конго. Этот господин по имени Кокийа разбил здесь в 1883 году огромные плантации. Он владел секретом обогащения и умел заставить других работать на себя. Он призвал одного из вождей бангала и показал ему горсть кусочков цинка, нарезанных из километра цинковой проволоки.

— Вот это, Мата Буке (так звали вождя), деньги на моих плантациях. Твои люди смогут заработать столько кусочков этого нового серебра, сколько захотят. А на них они купят в моих факториях все что угодно.

— Даже ром? — спросил Мата Буке.

— Даже ром, — ответил Кокийа. И подарил вождю несколько бутылок рома.

Так рабочие стали покупать на цинковые «деньги» господина Кокийа в магазинах господина Кокийа плохие консервы, ситец и другие товары, которые он доставал по дешевке. Однако копру, каучук и хлопок он продавал за настоящие деньги. Постепенно рабочие поняли, что их обманывают. Многие убегали с плантаций. Тогда господин Кокийа создал свою полицию из рабов, бежавших с острова Занзибар, где ими преспокойно торговали вопреки всем международным соглашениям. Из воинственных батетела и парней, не желавших работать, он создал хорошо вооруженный отряд. Чтобы обезопасить себя от мести бангала, Кокийа однажды пригласил к себе Мата Буке и в присутствии своего вооруженного отряда заявил старому вождю, что тот смещен и что Кокийа берет власть в свои руки. Так Кокийа стал первым белым вождем в Конго.

Если это неправда, то хорошо придумано.

Бесспорно, однако, что отряд Кокийа стал ядром «форс публик» — колониальных войск, в которых вскоре ощутилась острая необходимость. Это наглядно доказало строительство железной дороги Леопольдвиль — Матади. Из-за адских условий труда на этом участке большинство рабочих, проданных их вождями, бежали. Мало помогла и доставка в Матади на судах двух гамбургских пароходных компаний нескольких тысяч африканцев из Дагомеи, закованных в цепи. Были завербованы даже китайцы. Иностранные рабочие привили африканцам начатки азбуки классовой борьбы. Господин Кокийа охотно предоставил своих молодчиков в распоряжение управления строительства железной дороги.

Господин Кокийа стоял у колыбели колониальных войск. К 1889 году отряд насчитывал семь тысяч человек. В 1960 году он состоял уже из двадцати пяти тысяч хорошо вышколенных ландскнехтов, подписавших обязательства служить семь, четырнадцать и двадцать лет (точнее, двадцать один год).

Кокийа следовало бы поставить памятник. Ведь он первым создал полицию, готовую добровольно выступить против своих соотечественников и стрелять в них. Он первым. африканизировал войска колонизаторов. Правда, африканец мог дослужиться только до унтер-офицера, но это уже другой вопрос. Когда «форс публик» перешли в распоряжение независимого правительства Конго, Лумумба решил, что одним росчерком пера превратит их в Национальную армию Конго. Лумумба не понимал, что наемники еще не скоро станут подлинными солдатами народа. Это была его ошибка.

Естественно, что и в Кокийавиле не обошлось без кровопролития, когда в июле и августе прошлого года портовые рабочие объявили забастовку, да еще к тому же в поддержку Лумумбы. Они требовали не только повышения зарплаты, но и наказания путчистов, которые добивались создания автономной области Убанги.

Здесь, в Экваториальной провинции? Каким образом?

После провозглашения независимости сепаратистские тенденции проявлялись во всем Конго. Ничего удивительного в этом нет. Ведь разногласий было больше, чем единства, да и колонизаторы приложили свою руку. Ведущей партией в Кокийавиле была Партия единства бангала, правая националистическая организация. Ее лидер Боликанго[13] возглавлял проживавших в Леопольдвиле бангала и был противником Касавубу. Адриансен, бывший бельгийский губернатор, оставшийся бельгийским консулом в Кокийавиле, убеждал Боликанго провозгласить и возглавить автономную республику Убанги. 13 июля парашютисты приземлились в Леопольдвиле, а затем в Кокийавиле и пытались заставить нового конголезского губернатора подписать декларацию независимости республики Убанги. Несмотря на угрозы, Экетеби отказался подписать документ. Разумеется, позднее Адриансен отрицал свою причастность к организации путча. В Леопольдвиле заявление Лумумбы о путче вызвало сенсацию в парламенте. После ухода парашютистов вспыхнула забастовка портовых рабочих. Когда они двинулись по улицам города с лозунгами в защиту Лумумбы, правительство провинции приказало в них стрелять.

— Центральное правительство держит Кокийавиль в руках?

— Да. Собственно говоря, истинные правители провинции — в Гемене.

Это небольшой городок в самом центре провинции, едва насчитывающий шесть тысяч жителей. Без Гемены не было бы современного Кокийавиля с пятидесятитысячным населением, имеющего порт и епископальную резиденцию, банки и кафедральный собор. Он остался бы маленьким сонным городком, где губернатор проводит время на охоте, в болотах зевают крокодилы, фермеры раз в месяц совершают в банке денежные операции.

Гемена расположена в излучине Убанги, крупного северного притока Конго, в сердце области, заселенной нгвака, этнической группой, едва насчитывающей двести тысяч человек. Они выращивают хлопок для крупнейшей хлопковой монополии Конго — «Котонко». Эта компания перенесла свое главное управление в Гемену, построила здесь дороги, заложила новые плантации и понемногу прибрала к рукам все хозяйство провинции. Через дочерние компании она держит в своих руках производство кофе, животноводство и транспорт. Разумеется, самый лучший хлопок не приносит пользы, если его нельзя продать. Поэтому еще в 1931 году в порту Кокийавиля появились краны, доки, склады… Конечно, политические перемены пришлись монополии не по нутру. От Лумумбы, прослывшего коммунистом, «Котонко» могла ожидать худшего — национализации. Против этого было единственное средство — автономия. Однако и после убийства Лумумбы у монополий оставалось немало оснований для тревоги. Очень кстати общегосударственная конференция в Кокийавиле в 1962 году предложила разделить Конго на двадцать две провинции. «Браво!» — сказала «Котонко», когда местные политические деятели объявили Гемену столицей Убанги, территория которой «случайно» совпала с владениями «Котонко». Так же «случайно» новоиспеченным министрам нгвака были предоставлены для их ведомств лучшие здания Гемены, принадлежавшие «Котонко».

Мне больше не довелось побывать в Кокийавиле. При расставании мой коллега произнес обычное «до свидания», однако наши пути разошлись. Точно так же, как пути Гемены и Кокийавиля… Город Кокийавиль хотя и стал центром провинции, без Гемены и финансов «Котонко» превратился в собственную тень. Однако министры там все еще есть. И порт с его рабочими.

СТЭНЛИВИЛЬ

В голубом небе над аэропортом Стэнливиля парили крупные белые облака. Самолет мягко покатился по посадочной полосе. Нас обдало жаром, несколько смягченным приятным ветерком с реки. Меня встречал руководитель нашей областной организации. Тут же без дальних церемоний он дал мне необходимые инструкции. Я должен?ждать дальнейших распоряжений в отеле «Сабена», как раз напротив аэропорта. Еще не прибыли джипы, без которых трудно добираться до глубинных районов страны. А так все в порядке… Стэнливиль мирный город, он мне непременно понравится. Осмотреть его я успею, а к чаю должен обязательно быть в доме у моего начальника. Посетить надо зоологический сад и водопады Стэнли.

Рукопожатие — и я уже свободен. Начальник мой мне понравился: немногословен, деловит. Врач с Гаити, он, подобно многим своим соотечественникам, предпочитает жить за границей. Там режим диктатуры.

В аэропорту, и в самом деле, царил порядок. Из транспортных самолетов высаживались солдаты. Огромные машины напоминали китов, рождающих черных детей в стальных касках, которые сразу же после рождения знали, что им делать. Отель состоял из двух десятков бунгало, расположенных в виде подковы за рестораном в большом саду. В такое бунгало и поместили меня. Соседями оказались два врача, также ожидавшие отъезда в глубинные районы. Они сообщили, что пароход с джипами из Леопольдвиля уже две недели находится в пути, но до сих пор нет разрешения на въезд от властей Восточной провинции, поэтому он застрял в Кокийавиле. Еще одно доказательство напряженных отношений между правительством в Леопольдвиле и правительством Гизенги в Стэнливиле.

В ресторане мы очень выделялись: как только начали прибывать солдаты, большинство европейцев покинули Город. Солдаты сидели в обеденном зале, не снимая оружия. Многие не сняли даже касок. На нас они смотрели с нескрываемым неодобрением, но держались вполне корректно, если не считать нескольких сильно подвыпивших вояк, которые бросали на нас злобные взгляды и выкрикивали непонятные, но явно враждебные слова. Один даже подошел, очевидно, с недобрыми намерениями. Но я отчетливо произнес «монганга» — «врач». Тогда лейтенант отвел парня в сторону и растолковал ему что к чему.

С солдатами были шутки плохи. В Стэнливиле находилось слишком много войск для города, в котором было все в порядке, как уверял мой шеф. Каждый день прибывали новые части, они несколько дней столовались в отеле «Сабена», а затем отправлялись дальше. Армия эта состояла из одних унтер-офицеров: каждый второй — ефрейтор, каждый третий — сержант. Тогда я еще не понимал, в чем тут дело, и только спустя некоторое время узнал, что это результат африканизации армии, вокруг которой велось столько споров. Раньше офицеров-конголезцев не было вообще. Генерал Янсене[14], следуя генеральной линии колониализма, — никаких специалистов из местного населения! — до последнего момента возражал против создания офицерской школы для конголезцев. В 1959 году колониальным властям пришлось пойти на уступки. Однако какая насмешка! Из тысячи абитуриентов Янсене допустил к приемным экзаменам только девятнадцать. Солдаты и унтер-офицеры, естественно, ненавидели бельгийских офицеров, особенно Янсенса, и после провозглашения независимости «форс публик» прежде всего потребовали немедленного повышения военнослужащих в воинских званиях по всей иерархической лестнице. В результате все унтер-офицеры были произведены в офицеры, например сержант Лундула стал командующим армией, а штаб-сержант Мобуту[15], служивший в штабе Янсенса, — полковником и начальником штаба армии. Ёсе сверхсрочники были произведены в унтер-офицеры.

Стэнливиль напоминал военный лагерь. Здесь находилась «голубая армия» ООН, соблюдавшая строжайший нейтралитет, которая должна была помешать столкновениям между обеими группами конголезцев. На одной стороне были третий армейский корпус под командованием генерала Лундулы, большая часть которого еще хранила верность Гизенге, жандармерия и полиция (ее начальником был товарищ Лумумбы Фатаки); на другой — войска леопольдвильского правительства, которые в целях совместного наступления против Чомбе устремились в Стэнливиль. Солдаты, прибывшие из Леопольдвиля, должны были проследовать дальше, в гарнизонный город Кинду в верховьях Конго, в пятистах километрах к югу от Стэнливиля, но транспорты где-то застряли. Третье наступление против Чомбе, казалось, завязло в песках, а позднее захлебнулось в ливнях. Поэтому в Стэнливиле с каждым днем становилось все больше солдат. Бар и бистро были переполнены, «вольные» девицы не могли пожаловаться на отсутствие клиентов, точно так же как и врачи, — в этом меня заверили польские коллеги из конголезской больницы. Каждый день между двумя группировками происходили стычки, и, разумеется, не было недостатка в жертвах. Плоды перестрелок — здесь солдаты всегда ходили с оружием — мои коллеги обрабатывали на операционном столе. А войска ООН, конечно, не вмешивались в эти междоусобные побоища, они занимались мирной деятельностью: торговали виски и сигаретами. На одном из оживленных перекрестков Стэнливиля стояла, как памятник, безучастная ко всему, одинокая полевая пушка времен первой мировой войны. Когда-то она служила угнетателям, а теперь напоминала об эпохе колониализма и словно хотела сказать: эти стычки мне на руку.

Небольшие эти стычки отражали, по сути дела, серьезный конфликт, происходивший в те дни в Конго. Осенью 1961 года в стране было, собственно, три правительства. Власть правительства Адулы распространялась лишь на три провинции: Леопольдвиль, Экваториальную и Касаи. Этому «центральному» правительству лишь в недавнем прошлом удалось пресечь анархию в Касаи. А вот с Чомбе справиться не удалось. За ним стояла могущественная «Юньон миньер дю О-Катанга», дочернее общество громадного бельгийского концерна «Сосьете женераль де Бельжик». Правительство в Леопольдвиле утверждало, что сделало все, чтобы вернуть Катангу, дававшую до той поры половину государственного бюджета, в лоно конголезской семьи. Однако угрозы применить силу, переговоры, войска ООН, заседания Совета Безопасности ООН, Хаммаршельд и его представитель в Конго — ничто не помогало. Кроме того, Гизенга после убийства Лумумбы объявил Стэнливиль временной столицей Конго. Гизенгу, выступившего против неоколониализма, поддерживали провинции Восточная и Киву, а также северная часть Катанги. Балуба, населявшие Северную Катангу, участвовали в непрерывных мелких стычках с жандармами Чомбе.

Гизенга опирался не на «Юньон миньер» и не на «Компанию Кило-Мото», которая до 1959 года ежегодно добывала двенадцать тонн золота. Его поддерживало неорганизованное население: рабочие, молодежь и небольшая часть интеллигенции. Солдаты же, как повсюду в Конго, служили тому, кто больше платит.

Против Гизенги выступали европейцы — их осталось в его провинциях около пятисот, особенно после того как он назначил на бельгийские предприятия конголезских доверенных, национализировал некоторые рудники и заводы и заставил бывших владельцев работать консультантами на предприятиях. Его противниками были также церковники и часть депутатов провинциального парламента, подкупленных «центральным» правительством. Вот какое положение было в стране, когда осенью 1961 года я ходил по улицам Стэнливиля.

В погоне за пропуском в Восточную провинцию я познакомился в министерстве внутренних дел с братом Лумумбы. Это невысокий молодой человек, не похожий на Патриса ни лицом, ни фигурой, несколько застенчивый. О брате он отзывался с восторгом. Поняв, что я не принадлежу к неоколониалистам, он сразу стал очень обходителен и даже показал мне томик стихов Лумумбы. За кружкой пива он откровенно излагал свои мнения, отвечая без обиняков на все вопросы. Он основал молодежную секцию созданной П. Лумумбой партии Национальное движение Конго, ставшую бельмом на глазу правительства в Леопольдвиле. Это она помогла отразить попытку ликвидировать правительство Гизенги, предпринятую в 1960 году солдатней.

— У нас об этом знают слишком мало.

— Началось с Чомбе. Кто владеет Катангой, тот диктует в Конго свою волю. Центральное правительство пело переговоры с Чомбе, он, однако, заявил: возвратиться в лоно конголезской семьи ему мешает только Лумумба. Лумумбу устранили. Тогда Чомбе придумал новые уловки. Он-де согласен, но его парламент возражает. И так далее. Гизенга понял, что переговоры бесполезны. Тогда он сам начал наступление против Катанги. Идея неплохая. У него был третий армейский корпус, а в Северной Катанге нашу сторону держали балуба. Однако операция не имела успеха и обратилась против нас самих. Мы не учли армии и поплатились за это.

— Я этого не понимаю.

— Отдельные армейские подразделения были против нас, вернее, отказались подчиниться приказу. Они разбежались под тем предлогом, что им не уплатили жалованья.

— Они взбунтовались?

— Называйте это, как хотите. Когда бандам надоело жить в джунглях, они явились в Стэнливиль и, чтобы избежать наказания, перекинулись на сторону Леопольдвиля, тем самым объявив нам войну. После трехдневной катавасии в Стэнливиле и его окрестностях мы взяли верх. Разумеется, все было гораздо сложнее, однако самое главное в общих чертах я вам рассказал.

— Сейчас солдаты из Леопольдвиля снова здесь?

— Готовится наступление.

— Разве такое скопление войск не опасно для Гизенги?

— Возможно.

— Какие же он принимает меры?

— Этого я не знаю.

— Простите. Итак, вы полагаете, что могут быть столкновения?

— Неоколониалисты сделают все, чтобы нас ликвидировать. Но мы будем бороться.

Я понял, что он не мог сказать больше иностранцу. На следующий мой вопрос он также ответил общими словами.

— Знаете ли вы, кто убил вашего брата?

— Многие приложили к этому руку.

— Несколько человек?

— Я мог бы указать на них пальцем.

— Почему же вы этого не делаете?

— Доказательств недостаточно. Если судьи не хотят судить, они всегда прикроются доводом об отсутствии улик.

— Зачем Лумумбу перевезли из лагеря Харди в Тисвиле в Элизабетвиль, с одного конца Конго на другой? И почему он был выдан своему заклятому врагу — Чомбе? Этого никто не может понять.

— Есть две версии. Официальная гласит, что солдаты в лагере угрожали убить Лумумбу и правительство ради его же безопасности намеревалось перевезти его в тюрьму в город Жадовиль в Катанге. В Элизабетвиле пришлось сделать остановку. По неофициальной, но весьма вероятной версии, солдаты в лагере Харди хотели использовать Лумумбу как заложника для давления на правительство. Они предъявили ультиматум: либо им повысят на тридцать процентов жалованье, как было обещано полтора года назад, либо они освободят Лумумбу. Для контингента в полторы тысячи солдат прибавка в тридцать процентов, да еще за полтора года, составляла кругленькую сумму. Чомбе согласился выплатить эти миллионы и потребовал в обмен моего брата.

— Как вы думаете, господин Лумумба, какая версия правильная?

— Есть еще и третья.

— Какая же?

— Самая простая. Патрис представлял собой большую опасность. Весь империалистический мир боялся его. Но клика в Леопольдвиле не могла решиться ликвидировать его собственными руками.

Вероятно, он был прав. Физическая ликвидация противника — самый убедительный аргумент.

На прощание мы обменялись крепким рукопожатием.

Стэнливиль — третий по величине город Конго, насчитывающий около восьмидесяти тысяч жителей. Вопреки названию город не был основан Стэнли.

Город основал в 1898 году бельгийский колонизатор Роже, оценивший важное значение водной артерии для эксплуатации этой провинции. От Стэнливиля до Леопольдвиля добрых две с половиной тысячи километров но Конго, причем река на всем этом пути судоходна. В порту Стэнливиля встречаются грузы из глубинных районов: хлопок, кофе, рис, земляные орехи, каучук, нефть, бокситы, олово, вольфрам, золото. В Леопольдвиле товары перегружают в железнодорожные вагоны, отправляют в Матади, а оттуда на мировые рынки. И наоборот, в Стэнливиль после двухнедельного плавания вверх по реке прибывают грузы из Леопольдвиля.

Наших джипов все не было, и я мог познакомиться со Стэнливилем. Широкие асфальтированные улицы, неоновые светильники, кино и, разумеется, деловой квартал… В нем преобладают греки и португальцы. Большие магазины принадлежат бельгийским акционерным обществам, например «Седек» — «Котонко». Важнейшие предприятия уже контролируются правительством провинции, их управляющие — иностранцы оставлены на положении технических советников.

Как и всюду, между современными европейскими кварталами и кварталами африканцев резкий контраст. Между ними — военный лагерь. Для безопасности, говорят здесь. Я впервые увидел лагерь без казарм. Вдоль учебного плаца тянулись длинные здания с двухкомнатными квартирами. В них живут солдаты с семьями, включая матерей и тещ. В Национальной армии Конго солдаты служат дольше, чем в Европе: после семи лет службы они остаются еще на сверхсрочную. Не могут же они всю жизнь быть холостяками!

У памятника Лумумбе я поближе познакомился с солдатами. Памятник этот представляет героя во весь рост в гробу. Установлен он за четырехугольным железобетонным зданием главного почтамта, где Лумумба работал почтовым чиновником. С широкого крыльца этого здания Лумумба произнес в 1959 году речь перед многотысячной толпой. Его требование немедленного провозглашения независимости было встречено громов гласным «Ухуру!» — «Свобода!». Тогда вмешались «форс публик» и на площади остались десятки убитых.

Я хотел подойти к памятнику и сфотографировать его. Оба солдата, стоявшие на часах перед гробом, угрожающе шагнули ко мне. Пришлось отказаться от своего намерения. Позднее я узнал, что один испанский врач лишился таким образом своего фотоаппарата. На допросе в полицейском участке ему с трудом удалось доказать, что слова «испанец» и «шпион» не равнозначны. Два польских товарища, пригласивших меня в гости, тоже немало рассказывали об опасных ситуациях, в которые они попадали.

Однажды они оперировали в конголезской больнице солдата, раненного выстрелом в живот, жертву столкновения двух враждующих групп. Вдруг в операционную ворвался отряд солдат в касках с автоматами наперевес.

«Вот! — закричал их главарь. — Они распотрошили нашего Ндуку!»

Мой коллега схватил руку крикуна и положил ее на грудь оперируемого:

«Смотри, сержант, твой Ндуку дышит. А вот пуля. Мы вытащили ее из живота».

— Это помогло?

— Да. Заметьте, всегда нужно найти пулю.

Позднее этот совет мне пригодился. Я всегда держал в запасе пулю. На всякий случай.

Коллеги посвятили меня в тайны медицинской службы в Конго. Ухода за больными в нашем понимании этого слова не существовало, и мне следовало раз навсегда избавиться от иллюзий о планомерной подготовке к операциям. Медицинских сестер, если не считать небольшого числа монахинь, не было совсем. Что же до санитаров, то из-за недостатка подготовленных медицинских кадров санитары часто взлетали вверх по иерархической лестнице здравоохранения и нередко становились даже директорами больниц, от которых потом приходилось немало терпеть. Так называемые операционные ассистенты знали не больше фельдшеров, но благодаря многолетнему опыту набили себе руку.

Напротив, дипломированные санитары — они работали потом помощниками операционных ассистентов — были значительно менее надежны, интересовались преимущественно заработком и стремились вырваться вверх. Даже министр здравоохранения провинциального правительства был раньше дипломированным санитаром.

— Все же это гораздо лучше, чем профан, который ничего не смыслит в медицине, — заметил я.

— Безусловно. Однако, если такой вобьет себе в голову, что разбирается во всех вопросах, разубедить его нелегко. К счастью, врачи еще пользуются полным доверием и глубоким уважением населения.

Вскоре я смог в этом убедиться. Гуляя по набережной, я и мой швейцарский коллега поравнялись со зданием, походившим на дворец. Оно стояло в саду, окруженном невысокой стеной. Постройка была безвкусная, голубого цвета. Зубцы украшали фронтон и окна — этакая смесь готики и ренессанса, с налетом колониального стиля. Позднее я узнал, что здание принадлежало ранее одному из самых богатых отцов города Стэнливиля. Пальмы, затенявшие это неудачное творение, должны были замаскировать позор архитектуры. И все же его нельзя было не заметить.

Неожиданно к нам подошел солдат в кепи со значком командира. Рядом шла его жена с кувшином. Он остановил нас и что-то произнес на лингала, языке народа бангала, одном из четырех главных языков, который стал официальным в конголезской армии. Я не понял ни слова, так как изучал суахили — основной язык восточных областей Конго и всей Восточной Африки. Позднее, когда я служил в Квилу, я выучил еще киконго — язык, распространенный в низовьях Конго. Чилуба, четвертый основной язык страны, на котором говорят балуба, так и остался для меня непонятным.

— Мне очень жаль, господин майор, — обратился я по-французски к лейтенанту, — но я ничего не понял.

Он зло посмотрел на меня и ответил, также по-французски:

— Вот как! Пойдемте со мной. Мы вам покажем, как разгуливать возле резиденции Гизенги.

Тут мы заметили, что неподалеку в кустах расположился взвод жандармов, по-видимому охрана дворца.

— Мы не знали, что здесь живет его превосходительство. Мы врачи, идем навестить больных. Понимаете? Монганга!

Волшебное слово подействовало, нас сразу отпустили, предупредив, чтобы мы больше здесь не появлялись. Мы решили продолжить прогулку в другом направлении и пошли вверх по реке к вагениям. Этот некогда воинственный народ в наше время стал достопримечательностью для туристов. За небольшую мзду они охотно исполняют перед гостями военные пляски и танцы. После провозглашения независимости доходный промысел почти полностью прекратился.

Вагении — отважные рыбаки. Они ловят рыбу у порогов Конго. Лет сто назад случилась необычайная засуха, уровень воды в Конго упал настолько, что пороги пересохли. Находчивые люди забили тогда столбы между обломками скал, перегораживающими реку, перевязали их лианами и к этим сетям подвесили плетеные корзины, в которые попадала рыба.

Теперь вагении снова спускаются в узких пирогах вниз но течению, к порогам. В подходящий момент они ловким движением ставят пирогу поперек течения и снимают со столбов корзины с уловом. Затем они, умело маневрируя между скалами, плывут дальше вниз, достигают спокойной воды и гребут к берегу. Это требует смелости и ловкости.

Наконец наш пароход прибыл. Мы поспешили в порт. Это было огромное судно, разумеется по масштабам Конго, водоизмещением около четырех тысяч тонн.

Достаточно взглянуть на карту страны, чтобы постигнуть «анатомию» конголезского транспорта. Сеть судоходных речных артерий насчитывает почти двенадцать тысяч километров. Река Конго — как бы хребет, ее притоки — ребра. Каждое ребро, в свою очередь, является костяком для окружающей территории. Почти половина всех грузов доставляется по водным путям. Кроме того, так называемая национальная артерия — железная дорога — связывает Элизабетвиль с Порт-Франки — перевалочным пунктом на Касаи, притоке Конго. Руды Катанги оттуда направлялись в Леопольдвиль, а затем по железной дороге — в Матади.

Национальную артерию, пересекающую всю территорию Конго, перерезал Чомбе, создав сепаратную республику. Руды Катанги стали отправлять по северородезийской железной дороге в порт Бейру, который находится в португальской колонии Мозамбик на Индийском океане.

Наши джипы мы получили еще нескоро. Несколько дней местные власти никак не могли их выдать, затем начались тропические дожди. Ливни разразились неожиданно. Дождь шел ежедневно чуть ли не по двадцать три часа в сутки. Мы сидели в своем бунгало, как в тюрьме. Вода в реке быстро прибывала, набережная местами была уже залита водой. Наши джипы прочно осели в портовых пакгаузах, которые вскоре также очутились под водой. Мы коротали время главным образом у радиоприемников.

НА БЕРЕГУ АРУВИМИ

Я покинул исхлестанный дождем Стэнливиль. Дольше оставаться было нельзя. Мы получили сообщение, что дороги в глубинных районах провинции становятся понемногу непроезжими. Поездка к месту назначения, в небольшой городок на берегу Арувими, крупного притока Конго, навсегда останется в моей памяти. Дождь был моим неизменным спутником. Неподалеку от Стэнливиля я переправился через Чопо. Река низвергалась с края утеса шириной около восьмидесяти метров в большую котловину диаметром примерно в километр. Шум падающей воды разносился далеко вокруг. Над клокочущим водоворотом пенился гребень и гигантским занавесом поднимался пар. Вода начала заливать территорию зоологического сада, расположенного на другом берегу реки.

Проехав сорок километров по реке Линди, мы достигли девственного леса. Одним из немногих путей, по которым можно было двигаться, была дорога, размытая тропическим ливнем. Она превратилась в глинистую жижу. Это была уже жалкая пародия на дорогу — сплошные выбоины, колеи, бугры, ямы. Короче, кошмарные воспоминания о поездке еще долго потом преследовали меня по ночам. От Стэнливиля путь вел через Уэле — много километров потопото. Так в Конго называют любое месиво, будь оно на дороге или в горшке, а в переносном смысле потопото — это и глиняные мазанки.

Чем дальше, тем хуже становилась дорога, и вскоре мы уже ехали просто по воде. Что под ней дорога, можно было догадаться по зеленым насаждениям с обеих сторон, окаймлявшим ее словно непроницаемые, запотевшие от сырости стены туннеля. То тут, то там возникали просеки с двумя-тремя мазанками, из дверей которых высовывались курчавые головы, чтобы взглянуть, кто мчится в дождь и ветер.

К месту назначения мы подъезжали по ступицу в воде. Проехав еще через одну «речку», мы увидели городок, раскинувшийся на берегу большой реки шириной почти в километр, позади которого простирались джунгли. Позднее я узнал, что последним отважился приехать в такое время. Неделю спустя, когда уже больше не появлялись даже автомобили португальских купцов, с большими колесами, я был полностью отрезан от всего мира и накрепко привязан к городку. Я был первым монгангой, который появился здесь после многомесячного перерыва.

Уже в сумерках я въехал на холм, где стояла больница. На веранде приземистого, вытянутого в длину флигеля, покрытого оцинкованным железом, — самого большого из пяти корпусов больницы — меня ожидали отцы города и больничное начальство в пиджаках и при галстуках. Еще несколько человек, больничные рабочие, были босые, в рубашках из рогожи и шортах, а трое — в белых халатах. Они представились санитарами или братьями милосердия, а один — ассистентом; позднее я правильно перевел это слово как «фельдшер».

Меня ждали с нетерпением, зная, что я не монделе (бельгиец) и вообще не колонизатор, старый или новый. Беспроволочный телеграф — в Конго есть только радиотелеграф — сообщил им, что я прибуду к обеду, и они все терпеливо ждали до самой темноты. Я приветствовал встречающих громким «Ухуру!» — это слово сейчас самое распространенное на Востоке приветствие, — и их зубы засверкали в темноте.

Зажгли масляные светильники. Я принес из джипа ящик и всем без исключения роздал консервированное пиво. Это особенно понравилось мужчинам в пиджаках. Хотя конголезцы любят надевать пиджаки и крахмальные воротнички, невзирая на сорокапятиградусную жару в тени, и тем демонстрировать свою принадлежность к бюрократии или другой высокопоставленной социальной группе, они не снобы, им присуще естественное чувство общности. Это и не удивительно. Ведь только бельгийцы уничтожили демократическую по своей сути сельскую общину, составлявшую основу племенной жизни.

Мне отвели комнату в «клинике», то есть в корпусе с хорошо оборудованными двухместными палатами с ваннами, предназначенными исключительно для европейцев. Такие «клиники» имелись почти во всех больницах Конго. В палатах же для конголезцев стояло по тридцать, а то и больше коек… и больше ничего. Теперь «клиники» были резервированы для «образованных», а также для высокопоставленных конголезцев. Разумеется, «образованные» и платили соответственно.

Глава местной администрации — лысый коротыш по имени Маяна — сказал, что бунгало, обычно предназначенное для врача, ремонтируется и временно мне придется терпеть неудобства, связанные с проживанием в больнице. Не было ни света, ни воды: из строя вышли генератор и водяной насос. «Еn раnnе»[16], — как здесь говорят. Эти слова я потом слышал очень часто. Они ассоциировались с Конго, как корь с детьми. Коротыш надеялся, что пока я обойдусь масляным светильником, а воду будет носить мой бой. Бой стоял рядом и улыбался до ушей. Вид у него был очень симпатичный, как у всех боев, он был сама готовность услужить. Служба у монганги сулила некоторые выгоды.

— Нет света во всей больнице? — спросил я простодушно.

— Мы надеемся вскоре исправить повреждение, — ответил господин Маяна.

— А если придется делать срочную операцию? — Я почувствовал некоторую неуверенность.

Господин Маяна слегка погладил свою лысину (редкое явление у африканцев) и сказал, приветливо улыбаясь:

— Не беспокойтесь, ночью такого случая быть не может.

Я словно онемел. Этого я никак не мог понять, хотя и раньше подозревал, что не все ладно в государстве Конго. Но сейчас я устал как собака, а главное, радовался, что наконец-то добрался до места. Все равно страну и ее обычаи не изучишь за один вечер.

Этому я посвятил последующие месяцы.

Городок насчитывал пять тысяч жителей, из коих примерно четыре тысячи восемьсот жили в потопото и лишь около двухсот — в бунгало, которые некогда принадлежали европейцам. После провозглашения независимости бельгийцы покинули город и вообще уехали из Конго. Лишь в монастыре на окраине городка остались пять миссионеров и шесть монахинь. Меня временно поместили в здании католической миссии, где мне предоставили и полное питание. Это было очень важно: в городе не было ни булочной, ни мясной, ни продуктовой лавки, а в единственном магазине торговали старыми консервами, керосиновыми лампами и мотыгами.

К белому населению относился также директор небольшой фабрики по переработке хлопка-сырца. На этом предприятии и в ремонтных мастерских нашли себе работу восемьсот жителей. Они имели постоянный заработок. Хуже обстояло дело с рабочими муниципалитета и чиновниками. Им задолжали жалованье за несколько месяцев, даже учителя его не получали. Занятия в двух школах прекратились. Люди роптали. А тут еще наводнение… Дождь размыл стены многих потопото, обнажив их бамбуковые ребра, напоминавшие хребет допотопных гигантских рыб. Хозяев этих хижин, оставшихся без крова, разместили в монастыре.

Католическая миссия насчитывала уже третий десяток лет с момента основания. В ведении миссионеров был также лепрозорий, непосредственно примыкавший к монастырю. Благодаря целительному действию сульфамидных препаратов в лепрозории остались лишь неизлечимые больные, в основном старики. Вновь заболевшие ограничивались амбулаторным лечением… Врач, хорошо знавший положение в стране, говорил мне, что ранее в Конго было зарегистрировано триста тысяч случаев проказы, причем тридцать тысяч больных содержались в лепрозориях. Теперь количество прокаженных уменьшилось в десять раз. Первая встреча с прокаженным произвела на меня удручающее впечатление. Он подкатил ко мне в кресле и протянул руки: «Монганга?»

Я осмотрел его, но ничем не мог помочь. Он был безнадежен. Прокаженный мрачно посмотрел на меня и укатил обратно.

Я ел хлеб святых отцов, а они пили мое виски. Мы играли в карты; этот «молитвенник дьявола» в джунглях незаменим. И мы избегали говорить о неприятных пещах. Они знали, откуда я приехал. Когда же мы все-таки заговаривали на политические темы, господа в белых рясах обнаруживали понимание положения в стране. Не слишком симпатизируя правительству Гизенги, пни признавали, что он всеми силами старается наладить жизнь в провинции, и откровенно говорили, что в неурядицах в Конго виновны бельгийцы. Впрочем, им легко было так говорить, они-то были не бельгийцы.

Работа в больнице сразу же началась с трудностей. Чтобы я мог добираться до больницы, из бензиновых бочек и досок смастерили плот, на который я въезжал в джипе. Плот цепями прикрепляли к пирогам с двенадцатью гребцами. Они перевозили меня через пруд, образовавшийся между миссией и больницей. Гребцы пели о великом монганге, который спешит на помощь к бедным больным, и я невольно воображал, что нахожусь в волшебном царстве.

Новая больница — в городе была еще и старая, коек па сто, обслуживавшая только местное население, — находилась на небольшой возвышенности, за которой начинался девственный лес. Бельгийцы называют его «брусе», что дословно означает «кустарник». Однако кустарник здесь был могучий. Нередко оттуда в больницу приползали крупные змеи; слоны трубными звуками напоминали о своем существовании. Корпуса больницы были построены в простом стиле, широко распространенном в Конго. Эта простая архитектура больше всего подходила к климатическим условиям Конго. Вытянутые в длину строения с обеих сторон окружала крытая галерея, создававшая тень. Такие же галереи соединяли корпуса между собой. В каждом корпусе было два операционных зала, из коих один — с необходимым оборудованием и инструментом — предназначался для рожениц. В палатах хирургического отделения стояло по тридцать две койки без одеял, простынь и матрацев. Несколько позже мне удалось с помощью шведского Красного Креста улучшить положение в больнице.

Примерно в пяти минутах езды от новой больницы находилось ее старое здание, где теперь была амбулатория. Она работала ежедневно, кроме воскресенья. В вестибюле перед открытой дверью стоял стол, за которым, как аукционер на аукционе, восседал фельдшер. К нему по одному подходили ожидавшие во дворе больные. Нередко завязывался такой диалог:

— На что жалуешься? — спрашивал фельдшер.

— Малариа минги хапа, — отвечал больной. — Я очень болен, — и показывал на свой пупок.

— Давно?

— О, очень давно.

— Тебя рвало?

— Нет. Или очень редко, когда попадалась несвежая рыба.

— Ну тогда не страшно. В животе боли?

— Вот-вот, монганга, боли в животе.

Фельдшер задумчиво смотрел на пупок больного и затем безапелляционно заявлял:

— У тебя ниока.

Он выписывал больному лекарство против глистов. В большинстве случаев фельдшер не ошибался. У кого в этой стране нет малярии или глистов?

В больнице была и лаборатория, однако не хватало реактивов, поэтому, несмотря на наличие лаборантов, ее анализы были ненадежны. Точно так же обстояло дело и с рентгеном. Был хороший аппарат, но не было пленки. Мне пришлось ограничиться просвечиванием, но и сделать просвечивание тоже было нелегко, ибо электрическая световая установка была еn раnnе.

Из моего закоулка все Конго казалось мне еn раnnе. Правда, в городах покрупнее и больницы были лучше. Хуже всего дело обстояло с лесными амбулаториями, которых в округе насчитывалось свыше дюжины.

В последние десять лет своего господства бельгийцы построили в Конго целую сеть больниц и амбулаторий, однако не допускали конголезцев на ведущие должности. Они не могли подняться выше фельдшера. После ухода бельгийцев медицинские учреждения и больницы сразу осиротели. В больницах, лишенных присмотра врачей, начались хозяйственные неурядицы, резко упала дисциплина медперсонала. Некоторые его представители наживались за счет больных, обворовывали больничные аптеки, спекулировали лекарствами. Санитары нередко месяцами не получали зарплаты. Честным работникам угрожал голод. Многие из моих верных сотрудников, с которыми я познакомился в конголезских боль-пнцах, терпели голод и лишения, но добросовестно исполняли свои обязанности. А мой ассистент однажды сказал директору больницы прямо в лицо: «Вчера еще ты жил в потопото, а сегодня, когда надел белый воротничок, быстро забыл о страданиях твоих братьев и ослеп». Таковы неизбежные последствия колониальной политики бельгийцев. Наивно ожидать немедленного изменения сложившихся условий. За грехи бельгийцев расплачиваются конголезцы. Однако, несомненно, в ближайшие годы появится достаточно конголезских врачей, которые, работая с большим подъемом, смогут наладить здравоохранение в своей стране. Спустя год, к моей радости, я уже имел возможность познакомиться с молодыми конголезскими врачами, очень серьезно относившимися к своей работе.

Большинство дипломированных санитаров имели разрешение от властей заниматься лечебной практикой. Раньше для этого санитар должен был получить удостоверение от районного врача, подтверждающее его компетентность. Тем самым предупреждались злоупотребления. Теперь государство было не в состоянии осуществлять действенный контроль. Особенно плохо обстояло дело с амбулаториями в глубинных районах, куда я неоднократно ездил с целью их осмотра и где каждый раз приходил в ужас от недостатка медикаментов и отсутствия гигиены. Большинство медработников делало все, чтобы малыми средствами добиться максимальных результатов. У них не было даже кроватей, и женщины разрешались от бремени на матрацах, набитых травой. Был один шприц на всех больных. Дозу пенициллина на двух человек приходилось делить на двадцать, перевязочный материал стирали и кипятили по нескольку раз. Бинты ценились на вес золота. Эти «лесные» медицинские работники, остававшиеся к тому же по нескольку месяцев без зарплаты, были истинные герои.

Осмотр амбулаторий не входил в мои обязанности, но я делал это с искренней радостью, чтобы подбодрить моих коллег. Разумеется, мне не доставляло удовольствия ездить по узким тропинкам джунглей, где уже скорость в тридцать километров казалась гонками; к этому следует добавить жару, комаров, опасность застрять безоружным в чаще, где бродят дикие звери.

Больница обслуживала район, превышавший половину Бельгии: двести километров в длину, сто двадцать — в ширину, для Конго — обычные масштабы. Страна, занимающая площадь, равную пятой части Европы, была разделена на сто тридцать два района. В сферу моей компетенции входил округ Узле, в основном населенный бапуа и локеле. В числе других этнических групп были и пигмеи. Все эти группы говорили на различных языках, но понимали суахили. В общей сложности население округа составляло почти триста тысяч человек и подчинялось главе администрации — Маяне. Он все время разъезжал якобы для того, чтобы следить за порядком, но я подозреваю, что им руководило прежде всего желание быть принятым с подобающими почестями вождями племен. С продуктами в городе было плохо, и жареная козлятина, каждая бутылка пальмового вина или пива были кстати. В отсутствие Маяны все дела в местной администрации вел секретарь — жизнерадостный статный человек в роговых очках и с трубкой во рту, для которой он всегда выпрашивал у меня табак. Он ездил на «форде», доставшемся ему в наследство от сбежавшего бельгийца, и, когда бензина не хватало, поступал точно так же, как с табаком. В остальном это был великолепный парень, всегда веселый и не слишком суровый как администратор и судья, разбиравший мелкие провинности.

С властями я договаривался легко, труднее было с персоналом больницы. Как только я попытался наладить дисциплину, меня встретили в штыки. Не было ночных дежурств, по воскресеньям и в праздники больных не принимали. Поговорить с директором больницы я не мог — он уже три недели находился в Стэнливиле, стараясь выбить жалованье для медперсонала. Впрочем, это не помешало ему прихватить чемодан с медикаментами и продать их. Позднее его сняли. Света не было, а из-за этого нельзя было организовать ночные дежурства. Сотрудники больницы не желали оставаться в темных палатах. Они боялись темноты, полной демонов.

Страх перед демонами вполне естествен в африканском обществе, где «религия» — сама одухотворенная природа. Духи — ндоки — действуют главным образом ночью. Для спасения от них нужно закрыться в своей хижине. Ни один конголезец не отважится пойти ночью ii лес, где кроме ндоки водятся еще дикие звери, которые с наступлением темноты выходят на охоту. Даже я, «идя в автомобиле, неохотно разъезжал по лесу, погруженному в глубокую тьму, как же мне обижаться на людей, испытывавших к темноте «уважение». К тому же at это неспокойное время среди дезертиров было немало бандитов.

В операционной у меня был верный ассистент, с которым я делал все операции. Поскольку электричества те было, мы пододвигали стол к окну и делали операцию при дневном свете. Если же было пасмурно, то итерацию откладывали. В палатах было много хлопот с санитарами. Сделать укол шприцем — еще куда ни шло, а вот выносить судно приходилось родственникам больного, которые всегда стояли, сидели и даже спали возле его ложа. При ночных обходах я видел посетителей, спавших на полу и даже под кроватями. Бороться с этим было бесполезно.

В больнице не было и настоящей кухни. Да и к чему она, когда готовить не из чего? Опять выручали родные. За больницей у самых джунглей они сооружали шалаши из бамбука и пальмовых листьев и там на костре готовили пищу для больных.

Через пару недель мне удалось достать у представителя шведского Красного Креста контейнер со сгущенным молоком, мукой, сахаром и другими необходимыми продуктами месяца на три. У меня стало легче на душе, хоть какое-то время можно было не думать о питании больных. На меня, однако, обиделся министр здравоохранения провинции. Ему не понравилось, что я вмешиваюсь в компетенцию директора больницы. Тогда я еще те знал, что директор — приятель министра, и тот его покрывает.

Много неприятностей доставляли акушерки. Свое дело они знали неплохо, но им забыли привить элементарные навыки гигиены. Хорошо еще, что черные матери обладают врожденным иммунитетом против инфекции!

Из самолюбия акушерки редко приглашали меня во время родов, хотя африканские женщины вопреки распространенному мнению рожают трудно. Таз у них гораздо уже, чем у белых женщин, и поэтому в четыре-пять раз чаще приходится прибегать к кесареву сечению. К тому же благодаря улучшению питания вес новорожденных непрерывно увеличивается: за последние тридцать лет он повысился в среднем на пятьсот граммов.

Однажды я остановил акушерку, которая соскочила с велосипеда и стремглав бросилась в родильное отделение. За спиной у нее, как здесь принято, был привязан ребенок.

— Мадам, не говоря уже о том, что вам следует надеть белый халат, с ребенком за спиной категорически воспрещается…

Она мне не дала договорить:

— Прекрасно, тогда подержите ребенка, господин старший врач.

— Но, в самом деле, это не разрешается. С ребенком за спиной…

— Ничего. Мы к этому привыкли.

Она пошла по своим делам, а мне не оставалось ничего другого, как ретироваться. Разве она была неправа? Она поступала как могла. А где же ей оставить своего младенца? В лучшем случае у бабушки, если та кормящая мать, что нередко в Конго. (Тридцатипятилетние бабушки часто сами еще имеют детей, и племянник может быть на год старше своего дяди). Иначе мать должна таскать своего младенца с собой, ибо здесь принято часто кормить ребенка грудью.

Перебои с электроэнергией вынудили меня самому' заняться этим делом. Механика больницы я нашел около генератора. Он показал мне обломок шайбы, причину всех несчастий.

— Разве нельзя достать в Стэнливиле другую? — спросил я.

— Куда там! Никаких запасных частей теперь нет!1 Видите, что сделали солдаты с санитарной машиной… Она уже шесть месяцев ремонтируется, но ее не починить без нового вала. А где его взять?

Как-то раз меня вызвали ночью к больной. Моя жена уже приехала и в этот раз отправилась со мной, прельстившись ночной прохладой и звездным небом. Мы слышали трубные звуки слонов с противоположного берега реки, неподалеку гремели тамтамы, треск цикад усиливал очарование африканской ночи. Но когда мы подъехали к больнице, романтики как не бывало. У входа мерцал масляный светильник, перед ним столпилось с десяток родственников больной. Женщина, как сообщил мне ассистент, уже три дня не могла разрешиться от бремени, теперь же ей стало совсем плохо. При свете масляной лампы я установил, что ребенок мертв. К тому же еще у роженицы разрыв матки. Ее нужно было немедленно оперировать, но как это сделать в темноте?

— Когда ее привезли? — спросил я.

— В четыре часа.

— Но ребенок был уже мертв, — добавила акушерка.

Возможно, тогда его можно было бы еще спасти, но что толку упрекать людей? Нельзя требовать большего от повивальной бабки.

Я вышел во двор. К стеклам окон прижались носами родственники. Вопли и стоны умирающей разрывали мне сердце. Все ждали, что я, монганга, ей помогу. Я попытался объяснить, что произошло, но просьбы родных заставили меня вернуться и начать готовиться к операции. Однако женщина уже боролась со смертью. Холодно и безучастно ползла по небосклону луна. Небо, похожее на черный бархат, было усеяно алмазами. На противоположном берегу трубили слоны.

По пятницам, когда на фабрике выдавали получку, все трактиры были забиты людьми. Как в любой другой стране, нередко случались ссоры и драки. Многие думают, что конголезцы пьют пиво, желая опьянеть. На самом же деле пиво в Африке необходимо. Никакая кока-кола или другой легкий напиток не утоляет жажду так, как пиво. Оно хорошо усваивается, его можно потреблять в больших количествах. Не удивительно, что пиво стало национальным напитком. Хотя в Конго можно встретить людей навеселе, однако пьяных в полном смысле этого слова не бывает. Мне иногда приходилось сталкиваться со случаями отравления алкоголем, однако они были вызваны потреблением местной водки. Нечто подобное происходит во всем мире.

Спустя несколько дней я наблюдал во время обхода такую картину. На койках мирно лежали недавние враги, подравшиеся в трактире. Они глядели на меня так, словно хотели просить прощения. Повреждения большей частью были несерьезные, и, выписываясь вскоре из больницы, эти люди обещали больше не прибегать к рукоприкладству. Даже священник в воскресной проповеди наставлял свою паству не слишком глубоко заглядывать в бутылку, ибо тог, кто не знает меры, легко становится жертвой дьявольского соблазна. Мой сосед, спросил меня, что такое мера. Однако прихожане, чувствуя свою вину, и в самом деле, воздерживались от искушения выпить… до первого подходящего случая.

Однажды разговор на эту тему зашел в гостях у священника. Я позволил себе усомниться, может ли проповедь повлиять на слабости людей.

— Воскресная проповедь, — сказал я, — слабый заменитель кино, которого здесь нет. И конечно, там, где вокруг одни джунгли, посидеть часок за кружкой пива все же лучше, чем ничего. Почему, собственно, здесь нет кино?

— Раньше, при бельгийцах, в «Сёкле» показывали картины.

— Но туда ведь не пускали конголезцев?

— Совершенно верно.

— Как вы к этому относитесь? Это же расизм.

— Конечно. Но мы посмотрели программу «Сёкла», гангстерские фильмы и все эти аморальные американские штучки, которые выставляют нашу цивилизацию в отвратительном свете, и не слишком спешили присоединиться к господам из «Сёкла».

— Но есть ведь и другие фильмы. Можно показывать их.

— Конечно, конечно, но, к сожалению, мы не имели никакого влияния на кинопрокат в Леопольдвиле.

— Даже ваш нунций?

Священнику стало как-то не по себе. Ему хотелось уклониться от ответа на этот вопрос. Он поднял стакан, отпил глоток, поставил его задумчиво на стол и сказал:

— Виски, действительно, превосходное. Итак, на чем мы остановились? Не следует переоценивать здешних людей. Это ведь не настоящие рабочие. Они живут в деревнях и идут на фабрику, чтобы подзаработать. Однако это еще далеко не сознательный рабочий класс.

— Ваше преподобие! Вы говорите о рабочем классе?

— О, не так как вы, доктор, а только для контраста. Люди живут здесь в деревнях, окруженные колдунами, тамтамами, демонами и суевериями. Так разве следует нам показывать им обратную сторону так называемой-европейской цивилизации? И без того так трудно распространять среди них учение Христа.

— А я полагаю, что вы недооцениваете здешних людей. У них прекрасно развито чувство правды и неправды, удивительная способность безошибочно различать, что хорошо и что плохо в нашей, как вы говорите, так называемой цивилизации. Я нисколько не беспокоюсь за)тот рабочий класс, который переживает еще процесс эмбрионального развития.

— Боюсь, господин доктор, что у нас с вами разные взгляды. Меня мало беспокоит политика, меня больше интересуют люди.

Тем самым священник уклонился от продолжения разговора. Как будто церковные власти в Конго никогда не занимались политикой! Поскольку каждый десятый — европеец в Конго — духовное лицо, мы уделим этому явлению — миссионерской церкви — некоторое место в «нашей книге.

БЕЛЫЕ СУТАНЫ В КОНГО

Первый конголезский епископ, сын первого обращенного в христианство конголезского короля, посвященный в сан папой Львом X, проливал горькие слезы. «Почему, о Аллах, я не принял веру пророка? Коран запрещает мусульманам порабощать друг друга. Африканцы, принявшие ислам, не отправляют своих единоверцев в цепях на невольничьи рынки, тогда как их христианские величества, короли Испании и Португалии, не обращают внимания на Евангелие. Без раздумий и зазрения совести они позволяют грузить на корабли в гаванях Гвинейского залива африканцев любого возраста…»

Корабли с невольниками направлялись в Америку. Торговля рабами велась открыто, с таким бесстыдством, что конголезский король, брат во Христе и союзник португальского короля, умолял его хотя бы ограничить торговлю невольниками портом Пинди. Напрасно.

Система испанцев обеспечивала успех. В Гвинее они обменивали стекляшки и ром на рабов, а в Америке — рабов на табак и хлопок, которые везли к себе на родину. Этот «треугольник» понравился пуританам Амстердама и Ливерпуля, которые так энергично взялись за дело, что оставили испанцев без добычи. Пуритане даже расширили богоугодную торговлю; кроме рома они доставляли африканцам еще и ситец. В конце XVII века английская «Ройял Африкен Компани» выплачивала акционерам высокие дивиденды. Клиенты же по ту сторону великой реки получали сходные цены: взрослый раб или. трое детей стоили одну гинею, а грудной ребенок был. бесплатной придачей к матери.

К концу XVIII века работорговля пошла на убыль. В Европе начались революции, и в 1815 году великие державы подписали в Вене декларацию о запрещении работорговли. Декларация, однако, ничего не изменила. По-прежнему невольники в цепях брели через Табору, направляясь на Занзибар, невольничий остров. При отправке в «страну свободы» лишь каждый пятый невольник оставался в живых. За триста лет Черная Африка потеряла почти шестьдесят миллионов человек. Церковь об этом умалчивала, хотя пыталась усовестить работорговцев. Церковники хотели сами здесь закрепиться.

Во владениях мани (короля) Конго церковь «потеряла свое лицо». В Ниаангве и Лузамбо, в Центральном Конго, еще в 1886 году существовали невольничьи рынки.

Захват Конго Стэнли и бельгийским королем Леопольдом широко раскрыл двери белым сутанам, которые прибыли лишь с одной целью: защитить души черных от проникающего в страну ислама и вечного проклятия.

Нелегко пришлось христианскому кресту в Конго! Так много здесь у бога помощников, гораздо больше, чем я видел в Испании и в Италии, и все же им невероятно трудно отнимать африканцев у черта.

В 1883 году в Бома была основана первая католическая миссия, немного позднее в Квамуте — протестантская. Еще через два года церковь обосновалась уже в. Лулуабурге. Африканцы относились к церковникам недоверчиво. Люди в сутанах жили без жен, носили бороды — это казалось неестественным. Когда африканцам говорили, что дьявол — черный, а ангелы — белые, они только качали головами. Но миссионеры не отступали. Ничто не могло их остановить в заботах о благе душ африканцев. В 1908 году было уже четыреста живых и. сто восемь мертвых миссионеров. Через пятьдесят лет они одержали полную победу. Накануне провозглашения независимости в Конго насчитывалось шестьсот католических миссий и двести восемь евангелических миссионерских обществ. Не осталось уголка, где бы христианская церковь не пеклась о спасении душ населения.

Усердие конкурирующих между собой миссионеров казалось странным африканцам, однако при крещении они получали чудотворные иконы, изображения святых и… муку. Местные колдуны не могли соперничать с миссионерами. К тому же у белых были лекарства, которые действительно исцеляли больных.

В 1962 году в Конго подвизались шесть тысяч католических и тысяча шестьсот евангелических миссионеров и священников, не считая монастырских послушников и монахинь. Из оставшихся сейчас в стране европейцев — их около шестидесяти тысяч — каждый восьмой — духовное лицо. Могущество церкви, опирающееся на вполне реальную силу, не раз угрожало независимости Конго.

В 1947 году церкви принадлежало сто шестьдесят тысяч гектаров земельных угодий, не облагаемых налогами, и монополия школьного обучения. Церковь контролировала влиятельные газеты. В каждом населенном пункте была церковь, в каждом районном центре — епархия. Миссии размещались в самых лучших зданиях, их склады ломились от продуктов, благодаря чему они могли оказывать давление на постоянно голодающее население. Каждый праздник — при конфирмации, на пасху, на рождество — верующие получали подарки. Закон всегда был на стороне церкви. Для обработки своих плантаций она пользовалась трудом воспитанников из числа так называемых сирот. Закон о воспитании сирот подтверждал, что церковь должна принять в свое лоно сирот, а кто — сирота, кто — нет, решали миссионеры. Каждый внебрачный ребенок, росший без отца, считался сиротой. Большинство браков африканцев не скреплялось церковным венчанием, поэтому «сирот» было достаточно.

Без свидетельства о крещении африканских детей не принимали в школы. Африканцы поняли, что с ним их детям будет легче жить. Свидетельство и школьный аттестат открывали двери к профессиям и должностям, которые ранее были для них недоступны. Патер Пьер-понт откровенно говорил в 1921 году, что «взрослого негра уже нельзя цивилизовать». Нужно начинать с детей.

На плантациях миссии подрастали миссионерские мальчики и миссионерские девочки, которые за свою работу получали от святых отцов небольшие подарки: галстуки, памятные медали… Позднее этих надежных, рабочих передавали плантаторам, которые часто назначали их надсмотрщиками.

Знания миссионерские школы давали весьма скудные.

В поселках Кило и Мото, где акционерное общество по добыче золота обеспечивало рабочих всем, начиная от столовых и кончая богадельнями, не было, разумеется, недостатка и в миссионерских школах. Там царил) неписаный закон: учи меньше, но основательно.

Бельгийские колониалисты оценили этот девиз по достоинству. Правда, часть их до последней минуты считала, что неграмотный народ легче эксплуатировать, однако церковь была убеждена, что наилучший слуга — конголезец, приученный к смирению и послушанию. Да и быстро растущие промышленные предприятия все настойчивее требовали дисциплинированных служащих. Они нужны были на почте, на железных дорогах и в других учреждениях.

Под давлением прогрессивной общественности Бельгии в 1914 году церковь в Конго была отделена от государства. В 1961 году между нею и государством был подписан конкордат. Однако он ничего не изменял. В 1960 году в миссионерских школах занимались свыше миллиона детей, государственные же школы посещали немногим более ста тысяч. На теологическом факультете университета Лованиум в Леопольдвиле занимались две трети всех студентов. В 1959 году церковь подготовила триста шестьдесят африканских священников. К этому времени уже имелось двадцать епископов-конголезцев.

Влияние церкви распространялось и на семейную жизнь. Ни один чиновник не отваживался жениться без венчания в церкви. Тот, кто жил в свободном браке, не имел шансов на продвижение по службе. Кроме того, закон охранял права жен и детей лишь при условии надлежащего оформления брака.

Как-то в рождество наш повар загрустил. Моя жена, спросила, что его угнетает.

— Ах, мадам, Новый год на носу.

— Ну да, подарки. Не бойся, мы не забудем.

— И для семьи?

— Как же, как же. Для жены и четверых детей.

— Для семерых.

— Откуда? В трудовой книжке записано только четверо.

— Верно, мадам. Трое от Марселлы, моей второй жены.

Однако и у церкви были свои заботы. Ей удалось отвоевать у ислама лишь небольшую узкую полоску на востоке страны, но еще больше ее донимала конкуренция в собственном лагере. Как в Европе во время Реформации, борьба реформаторов в Конго часто сочеталась с национально-освободительным движением против чужеземных угнетателей. В Конго появилась собственная евангелическая церковь, направленная против колонизаторов.

В Нижнем Конго Евангелие проповедовал некий Симон Кимбангу, основавший свою церковь. В 1921 году он провозгласил пришествие черного Христа и стал выдавать себя за его пророка, за гунзу. До поры до времени бельгийцы считали его безвредным, но когда движение разрослось и даже захватило Французскую Экваториальную Африку, оно стало опасным для белых господ. Кимбангу прибегнул к бойкоту, как к оружию борьбы против колонизаторов. Он призывал бойкотировать бельгийские больницы, миссионерские школы, плантации и, прежде всего, отказаться от уплаты налогов. Бельгийцы почуяли опасность. Симон Кимбангу предстал перед судом. Подобно тому как Понтий Пилат вопрошал Иисуса, губернатор Росси спрашивал Симона:

— Ты называешь себя мвулузи?

— Да, господин, — отвечал Кимбангу.

«Мвулузи» означает «благовест», «глашатай». То же означает «гунза», как себя называл Кимбангу. Губернатор получил нужные доказательства. За подстрекательство к неповиновению властям Кимбангу приговорили к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением. До 1954 года он томился в тюрьме Жадо-виля. Его незаконная «церковь» незадолго до провозглашения независимости была снова разрешена, а ее «законный представитель», третий сын Кимбангу — Диангиенд признан правительством. Церковь эта имеет официальное название — церковь Иисуса Христа, основанная на земле Симоном Кимбангу. Движение, разумеется, имеет своих апостолов. Один из них, Лубилакио из Леопольдвиля, подтвердил мне, что Кимбангу действительно основал эту церковь, хотя и не был мессией. Он предсказывал пришествие Христа, который принесет конголезцам избавление. До сих пор Христос не думал об африканцах, доказательство этого — белые. «Они ведь, — сказал Лубилакио, имеют все, а мы — ничего». Но теперь Христос вот-вот появится в Конго.

Господин Лубилакио водит автомобиль.

На востоке Конго подвизаются китавалисты, черная евангелическая церковь, ответвление американской негритянской церкви «Сторожевая башня». Ее проповедники пришли в 1924 году в Катангу из Северной Родезии. Они появились в Киву и достигли Восточной провинции. Эта церковь также провозглашает учение о черном Христе и опирается на Апокалипсис, который предвещает гибель белой расы. Китавалисты воинственны и имеют много последователей, особенно среди горняков в Маноно и Кабало (Северная Катанга), где под предводительством китавалистов происходили восстания, жестоко подавленные колониалистами.

Однажды мы ехали из Бута в Акети. В машине произошла поломка. Когда я снял колесо, к нам подошел конголезец. Он вежливо поздоровался с моей женой и спросил меня:

— Не могу ли я вам помочь?

— Охотно воспользуюсь вашими услугами. Большое спасибо.

— Нет, спасибо вам.

— За что же? — спросил я смущенно.

— Не узнаете меня? Вы вылечили мне ногу.

— О, это меня радует!

Когда мы устранили неисправность, я предложил ему сигарету, он отказался.

— Спасибо, теперь мы квиты. Вам я, собственно, не должен был помогать.

— Простите, но я не понимаю.

— Я последователь Китавалы.

— Ну и что же?

— Мы не должны помогать монделе. Впрочем, никто и не может вам помочь: черный Христос уже в пути и скоро будет конец всем монделе. Только не вам! — добавил он. — Вы монганга. Вы за нас.

Святые отцы жили среди африканцев. В воскресенье жители ходили в церковь. Справа сидели мужчины, слепа женщины с грудными детьми за спиной. Случалось, что в разгаре проповеди в церкви скулила собака. Никто ее не выгонял. Никто не мешал младенцам сосать грудь. Святые отцы проявляли терпимость. А в понедельник конголезцы отправлялись к своим колдунам за советом: какой день наиболее благоприятный для покупки второй жены или для обрезания во время праздника инициации. Святым отцам приходилось быть терпимыми: что годится в Риме, не годится в джунглях, где еще существуют свои традиции.

Однажды я узнал, что десять старух решили креститься. Нашим ребятам это показалось очень смешным, и они все время подтрунивали над ними.

— Что же тут смешного? — спросил я, но они промолчали.

Конголезцы не любят рассказывать чужестранцам о своих делах, им это даже запрещено родовыми традициями. Я спросил пастора, как он относится к странному случаю:

— Может быть, они желают быть похороненными по христианскому обряду?

— Да, и это тоже. На них снизошла благодать.

Заметив мою ироническую улыбку, он, в свою очередь, засмеялся и добавил:

— Кроме того, каждый, кто крестится, получает по килограмму сухого молока.

Его слова подействовали на меня как холодный душ. Однако далеко не всегда святые отцы столь откровенны.

В миссии нашего городка работал, например, один послушник, который говорил по-немецки. Из него немного можно было выудить, он вроде бы был туг на ухо. Миссионеры тоже ничего о нем не рассказывали. Он участвовал во второй мировой войне, вот и все. Австриец. Со мной он всегда был приветлив, и если что и говорил, то вроде: «Все на свете дерьмо». Странный послушник! В одной газете я как-то раз прочел сообщение, что при эвакуации американцами миссионерского пункта был эвакуирован сын Бормана, который носил сутану, то есть был миссионером.

И все же миссионерам нашего городка мы можем дать отпущение грехов: они заботились о прокаженных.

ЗВУЧАТ ТАМТАМЫ

В ноябре 1961 года напряжение между Стэнливилем и Леопольдвилем усилилось. Наступление против Катанги захлебнулось в дождях, и отряды конголезской армии остались в Стэнливиле. Генерал Лундула все больше отходил от Гизенги, а местный парламент разделился на фракции, выступавшие за и против Гизенги. И вот тогда-то в Кинду произошла резня.

В Кинду были размещены части третьей армии, то есть Восточной провинции, под командованием полковника Пакасса. Пакасса некогда был сержантом в штабе генерала Янсенса, однако не сделал блистательной карьеры. Гизенга произвел его в полковники; ему нужен был преданный военачальник, особенно когда он заметил, что Лундула отходит от него.

В первую неделю ноября в Кинду приземлились одиннадцать итальянских летчиков в помощь центральному правительству, еще не имевшему своих пилотов. Солдаты, стоявшие в Кинду, сочли прибытие европейцев провокацией. Их командиры не хотели воевать против Чомбе в Катанге: жалко было расстаться со «сладкой жизнью». Они внушали солдатам, что итальянцы — шпионы, которые выдадут солдат Чомбе. И вот в один из ноябрьских дней итальянцев средь бела дня убили, а их трупы сбросили в Луалабу.

Это вызвало возмущение в Леопольдвиле. Газеты писали об анархии среди солдат Гизенги. Как будто в других местах солдаты не вольничали, и даже прямо на глазах у правительства! Происшествие было немедленно использовано против Гизенги.

Гизенга назначил строгое расследование. Лундула вылетел в Кинду, однако виновников убийства уже нельзя было найти, они бежали в джунгли. После падения Гизенги их даже амнистировали.

А мне все казалось, что весь инцидент был спровоцирован некоторыми лицами, чтобы скомпрометировать Гизенгу.

Неуверенность в провинции росла. Из-за дезертиров положение стало опасным. Как и год назад, они шли на север, в Стэнливиль. Однажды вечером на противоположном берегу реки появились солдаты. Телеграф джунглей — тамтамы — уже сообщил об их приближении по деревням, хотя официальные инстанции упорно молчали. Солдаты подавали сигналы, по-видимому, требуя перевоза. Однако паром был en panne, горючее отсутствовало, к тому же стояла высокая вода. На берег прибежал Маяна и в знак отказа помахал сигнальной лампой. Немного погодя мы услышали выстрелы и свист пуль и возблагодарили половодье.

На телеграф джунглей можно положиться. Я заметил это сразу же после прибытия в больницу. Вскоре туда из ближних и дальних мест потянулись страдавшие грыжей. Пока не было монганги, их некому было оперировать.

Я любил сидеть вечером на веранде и прислушиваться к звукам тамтамов, которые с наступлением ночи передавали новости. Здесь я чувствовал, как бьется пульс истинной Африки. Это действительно были последние неосвоенные районы, где известия еще передавали при помощи тамтамов. Во многих областях Конго тамтамами уже больше не пользуются, хотя у некоторых племен военные барабаны до сих пор в чести и фигурируют на праздниках и торжествах.

Тамтам для передачи известий представляет собой полый ствол длиной в два-три метра, закрытый с обеих сторон, с продольной прорезью посредине, как в почтовом ящике. Края прорези имеют разную толщину, благодаря чему при ударе колотушкой из тамтама можно извлечь более звонкий или глухой звук. Ничего подобного азбуке Морзе здесь нет: тамтам передает целые фразы. Точно так же можно отбивать знакомую мелодию на тарелке. Как опытный радист слушает дробь аппарата Морзе, опытный барабанщик выслушивает сообщение и передает его дальше. Он сохраняет акцептацию и высоту тона, иначе могут возникнуть недоразумения. Например, вместо «Азоо — ламбе — бвили», что означает «Вода выходит из берегов», он может передать «Азо — ола — мбевили» — «Бабушка умерла».

Ночью тамтам слышен в радиусе пятнадцати километров. Сообщение передается от одного тамтама к другому на сотни километров. К полуночи тамтамы замолкают — духи не любят, чтобы их тревожили, и до этого времени мы часто не могли заснуть. Шум воды, жара и тамтамы не давали спать.

Военные барабаны в большинстве своем — это литавры, обтянутые козлиной кожей. Они напоминают большие амфоры.

Однажды в нашем городе разнеслась весть, что приближаются бапуа. Все бросились на берег к пристани. Подошли три военных каноэ на веслах. На борту каждого находились сорок человек. Лодки были украшены разноцветными гирляндами. Воины в юбках из тростника и в головных уборах из перьев попугая высадились на берег. Лица их были вымазаны белой охрой. Вооруженные копьями и щитами, они маршировали перед зданием управления, около которого собралась взволнованная толпа жителей. Все сразу бросили работу, чтобы полюбоваться военными танцами. Барабаны гремели без умолку. В танце змей принимали участие и жены воинов. Барабанщики вытянулись в длинную ленту, держа барабаны между ног. Праздник продолжался все утро, до самого обеда. Так я стал свидетелем зрелища, не организованного туристским бюро.

Каждое племя чтит свои барабаны и бережет их как святыню. Нередко они олицетворяют могущество господствующего рода.

Старое уживается с новым, говорил мой друг, учитель. Так было и с тамтамами. Конечно, особенно сильно тамтамы звучали по субботам, когда в окрестных деревнях танцевали вокруг костров: слышались ритмы самбы, мамбы и марумбы, по-видимому, предшественников твиста. К моему вящему удивлению, барабаны часто гремели и средь бела дня в будни.

— Что-нибудь случилось? — спрашивал я в таких случаях ассистента.

— Сегодня мы больше не будем работать, господин старший врач.

— Что вы! Война?

— Нет, профсоюзное собрание. Весь персонал больницы идет туда.

— Уж не хотите ли вы оставить больницу без присмотра?

— Простите, доктор, рабочие и служащие уже четвертый месяц не получают жалованья. Возможно, мы объявим забастовку. Мы — служащие городского управления и дворники.

— Больница не может бастовать.

— Наши дети голодают, доктор. Мы не можем вечно брать у вас в долг.

— Это ничего не значит.

— К тому же вы можете помочь только одному или двоим. Вы же не банк.

Он был прав. Как-то я заговорил об этом с Маяной. Он погладил свою лысину и заявил, что касса пуста.

— Но разве налоги не поступают? — спросил я, наступив тем самым на любимую мозоль.

Налогов взимали больше, чем это хотелось людям. Но из Стэнливиля не поступало ничего, все расходы покрывали из провинциальной кассы, а поступлений на это не хватало, хотя налоги собирали по всей строгости закона. Налогами облагалось все, что только можно: собаки, велосипеды, сады, козы. Существовала также ежегодная подушная подать, введенная еще бельгийцами. Они взимали ее натурой, а нынешнее правительство — наличными деньгами.

Кто не мог заплатить налога, садился в тюрьму. Не удивительно, что окружная тюрьма была всегда переполнена. В ней сидели не только мелкие воришки, укравшие козу, курицу или другую мелочь, — преступников покрупнее отправляли в Стэнливиль, — но главным образом неплательщики налогов.

Как-то утром мы долго ждали нашего повара, но он так и не явился. Вместо него пришла незнакомая женщина и, мешая французский с суахили, поинтересовалась, собираемся ли мы обедать.

— Конечно, — ответила моя жена удивленно. — А почему вы, собственно, спрашиваете?

— Я жена повара. Жена Фиделио.

— Он заболел?

— Если вы хотите обедать, придется вам его освободить.

— Почему? Он угодил в тюрьму?

— Да, в тюрьму.

— За что же?

— Он не уплатил налога за велосипед. Он ездит к вам на велосипеде.

— А если он не заплатит? — поинтересовалась моя жена.

— Две, а может, три недели тюрьмы, кто может это знать?

Так долго мы не могли оставаться без обеда и внесли за нашего повара триста франков.

Те, кто не имел поручителей, отсиживали свой срок и отрабатывали долг. Заключенных использовали на коммунальных работах в качестве водоносов или косарей, которые срезали траву вокруг домов, чтобы туда не заползали змеи. Заключенные также чинили дороги. Хотя на работу наряжали и так называемых уголовных преступников, содержали арестантов не строго. Я удивился, увидев на главной улице двух мужчин в шортах и полосатых арестантских рубашках, спокойно разгуливавших с сигаретами во рту. Группу заключенных, которые подстригали газон возле резиденции Маяны, часто сопровождал надзиратель. Пока арестанты работали, конвоир мирно дремал в тени мангового дерева. Он не опасался, что его подопечные убегут. А один заключенный регулярно приходил к нам и предлагал купить бананы. Я спросил его, как он выходит из тюрьмы? Или у него специальный пропуск? И какое он совершил преступление?

— О, я осужден на два года, господин. За кражу. В деревне был сильный, сильный голод. Пришлось воровать, господин.

— И вам разрешают так свободно ходить?

— Но я ведь не злоумышленник! — воскликнул он оскорбленно. — У нас воровство не преступление, если человек в большой беде.

— Но вы же можете убежать.

— Назад в деревню? У меня застревает кусок в горле, когда я вижу вспухшие от голода животы детей.

— А в Стэнливиль?

— Там я умру с голоду без работы или же снова буду воровать. Нет, уж лучше я останусь тут. Здесь у меня крыша над головой, еда, табак. Жена навещает меня, ко мне хорошо относятся. Связка бананов — сто франков.

Я дал ему в два раза больше. Он действительно не был преступником.

На профсоюзном собрании Маяна попал под перекрестный огонь. Я там не был, считая, что это дело конголезцев. Но ассистент рассказал мне, что обвинения сыпались градом. Куда уходят их деньги? Господин Маяна мог бы ездить и в автобусе, откуда он достает бензин для своей машины? Где обещанная правительством еще шесть месяцев назад премия? Почему Маяна каждые две недели ездит в Стэнливиль и неизменно возвращается с пустыми руками? А кто финансирует эти поездки? Страсти разгорелись… Маяна поклялся, что в. следующий раз не вернется из Стэнливиля, пока не уладит вопрос о жалованье.

Он сдержал свое слово.

Как-то Маяна пригласил меня на охоту, «чтобы вы тоже получили удовольствие». Его бой нес под мышками два карабина. Было воскресенье, и я не мог отказаться под тем предлогом, что необходим в больнице. Я плохой охотник и не люблю убивать зверей, но Маяна, будто прочитав мои мысли, сказал: «Эта будет охота на крокодилов, вниз по реке есть островок с песчаной банкой, там полно крокодилов».

Итак, еще и в лодке! Что может сделать крокодил, испытал на себе один дипломат из Леопольдвиля, также участвовавший в охоте. Крокодил плохо разбирается в дипломатии, он хвостом приподнял лодку и перевернул ее, а дипломата больше не видели.

Все же я утешался мыслью, что смогу послать домой фотографию, где буду изображен в позе бесстрашного африканского охотника, попирающего ногой мертвую добычу.

Я начал подготавливать машину, но что-то было не в порядке. Прошло с полчаса, прежде чем мне удалось устранить неполадку. За это время небо нахмурилось. Быстро приближалась непогода. Мы поехали к пристани. Едва мы отвалили от берега, как хлынул дождь. Мы моментально промокли до нитки и вынуждены были снова пристать к берегу. Однако я сохранял свое: достоинство.

С крокодилом я все же имел дело, но в качестве врача. В больницу была доставлена женщина с глубокими рваными ранами на голени. Она стирала белье в реке на мелком месте, и крокодил схватил ее. Женщина не растерялась и стала колотить крокодила вальком по морде, пока он не разжал челюсти. К счастью, она другой рукой крепко держалась за дерево, иначе крокодил утянул бы ее на глубокое место. Раны заживали медленно и, как все подобные повреждения, гноились.

Однажды мы зашивали раны одному парню, которого избили на противоположном берегу. Он сказал, что били его из-за крокодилов. Он в них стрелял.

Я удивился.

— Разве охота на этих гадин запрещена?

— На том берегу — да. Они верят в переселение душ. Недавно крокодил съел сына вождя, и теперь все крокодилы — табу.

— Почему же?

— Никто не знает, в каком крокодиле живет душа сына вождя.

Подобное «переселение душ» не редкость в Африке. До сих пор охотники делят между собой и съедают сырым сердце льва или леопарда, полагая, что станут макази, сильными, как лев. Поверье это сохраняется и в отношении знаменитых умерших воинов.

Недалеко от больницы, у обочины дороги, есть могила. Она огорожена бамбуковыми стволами, а их верхушки усажены пустыми консервными банками и старыми глиняными горшками. Я спросил миссионера, что это означает. Оказалось, что здесь похоронен воин из племени бапуи, который убил много леопардов. Родственники умершего целую неделю дежурили у могилы, чтобы никто не похитил его сердце. Он был очень макази, нгуфу, то есть сильный.

— Вы боретесь против этого суеверия? — спросил я.

— Для местных людей это не суеверие. Они твердо убеждены, что эта так. Однажды я попытался изложить бапуи нашу точку зрения. Он терпеливо выслушал меня, а затем спросил: «Тата, а просфора разве не то же самое?».

Мне было ясно, что для знакомства со зверями Африки нет необходимости идти с ружьем на охоту. Как врач я имел возможность изучить теневые стороны подобных контактов с африканской фауной. То тут, то там я встречал бегемотов. Местное население не любило толстокожих за то, что они нередко опрокидывали рыбачьи лодки. Однажды меня позвали к женщине, которой бегемот повредил ногу. Нога имела ужасный вид, мягкие части превратились в бесформенную массу, кости во многих местах были раздроблены. Артерия пульсировала, и я решил воздержаться от ампутации. Благодаря тщательному лечению и заботливому уходу ногу удалось спасти. В стране, где нет протезов, лучше иметь ногу, даже если она никудышняя. Женщина была довольна, что могла ходить хотя бы на костылях; калеке здесь остается только нищенствовать.

Одна мысль о крокодилах, даже мертвых, вызывает у меня отвращение, особенно после того как наш сосед в Инонго на озере Леопольд, лейтенант Конголезской национальной армии, убил крокодила. Он утверждал, что его мясо очень вкусно, и хотел это доказать. По его приказанию бои разделали тушу, освежевали, разрезали на куски, затем сварили мясо и поджарили. В пиршестве приняли участие несколько десятков человек, но тем не менее много мяса осталось. Вонь поднималась до небес. Вид мух, привлеченных разлагавшимся мясом, наводил на мысль о том, как выглядела одна из десяти египетских казней.

Однажды я купил карликовую антилопу, ростом не больше болонки. Ее поймали и продали охотники. Вместо вертела она попала в сад. Охотники, когда ловили антилопу, прижали ее чуть покрепче и вывихнули ей плечо. Пока я лечил антилопу, она привыкла ко мне и вскоре начала брать хлеб из рук. А вот два крокодила, пойманные едва вылупившимися из яйца, не принимали пищу из наших рук. Мы их кормили хлебом, и они, несмотря на необычное питание, благоденствовали в бассейне и по ночам лаяли, как молодые собаки.

С крокодилом связано комическое происшествие, случившееся со мной из-за того, что я плохо знал местные языки. На языке киконго крокодил — «нгуфу», а на суахили это же слово означает «сильный». Однажды во время операции я попросил ассистента сильнее натянуть-проволоку, так как он считался человеком нгуфу. Он посмотрел на меня смущенно и сказал с легким раздражением, что он не крокодил. Я удивился, но вскоре все разъяснилось к общей потехе.

Я не советую испанцу переводить на киконго обычный испанский комплимент красивой девушке, буквально-означающий «милая обезьянка». «Макака минги» звучало бы здесь смертельным оскорблением еще и потому, что колониалисты называли конголезцев макаками.

В нашем саду разгуливала серебристая макака. Она принадлежала бельгийцу, а когда тот уехал, макаку выпустили из клетки. Это была веселая обезьяна, которая часто беззлобно дралась с моей собакой. Она проявляла повышенный интерес к нашему автомобилю, особенно когда капот был поднят. Но с еще большим удовольствием обезьяна подстерегала конголезок и вгрызалась в их икры, а мне потом приходилось возиться с пострадавшими и лечить укусы. Городское управление приказало расстрелять обезьяну, и жандармы немедленно привели приговор в исполнение. Нам было очень жаль смышленое животное.

Нашей пациентке мадам Льон — Госпоже Львице, ее так прозвали, потому что на нее напал лев, — повезло, ее ранения быстро заживали, против ожидания: подобные рваные раны часто бывают заражены трупным ядом, который содержится в когтях диких животных. Женщина собирала на опушке леса маниоку. В Квилу львов почти не осталось, их всех хищнически истребили европейские охотники, но иногда появляется старый зверь, который уже не в состоянии догонять быстроногую добычу и вынужден держаться поближе к людям. Когда лев напал на женщину, она, падая, завопила от страха и стала размахивать тяпкой. Лев испугался и бросил ее. Рассказ пострадавшей подтверждается тем, что у нее сломаны ребра с кровоизлиянием в область реберной плевы и рука, а грудь и бедра покрыты кровавыми полосами, словно от острой бритвы.

Банту признают охотником лишь того, кто убьет леопарда; он считается самым опасным из африканских зверей. Поэтому шкура леопарда служит символом власти и имеет в Конго такое же значение, как в других странах скипетр и корона. Тем, кто этого не знает, может показаться странным, что Калонжи, когда его короновали королем Южного Касаи, то есть когда вожди балуба провозгласили его властителем, накинул на фрак леопардовую шкуру. В Стэнливиле я видел дирижера военного оркестра, который на торжественном приеме генерала Лундулы носил поверх офицерского мундира леопардовую шкуру.

В Африке, как и всюду в тропиках, врачу, разумеется, часто приходится лечить последствия змеиных укусов, если только пациент не приходит слишком поздно, а это случается нередко. Мы не раз могчи убедиться в справедливости слухов о том, что кобры любят заползать в постели. Один наш знакомый, португалец, собираясь лечь спать, обнаружил кобру в кровати. Он не растерялся, схватил палку и сунул ее кобре. Змея обвилась вокруг палки, и португалец выбросил ее в окно. Даже водяная змея длиной всего в метр ядовита. Ее укусы не смертельны, но вызывают гангрену. В Инонго мне по этому поводу пришлось ампутировать одному юноше руку. Ежегодно в Конго еще умирают от укусов змей тысячи людей.

У моей жены было два происшествия со змеями. Однажды маленькая зеленая гадюка упала с крыши прямо-к ее ногам. Рептилия, видимо, расположилась по-хозяйски в кровельном желобе. Заметив в траве жерлянку, змея прыгнула вниз. Жена отделалась испугом, стоявший рядом бой лопатой прикончил гадину. В другой раз жена купалась в озере. Она стояла в воде близко к берегу и увидела неподалеку на дереве ворону, которая хлопала крыльями и каркала с необычайным волнением. Вдруг жена заметила голову водяной змеи, торчавшую над водой, как перископ подводной лодки, и двигавшуюся к ней. Жена немедленно выскочила из воды, а змея повернула обратно и исчезла. По-видимому, своим спасением моя жена обязана вороне.

В саваннах около реки Кванго мы однажды увидели антилопу, которая мчалась большими прыжками. В некотором отдалении не спеша трусила рысцой полосатая гиена — кукунгуа, преследовавшая антилопу.

— Эта полосатая карикатура, кажется, уверена, что-получит антилопу на ужин, — сказала моя жена.

Это можно было предвидеть. Кукунгуа охотятся сами, не ожидая, что им перепадет что-нибудь от добычи других зверей. Шансы антилопы уйти от разбойника очень невелики. Антилопа бежит со скоростью шестьдесят километров в час, однако она — лишь спринтер, быстро устает и неизбежно становится добычей стайера — кукунгуа.

Разумеется, мне не раз предлагали поохотиться на слонов, однако я вежливо отклонял приглашения. Для охоты на слонов требуется специальное разрешение, оно-выдается не чаще одного-двух раз в год, так что добиться его нелегко, да и развлечение это мне не по карману: погонщики, следопыты, оруженосцы, ящики с пивом, подношение вождю территории… Если слона удается убить, то устраивают торжественную трапезу — его мясо довольно вкусно. Монделе принадлежат бивни. Побывав на рынке слоновой кости в Леопольдвиле и других местах, я понял, что слонов основательно истребляют. В Узле больше не встречаются стада слонов, только от-дельные семьи. Зато в Экваториальной провинции слонов еще много.

Я также отклонял приглашения на охоту за обезьянами. Для молодых людей на Арувими это одно из главных развлечений. Они стреляют макак, как у нас стреляют воробьев. Когда я спрашивал африканцев, зачем они убивают невинных животных, те несколько смущенно объясняли, что обезьяны бесполезны и даже вредны, ибо ломают бананы. К тому же у них вкусное мясо.

Охота, несомненно, жизненная необходимость для африканцев, особенно там, где земледелие еще ведется экстенсивно. Разведение мелкого скота и птицы не может удовлетворить даже самых насущных потребностей населения. Но, кроме того, охота для африканцев и нечто большее: общественный долг, традиция, церемония, социальное событие, дело всего племени. Охота имеет свои неписаные законы и табу.

Прежде всего, требуется выбрать для охоты наиболее благоприятное время. Этим занимается колдун. Я спросил своего ассистента, как это происходит в его племени, и он рассказал мне под большим секретом, что сначала колдун отрывает петуху голову, а затем по потрохам определяет благоприятные приметы. Как мне удалось выяснить, табу разных племен очень похожи друг на друга. Например, нельзя охотиться, если у какой-нибудь женщины племени роды. В охоте не должен участвовать человек, у которого больна жена. Перед каждой охотой охотник проводит ночь один под открытым небом на ложе из пальмовых веток. Он не должен брать с собой краденые вещи. Строго запрещается носить одежду или другие вещи, принадлежавшие монделе. Они мешали бы колдуну и оскверняли охоту. Все женщины перед охотой мирятся и берут назад взаимные оскорбления. На охоте обычно молчат. Только при охоте на кабана можно петь.

Однажды Маяна снова пригласил меня на охоту, причем доверительно сообщил, что это большая честь. Я поблагодарил за внимание, но и на этот раз уклонился под тем предлогом, что должен срочно поехать в Стэнливиль. У нас было два случая столбняка, а в больнице кончилась сыворотка. Я попросил ассистента заменить меня на охоте, а возвратившись, поинтересовался, как она прошла. Ассистент был в восторге.

— Тушу убитого кабана разделили точно, как предписано. Вождь получил грудинку, колдун — голову (она, несомненно, досталась бы вам, господин доктор), деревенские старшины — ноги. Кузнец получил желудок.

Почему дележ был произведен именно так, а не иначе, объяснить он не мог. По-видимому, в этом есть определенная символика. Возможно, вождь получает грудинку, потому что олицетворяет для своего племени окружающую среду; колдун — светлая голова; кузнец же: должен иметь железный желудок.

— Да, а знаете, что получают женщины, господин: доктор?

— Как, разве они тоже охотились?

— Что вы! Это было бы против табу. Но женщины получают своих мужей. После охоты на зверя они и сами звереют. Это очень хорошо для потомства. — И фельдшер лукаво улыбнулся.

ВЫСТРЕЛЫ В СТЭНЛИВИЛЕ

Было 13 января 1962 года. Я надеялся спасти хоть одного из двух тяжело больных пациентов, но в больнице не было нужных лекарств. Несмотря на многочисленные просьбы, из столицы ничего не присылали, и я сам поехал в Стэнливиль. На полпути я встретил господина Д., владельца плантации. Мы остановились, чтобы обменяться последними новостями.

— Вы в Стэнливиль? — спросил он.

Я ответил утвердительно.

— А вы знаете что-нибудь о матате?

Я ответил отрицательно.

— Возвращайтесь, — посоветовал он. — В Стэнливиле стреляют. Меня не пропустили у моста.

— Что случилось?

— Лундула ликвидирует Гизенгу. С коммунизмом в Восточной провинции покончено, — сказал он не без задней мысли, зная на чьей я стороне.

— Разве Гизенга коммунист? — Притворно удивился я. — Он им никогда не был.

— Ну а кто же выдумал государственный контроль частных предприятий?

— Мне нужна сыворотка, — сказал я, — а стреляют или не стреляют, мне все равно. Если повезет, я, может, еще спасу ребенка.

— Из-за этого вы рискуете получить пулю?

— Таков наш удел.

— Желаю счастья, доктор, — сказал на прощание плантатор и поехал дальше.

Я тоже продолжал свой путь, но несколько подавленный. Вдруг я не пробьюсь и проезжу напрасно? Но я верил в свою счастливую звезду.

Через несколько часов я достиг реки Чопо. Перед мостом были заграждения из колючей проволоки. Сержант остановил меня и просунул в окно машины дуло автомата. Он что-то сказал сердито на лингала, я ничего не понял, но безопасности ради вылез из машины и предложил ему сигареты.

— Монганга, — сказал я, изо всех сил изображая на лице самую приветливую улыбку, но сержант не обратил внимания ни на нее, ни на сигареты.

«Дело плохо», — подумал я. По знаку сержанта подошли солдаты и обыскали машину.

— Монганга, — повторил я, однако волшебное слово опять не возымело действия.

Подошел лейтенант. Я снова повторил «монганга» и показал на красный крест. Он покачал головой и сказал по-французски:

— К сожалению, ничего нельзя сделать, доктор.

— Мне нужно в город. Больнице необходимы медикаменты.

— В городе стреляют.

— Что же мне, бросить работу? У меня своя война.

Он посмотрел на меня удивленно.

— Да, — продолжал я, — люди в смертельной опасности, у меня кончились боеприпасы. Если я вернусь без сыворотки, они умрут.

Лейтенант задумался.

— Так плохо?

— Очень. Если у них начнется приступ столбняка, они задохнутся.

Пока я говорил, солдаты подошли ближе и внимательно прислушались к разговору.

— Я пропущу вас, — сказал лейтенант, — но до министерства еще пять таких заграждений.

— Дайте мне одного из ваших людей, чтобы он мог объяснить другим, в чем дето.

— Согласен. Только смотрите, не угодите на линию огня.

— Где она проходит?

— Внизу, у реки.

— Буду следить, чтобы не помешать стрельбе, — заверил я лейтенанта и, поблагодарив, поехал дальше. Вот так мне удалось попасть в город.

В министерстве здравоохранения не было ни души. Я поехал в больницу, но и там было пусто. Тогда я направился в штаб-квартиру войск ООН, в отель «Вагения». На безлюдных улицах попадались лишь цепочки солдат. Я давал полный газ и нажимал на клаксон, меня принимали за скорую помощь и пропускали беспрепятственно. Площадь перед отелем была заполнена военными машинами вооруженных сил ООН. Военнослужащие «голубой армии» контролировали все выходы. В здании я встретил знакомого.

— Что ты тут делаешь? — удивился он.

— Ищу сыворотку. Где твой начальник?

— Добряк! Люди стараются сейчас не высовывать носа из дому, а ты себе разгуливаешь!

— Мне нужно на склад медикаментов. Сыворотка необходима позарез.

— Туда не проедешь. Там стреляют.

— А что происходит?

— Триста лейб-гвардейцев Гизенги защищают его. Они дерутся, как львы. Пока они потеряли примерно тридцать человек убитыми. Однако это ему не поможет. Вся армия перешла на сторону Лундулы.

— Чего же, собственно, хочет Лундула?

— У него есть приказ доставить Гизенгу в Леопольдвиль. Гизенга, разумеется, отказался подчиниться, началась стрельба.

— Как же мне достать сыворотку?

— Поезжай домой или подожди до завтра или послезавтра, к тому времени все кончится.

Я решил обратиться к польским врачам или в больницу, где работали австрийцы. Она находилась недалеко от линии огня. Когда я выехал на главную улицу, она была полна конголезцев. Сотни людей бежали к порту, размахивая велосипедными цепями. «Свободу Гизенге! — кричали они. — Да здравствует ухуру! Долой предателей!» Однако на углу им преградили дорогу военные джипы с «визжащими» шинами. Солдаты выскочили из машин и побежали навстречу демонстрантам. Было очевидно, что велосипедные цепи не могут конкурировать с винтовками. Толпа рассеялась. Когда солдаты настигали кого-нибудь из демонстрантов, то избивали так, что у несчастного оставалось мало шансов выжить. Спасавшиеся бегством люди издалека кричали: «Ухуру!»

— Вот какие здесь дела творятся, — сказали польские врачи.

Они удивились, увидев меня, и не хотели верить, что я пробрался в город, несмотря на осадное положение.

— Гизенга был для правительства в Леопольдвиле бельмом на глазу. Вокруг него концентрировались революционные силы, которые еще остались после ликвидации Лумумбы. Более года держался он в Стэнливиле, который провозгласил временной столицей Конго.

— Это я знаю. Но как же дело дошло до переворота?

— В Стэнливиле от него все отвернулись, кроме рабочих и молодежи. Особенно депутаты парламента. Однако чтобы разобраться в путях развития освободительного движения, нужно знать подоплеку этой истории.

Действительно, лишь имея хотя бы общее представление о прошлом Конго, можно было понять, что там происходит. После установления бельгийского владычества, в начале XX века колониальные власти сталкивались лишь с отдельными вспышками сопротивления. Девяносто пять процентов населения жили в деревнях или в девственном лесу, и восстания ограничивались территорией одного племени. Это было время тайных обществ.

Так, например, между 1904 и 1910 годами в Санкуру произошло восстание пороховиков. Их называли так потому, что они носили амулеты — небольшие мешочки с золой от сожженных внутренностей животных. Люди-леопарды, участники другого восстания, нападали на служащих всемогущей компании «Котонко». Было восстание людей-крокодилов, призывавших рабочих плантаций к террору.

Затем движение сопротивления вышло из племенных рамок и приняло характер широкого народного движения против бельгийцев и вообще европейцев. Этот второй этап начался в двадцатых годах. Это были движения Симона Кимбангу и членов секты Китавала. Однако лишь после второй мировой войны возникло политическое национально-освободительное движение. К этому времени уже существовали развивающийся рабочий класс и национальная интеллигенция, правда еще немногочисленная, но отсутствовала патриотически настроенная национальная буржуазия, которая обычно играет значительную роль в национально-освободительном движении. В сороковых годах уже третья часть населения жила в городах и промышленных центрах. Пролетариат был сосредоточен главным образом в Нижнем Конго и Катанге. Интеллигенция находилась целиком под влиянием церковников. Все современные политические деятели Конго были воспитанниками церковных школ и семинарий.

Первые политические партии сформировались в столице. Партия «Абако» включила в свою программу лозунг: «Без Бельгии!».

Партия единства бангала, возглавляемая Боликанго, стремилась к созданию сепаратной республики Убанги. Бельгийцы отдавали предпочтение при найме на работу бангала, и потому последние имели на рынке труда больше шансов, к вящему неудовольствию баконго. Борьба за кусок хлеба вылилась во вражду двух этнических групп.

Третья партия — Народная — считалась социалистической. Она страдала от хронического недостатка сторонников. Тем не менее она не осталась без влияния. Позднее она присоединилась к блоку Лумумбы, что усилило ее политическое влияние.

Такова была расстановка сил перед первыми всеобщими выборами в 1957 году. На выборах в Леопольдвиле победу одержали баконго, выступившие с лозунгом: «Нижнее Конго для баконго!». Они получили сто двадцать четыре мандата, а бангала — восемь.

Еще в 1955 году профессор Ван Билсен из Антверпенского института заморских территорий разработал так называемый тридцатилетний план политического освобождения Бельгийской Африки. План предусматривал уход бельгийцев из Конго через тридцать лет и создание технократического правительства, в котором бельгийские специалисты руководили бы складывавшимися в Конго кадрами научно-технической интеллигенции и политическими деятелями. Весьма любопытно признание, сделанное в предисловии к плану: «Это наша вина, что среди черных нет врачей, адвокатов, инженеров или офицеров. Миссионеры оказались энергичнее, чем государство: они воспитали сотни духовных лиц. Крупные предприятия с их патриархальной системой поддерживали феодальную структуру, тогда как техника развивалась американскими темпами…».

Реакция не заставила себя ждать. В 1956 году Илео[17]опубликовал первый политический манифест Конго. Он требовал предоставления независимости не через тридцать лет, а немедленно. В дополнение к манифесту была сделана оговорка: «Независимость не должна быть вывеской, прикрывающей эксплуатацию».

23 августа 1956 года «Абако» издала свой манифест, в котором требовала демократических и политических свобод для Конго. После выборов в городское самоуправление Леопольдвиля в 1957 году, когда Касавубу стал признанным руководителем баконго, он начал уже говорить о возможности переговоров и сотрудничества с бельгийцами. Со своей позицией по этим вопросам выступила партия Национальное движение Конго, возглавляемая Лумумбой.

Патрис Эмери Лумумба, выходец из народа батетеле, родился в 1925 году в Касаи. Его дед погиб в одном из восстаний. Лумумба принимал участие в работе политических кружков молодых интеллигентов. Лумумба работал на почтамте в Стэнливиле, получал четыреста франков в месяц (около шестидесяти долларов). К 1957 году он понял, что в Конго может быть только один лозунг: «Немедленное предоставление независимости!» Лумумба принимает участие в Конференции 8 независимых государств Африки в Аккре в 1958 году, которая определила его прогрессивную, антиколониалистскую позицию.

Политическое движение, поставившее своей целью немедленный уход бельгийцев из страны, не могло не получить поддержку у всех этнических групп Конго.

Так Лумумбе удалось сделать то, чего не могла достигнуть до сих пор ни одна группировка или партия. Его партия поставила себя над всеми родовыми и этническими границами. Это был первый и самый важный в истории Конго шаг к объединению народа. Монополии и концерны растерялись. Что предпринять в ответ? С Касавубу можно было договориться, и договорились. Боликанго выступал всего лишь с проектом создания сепаратной республики Убанги, а такая горячая голова, как Лумумба, мог додуматься до национализации алмазных приисков! Концерн «Форминьер» делал ставку на Ка-лонжи, который некоторое время, будучи сооснователем партии Национальное движение Конго, был близок к Лумумбе. Как лидер балуба Калонжи представлял для «Форминьер» неизмеримую ценность.

В Катанге дочерние общества всеобъемлющего концерна «Сосьете женераль де Бельжик», главным образом «Юньон миньер», выдвинули свою креатуру — Чомбе. Сцена для будущей драмы была подготовлена.

1957 и 1958 годы были наполнены демонстрациями, столкновениями соперничающих группировок, побоищами. Во время собрания, на котором выступал Лумумба, произошли столкновения с жандармами, были десятки убитых. Лумумбу арестовали. 4 января 1959 года «Абако» перешла в наступление, чтобы доказать, что она еще существует. Большая толпа ее сторонников прошла по авеню Альберта, требуя ухода бельгийцев из Конго. В дело вмешались «форс публик», снова были убитые и раненые. Позднее конголезские власти объявили 4 января Днем мучеников революции. Одновременно вспыхнули межплеменные конфликты в Касаи. Беналулуа под лозунгом «Вон пришельцев!» напали на балуба. Были тысячи убитых и погибших от голода и изнеможения во время бегства в Южное Касаи. Сотни тысяч беженцев балуба обрушились на район города Бакванги. Это был час Калонжи. Он немедленно отмежевался от блока Лумумбы, сформировавшегося накануне предстоящих выборов, провозгласил себя руководителем созданной им группировки в партии Национальное движение Конго и выступил с открытой сепаратистской программой для Южного Касаи.

Король Бельгии Бодуэн обнародовал правительственный манифест, предусматривавший порядок выборов в общинах и провинциях Конго в 1959 году. Однако было уже слишком поздно. События приняли такой оборот, что возбуждение достигло высшего накала и королю не оставалось ничего иного, как созвать конференцию руководителей всех конголезских партий. Для участия в конференции пришлось освободить Лумумбу. Он был вторично арестован во время столкновений между демонстрантами и жандармами в октябре 1959 года в Стэнливиле, где он созвал съезд своей партии, который продолжался три дня и выработал окончательную программу независимости. Во время столкновений было убито двадцать человек.

Бельгийские власти поняли, что провозглашение независимости неизбежно.

Колониалисты в метрополии перестроились. Независимость? Прекрасно! Однако без собственного хозяйства никакое государство не может быть независимым. Следовательно, нужно парализовать «нервный центр» экономики Конго — Государственный банк и заставить новое государство, находящееся еще в младенческом возрасте, влезть в долги к Бельгии.

В июле 1960 года Конго посетил по поручению ООН профессор Калдер из Всемирной организации здравоохранения. Знакомясь с системой здравоохранения Конго, он обнаружил факты, являющиеся причиной ее развала. Почти за год до провозглашения независимости колониальная администрация перевезла золотой запас Государственного банка из Леопольдвиля в Брюссель. Таким образом, резервы Конголезского банка сократились с десяти миллиардов франков до пятисот миллионов. Эта операция была произведена под предлогом репатриации бельгийцев из Конго, оплаты их счетов и претензий, а также компенсации за потерянное имущество. Государственный банк Конго оказался неплатежеспособным, нечем было выплачивать жалованье служащим и чиновникам, в том числе, разумеется, медицинскому персоналу. Это привело к нарушению нормальной работы государственных и коммунальных учреждений и органов здравоохранения. Правительство Лумумбы, в самом начале своей деятельности, обнаружило, к своему удивлению, что государственный долг Конго Бельгии составляет два миллиарда франков.

На конференции круглого стола в Брюсселе было принято решение назначить парламентские выборы на май 1960 года, а днем провозглашения независимости объявить 30 июня 1960 года, когда бельгийцы уйдут из всей страны, за исключением двух военных баз — Китоны в Нижнем Конго и Камины в Катанге. Договор о дружбе и пакт о военной помощи укрепляли отношения с Бельгией, а ее экономическая помощь пресекала тенденции Лумумбы к национализации.

К выборам пришли три резко отличные по своей платформе политические группы: блок Лумумбы (сокращенно: унитаристы), безоговорочно выступавший за единое Конго, против колониализма и за государственный контроль над экономикой страны. Кроме партии Лумумбы — Национальное движение Конго — к этому блоку принадлежали: партия Центр африканской перегруппировки, Федерация балуба Северной Катанги («Балубакат») и, главное, Партия африканской солидарности Гизенги. Эта левая политическая партия имела базу в провинции Леопольдвиль.

Противниками блока Лумумбы выступали сепаратисты. В Экваториальной провинции действовала Партия единства бангала, упоминавшаяся уже «Боликанго», возникшая в результате слияния мелких федералистских группировок бангала с двадцатью сепаратистскими группировками, в том числе и пробельгийскими. Ее штаб-квартира находилась в Кокийавиле и в Лисала. Эту партию поддерживали «Котонко» и плантаторы. В Касаи подвизалась группировка партии Национальное движение Конго, возглавляемая Калонжи. За ней стояла компания «Форминьер». В Катанге действовала сепаратистская партия Конфедерация племенных ассоциаций Катанги («Конакат»), Ее лидером был Чомбе. За спиной «Конакат» стояла компания «Юньон миньер».

Третья политическая группа была представлена «Абако», выдвигавшей программу создания федерального государства. Ее члены сокращенно назывались федералистами. За ними стояли определенные бельгийские правительственные круги, бизнесмены и церковники. Всех противников Лумумбы активно поддерживала пресса, а с амвона произносились проповеди против антихриста и коммуниста Лумумбы. Тем сильнее был шок, когда блок Лумумбы получил на выборах подавляющее большинство.

Так в мае 1960 года Лумумба стал премьер-министром.

В импозантном здании бельгийского посольства король Бельгии передал власть правительству Лумумбы. Перед правлением транспортной компании «Отрако» на авеню Альберта собрались рабочие. Накануне они объявили забастовку, требуя повышения заработной платы на тридцать процентов. Солдаты, все еще подчиненные бельгийскому генералу Янсенсу, также потребовали повышения жалованья на тридцать процентов и африканизации армии. Были также выдвинуты требования немедленно удалить из армии бельгийских офицеров, ставших всем ненавистными.

Новое правительство, президент Касавубу и председатель парламента Илео обещали удовлетворить требования рабочих и солдат. Но тут возникли затруднения. Внешние и внутренние враги республики, прятавшиеся за спиной Касавубу, всячески препятствовали выполнению обещаний. Бельгийские офицеры оставались на службе, хотя правительство обещало постепенно реорганизовать армию и повысить в званиях военнослужащих-конголезцев. Одновременно оно требовало от солдат повиновения бельгийским офицерам.

Среди солдат началось брожение. Новое правительство допустило грубейшую ошибку, оставив генерала Янсенса командующим армией. Это решение вызвало естественное возмущение солдат и явилось косвенной причиной мятежа. Генерал Янсене выдвинул провокационную формулу: «После провозглашения независимости — до провозглашения независимости». Она привела лавину в движение.

Заносчивость Янсенса вызвала события, подобные взрыву пороховой бочки. Разъяренные солдаты захватили оружие и автомашины, отправились в город к резиденции Лумумбы и потребовали немедленного смещения Янсонса и неукоснительной африканизации армии. Лумумба снял Янсенса и назначил на его место генерала Лундулу. Однако некоторым этого было мало. Они начали наводить «порядок» собственной рукой. Несомненно, что здесь приложили руку и провокаторы.

Янсене телеграфировал в Тисвиль и потребовал солдат для подавления беспорядков в Леопольдвиле. Солдаты в Тисвиле, узнав о положении в Леопольдвиле, отказались подчиниться приказу и арестовали бельгийских офицеров.

«Форс публик», переименованные за одну ночь в Национальную армию Конго, обладали всеми характерными чертами наемной армии. Требование повышения по званию было равносильно требованию повышения жалованья на тридцать процентов, ибо каждое повышение было связано с увеличением жалованья. Из-за отсутствия политического руководства армия в момент мятежа была похожа на корабль без руля. Кому повиноваться? Кто новые офицеры, сменившие ненавистных бельгийцев?

Вскоре в Тисвиле солдаты начали обыскивать виллы бельгийцев в поисках оружия. Бельгийцы создали добровольческие отряды самообороны, которые, однако, насчитывали во всем Конго лишь три с половиной тысячи человек. Часть солдат из Тисвиля направилась в Мадимбу, Инкизи и другие близлежащие местности, где они нападали на бельгийцев.

В один из мирных вечеров в Леопольдвиле появились первые беженцы из Инкизи, Тисвиля и Мадимбы. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Инциденты немедленно раздувались. Корреспонденты европейских газет поспешили на главный почтамт. Бельгийцы бросились укладывать чемоданы. Неужели наступил час возмездия, которого они втайне страшились? Паника охватила все европейское население. Неожиданно раздались выстрелы. Жандармы стреляли в бастующих рабочих. Выстрелы немедленно повторились в других местах. В лагере Рейсдорф в Леопольдвиле солдат вбежал в барак с криком: «Прибыли парашютисты, они нас обстреливают». Другой провокатор бегал по городу с криком: — «Летят русские! Они приземлились в Нджили».

Солдаты помчались на джипах в город. Они сами не знали толком, чего хотели, но на всякий случай останавливали автомобили и искали оружие. Кто не хотел подчиниться, того избивали, а затем ехали дальше и стреляли в воздух. Бельгийцы все поддались панике. Первые, набитые чемоданами до верха автомобили помчались в порт Леопольдвиля, чтобы оттуда переправиться в Браззавиль. За два часа автомашины забили весь порт. Солдаты в этой суматохе делали что хотели. Прежние полубоги предстали перед ними в своей наготе. Солдаты принимали всех блондинов за фламандцев, а их они особенно ненавидели, ибо из их среды вышло большинство офицеров и плантаторов. Каждый задержанный блондин должен был на месте заплатить выкуп — пятьсот франков, иначе его избивали. Несколько машин было подожжено.

Ночью беженцы устремились в Браззавиль. Только за одни сутки Леопольдвиль покинули пять с половиной тысяч бельгийцев. Радиограммы в Европу еще усиливали волнение. Ультра в Бельгии и Леопольдвиле требовали решительных мер. В Матади встал на якорь бельгийский военный корабль. В Банане «Тисвиль» и «Мооре» взяли на борт свыше тысячи беженцев. Бегство европейцев из Конго, раздуваемое ультра, приобретало все более широкие масштабы. В стране едва осталось двадцать тысяч бельгийцев. Плохо было то, что страну покинули европейские врачи, инженеры, техники…

Западные корреспонденты немедленно начали спекулировать на происходящих событиях. Преувеличенные сообщения и раздутые описания насилий «разнузданной солдатни» должны были убедить общественное мнение в том, что «незрелым» конголезцам независимость была предоставлена преждевременно. Это должно было облегчить колониалистам возврат в Конго. Бельгийские ультра угрожали самыми решительными мерами, если бельгийское правительство откажет в помощи соотечественникам, находящимся в опасности. Крайне правые газеты недвусмысленно писали, что «в эксцессах виновен коммунист Лумумба». Это и нужно было тем, кто стоял за кулисами колониальной политики в Конго. Ведь именно они нажали на рычаг анархии, чтобы дискредитировать Лумумбу. Однако они забыли истину: «кто посеет ветер — пожнет бурю». Нарушение порядка ударило по самим бельгийцам. Впрочем, они готовы были принести в жертву своих соотечественников, если только, опираясь на «эксцессы», можно будет развязать кампанию против Лумумбы. Неоколониалисты попытались оказать на него давление. Спустя неделю премьер-министр заявил в парламенте, что каждый день крупные акционерные общества и концерны предлагают ему свои услуги. Все хотят получить концессии, привилегии. «Мой ответ всегда один и тот же, — сказал он, — мы не продаем Конго г аукциона».

Только это объясняет дальнейшие события. Парашютисты с военных баз Китона и Камина заняли аэропорты, чтобы обеспечить семьям бельгийцев «безопасный отлет». Занятие Нджили парашютистами 11 июня вызвало волнение в городе. «Парашютисты здесь! Нас перестреляют как собак!». Между конголезскими военными лагерями и центральным правительством в Леопольдвиле не было никакой связи. «Вон парашютистов!» — кричали солдаты, но сами боялись бельгийских парашютистов. Войсковые подразделения конголезской армии распадались. Появились вооруженные группы, дороги и деревни стали небезопасными. Лумумба попытался навести порядок. Он летал с Касавубу из лагеря в лагерь и вел переговоры. Уже казалось, что вот-вот восстановится порядок, как вдруг монополии перешли в наступление. 11 июня Катанга во главе с Чомбе откололась от Конго. Это явно был результат сговора монополий с Чомбе, так как уже через сутки в Элизабетвиль прибыл «советник» Чомбе — полномочный представитель бельгийского правительства граф Аспремон Линден. Маскируя свои интересы перед мировым общественным мнением, бельгийское правительство официально не признавало сепаратное правительство Чомбе. А вот Родезия немедленно установила с ним дипломатические отношения. Сэр Рой Веленский[18] был главным акционером Северной Родезийской железной дороги, которая связывает Катангу с портами Южной Африки. С этого дня составы с катангской рудой шли только через Родезию. Сэр Рой делал бизнес, Чомбе получал оружие. Оба были довольны.

После этой провокации Лумумба прекратил дипломатические отношения с Бельгией. Он обратился к Генеральному секретарю ООН Дагу Хаммаршельду и потребовал отвода парашютистов и воссоединения Катанги с Конго. Хаммаршельд нс ответил. Тогда Лумумба обратился к Советскому Союзу. Ответ был ясный: если агрессия не прекратится, Советский Союз готов оказать необходимую помощь законному правительству Конго в-восстановлении порядка и развитии народного хозяйства. Это прозвучало как удар бича. Советы в Конго! ООН реагировала немедленно. Спустя пять дней в Конго прибыли вооруженные силы ООН — марокканские солдаты,! отряды из Ганы и Гвинеи, Нигерии и Эфиопии. Хаммаршельд осудил агрессию, Совет Безопасности принял решение об отводе парашютистов и воссоединении Катанги с Конго. Теперь стало известно, что заинтересованные западные державы предупредили Лумумбу: любая экономическая помощь может быть оказана Конго» лишь при соблюдении им нейтралитета, а нейтралитет означает отказ от помощи социалистических стран.

Против Лумумбы немедленно выступила «Абако» Касавубу. Молодежная организация этой партии вывела на улицы Леопольдвиля демонстрацию под лозунгом: «Долой коммуниста Лумумбу!». Испытанный рецепт антикоммунизма был снова применен. Брюссельская фашистская газета «Юроп мэгэзин» отпечатала листовки: «Лумумба хочет продать наших женщин русским» — и переправила их в Конго.

Лумумба ответил введением цензуры. Ультра в Леопольдвиле вышли на улицу. Их лозунгом было: «Долой фашистскую диктатуру и фашиста Лумумбу!».

Лумумбу немедленно обвинили в диктаторстве и антидемократизме.

Между тем в Конго доллар реагировал на события тем, что повысился в цене с шестидесяти до ста шестидесяти франков.

Резолюция Совета Безопасности осталась на бумаге… «Голубая армия» в Конго и Катанге ничего не предпринимала и соблюдала нейтралитет. Лумумба вылетел в Нью-Йорк для переговоров с Хаммаршельдом. Тем временем по требованию Чомбе ООН вывела ганские части из Катанги: они якобы оскорбляли национальное достоинство Катанги. На их место прибыли ирландцы, которые уже никак не могли задеть национальную гордость Чомбе и «Юньон миньер». Лумумба вернулся из Нью-Порка без результатов. В Катангу прибыли через Родезию четыреста головорезов со всех концов света, чтобы спасать национальное достоинство Чомбе (эти наемники пли «наводящие ужас», как их называли, позднее сыграли важную роль в трагедии Конго). Хаммаршельд предложил Чомбе в течение восьми дней вывести наемников. Спустя восемь дней Чомбе заявил, что в Катанге больше пет наемников, и инцидент был исчерпан.

Между тем Калонжи также отделился и основал Алмазную республику» в Южном Касаи. Лумумба отправил против Калонжи тысячу солдат. Калонжи вылетел к своему другу Чомбе, единственному, кто признал его республику. Словно по мановению волшебной палочки продвижение войск Лумумбы было приостановлено. Под тем предлогом, что они два месяца не получали жалованья, отряды самораспустились. Командование армии не приняло никаких мер против самороспуска частей. Командующий марокканской группой войск ООН генерал Кетти, восстанавливавший порядок в объятом пожаром городе Матади, вернулся со своим отрядом в Леопольдвиль, хотя не был там нужен. При выплате жалованья солдатам он приказал разоружить и арестовать свыше двух тысяч военнослужащих, верных Лумумбе. Сразу стало ясно, откуда дует ветер. Когда же Лумумба поспешил на радио, чтобы воззвать к народу, шведские солдаты преградили ему вход в здание радиостанции. Лумумба отправился в лагерь, чтобы призвать па помощь солдат, однако нашел лишь враждебных ему бангала. В сентябре 1960 года командование армии назначило «переходное» правительство, так называемую коллегию генеральных комиссаров. Касавубу дал на это свое согласие и снял Лумумбу. Лумумба под охраной ганских солдат отправился в свою резиденцию.

«Абако» немедленно инсценировала демонстрации: «Вон ганских солдат — защитников коммунистов!». П руководитель гражданских операций ООН в Конго удовлетворил их требование. Образцовое сотрудничество «нейтральной» Комиссии ООН по делам Конго с Касавубу открыло Лумумбе, наконец, глаза. Он решил пробиться в Стэнливиль, так как на востоке страны за него голосовали около девяноста процентов избирателей. 27 ноября 1960 года Лумумба покинул свою резиденцию, но вблизи от Киквита, в Квилу, его узнал офицер полиции и арестовал.

Лумумбу доставили в лагерь Харди; в Леопольдвиле не были уверены, что его сторонники не попытаются его освободить. Боялись также забастовки рабочих. Однако раздробленные профсоюзы, из которых наиболее крупный находился под влиянием католиков, были против политических демонстраций. Большая часть депутатов парламента выступала в поддержку Лумумбы, считая смещение Лумумбы незаконным. Даже сенат голосовал против Касавубу и предложил создать примирительную комиссию для разбора юридического спора, поскольку Лумумба, в свою очередь, сместил Касавубу за его незаконные действия. Однако все это было бесполезно.

Между тем солдаты в лагере Харди требовали немедленного повышения жалованья на тридцать процентов, иначе грозили освободить Лумумбу. И тогда Касавубу договорился с Чомбе. Тот был готов выдать несколько миллионов франков за одну небольшую услугу: передачу ему Лумумбы. Теперь трудно установить истину. Но факт остается фактом: 17 января 1961 года в. Элизабетвиле приземлился самолет, на борту которого находились Лумумба и его ближайшие помощники Мполо и Окито. Как обошлись в полете с тремя арестованными, не стоит вспоминать. Достаточно сказать, что при виде их бельгийскому пилоту стало дурно.

В Элизабетвиле арестованные попали в железные руки Чомбе и Мунонго[19]. Их отправили в заключение, С тех пор живыми их уже не видели.

Некоторое время спустя Чомбе опубликовал коммюнике, в котором говорилось, что заключенные будто бы бежали. В начале февраля вертолет обнаружил на дороге в Северную Катангу три обезображенных трупа. Так закончились «поиски» бежавших. Чомбе поведал миру, что Лумумба и его товарищи были убиты мстительными балуба.

13 февраля врач Питерс выдал свидетельство о смерти. Вряд ли когда-либо существовало более странное свидетельство. В нем коротко и ясно сказано, что Патрис Лумумба и т. д., Морис Мполо и т. д. и Жозеф Окито и т. д. погибли в джунглях. Где, как, почему — об этом ни слова.

Бои в Стэнливиле продолжались три дня. 15 января 1962 года Гизенга капитулировал. Полковник Пакасса, на которого он рассчитывал и которого незадолго перед тем произвел в генералы, находился где-то в Конголо, вместо того чтобы вести свои войска в Стэнливиль на помощь Гизенге.

Гизенга неожиданно был арестован в Стэнливиле. Комиссия ООП по делам Конго, не желавшая повторения скандальной истории Лумумбы, доставила его из Стэнливиля в Леопольдвиль, однако дальнейшая его судьба комиссию ООН не интересовала. Без всякого следствия его отправили на остров Булабемба, в устье реки Конго, вскоре прозванный конголезским островом Святой Елены. Гизенга стал «государственным узником».

Партия африканской солидарности, хотя и продолжала существовать, раскололась на несколько группировок.

Гизенга, бывший семинарист, был самым левым из всех конголезских политических деятелей. Он не был марксистом, но его воинствующие антиколониальные взгляды и попытка ограничить права монополий силами конголезского государства говорят о его последовательной революционной позиции. Одаренный музыкант, он прекрасно играл на гитаре и, будучи студентом в Леопольдвиле, организовал свой джаз. Подобно Лумумбе, он строил свою партию на основе общеконголезской программы и получил с этими лозунгами одиннадцать или двенадцать мандатов в Квилу и Кванго, хотя эти районы населены различными этническими группами.

Итак, у резиденции Гизенги шел бой. Я сидел у знакомого польского врача. Об отъезде нечего было и думать.

И все же он достал мне сыворотку. Воспользовавшись перерывом в стрельбе, он съездил в больницу, которая находилась в зоне боев. Правда, у него был пропуск, но ведь он не защищал от шальных пуль.

— Кто же с больными, если тебя там нет? — спросил я.

— В больнице остались два конголезских фельдшера… Способные люди, на них можно положиться. Большая часть персонала сбежала из-за стрельбы, но кое-кто из санитаров и эти два фельдшера остались на посту.

— А что происходит с ранеными?

— Легкораненых перевязывают фельдшеры, а с тяжелыми ранениями направляют в австрийский лазарет на другом берегу. Там безопасно.

— Как обстоит дело с резиденцией Гизенги?

— Не знаю. Были слышны лишь одиночные выстрелы. Вообще, все уже кончилось.

Так завершилась еще одна глава истории Конго, первая фаза последней гражданской войны, которая, собственно, началась еще до провозглашения независимости.

Я покинул город, вновь обретший «нормальный» вид. Открылись магазины, мальчишки выкрикивали названия газет, которые восхваляли спасителя Лундулу, в министерских канцеляриях сидели чиновники. Эфиопские солдаты, равно как и марокканские, вновь торговали виски и американскими сигаретами, «холостые дамы» фланировали в поисках клиентов, а я в конце-концов, хотя и с большим трудом, получил свою сыворотку. И без всякой надежды на спасение больных, поехал домой.

17 января ко мне пришли знакомые конголезцы.

— Хотим вас предупредить, — сказал один.

— Что случилось?

— Пока ничего, но будет землетрясение.

Я был ошеломлен. Предсказывать погоду — это еще куда ни шло, хотя метеорологические станции мира всегда увенчаны лаврами, но землетрясение… Это было для меня ново.

— Откуда вы знаете?

— Сегодня год со дня убийства Лумумбы. У нас есть поверье, что через год дух убитого возвращается к своим. Это большой праздник. И в этот день всегда что-нибудь случается. Лумумба был самым великим из нас. Стены содрогнутся. Спите сегодня лучше в саду.

— Спасибо, друзья. — Мне было не до смеха.

Только испорченный цивилизацией европеец мог не принимать это всерьез. Но одно я все же хотел выяснить.

— Откуда вы знаете, что Лумумба погиб 17 января?

— Мы знаем.

— Ведь он был убит при попытке к бегству в феврале.

— Нет, он умер 17 января.

Больше он ничего не сказал, и спрашивать было бесполезно. Патрис Лумумба и мертвый продолжал жить в их мыслях.

ДАУА ДАУА

Я получил новую должность в административном центре Квилу. Приближался наш отъезд. Колдун, посещавший больницу, был твердо убежден, что мой уход подстроил именно он, что подействовало его дауа дауа.

Возможно, по-своему он был прав. Ведь мы плохо отзывались друг о друге, и он хотел меня убрать.

Соперничество наше началось с первой же недели. Одной роженице пришлось сделать кесарево сечение: близнецы лежали неправильно. Все шло хорошо, но на шестой день после операции меня позвали к пациентке. Ее сильно лихорадило, она бредила. Это явилось для меня полной неожиданностью, тем более что живот и раны были в порядке. Я предположил, что ей занесли инфекцию, но тут мой ассистент шепнул: «Воспаление мозга».

Это заболевание нередко встречается в тропиках. Оно могло быть вызвано и операционным вмешательством. Но теперь, спустя шесть дней? Нет, здесь что-то не так. Я высказал свои опасения. Родственники больной столпились у ее кровати, выражение их лиц поразило меня. Я отвел ассистента в сторону.

— Что случилось? Откуда жар? Почему у родных такой виноватый вид?

— Дауа дауа, доктор.

— Что? Колдун?

— Да. Из-за двойни. У нас это считается позором. Бабуа верят, что, если родится двойня, значит жена изменила мужу.

— Причем же здесь колдун?

— Старейшина рода пригласил его по этому поводу. Он смыл позор с помощью пилипили.

— Бог мой, с помощью яда?

Пилипили — одна из разновидностей африканского красного перца, исключительно острого. Колдун сжег женщине внутренности.

— И наши работники не возражали?

— Это было бы бесполезно. Едва мы выходим из палаты, колдун тут как тут. Ничего не поделаешь. Если миссионерам разрешается исповедовать больных и причащать умирающих, то и колдуну нельзя запретить доступ в палаты. Ведь он тоже духовник фетишистов.

— Но миссионеры не вмешиваются в медицину.

— Как сказать!

С колдуном мне пришлось повозиться. Однажды он явился по приглашению больного, которого я прооперировал, а какой же больной конголезец не захочет его позвать? Колдун дал дауа дауа, колдовское лекарство, чтобы изгнать из тела больного духов, которые после операции получили туда свободный доступ.

Впервые я увидел его, случайно зайдя вечером в больницу. Он был высокого роста, в накидке типа тоги, в одной руке держал бутылку с зеленой жидкостью, в другой — небольшой жезл.

Наконец-то я встретился с моим конкурентом лицом к лицу.

— Куда идешь?

— Туда, — он показал жезлом на больничный корпус.

— А в бутылке что?

— Маи ва малари — вода для больного.

— Зачем?! Это дауа дауа, плохая вода.

Он смерил меня чуть ли не презрительным взглядом, и прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, с достоинством прошел в палату. Я был вынужден признать свое поражение. Одно было верно: колдун стал моим врагом, в чем я убедился незадолго до отъезда.

Собственно, он был прав. Колдун (первоначально колдуны были знахарями) играет в жизни рода важную роль. Он посредник между его членами и Нунгу, или Нзамби, — великим духом. Он защищает род от ярости демонов. У него спрашивают совета, прежде чем что-либо предпринять, он хорошо разбирается в целебных травах и поэтому мог бы даже быть полезен органам здравоохранения.

Как сильно влияние колдуна, показало одно происшествие во время прививки против брюшного тифа. После наводнения возникла угроза эпидемии. Новый директор больницы должен был позаботиться о том, чтобы жителям округа была сделана прививка. Однажды грузовик местной администрации вышел из строя и директор попросил меня подвезти прививочную группу. Мы погрузили багаж и людей, переправились через реку и проехали еще километров двадцать вперед. Возле хижины в джунглях мы выгрузились, и я пообещал директору и санитарам после обеда доставить их обратно. Сказано — сделано. К условленному часу я был на месте. Все уже меня ждали.

— Кончили? — спросил я.

— И не начинали, — ответил директор. — Никто не пришел.

— Вы же договорились с вождем деревни.

— Да. Но колдун все расстроил.

— Как же так? Ведь сделать прививки велели власти?

— Он тоже власть.

Больше я вопросов не задавал.

Однако не все колдуны консервативны или даже злонамеренны. В Бута мои испанские коллеги представили мне в баре конголезца. Он сидел с ними вместе и пил пиво. Это был мужчина лет сорока, приземистый, в шортах и спортивной рубашке. На шее у него висела цепь из зубов дикого кабана, какие носят племенные вожди, голову прикрывала феска. У входа в бар был прислонен велосипед, украшенный разноцветными лентами.

— Наш лекарь, — представили его мне.

— Да нет же, — засмеялся он. — Скорее травник.

Мы разговорились. Колдун восхищался современной медициной, особенно пенициллином.

— Да, это действительно большое чудо, — сказал он. — Одно из природных средств. Природа ведь очень богата.

— Я слышал от коллеги, что вы знаете много действенных лекарственных трав. Откройте мне их секрет.

— Их надо изучать… Но согласен. Пошлите меня на три месяца в Европу, я там буду изучать вашу медицину, а потом приходите, и я взамен обучу вас своим — средствам.

Неглупо сказано! Колдуны хранят свои тайны. Главным образом потому, что им запрещено выдавать монделе родовые секреты, но также из боязни потерять заработок.

Во время одной из поездок в Кванго я познакомился у байяка с колдуном, который был широко известен тем, что исцелял малярию. С помощью нескольких бутылок пива, которые мы всегда возили с собой, я заставил его разговориться.

— Вы пользуетесь особыми травами? — спросил я через моего шофера.

Колдун откинулся на спинку шезлонга, стоявшего в тени его хижины, осушил до дна бутылку пива и посмотрел на меня отрешенным взглядом. Он был уже стар, глазные яблоки его пожелтели, курчавые волосы тронула седина. Обут он был в резиновые сандалии, на голове красовалось нечто вроде шутовского колпака, утыканного стекляшками. Он надел его, видимо, специально в мою честь или же чтобы подчеркнуть свое благородное происхождение. Пиво ему понравилось, да и вообще он был настроен благодушно.

— Да, специальные травы и другие добавки.

— Рецепт ваш собственный?

— Я получил его от прадеда.

— Вы помогаете всем или только людям своего народа?

— Прежде всего я монганга своего племени.

— Но вы же могли принести исцеление сотням тысяч людей! Почему вы не дадите рецепт белым монганга? Мы бы прежде всего лечили ваших же братьев.

Он покачал головой.

— Когда ваши люди приходят к нам, — сказал я, — мы их лечим. Откажись мы, они подумают, это потому, что они принадлежат к другой расе.

Он подумал над моими словами, покачал головой и сказал:

— Нет, мое средство действует только в моих руках.

Он был деловой человек. Его действия сопровождались психологическими эффектами. Просители падали перед ним на колени, он давал им легкий пинок ногой и произносил: «Встань, о червь! Чего ты желаешь?». Тогда спрошенный поднимался, сияя от радости, и излагал свою просьбу.

Конечно, такой «лекарь» печется о благе своего племени, однако бесспорно проявляет и элементы мошенничества. Больному он обвязывает шнурком часть тела, которая болит. На шнурке болтается заговоренное колдуном лечебное средство — кусочек бамбука, коралл, мешочек… Однажды я раскрыл такой кошелечек, величиною с наперсток, привязанный к сломанной ноге больного. В нем была соль. Не следует заблуждаться: чаще всего это для больного только символ.

Мой ассистент в Киквитской больнице, бабунда, рассказывал, как колдун исцелял больных его племени. У него вступление было не столь драматичным. Когда кто-нибудь в деревне заболевал и к нему звали колдуна, тот появлялся с пальмовой ветвью в руке. Он обмахивал ею больного, умоляя Нзамби перевести болезнь из тела больного в пальмовую ветвь, затем касался больного места веткой и бросал ее в огонь. Всю ночь напролет у ложа больного дежурили родные. Если он выздоравливал, это означало, что Нзамби внял мольбам колдуна.

— А если ему становилось хуже?

— Ну так ведь еще есть больница!

— Вот почему больные часто попадают к нам слишком поздно. Это тоже на совести «лекаря».

— Ошибаетесь. Он часто сам советует людям лечь в больницу. Но они не спешат.

— Почему же он не посылает их сразу?

Ассистент задумался и сказал:

— Больной, как и здоровый, член нашей общины. Когда все дежурят у его постели, он не ощущает себя таким одиноким, как в больнице. Вся община как бы сочувствует его страданиям. Это большая моральная и психологическая поддержка, она помогает не меньше лекарств. Колдун способствует единству рода. Когда больной выздоравливает, семья устраивает праздник, закалывает козу, выставляет пальмовое вино. А у нас любят праздники.

— «Медик» берет гонорар?

— Он получает подарки. Кур, коз, пальмовое вино. Должен же он на что-нибудь жить. Теперь, однако, он все чаще требует денег. Дурная привычка.

— Но ведь деньги легко превратить в товары.

— Да, конечно, но денег у людей мало. И зачем только европейцы завезли к нам деньги? Мы и без того бедны.

Это была горькая правда. Деньги сделали африканцев еще беднее, так как они острее почувствовали свою нужду и необходимость зарабатывать их тяжким трудом. Раньше они разводили коз и кур, сеяли просо, сажали маниоку. Теперь маниоку они вынуждены покупать. А монганга ведет себя как врач в Европе: чем он знаменитее, тем больше гонорар.

— Помните ребенка с парализованной ногой?

— Конечно. Мы привели ее в такое состояние, что малыш уже ходил, как вдруг он исчез из больницы. Ему нужно было побыть у нас еще пару месяцев для окончательного выздоровления.

— Мать забрала ребенка, потому что якобы мы плохо о нем заботились.

— Чушь какая! Вы же знаете, что это не так.

— Я-то знаю, а мать?.. Раз вы не берете гонорара, рассуждала она, значит, ребенок вас не интересует и вы не стараетесь его вылечить. Лучше пойти к колдуну. Колдун доделает начатое, ребенок выздоровеет, мать продаст свою последнюю козу, чтобы заплатить колдуну, или козу отдаст ему. И он прослывет великим монгангой.

К сожалению, с этим нельзя было бороться. Нечто подобное случается и в Европе. Даже там еще верят в чудеса. Как же мне обижаться на санитаров, если они тоже верят в дауа дауа?

Однажды я пришел в женское отделение… Одна роженица, женщина из народа пигмеев, крепко перевязала себе грудь веревкой. В ответ на мой вопрос санитар разъяснил:

— Традиционный метод лечения, господин врач. Чтобы вызвать молоко. У нее оно пропало.

— Ладно, — сказал я, наученный опытом. — Пусть веревка остается, сделаем ей, кроме того, несколько уколов. — Я написал рецепт. — Так мы сочетаем традиционное с гормональным, и результат не заставит себя ждать.

Санитар весь просиял. Так много понимания он не ожидал от монделе.

Разумеется, наряду с «добрым» колдовством есть и «злое», или, как мы говорим, черная магия. Оно и понятно. Если колдун может излечить человека, то он может и умертвить. В больнице поселка Мази лежал один деревенский старейшина, старик значительно старше семидесяти лет. Мой коллега оперировал ему грыжу. Все шло хорошо, но вдруг спустя две недели у него началось заражение крови. Удивительного тут ничего нет, ведь родственники, которые днюют и ночуют возле постели больного, трогают бинты грязными пальцами, чтобы посмотреть, как заживают раны. Старик был при смерти. Врач, страшно расстроенный, попросил меня — я случайно в этот момент был в больнице — разъяснить главе рода, что произошло. Глава рода, статный мужчина, сказал: «Мы этого ожидали. Паш дедушка должен умереть. Это предопределено». Заметив мое удивление, он добавил: «У нашего дедушки есть большой враг. Он пошел к злому колдуну. И тот послал ему смерть».

Такой колдун лепит из хлебного мякиша фигуру жертвы и втыкает ей в грудь иголку. Если жертва, как в нашем случае, умирает, авторитет колдуна увеличивается еще больше. Как далеко может зайти эта телепатическая магия, показывает совершенно невероятная история, опубликованная в конголезской газете. Жена одного плантатора пригласила к постели своего больного мужа колдуна, после того как все лекарства белых врачей оказались бесполезными. Колдун пришел, посмотрел больного, бросил на него несколько листьев… и больной выздоровел. Колдун потребовал огромный гонорар, сто тысяч франков. Жена отказалась заплатить. Колдун без единого слова покинул дом. Случайно мимо проходил больной, у которого на затылке была опухоль. Колдун взглянул на нее, и опухоль появилась на затылке жены плантатора. Она разрослась, женщине пришлось поехать в Европу, так как ей могла помочь только операция. Когда расходы по поездке и лечению составили сто тысяч франков, опухоль спала сама.

Этому можно верить и не верить. Я не верю. Однако, чтобы услышать подобные истории, не нужно даже ездить в Африку.

Нечто похожее произошло с волшебной рукой. Во время беспорядков в Квилу в Киквите было введено чрезвычайное положение. Солдаты патрулировали «границу» на реке Квилу к востоку от города. Однажды они задержали старика, переправлявшегося на пироге с противоположного берега. В его вещах они нашли небольшой ларец, а в нем — набальзамированную руку. Меня попросили установить, принадлежит ли рука африканцу или европейцу. По антропологическим признакам я определил, что это рука белого. По-видимому, она принадлежала миссионеру, которому недели две назад ее отрубили выше локтя, когда бандиты напали на католическую миссию в Кизалу, а миссионеры не пожелали покинуть миссию. Солдатский патруль нашел трупы миссионеров и похоронил их. У одного не было руки. Комиссар спросил старика:

— Откуда это у тебя?

— Купил за триста франков.

— Зачем она тебе?

— Это магическая рука. Кто к ней прикоснется, будет таким же ловким, как тот белый. Он умел все чинить, лечил всех.

Этот старый тэта, как их называют, был одним из немногих бродячих колдунов, которые сами верят в могущество чудодейственных и волшебных средств и умеют убедить в этом неграмотных, легковерных людей. Понятно, что молодежь чаще всего смотрит на таких людей с иронической улыбкой, особенно там, где революционное движение искореняет старые взгляды.

Я не очень-то обрадовался, когда узнал, что меня тоже считают великим колдуном. Произошло это после того, как я у одного раненого удалил разрывную пулю из мозга. Он был мятежник — так здесь называли бойцов национально-освободительного движения, и для восстановления своей репутации «нейтралиста» пришлось почти сразу же удалить простреленную почку солдату.

Но даже среди солдат многие твердо верили в заговор против пуль. А разве мало среди европейцев таких, кто носил на войне амулеты против вражеских пуль? Итак, опять то же самое. А теперь? В дни мира? Что мы вешаем в своих автомобилях?

Как-то раз в больницу доставили сержанта конголезской армии с тяжелым ранением предплечья. У него в руках взорвалось ружье. Он рассказал мне: «Мы были в походе против мятежников в районе Гунгу. Я хотел выстрелить, но ружье дало осечку. Что скажет лейтенант? — подумал я. — «Отлыниваешь», — скажет он. Я пошел в соседнюю деревню к колдуну. Он сказал, что пуля заколдована. Затем слегка погладил ружье: «Теперь стреляй. Ты не умрешь, но руку себе повредишь. Хорошо, что ты пришел. Если бы ты снова попытался выстрелить, ты умер бы».

— Но ведь ружье все-таки взорвалось, сержант. Посмотри на свое плечо.

— Однако он хорошо наколдовал, иначе бы меня тут не было.

Однажды секретарь городского управления попросил меня одолжить ему мою машину, его «форд» был en panne. «Наверно, у него снова нет бензина», — подумал я и спросил:

— Куда вы собираетесь ехать?

— О, недалеко, километров за тридцать. Расследовать убийство. Там отравили одного человека.

— Вот ключи, господин секретарь, но одно условие: когда вернетесь, расскажите, что случилось. У меня слабость к криминалистике.

Вечером он принес мне ключи и хотел сразу же уйти.

— Что же там было? — спросил я.

— О, его отравила жена.

— Вы ее арестовали?

— Н-н-нет. Мы не могли. У нее были на то свои причины. Это сложное дело.

— Но она же убила своего мужа!

— Ну да, но она опасная колдунья, а у нас дети.

Аналогичный случай произошел с колдуном, у которого на совести было с полдюжины людей, ставших жертвами килапу. Это своего рода божий суд. Если в племени совершается преступление и никто не признается или если вспыхивает эпидемия из-за нарушения табу, то надо найти виновника. Вождь созывает жителей деревни или же только подозреваемых, и они пьют ликенге, которое якобы безошибочно определяет виновника. У преступника сразу появляются признаки отравления: головокружение, рвота, обморок…

Шесть человек умерло. Наш магистрат провел расследование, но оно носило чисто формальный характер. Колдун был отдан под следствие и арестован, но через некоторое время его выпустили. Ведь преднамеренного убийства не было. Никто не подавал жалоб, да, собственно, никто и не жаловался. Деревенские жители считали вполне естественным, что во время килапу ликенге оказало свое действие.

А ведь и в Европе совсем не так давно кое-где тоже устраивали божий суд, и никто по этому поводу не волновался.

Итак, наступил день, когда я окончательно испортил отношения с нашим больничным колдуном. Средь бела дня он явился с бутылкой в руках и хотел мимо меня пройти в палату. Я остановил его:

— Куда?

— К больному.

— Зачем? Вода твоя очень плохая.

— Мзури, музури! — закричал он, и в его глазах забегали злобные искорки.

Я дал понять ассистенту, не обращая более внимания на колдуна, что категорически запрещаю пускать его в палаты. Какая наглость! Приди он к своим клиентам хотя бы вечером, я мог бы прищурить один глаз. Но средь бела дня! К тому же мы должны были делать операцию, наверняка, колдун шел «обработать» больного.

Ассистент долго беседовал с колдуном. Я рассказал об этом случае моей жене. Она сказала:

— Заварил кашу!

— Для меня это вопрос авторитета!

— Глупости! У каждого свой авторитет. У тебя, у монганги — свой, у него, у колдуна — свой.

Она была права.

— А если больной умрет?

— Ты выполнил свой долг.

Трудно было решить, как себя вести. Ночью разразилась гроза, настоящая тропическая гроза. Когда ливень прекратился и гром смолк, я уснул. Меня разбудил новый шум.

— Как будто какое-то животное возится между цистернами, — сказал я.

Некоторое время мы прислушивались. Явственно слышался стук, напоминающий удары молота.

— Похоже, что эти звуки производит не животное, — сказала моя жена.

Вдруг сильный запах серы проник в окна, которые из-за жары не закрывались и были лишь затянуты для защиты от комаров тонкой марлей.

— Дело рук твоего колдуна, — заметила моя жена.

Мы зажгли свет, стук прекратился. Мы снова легли, потушили свет — и все началось сызнова. Мы оделись и вышли во двор, вооружившись копьями — огнестрельное оружие нам не полагалось. Я медленно объехал на автомобиле с зажженными фарами вокруг дома, хотя понимал, что это глупо. Нарушителя покоя давно и след простыл, шум прекратился. Попробуй найди африканца в безлунную ночь! Нас окружала непроглядная тьма, и сами мы были прекрасной мишенью, если бы в нас захотели стрелять. Мы вернулись домой и долго смеялись над тем, как мы с копьями выскочили во двор. Однако в самой этой истории, за исключением нашего поведения, ничего смешного не было.

— Теперь у тебя есть свое дауа дауа, — сказала моя жена.

— А может, нам все померещилось?

— Никогда еще не видела снов с запахом серы, — сказала она, и спорить против этого было трудно.

Несколько дней спустя к нам пришел в гости господин Б. из Панга. Он был здесь проездом в Стэнливиль. Мы рассказали ему о ночном приключении.

— Мадам правильно рассудила. Будьте начеку. А главное, ничего не говорите вашему бою.

— Почему же?

— Иначе вы его больше не увидите.

— А он тут при чем?

— Ну как же! Ваш дом теперь в опале. Со мной однажды была такая же история. Колдун похвалялся, что через неделю будет плясать на моей могиле. Итак, осторожность!

Колдуну не пришлось плясать на моей могиле, но мы все время чувствовали себя не в своей тарелке. Никогда нельзя знать, что вам готовят исподтишка. Неприятное чувство не покидало нас до самого отъезда, а уехали мы через две-три недели.

Так разве колдун не одержал над нами победу?

КИКВИТ — МИРНЫЙ ГОРОД

В нашем новом месте назначения на аэродроме — на этой узкой полоске земли с трудом сел четырехмоторный самолет — было сорок градусов в тени. Перед маленьким зданием «Эр Конго» под палящим полуденным солнцем стояли в ряд автомобили, в том числе санитарная машина и джип с красным крестом. Я подошел к толпившимся рядом людям. Мне навстречу двинулись коротыш ростом меньше полутора метров и высоченный, худощавый парень. Африканские Пат и Паташон протянули мне для пожатия руки.

— Вы новый хирург?

— А вы меня встречаете?

— Конечно. Мы получили телеграмму. Я — директор, — представился маленький, — а это ваш ассистент. Где же ваша жена?

Тут она подошла, и мы, погрузив сначала вещи, сели все вместе в машину.

— Милости просим в Киквит, — сказал ассистент. — Надеемся, вам здесь понравится. Киквит — мирный город.

Разумеется, это сообщение нас обрадовало, хотя я не понял, почему ассистент обратился к директору за подтверждением своих слов.

— Не правда ли, господин директор?

— О, вполне! — сказал тот.

Мы поехали в город. Примерно через два километра нам пришлось остановиться у заграждения, где скопилась целая колонна машин. Два солдата в стальных касках проверяли пропуска. Мы в санитарной машине имели право проезда. Ассистент сказал солдатам что-то на лингала, и они отсалютовали. Насколько я понял, он объяснил, что едет с новым монгангой. Я хотел знать, почему проверяют документы.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался я. — Или объявлено чрезвычайное положение?

— Да что вы! Это из-за военного лагеря. Он стоит как раз на полпути в город! Вот солдаты и хотят знать, кто проезжает мимо, — разъяснил ассистент. — Никакого чрезвычайного положения нет. Киквит — мирный город. Здесь больше никого не трогают.

— А когда же трогали?

Директор заметил ловушку.

— Давно. Когда в Конго были беспорядки.

Тут мы уже въехали на главную улицу, и он переменил тему разговора.

— Это сите! — пояснил он, — Так называют в конголезских городах кварталы африканцев.

Сите представляло собой нагромождение маленьких домиков из бетонных блоков, крытых листами гофрированного железа. Оно занимало около четырех квадратных километров. Через все сите проходила главная улица — широкая дорога с электрическими фонарями по бокам, из кирпично-красноватой глины, выжженной солнцем настолько, что она больше походила на цемент, но пылила, впрочем, под колесами. Она шла мимо баров и трактирчиков, мимо «кафедрального собора», как здесь называют католическую церковь в отличие от евангелической, выстроенной не из красных, а из белых кирпичей; мимо евангелической и новой средней школы, называемой Атеней, мимо больницы с хорошо знакомыми мне вытянутыми корпусами. Я насчитал их двенадцать.

— Вот больница, — сказал директор. — Я здесь пробуду недолго.

— Переходите в другое место? — спросил я из вежливости.

Коротыш помедлил с ответом, затем гордо выпятил грудь и произнес:

— Еду в Бельгию. Учиться. Еще три года в Высшей школе.

— Поздравляю, — сказал я. — Значит, больница остается без директора?

— Нет. На мое место приедет конголезский врач. Одия из первых выпускников Лованиума. — Он помолчал. — А хирургию долго учить?

— Всю жизнь, — сказал я немного грустно, но он не понял.

Я хочу сказать, много ли нужно времени, чтобы научиться оперировать?

— Это зависит от многих обстоятельств, — ответил я непринужденно, но ассистент перебил бесплодный разговор.

— Вот мы и в европейском квартале.

Мы въехали в некое подобие города-сада, где раньше жили бельгийские государственные служащие, бизнесмены, техническая интеллигенция, специалисты, в том числе и врач. Теперь в виллах разместились конголезские чиновники и работающие по договору инженеры, а также европейцы, преподававшие в Атенее. Только вилла врача так и предназначалась для врача. Мы подъехали, все помогли нам выгрузиться. Директор представил нам повара, садовника и шофера — все они, разумеется, переходили в наше подчинение.

Выпили по рюмочке, обменялись приветствиями… Новый период нашей жизни начался.

Больница стояла на равнине, метров на сто возвышавшейся над долиной реки Квилу. Территория больницы была огорожена символической оградой из зелени, которая ни в коей мере не изолировала больницу от внешнего мира. По самой середине двора проходила тропинка, сокращавшая путь из города в сите, и по ней все время ходили взад и вперед. Городом, по сути дела, был деловой квартал внизу, в порту, конечном пункте пароходной линии Леопольдвиль — Киквит. Он состоял кроме доков и пакгаузов из трех-четырех улиц, где находились магазины португальцев, два банка, аптека, почтамт и, разумеется, «Сёкл», бывший бельгийский клуб с теннисной площадкой, кино и баром. Государственный банк день и ночь охранялся солдатами. В магазинах шла бойкая торговля, конголезцы, едва у них заводятся деньги, любят покупать все что ни попало. У португальцев можно было достать любую вещь, от швейных иголок до велосипедных покрышек. Купцы получали не меньше сорока процентов прибыли.

В больнице тоже всегда было оживленно: мы обслуживали город с населением в сорок пять тысяч человек и округ, насчитывавший не менее двухсот тысяч жителей. Округ входил в состав новой провинции Квилу. Провинция была большая, примерно триста километров на четыреста, то есть как некоторые малые европейские государства. Плотность населения здесь в два раза превышала среднюю по всему Конго (шесть и три десятых человека на квадратный километр), всего в провинции жили около полутора миллионов человек. Кроме меня в больнице был еще один молодой американский врач — миссионер, а позднее появился молодой конголезец, сменивший старого директора и ставший моим ассистентом. Он очень старался. Его товарища, кончившего вместе с ним Лованиум, назначили областным врачом. Незавидная должность! Несмотря на недостаток опыта и множество трудностей, он справлялся со своими обязанностями.

Здравоохранение было не так уж плохо поставлено в провинции Квилу, ранее одном из пяти округов провинции Леопольдвиль. Кроме городской больницы на четыреста коек около дюжины больниц в районных центрах имели по полтораста-двести коек. Кроме того, прием больных производился в амбулаториях и миссионерских пунктах.

Позднее я поближе познакомился с теневыми сторонами этой лечебной сети, где многое было еn раnnе. С ухудшением экономического положения Конго непрерывно возрастающий недостаток медперсонала и медикаментов принимал угрожающие размеры.

Когда провинция Квилу выделилась из Леопольдвильской, она преуспевала. Премьер-министр Адула, который летом 1961 года сменил на этом посту знакомого уже нам Илео, называл ее образцовой. Как Экваториальная провинция была вотчиной «Котонко», так в Квилу господствовала «Левер», дочерняя компания всемирно известной «Юнилевер», королевы пальмового масла. Ежегодно из Квилу в Леопольдвиль отправляли морем почти сто тысяч тонн пальмового масла. Однако благоденствие продолжалось недолго, уже в 1962 году из Квилу было отгружено на двадцать пять тысяч тонн меньше пальмового масла. Государственный бюджет Квилу, как и остальных двадцати одной провинции, был отдан на милость провинциального правительства. Одни лишь расходы на жалованье депутатам парламента возросли с двадцати девяти миллионов до тридцати семи миллионов франков, что составляло одну треть всех поступлений. Расходы провинции превысили миллиард франков. В это время депутаты общим числом тридцать восемь проголосовали за бюджет в два с половиной миллиарда франков.

Бесхозяйственность, бесспорно, была одной из причин, почему довольно скоро в образцовой провинции мир нарушился. Возникновению критического положения благоприятствовали центробежные тенденции различных этнических групп. Провинция Квилу в этом отношении представляла собой Конго в миниатюре. Этнические противоречия способствовали мятежу, который вспыхнул годом позже. Это восстание, о котором речь пойдет ниже, стало началом народного движения на востоке Конго в 1963–1964 годах.

Собственно говоря, никакой провинции Квилу не было. Рассказ о ней следовало бы начинать, как Юлий Цезарь «Записки о Галльской войне», фразой: «Вся провинция Квилу разделена на три части…».

Бельгийские колонизаторы уничтожили границы между этническими группами, мешавшие колонизации, и создали огромный административный округ Кванго-Квилу, подразделявшийся на более мелкие административные единицы.

К моменту создания центрального правительства Конго в каждой из трех частей «дистрикта» Квилу наметились противоположные устремления.

Новый комиссар обширного дистрикта, оказавшийся нашим соседом, управлял им искусно и осмотрительно. В сентябре 1962 года он был смещен областным правительством господина Леты.

Преобладающее положение в Квилу занимали этнические группы бапенде, бабунца и бамбала. Они составляют почти половину населения области. Двести или триста лет назад они были вытеснены лунда и чокве из Анголы, с которой Квилу граничит на юге, и, в свою очередь, потеснили вторую этническую группу баянзи — бадзинге, которые оказались зажаты на узкой полосе вдоль реки Касаи у северной границы области.

Эта одна из причин вражды между бапенде и баянзи, населяющими район города Баннингвиль. Баянзи связаны этническим родством с народом монго, населяющим территорию к северу от Касаи, вверх до излучины реки Конго. У баянзи уже значительно развился феодальный уклад, тогда как у бапенде и бамбала сохранялись пережитки родового строя.

Не удивительно, что баянзи не хотели подчиняться властям Киквита, стремились объединиться с родствен-…..ми им племенами в районе озера Леопольда. Этого, однако, не могла допустить компания «Левер». Баннинг-пиль, насчитывающий двенадцать тысяч жителей, — важный перевалочный порт, через который осуществляется жспорт пальмового масла. «Левер» опасалась, как бы ей не пришлось платить вдвое больше налогов: поземельный налог и налог с оборота властям Квилу, а портовые сборы и другие поборы — администрации области озера Леопольда, называемого также Маиндомбе (Черная вода). Баннингвиль и баянзи остались в Квилу, а представитель баянзи Миду стал министром туризма в кабинете Леты.

Западную часть Квилу населяли базука, также стремившиеся отделиться от Киквита. С соседями, баяка в Кванго, их связывали общий язык и обычаи. Киамфу, король баяка, манил их обещаниями лучшей жизни. Базука, причислявших себя к баконго, недолюбливали в Киквите, где еще помнили, как обошлись с баконго в Киквите накануне кровавых событий в декабре 1960 года.

2 декабря 1960 года в город прибыли воинские подразделения, чтобы помешать мятежу жандармов. Произошли столкновения, они продолжались три дня. Погибли двенадцать гражданских лиц и один солдат. Так гласит официальная версия.

На самом деле все было иначе.

— Что тут произошло на митинге? — спросил я своего соседа, бывшего комиссара округа, с которым подружился.

— В конце ноября предупреждали, что могут прибыть войска из Леопольдвиля. Жители Киквита пришли в ярость и начали преследовать баконго, которые занимали большинство административных постов. Их обвиняли в том, что по вине администрации в Киквит прибывают войска. Тогда я телеграфировал в Леопольдвиль, но было уже поздно: войска прибыли.

— Наверно, к тому были основания?

— Да… В Леопольдвиле получили сведения, что в Киквите готовится мятеж жандармов.

— Это было верно?

— Во всяком случае, большая часть жандармов была против путча военных и ареста Лумумбы.

— Но при чем тут население?

— Оно бы и ограничилось протестом против разоружения жандармов. Но произошла ошибка. В ответ на мою просьбу нам послали из Леопольдвиля примирительную комиссию. Мы ждали ее прибытия, и племенные вожди во главе большой толпы направились на аэродром. Солдаты преградили им путь и арестовали вождей. Это подлило масла в огонь. Толпа бросилась на аэродром и заняла его. Прилетел самолет, и пилоты, увидев толпу, быстро улетели обратно, но люди решили, что обратили в бегство транспортный самолет с солдатами. Тут-то стихийно возник митинг. В это время подоспели солдаты. Началась свалка, раздались выстрелы, разъяренная толпа разоружила солдат, при этом один был убит. Часть солдат разбежалась. Разгневанный комендант лагеря потребовал вернуть до вечера недостающие винтовки, иначе грозил ответными мерами. Три винтовки нашлись, но одной или двух не хватало, и это дало солдатам повод отомстить за свой позор.

— Сколько же людей погибло?

— Не знаю.

— Двенадцать?

— Может, и двенадцать.

Однажды я спросил нашего повара:

— Сколько людей погибло тогда в сите во время большой мататы?

Он взглянул на меня испуганно и брякнул:

— О, сто!

— А ты не преувеличиваешь?

— Мосье! Стреляли день и ночь. Они врывались в дома, и если кого находили, то убивали. Мы сразу убежали. Это лучше всего, когда начинается матата. Бежать. В лес. Там надежнее всего.

— Они и детей убивали?

— Детей и женщин. С женщинами они поступали очень плохо.

Повар мог преувеличить. Однако разве самое важное — это выяснить, сколько именно людей погибло, двенадцать или сто?

Важно, что между населением и армией, которая еще совсем недавно была наемной армией бельгийских колонизаторов, их цепным псом, возникла глубокая вражда. Африканцы против африканцев. А до возникновения настоящей национальной армии, подлинной армии из парода и для народа, было еще очень далеко.

До сих пор она служила интересам политиков, а те часто снова становились на службу неоколониалистов. 15 этом и была одна из причин вспыхнувшего позднее в Квилу восстания.

С декабря 1960 года, после торжественной панихиды за упокой душ убитых, Киквит снова стал мирным городом.

В правительстве области Квилу, образованном в сентябре 1961 года, подавляющее большинство принадлежало членам Партии африканской солидарности Гизен-ги, лишь один представлял «Абако», а второй, министр Миду, принадлежал к небольшой партии «Абази». Можно было надеяться, что столь левое правительство в духе Гизенги будет представлять интересы народа. Но это было не так!

Руководимое представителями правой группировки Партии африканской солидарности правительство Квилу забыло, что Гизенга, подобно Лумумбе, стал в своей антиколониалистской политике над этническими противоречиями и именно этому был обязан победой на выборах. Лета, войдя в состав кабинета, заявил, что правительство ставит своей задачей поддерживать и защищать как действующие компании (то есть бельгийские), так и могущие еще возникнуть и тем самым будет бороться против классовой борьбы, а также племенной розни.

В конце концов он только следовал примеру центрального правительства. Оно также раздавало направо и налево концессии иностранным компаниям. Тут произошел скандал с нефтеочистительным заводом компании «Эни» итальянского акционерного общества, и Адула под давлением нефтяной компании «Шелл» торжественно обещал не предоставлять больше нефтяных концессий.

Так возникла еще одна причина для мятежа.

В Квилу и раньше часто происходили восстания против колонизаторов. В 1932 году против бельгийцев выступили сторонники Кимбангу, действовала Змеиная секта. Против компании по производству пальмового масла «Левер» восстали бапенде.

«МОНГАНГА, ПОМОГИ!»

Во всем этом хаосе больница стояла непоколебимо, как утес. Это избитое сравнение здесь подходит как нельзя лучше. Часто я говорил себе: «Сверчок, знай свой шесток! — ну какое тебе дело до этой мататы?» Однако у меня нет шор на глазах, и я не хочу их иметь. Врач живет вместе со своими больными, принимает близко к сердцу все их горести и заботы и страдает за них.

Он знает, где что плохо. Я имел много возможностей научиться этому. Со мной работал конголезский врач. Любознательный, старательный, заботливый. На свое скромное жалованье он содержал большую семью. Он выполнял у нас обязанности директора. Быть директором больницы на четыреста коек нелегко даже в Европе, что же говорить о Конго, где почти всегда все еn раnnе!

Однажды он пришел ко мне.

— Я хотел бы присутствовать при ваших операциях.

— Пожалуйста! Но это отнимет у вас много времени. И к тому же вы ведь, кажется, терапевт?

— Я врач-практик. Я не хочу стать хирургом, но мне надо уметь оперировать. Здесь врач должен уметь как можно больше. Никакая специализация не помогает, помогает только помощь больному. Приходит больной с переломом и требует: «Монганга, помоги!», а я вынужден посылать его к вам, и больной думает: «Наш африканский врач вовсе не врач». А ведь я здесь для того, чтобы помогать своим соотечественникам.

Через год он уже оперировал не только переломы. Учился он быстро. Как сейчас вижу его сияющее от счастья лицо, когда он сделал первое кесарево сечение и дал миру нового гражданина.

Кстати, знаете ли вы, что новорожденный африканец вовсе не черный? Он рождается светлым и медленно темнеет в первые дни жизни.

Африканские врачи и фельдшеры в общем люди очень способные. Разъезжая по провинции Квилу, я видел многих ассистентов, которые в отдаленных пунктах сами делали операции. Я знал в Дунгу ассистента, который запросто удалял слепую кишку, а в больнице в Булунгу, где больше года не было врача, ассистент имел на своем счету не одно кесарево сечение.

А вот новые директора часто бывали нерадивы, злоупотребляли своим положением. Многим власть вскружила голову, они становились маленькими диктаторами.

Однажды гвинейский коллега пригласил меня на консультацию в легочный санаторий в Мозанго. Мы проехали около сорока километров по огромной равнине, покрытой желтой, иссохшей травой. Перед самым Мозанго жители подожгли степь. Мы промчались несколько километров на большой скорости по огненному морю, испытывая странную тяжесть в желудке. Директор санатория, мужчина лет тридцати, не больше, встретил нас улыбаясь. Мой коллега спросил:

— Вы знали, что тут жгут траву?

— Да. Время от времени здесь это делают.

— Надо было нас предупредить, мы бы отложили визит.

— Зачем? Ваш визит был назначен на сегодня, — сказал директор высокомерно. — Для вас, иностранцев, это ведь пустяки.

Мой коллега промолчал. Я спросил его потом:

— Почему вы не ответили? Я бы сказал этому дураку, что я о нем думаю.

— Бесполезно, господин коллега. Он здесь высший закон, как он сам говорит.

— Разве он не подчиняется вам, врачу?

— Для него я иностранец. Он делает все, что хочет. В его подчинении аптека санатория, он увольняет неугодных ему врачей и выписывает больных по своему усмотрению. Я не могу ему приказывать.

Знакомая песня! Мне тоже было нелегко, когда я пытался запретить санитарам «самообслуживание» в больничной аптеке или ввести ночные дежурства. Даже новый директор — и гот не мог ничего сделать!

— До сих пор нет ночных дежурств, господин директор, несмотря на ваше распоряжение, это, — бывало, говорил я, — грубое нарушение дисциплины.

— Я составлю расписание дежурств.

— Никто с ним не считается. Вас не трогает, что ваши распоряжения не выполняются?

— Я не могу приказывать. Приказывали бельгийцы.

— Но вы же директор?

— Но я не колониалист.

— Значит, если я что-нибудь прикажу, то я колониалист?

— Вы можете себе это позволить. От белых привыкли получать приказания.

Это было неплохо сказано. Я решил зайти с другой стороны.

— Но вы же можете заставить уважать себя!

— Что вы! Я здесь чужой.

— Как, разве вы не конголезец?

— Да, конечно, но я из Бунин, это другая область.

Санитары делали все, что хотели. Раньше дипломированные санитары имели право вести небольшую частную практику, если получали от врача так называемое патронажное свидетельство, гарантировавшее минимальный контроль над их деятельностью. Теперь они занимались частной практикой на свой страх и риск. Можно себе представить результат. Лечение больные получали весьма сомнительное, но зато их бессовестно обирали. Не удивительно, что многие санитары стремились уйти из больницы и заняться исключительно частной практикой. Иногда доходило до абсурда. В Инонго ко мне на прием пришел молодой человек, уселся и сказал:

— Господин коллега, мне нужно удостоверение.

— Вы врач?

— Нет, я санитар. Мне нужно удостоверение, что я могу лечить мой народ.

Эта напыщенная манера выражаться озадачила меня.

— Но у вас ведь есть диплом.

— Конечно. Но министр финансов отказал мне в лицензии на частную практику.

— Наверное, у него есть для этого основания.

— Если вы подпишете удостоверение, они отпадут.

Не желая казаться нелюбезным, я сказал:

— Покажите мне ваш диплом.

Он обещал показать его на следующий день. И действительно, пришел и принес диплом… помощника санитара.

— Это не дает права частной практики.

— Какое это имеет значение? Вы подпишете, и все будет в порядке.

— Но это же противозаконно.

— Ба! В Леопольдвиле все врачи выдают удостоверения за деньги.

— Вы обратились не по тому адресу, — сказал я ледяным тоном.

— Но ведь я мог бы помочь моим соотечественникам! Там, на другом берегу озера, далеко вокруг нет ни врачей, ни амбулатории.

Как мне от него избавиться?

— Знаете ли вы, что такое воспаление легких?

— Конечно! Его лечат пенициллином.

— Поточнее, пожалуйста.

— Ха! Вы думаете…

— Я ничего не думаю. Я хочу услышать ответ.

— Это не имеет никакого отношения к моей просьбе! — воскликнул он возмущенно.

— Воспаление легких…

Он ушел и хлопнул дверью. Позднее этот случай представился мне в ином свете. В его словах было зерно истины. Тысячи людей жили в джунглях без всякой медицинской помощи. И для них помощник санитара лучше, чем никто.

Как выглядит область, где плохо поставлено медицинское обслуживание, я увидел в Мпаи. Неплохо оборудованная больница уже много месяцев не имела врача. Несколько санитаров старались сделать все, что могли. Я и моя жена поехали туда с областным врачом, который хотел ознакомиться па месте с положением дел. Я же сопровождал его по просьбе министра здравоохранения, чтобы составить акт. В окрестностях Мпаи еще бывала сонная болезнь, и ни один врач не желал там оставаться надолго. Все селение состояло из дюжины бунгало и больницы. Каучуковая плантация, на которой раньше люди зарабатывали на жизнь, уже давно опустела. Печальный край! Кусты дрока, трава, засохшие деревья… В самом Мпаи несколько манговых деревьев вдоль единственной улицы отбрасывали жидкую тень. Перед зданием больницы на ступеньках сидели апатичные больные. Нашу машину окружили дети со вздутыми животами. Почти все они страдали мбоаки, что буквально означает «красный цвет». Эта детская болезнь возникает при недостатке в питании белков, что задерживает образование пигмента в организме. Поэтому у больных детей не черная, а красно-коричневая кожа. Постепенно увеличивающееся истощение и малокровие приводят к смерти. Детская смертность в этой области была катастрофически высокой. В тени манго — это единственные плодовые деревья в Мпаи и его окрестностях — женщин десять разного возраста сидели вокруг корзины и выуживали из нее горстями черные бобы, создавая себе иллюзию обеда. Моя жена раздала детям все наши запасы. Такая нищета даже для Конго была необычной.

В административном корпусе мы поговорили с директором, у которого в это время сидел финансовый ревизор. По-видимому, в больнице были еще и какие-то злоупотребления.

Приняли нас очень хорошо и угостили чаем, но к чаю ничего не подали. Единственный магазин давно закрылся: где нет денег, ничего нельзя продать.

Когда мы шли к машине, к нам подошел старик.

— Монганга, оставайся, — сказал он.

— Скоро к вам приедет хороший монганга, — обещал областной врач.

Я подумал о моем конголезском коллеге, который не забывал эти слова: «Монганга, помоги!». Он учился, чтобы помогать, потому что хотел этого.

Как часто наши усилия бывали напрасны! Однажды ко мне привезли ребенка, который поел ядовитой маниоки. Было поздно, мы не смогли его спасти. Пока мы хлопотали вокруг малыша, родители стояли рядом как вкопанные и боялись даже дышать. Когда он скончался, они бросились наземь, рвали на себе волосы, бились головой о пол… и вдруг словно онемели. Мать взяла тело ребенка на руки и вынесла из палаты. На дворе собрался весь род. Не переставая причитать «моана нкуфа» — «ребенок умер», они все вместе ушли.

Однажды после грозы в больницу доставили женщину, пораженную молнией. Целый час мы пытались привести ее в чувство, хотя было ясно, что она мертва. Все это время муж сидел рядом и гладил ее волосы. Когда я поднялся и он по моему поведению понял, что ничто не может ей помочь, он опустился на колени и стал говорить. Его слова хватали за душу сильнее любых рыданий. Палата была полна людей, и он обращался ко всем. Он рассказал, как познакомился со своей будущей женой, как она родила ему пятерых детей, как она их воспитывала, как трудолюбива была, как заботилась о нем, если он болел. Это была полная биография его подруги, полезного и хорошего человека.

Ни на одних похоронах я не слышал такого трогательного некролога.

Бывали случаи и комические.

Одна женщина разрешилась от бремени уродом, лишенным мозга. Ее муж, высокопоставленный чиновник, хотел обязательно поговорить со мной, хотя сестра ясно сказала ему, что ребенок родился мертвым и тут ничего нельзя изменить. Он настаивал на своем, и меня вызвали. Выслушав мои объяснения, он спросил:

— Вы говорите, у него не было мозга?

— Да, не было.

— И я должен этому поверить?

— Вы можете сами убедиться, что это так.

Он помолчал, подумал, а затем сказал:

— Не хотите ли вы этим сказать, что я безмозглый дурак?

— Что это вам пришло в голову?

— Как может мой ребенок не иметь мозга?

Я объяснил все сначала, хотя понимал, что зря стараюсь. Он ушел, не сказав ни слова. Я знал, что его угнетало: коллеги будут смотреть на него свысока. Ведь он произвел на свет сына без мозга.

Как монганга я должен был помогать и там, где было меньше оснований для печали и больше для радости. Юмор — одна из важных сторон нашей жизни, и читатель имеет на него право.

Как-то в приемные часы ко мне пришел сержант.

— Доктор, мне нужно свидетельство, что я не могу носить солдатскую обувь.

— Почему же?

— У меня опухают ноги.

— Покажите! — Я покачал головой. — Никакой опухоли.

— Опухоль появляется после пяти километров!

— Вы пришли из лагеря?

— Да.

— Это как раз пять километров. А опухоли нет.

— Я сказал, свыше пяти километров.

— Хорошо. Сходите в город и обратно. Посмотрим, опухнут ли ноги.

— Вы меня не поняли. Мне нужно свидетельство, что я не могу носить сапоги. Если я не буду носить сапоги, я не смогу маршировать. Если я не буду маршировать, ноги не будут опухать. А вы хотите наоборот.

Собственно говоря, он был прав, но я настаивал на своем, и он ушел, возможно даже в город, но обратно не вернулся.

Одному человеку все же удалось меня перехитрить. Он ворвался ко мне с криком:

— Господин доктор! Помогите моей жене!

— Что случилось?

— Идите скорее в корпус Д! — Это был женский корпус.

Там я увидел женщину, укладывавшую вещи. Утром ее выписали после операции. Я пристально посмотрел на мужа.

— Ну что? Где горит?

— Моя жена не может так уйти из больницы!

— Чего ей не хватает?

— Витаминов! Как же она восстановит свои силы? Ей забыли их прописать!

Однажды молодой человек попросил меня прописать ему что-нибудь против импотенции. Учитывая его юный возраст, я спросил, как давно у него такое состояние. С самым серьезным видом он ответил:

— Со вчерашнего дня, господин доктор!

Или вот другой случай: мы зашивали парню раны, полученные в драке.

— С чего это он так тебя порезал? — спросил я.

— Он был разъярен, как бешеный слон.

— Что же ты ему сделал?

— Я… Я его оскорбил… Обозвал Чомбе.

Удивление вызывал выбор имен. В Бута один врач сделал роженице кесарево сечение. В благодарность родители так и назвали дитя: Кесарево Сечение. Я много раз становился крестным отцом новорожденных, которым родители из благодарности давали мое имя. Встречались и очень странные имена. В детском отделении у нас был мальчик Нескафе: его отцу понравилось это название сорта кофе. Другого мальчика, сироту, звали Жамэ, что по-французски означает «никогда». Кто его так окрестил, не знаю. Однако постепенно я выяснил, как детям дают имена. Недели две родители ждут: надо убедиться, что ребенок будет жить. Если он умрет, получив имя, то станет духом с именем, и, как всякий дух умершего, будет иметь право на живых. Детей называют в соответствии с родовыми обычаями. В Узле имена давали по названию амулета, например Змея, Бешеная Собака… Такое имя якобы защищало ребенка от этого животного. Неподалеку от Левервиля среди сборщиков пальмовых плодов был один, которого звали Сломавший Себе Шею, так как его брат свалился с пальмы. Мы знали парня по имени Пилипили и другого — Фингила, что означает «Жди».

У банту каждый человек считается членом рода, поэтому он имеет также родовое имя, которое чаще всего хранится в тайне. Женщины сохраняют свои девичьи имена. Только теперь их все чаще меняют при церковном венчании. Кроме родовых имен — отнюдь не равнозначных с фамилиями — существуют имена групповые — Пантера или Лев. Их дают юношам, которые совместно проходят посвящение в члены рода. Этот обычай существует и у масаев, у которых юноши пять лет служат в «войске» своего рода и только потом получают право жениться. Каждая сотня ровесников имеет свое имя. В Инонго у нас служил некто Моана Китоко Нкой Пиус. Моана Китоко означает «Красивый Ребенок» — так его назвали родители. Нкой — Леопардом он стал при посвящении в члены рода. В двадцать лет он был крещен и наречен Пиус. Некоторые конголезцы берут себе позднее новые дополнительные имена — по профессии. Например, бизнесмен может называться Богатый Карл или Честный Густав.

СЛАЛОМ ПО ЛАТЕРИТУ

Я исколесил провинцию Квилу вдоль и поперек. Ездил я с визитами в Баннингвиль — больше чем за семьсот километров, — в Леопольдвиль, чтобы пополнить наши запасы, и во многие другие города, когда в этом была нужда. Добавьте еще сотни километров до Узле и в Итури, а позднее на озеро Леопольда, где вообще не было никаких дорог…

Так я познакомился со страной и людьми. Я летал на самолетах в Кокийавиль, Стэнливиль, Чикапу, плавал в битком набитых пароходах из Леопольдвиля вверх по Конго, но лучше всего я прочувствовал на своей шкуре тридцать тысяч километров, проделанных мной по шоссейным и проселочным дорогам.

Да будет мне дозволено воздать хвалу латериту! Тот, кто путешествует по Африке в собственной машине, должен отзываться о латерите с уважением — нравится ему это или нет. Он по достоинству оценит объяснение геологов, которые со знанием дела утверждают, что латерит образуется в результате смешения песка, глины и перегноя. В сыром виде эта смесь называется потопото и прилипает к колесам, как жевательная резинка; когда же она высыхает, колеса выбивают с твердой, как камень, поверхности тучи красной пыли.

Однажды, когда я еще работал на Арувими, я получил телеграмму из Бута: коллега просил меня срочно приехать и сделать операцию. Больница находилась в двухстах пятидесяти километрах. Телеграмма шла четыре дня, мой ответ — еще три дня; телеграф в некоторых пунктах был en panne, однако это не имело значения. Еще до прибытия моей ответной телеграммы я уже был на месте и смог своевременно оперировать больного.

Когда я получил телеграмму, которая шла четыре дня, я сначала подумал, что ехать уже нет никакого смысла. К тому же стоял малый сезон дождей. Он отличается от большого тем, что дождь идет с перерывами.

Тут я вспомнил о почтальонах, которые, застряв с машиной где-нибудь в потопото, километров пятьдесят шагали с почтовой сумкой на спине. Когда они добирались до почтового отделения, население встречало их громким «ура!». Эти высокие спортивные рекорды показывают, что у африканцев чувство ответственности развито гораздо сильнее, чем это изображают расисты.

— Вперед, в Бута! — скомандовал я своей лучшей половине, и она сразу стала укладываться. Заметив, что она всовывает в тюк пару подушек, я запротестовал:

— К чему это? Мы будем там через пять часов, выедем в шесть утра, а пообедаем уже на месте.

Не обращая внимания на мои протесты, жена добавила еще два одеяла.

— Помнишь поездку в Акети, когда мы застряли?

— Ну ладно, — сказал я.

Ночевать в джунглях, действительно, — небольшое удовольствие.

В Конго каждая поездка сопряжена с риском, и к возражениям жены стоило прислушаться. Мы с ней уже проделали несколько тысяч километров по дорогам в джунглях, однако сейчас они были особенно плохи. После дождя латерит опаснее тифа, коварнее улыбки Клеопатры и неумолим, как судьба. Поэтому мы благословляли сухой сезон, даже если после каждой поездки машина и все пассажиры были обсыпаны красной пылью к походили на индейцев. Дороги изборождены глубокими колеями. Попадет машина в такую колею — и пиши пропало. В сухую же погоду высохшие от жары края колеи превращаются в острые ножи и угрожают покрышкам. Недаром мы возили с собой лопаты и топорики.

Потопото, проклинаемое водителями, — благословение для местных жителей. Они обмазывают им бамбуковые остовы строящихся хижин. Стены высыхают на солнце и не уступают в твердости цементу. Бамбукобетон, так сказать. Потому деревни располагаются вдоль дорог, где потопото сколько угодно.

Однако я несколько уклонился в сторону, а в поездке уклоняться от дороги весьма опасно. Вот проходит дорога, и держись ее. Свернешь в чащу — конец! Хочешь не хочешь, ты должен ехать по избранному пути до места назначения, ибо кругом джунгли.

В Конго относительно густая дорожная сеть. За редким исключением, во всех провинциях есть вполне приличные магистрали. Однако из ста тысяч километров дорог лишь около тысячи или немногим больше имеют асфальтовое или бетонное покрытие. Леопольдвиль соединен с Матади превосходным шоссе. То же можно сказать о первых ста шестидесяти километрах строящейся автострады Леопольдвиль — Киквит, но дальше идет песок. В таком же состоянии многие главные шоссе. Несмотря на сто сорок четыре аэродрома, обеспечивающих быструю связь с самыми отдаленными пунктами страны, несмотря на двенадцать тысяч километров судоходных рек, успешная эксплуатация природных богатств Конго была бы немыслима без разветвленной сети дорог. Даже пять тысяч километров узкоколеек, образующих становой хребет «национальной артерии» и обеспечивающих перевозку руды и полуфабрикатов из Катанги в Матади, не могут заменить дорог, тем более что Чомбе перерезал эту артерию, заставив страну страдать от «малокровия».

Без дорог авиалинии и порты были бы беспомощны. Восемьдесят процентов грузооборота идет в глубь страны и оттуда. Деревни и плантации обслуживаются грузовиками португальских и греческих торговцев. В дни мира и во время мататы, в дождь и под палящим солнцем они ездят от одного населенного пункта к другому, от одной торговой станции к другой. Ими руководит отнюдь не человеколюбие; если барыш меньше сорока процентов, они и пальцем не пошевелят. Однако они спасают людей от голода, тогда как американские миссионеры заботятся лишь о душах. Миссионеры летают на маленьких самолетах, доставляя миссиям все необходимое, а «черным душам» — спасение. Церковь идет в ногу со временем! На затерянных в джунглях тропах мы нередко встречали настоятельницу женского монастыря с монашками в собственном «фольксвагене», а в Инонго один молодой священник приобрел мотоцикл, вызывавший у молодежи особое восхищение. Мотоцикл завербовал больше новых христиан, чем все проповеди господина священника. Итак, все, кто пекся о душе или теле населения, передвигались на колесах: духовные лица, португальские торговцы и, наконец, я.

— Вперед, в Бута! — произнесла, наконец, вслед за мной моя жена, и мы выехали.

Около переезда мы встретили господина Мадейра, который только что переправился со своим высоконагруженным грузовиком с того берега. Мы поздоровались. Как в Англии говорят о погоде, так здесь разговор вертится вокруг дорог.

— Вы в Бута? — спросил он.

Я ответил утвердительно.

— Надеюсь, не на прогулку? — продолжал он.

— Нет, — сказал я, — по долгу службы.

— С мадам? Немного рискованно. В ста километрах отсюда автомобиль застрял.

— Это, наверняка, не врач, — ответил я. — Врач не может позволить себе такую роскошь.

Позднее моя жена назвала меня хвастуном.

Мы пожелали друг другу счастливого пути.

Нам попадалось немало застрявших грузовиков и легковых машин. Дорога в Бута пользовалась особенно дурной славой. Кое-где грузовики пропахали колесами глубокие борозды, немало было и ям, которые приходилось осторожно объезжать. Попадались деревянные мостики, требовавшие особого внимания. Строителям мостов я очень советую побывать в Африке, здесь они могут многому научиться. Коэффициент прочности, индекс нагрузки, износ материалов и другие показатели и нормы, принятые в мостостроении, мягко выражаясь, безразличны местным строителям. Мосты, по их мнению, существуют для того, чтобы через них ездить, а не чтобы их рассчитывать. Сколько тонн может выдержать мост? Водитель двадцатитонки рассуждает вполне справедливо: до меня здесь уже проезжали, а после меня — хоть потоп. Однажды португалец переезжал на тяжелонагруженном грузовике деревянный мост. Мост не выдержал, грузовик рухнул в воду. Прежде чем товары выгрузили, соль и сахар растаяли. Вот, наверное, рыбы удивились! А господин Мадейра рвал на себе волосы. Потому-то, наверное, он и считает, что сорокапроцентная прибыль — нормальный барыш. Ведь ни одно страховое общество не страхует его товары. И тем не менее он продолжает раз в неделю совершать свой рейс. Еще бы! Десятки населенных пунктов ждут пива, консервов, промтоваров. Если господин Мадейра не приедет во вторник, то уж в среду явится обязательно, а если нет, если он исчезнет совсем, то это вызовет большую печаль, чем смерть вождя.

Плохие товары, дорогие товары, но товары!

Настоящий мост был перекинут через Линди. Бревна, составлявшие основное ложе моста, были обшиты досками из твердого дерева. Но со временем гвозди стерлись, доски расшатались… Местные жители не замедлили воспользоваться настилом как хорошим строительным материалом и топливом. «Зубы времени» и очаги так обглодали мост, что при переезде через Линди мы прямо под колесами видели воду. Когда щели в настиле моста расширились настолько, что даже почтовые машины не отваживались проезжать, судьба моста была решена.

Переправа на пароме требовала гораздо больше времени, но что за важность!? Здесь встречались знакомые, болтали, обменивались новостями. Чего у африканцев в избытке, так это времени. При поездках в Леопольдвиль мы пересекали семь рек. Семь паромов. Один приводился в движение с помощью бамбуковых шестов, другой — канатной передачей, большей же частью паромы буксировались моторными лодками. Навсегда осталась у нас в памяти переправа через широкую Кванго. Эта река не только по названию, но и по характеру напоминает китайские реки. Так же лениво течет она по песчаной банке отмели, с той разницей, что здесь много крокодилов. Кванго — основная артерия провинции под тем же названием с административным центром в Кенге, расположенным примерно на полпути между Киквитом и Леопольдвилем. Мы должны были переправиться через реку Кенге у Такунды. Паром находился на противоположном берегу. Мы просигналили и стали ждать. Паром не двигался с места. На нашей стороне терпеливо ожидали с десяток людей. Подошел старик и сказал:

— Паром еn раnnе, мосье.

— Вот это здорово! Что случилось?

— Аккумулятор вышел из строя.

Нам угрожал ночлег под открытым небом. Но тут на противоположном берегу появился грузовик, и вокруг парома засуетились. Спустя четверть часа он подошел к нам. Как только паром причалил, паромщики сняли аккумулятор и поставили обратно на машину. Водитель широко улыбнулся и кивнул нам, въезжая на откос. К нам подошел паромщик.

— Аккумулятор двенадцативольтовый?

Я кивнул.

— Хорошо. Вы хотите на ту сторону?

— Конечно!

— Тогда выньте аккумулятор, мы его подключим к нашему двигателю и сможем переправиться.

— Давно вы еn раnnе? — спросил я.

— Две недели.

— Почему же вы не зарядите аккумулятор?

— В Кенге бастуют предприятия.

— Почему? Ведь Кенге административный центр?

— Рабочие уже четыре месяца не получают зарплаты. Бастует весь город.

Моя жена, истинная женщина, хотела выяснить все до конца, к тому же она не была связана нейтралитетом, как я, и невинно спросила:

— И министры тоже?

Все, кто стоял рядом, засмеялись так, что сходни заходили ходуном, и помогли нам снять аккумулятор.

У африканцев есть чувство юмора.

Им обладал и мой друг — дорожный инспектор. Это был могучий конголезец, весивший сто двадцать килограммов, добродушный и веселый, обнажавший в улыбке белоснежные зубы. Он объяснил, что дороги пришли в полную негодность из-за того, что казна пуста и ему нечем платить дорожным рабочим.

— Рабочие называют меня отцом, — сказал он, — но никто не слушает отца, который не платит денег. Между тем правительство задолжало им уже за несколько месяцев. Вот, например, выходят деревенские парни с лопатами, чтобы поправить дорогу после дождя. Я прохожу мимо. «Привет, отец! Как живешь?» — кричат они. Я спрашиваю, как дела в двенадцатом секторе, где нужно было засыпать большие ямы. Парни смотрят на меня с таким видом, словно я рассказываю небылицы, а один говорит: «Нужно оставить кое-что и на завтра, не правда ли, отец? А когда нам заплатят, мы засыпем все ямы, даже те, что в карманах».

Нелегка жизнь в джунглях.

Мы вспомнили сорок восьмой километр, где вместо дороги образовался большой пруд. Пришлось прорубать объезд сквозь чащу первобытного леса.

— Я мобилизовал тогда триста человек, — сказал инспектор. — На третий день они сложили топоры: «Где деньги, отец?» А у меня ни гроша. Правда, в Стэнливиле стояло несколько моих бульдозеров, но что здесь машина? Только человек может одолеть джунгли. Вы помните эту историю?

— Еще бы! Я ехал по этой просеке, как танцует балерина. Два дорожных смотрителя непрерывно подкладывали под колеса бамбуковые маты, иначе я утонул бы в грязи. Объезд длиною сто пятьдесят метров потребовал получаса. Мировой рекорд в черепашьем беге.

— Я на коленях умолял ребят, — продолжал инспектор, — они же отправились в окружное управление и грозили выбить стекла. Маяна рвал на себе несуществующие волосы, однако выплатил все, что нашел В кассе. Там было не слишком много.

«Ухуру, — сказали парни, — это, конечно, очень хорошо, но без денег на кой леший она нам сдалась?» Инспектор вздохнул, затем расхохотался.

— Ребята ведь правы! Раньше их водили за нос белые, а теперь свои же наобещали с три короба, а толку чуть.

На пути в Бута была еще одна вынужденная остановка. Громадное дерево легло поперек дороги. Перед ним стояло уже три машины. Несколько африканцев изо всех сил рубили и пилили ствол. Подобного усердия я еще не наблюдал и спросил одного, откуда такая прыть. Оказывается, им обещали, что если они за час освободят дорогу, то каждый получит двести франков. Не колеблясь, я тут же внес свою долю. Это был единственный способ освободить дорогу.

Такое со мной уже однажды было. Я ехал в Кванго по саванне, где приходится преодолеть километров пятьдесят песков, прежде чем попадешь на бетонку. Мы прочно завязли в глубокой песчаной выбоине, а тут быстро спустилась тьма, пришлось ночевать под открытым небом. Ночь была не холодная, но вдали слышалось рычание льва, и мы были рады, когда наступило утро. Вскоре поблизости раздался собачий лай. Деревня? Мы нашли ее, пройдя пешком около километра. Два десятка людей вытащили нас из песчаной ямы. Их сочувствие было неотъемлемой частью Африки. Самое меньшее, что я мог сделать, — это дать по двести франков каждому; не такое уж большое вознаграждение за огромные усилия, но если бы мы в Леопольдвиль летели, дорога обошлась бы гораздо дешевле. Зато тогда мы не пережили бы ничего подобного.

Даже сейчас я с содроганием вспоминаю ямы и выбоины по дороге в Бута, скольжение, качание, ныряние в потопото… Где еще можно проделать такой слалом между невидимыми шестами, воткнутыми в землю!

Мы закончили его успешно. Я оперировал водителя грузовика, который перевернулся с машиной в потопото. У него был тяжелый перелом бедра.

По-моему, слалом по латериту следует включить во все международные ралли.

ПЛАНТАТОР НЕ ПОНИМАЕТ

«Быть в Африке и не побывать на плантациях, все равно что осматривать Рим без Форума».

С этим афоризмом нельзя не согласиться, и мы приняли приглашение господина К-, которого я недавно оперировал.

Нам не пришлось об этом пожалеть.

Владения господина К. занимали немногим более тысячи гектаров. «Не очень большая плантация», — обычно говорил он. Скромный человек! Прибитая к пальме деревянная дощечка гласила: «Плантация К. Частная собственность».

Миновав ручей, мы въехали в легендарное царство латифундий. Здесь все было частной собственностью: дороги и тропинки, земля и деревья, дома и стада. Только воздух оставался еще свободным. И конголезцы. А может быть, тоже нет? Через несколько километров мы остановились у большого дома в красивом розовом саду. Розы были везде — на стенах дома, на крыше. В саду росли также дынные и апельсиновые деревья и бананы. Хозяин встретил нас очень сердечно, познакомил с женой и детьми. Все выглядело весьма дружественно. За обедом завязался общий разговор, уже менее дружественный. Хозяин жаловался на ненадежность слуг и рабочих, на большие налоги и низкие цены на его продукцию. Мы вежливо слушали. Затем он предложил показать нам свое «государство». Мы ехали в его собственной машине по его собственным дорогам, и он с гордостью показывал нам свои собственные посадки кофе.

— Посмотрите, — сказал он, — как джунгли поглощают плантацию. А ведь это все посадки кофе прекрасного сорта — «арабика».

Действительно, плантация зарастала, это бросалось в глаза.

— Почему? — спросила моя жена.

— Рабочие требуют повышения зарплаты, а я не в состоянии платить больше. Ставки, введенные правительством, и так достаточно высокие.

— Сколько они составляют?

— Два с половиной франка в час.

Это примерно два американских цента. Четырнадцать центов в день.

— Они, наверно, часто бастуют?

— Нет, просто уходят. С сезонными рабочими — это, главным образом, женщины — мы заключаем договор на сезон. Больше они не приходят, и мы не можем его возобновить.

— У вас гниет кофе, — вдруг воскликнула моя жена и показала на сантиметровый слой преющих на земле кофейных зерен. — Я повысила бы рабочим зарплату.

Плантатор пожал плечами.

— Трест против. Раньше давали премии за каждые двадцать килограммов. А теперь трест против. Кофе обойдется слишком дорого.

— Сколько вы платили раньше?

— Пятьдесят франков за килограмм. Женщины работали как одержимые. Чем больше килограммов, тем больше франков. Они работали от зари до зари и не ворчали.

Затем мы поехали на каучуковую плантацию. Деревья стройные, как серебристые березы. Это гевеи. На каждом стволе с подветренной стороны, на высоте около полутора метров от земли виднелись глубокие спиральные надрезы, заканчивавшиеся «усами» — двумя боковыми канавками. В этом треугольничке стояла чашка, в которую по каплям стекал латекс — млечный сок гевеи. Каучук… Рабочий специальным ножом прочищал желобки на гевеях, чтобы их не залеплял латекс. На краю тропинки стояли сосуды, похожие на молочные бидоны. В них сливали содержимое чашек.

Господин К. повел нас на фабрику, где латекс перерабатывали в каучук-сырец. Почасовая оплата, объяснил господин К., и здесь привела к тому, что работать стали хуже. Но тут еще помогали премии, так как сохранился достаточно большой разрыв между себестоимостью продукции и продажными ценами.

Ворота большого цеха раскрылись, и мы увидели вделанную в пол огромную кафельную ванну вроде плавательного бассейна, разделенную цинковыми перегородками на ячейки. В ванну стекал латекс, из него муравьиной кислотой осаждали каучук-сырец.

Цинковые перегородки вынимали, плотные сгустки сырого каучука пропускали через пресс. Оттуда выходили пластины. Их передавали в следующее здание. Там в подвальном этаже была установлена камера для копчения каучука. Во встроенной в камеру топке, сжигали поленья гевеи, дымовые газы поступали в камеру. Несколько охладившись, они далее через решетку в потолке камеры проходили в коптильню. Мы поднялись в первый этаж. На длинных шестах, как свиные окорока, были развешаны пластины сырого каучука. Дым не раздражал, однако выносить его долго было трудно. Мы не без удовольствия покинули этот источник богатства господина К.

Далее мы направились к прессам для выжимания масла. У господина К. несколько гектаров были засажены масличными пальмами. Сборщики их плодов работали по договорам, и бельгийские законы предусматривали для них определенный минимум условий жизни. Поэтому господин К. выстроил небольшой рабочий поселок: приземистые одноэтажные домики с крышами из гофрированного железа. В домах было электричество и водопровод, однако все еn раnnе, но это, по-видимому, не беспокоило господина К. В сарае плоды взвешивали и отправляли в другое помещение, где из них вынимали косточки. С косточек сдирали кожуру в цилиндре, обогреваемом паром, и в маслобойном отжимном прессе выжимали из них масло. Сырое масло стекало в приемники, которые затем поступали на маслоочистительный завод компании «Левер».

— Мы вынуждены все больше вводить монокультуры. В сфере влияния компании «Левер» мне приходится сажать масличные пальмы.

— Да, да, понимаю. Я уже видел в другом месте, как «Котонко» заставляет местных крестьян разводить хлопок.

— Монополии устанавливают цены. Мы от них зависим. Мы, частные колонисты, владеем лишь четырьмя процентами земли. Остальное принадлежит монополиям.

— А разве земля не принадлежит конголезцам? — спросил я с невинным видом, хотя, конечно, знал истинное положение вещей.

— Конечно, раньше земля была их и заполучить ее было нелегко. Обычно она находилась в общинном владении, африканцы обрабатывали ее сообща. Некоторые деревни и сегодня представляют собой одну семью, один род. Мужчины обрабатывают землю, женщины сажают, урожай снимают вместе. Землю можно было откупить только у вождя, но и это было непросто, так как он имел лишь формальное право распоряжаться ею. Он распределял участки среди членов рода, а отдавать посторонним не имел права.

— Как же вы получали землю?

— Разные были способы. Где не действовал подкуп, помогали колониальные законы. Они давали колонистам право присоединять к своему участку граничащие с ним «свободные» земли. Каждому роду принадлежал довольно большой район, однако при экстенсивном земледелии и быстром истощении почвы род был вынужден передвигаться, бросать на время истощенные земли и осваивать новые. Огромные участки оказывались якобы свободными, хотя на самом деле это было не так. Львиную долю скупали крупные акционерные компании. Земельные спекулянты тогда нажились вовсю! Кое-кто из них даже продавал землю, которую в глаза не видел. Сам король Леопольд имел сорок процентов акций в одной такой компании.

Я знал, что слова плантатора соответствовали действительности, так как был знаком с историей «Котонко». Эта компания, основанная в 1920 году, приобрела сорок округов, а затем еще больше расширила свои владения. Так «Котонко» получила целую область, где каждый округ имел в диаметре около сорока километров. Сфера ее влияния не уступала территории Франции. Другой закон помог «Котонко» производить в ее владениях монокультуры: он предписывал африканцам в районах хлопководства выращивать хлопок на участке в тысячу квадратных метров, в районах масличных пальм — содержать не менее десяти пальм, а там, где компания «Белга» монополизировала производство риса и земляных орехов, — разводить земляные орехи на площади не менее двух тысяч квадратных метров. Ослушавшихся сажали за решетку или подвергали телесным наказаниям. Тюрьмы появились в Конго раньше, чем больницы.

К 1933 году владения «Специального Комитета Катанги» составляли двенадцать миллионов гектаров, то есть в несколько раз превышали территорию Бельгии. В 1955 году эта компания владела тридцатью девятью банками и пользовалась монополией в деревообрабатывающей промышленности. «Округа» компании «Котонко», если их выстроить в ряд, протянулись бы от Берлина до Москвы. «Белга», имевшая двадцать девять фабрик, обладала монополией на выращивание риса, земляных орехов и табака. Владения компании «Левер» составляли пять с половиной миллионов гектаров. Мясокомбинатам в Киву принадлежали все пастбища. Не хуже шли дела и у компании «Профриго». В провинции Лепольдвиль она пасла на африканских лугах семьдесят процентов скота, которому было суждено стать мороженым мясом.

Как реагировали на это местные жители? Разумеется, они сопротивлялись. Вначале действовали тайные союзы, затем борьба велась в открытую. Это, например, движение Кимбангу, направленное против фирмы «Левер», восстание под руководством короля Киамфу в Кванго.

— Когда акционерные компании овладевали землей, — разоткровенничался господин К — они вынуждали вождей признавать их приобретения. За пустяковое вознаграждение вожди подписывали договоры на продажу земельных участков. Где не помогали ром и деньги, появлялись «форс публик». Солдаты занимали деревню и устанавливали ежегодную контрибуцию каучуком. Для этой цели колониальное управление ввело подушную подать. Денег у африканцев не было, им приходилось подать отрабатывать. Часто они спасались бегством в джунгли, но тогда жандармы располагались в деревне и ждали. Рано или поздно жители вернутся! Вождя сажали в тюрьму и требовали с него согласно закону четыре килограмма каучука в месяц с каждого жителя. Сто человек? Четыреста килограммов и сто килограммов штраф, итого пятьсот килограммов. Вождь, конечно, сам следил, чтобы каучук был доставлен в срок.

— Так это же настоящая барщина!

— Ну, до барщины еще далеко! К африканцам пришла цивилизация, а налоги платят везде. Денег у бедняг не было, вот они и отрабатывали налоги.

— Но ведь, кроме того, они еще выполняли общественные работы, строили, например, дороги, что также шло на пользу монополиям. Значит, бедняги гнули спину на других, ничего не получая за свой труд. Наверно, это им не нравилось.

— Да, было Много осложнении с традиционными вождями. Потому-то и были созданы мелкие административные единицы — секторы, которыми руководили африканцы, назначаемые властями и проводившие в жизнь предписания колониального управления. Конго было разделено на шесть провинций, каждая имела своего губернатора-бельгийца и подразделялась на дистрикты, во главе которых стояли начальники, также из числа бельгийцев. Дистрикты, в свою очередь, подразделялись на районы. Наконец, были еще территории и округа. Управлявшие ими бельгийские администраторы представляли собой последнее звено колониальной системы управления Конго. В стране было свыше ста тридцати шести территорий, около тысячи семисот чиновников осуществляли власть на местах, однако без начальников секторов эта система не могла бы действовать.

— А как вы теперь улаживаете отношения с населением?

— Через профсоюзы, но они сильно раздроблены. Люди не хотят работать. Правительство не проявляет гибкости при решении вопросов заработной платы, из-за этого мы не получаем прибыли. Лучше всего уехать отсюда, но держит земля. К счастью, у нас хороший банк. Мы заключили с ним соглашение о возмещении убытков. В прошлом году, например, цена на какао упала на один франк за килограмм. Я произвожу сто тонн какао-бобов, следовательно, должен был бы иметь сто тысяч франков убытка. Но моим ста рабочим я в соответствии с договором о скользящей зарплате заплатил на один франк в день меньше, а еще пятьдесят тысяч франков возместил банк.

— Ловко придумано, — заметил я сухо. — А рабочим нравится получать меньше, пусть на один франк в день?

— Да, конечно, не нравится. Достаточно есть людей, которые натравливают рабочих против нас, хотя мы слепо следуем букве закона и договорам.

— Ну вам-то нечего бояться. Страхование гарантирует плантаторам их права.

— Мятежники на это не обращают внимания. Это непостижимо.

— Как, разве есть мятежники?

— Еще бы! Они ждут только подходящего случая. Господин К- не ошибся. Случай вскоре представился.

В один прекрасный день и его маслоотжимные прессы вспыхнули ярким пламенем. Возможно, что сам господин К. был симпатичным человеком и искренно полагал, что никому не делает зла, даже животным, но ведь и его имущество было приобретено ценой несправедливости.

Не удивительно, что были поджоги и убийства. За три поколения накопилось столько ненависти к монополиям и плантаторам, что она должна была вылиться наружу. Правительство не делало ничего, чтобы изменить положение. Монополии командовали, как прежде. До провозглашения независимости молодежь бежала из деревень в города. В 1917 году в Конго насчитывалось едва сорок тысяч работающих по найму. Благодаря притоку деревенского населения их число увеличилось до миллиона человек. Конго быстро пролетаризировалось. В 1959 году в рудниках и шахтах было занято девяносто тысяч организованных рабочих. Свыше шестидесяти тысяч рабочих «Отрако» были членами профсоюза. Кроме того, было зарегистрировано двадцать тысяч рабочих на разных предприятиях текстильной и сахарной промышленности, свыше трехсот тысяч — на плантациях. Профсоюзы транспортных и текстильных рабочих, а также рабочих других отраслей промышленности объединились для совместных действий. Произошло слияние многих мелких профсоюзов.

Отлив населения из деревень продолжался. В свое время колониальная администрация пыталась удержать крестьян на земле. Она готовила помощников агрономов, направляла в деревни «пропагандистов», которые «убеждали» крестьян оставаться и выращивать монокультуры — хлопок, земляные орехи, главным образом на пользу «Котонко», «Белга», «Левер». Была даже в 1958 году предпринята попытка выделить «государственные поля», однако безуспешно.

Лишь в 1955 году на плантациях прекратили применять телесные наказания за отказ от работы. Еще в 1947 году господин Жерар, представитель плантаторов Восточной провинции, официально заявил, что розга — единственное средство заставить негров работать. Итак, в Конго существовал почти принудительный труд.

Только в 1957 году принудительный труд был упразднен. «Левер» своевременно оценила преимущества «контрактов». Знакомство с гигантским концерном «Левер» весьма полезно для понимания условий эксплуатации африканцев. Эта компания пережила все бури и восстания эпохи.

В Конго многие города названы именами колонизаторов: Кокийавиль, Жадовиль (в честь основателя «Юньон миньер»), Левервиль (в память братьев Левер).

Когда мы по пути в Леопольдвиль проезжали через Левервиль, то за километр до него почувствовали терпкий запах горящего пальмового масла. На противоположном берегу реки Кванго к небу вздымались указательными перстами трубы маслоочистительных заводов. Даже больница, школа, церковь, домики, построенные компанией «Левер» для рабочих, никого не могли ввести в заблуждение. Было совершенно ясно, на кого работают конголезцы.

В конце XIX века в Англии слились двадцать мыловаренных компаний. Новое акционерное общество владело шестьюдесятью тремя процентами мирового производства мыла. В 1908 году братья Левер завоевали также Северную Америку. В Европе под их контролем находилась столь огромная территория, что им позавидовал бы даже Наполеон. Во время первой мировой войны спрос на глицерин господ Левер возрос в обоих борющихся лагерях настолько, что оборот фирмы стал миллиардным. Братья Левер связались с банком Барклая, который спас их после войны от кризиса. Банк Барклая объединил их с голландским мыловаренным трестом, и так возник концерн «Юнилевер». Сеть поставщиков пальмового масла раскинулась от Таити до Конго. Но каким образом «Левер» попала в Конго, а Конго — к «Левер»?

В 1911 году «добрый» король Леопольд II предоставил братьям Левер концессию. Уже год спустя господин Вильгельм Левер из чистой благодарности преподнес королю ящичек из слоновой кости с первым куском мыла «Мейд ин Конго». Однако больший кусок мыла братья Левер оставили себе. На основе закона о «свободных» землях и условий концессии они контролировали округ Кванго — Квилу площадью в пять с половиной миллионов гектаров. Правда, жители не желали собирать плоды масличных пальм и бежали в леса, что еще больше увеличивало число «свободных земель», но не давало мыла. Тогда была проведена перепись населения и введена подушная подать. Возвращавшиеся из джунглей конголезцы не только не находили больше своих земель, но и лишались свободы. Они обязаны были сдавать пальмовые плоды, так как закон есть закон, даже если он введен чужеземцами.

Когда в 1932 году наконец удалось подавить восстание племен в Кванго, компания «Левер» поняла, что необходимо отказаться от подушной подати и перейти к свободному найму рабочих. Отныне небольшие бригады заключали контракт на сбор определенного количества пальмовых плодов. После сдачи их на приемный пункт рабочий получал причитающуюся сумму, и все были довольны. Рабочий — потому что имел деньги, бригадир — потому что получал десятую часть суммы, а больше всего — компания. Система себя оправдала. В 1959 году «Левер» получила в среднем сорок пять процентов прибыли. В Конго наряду с Левервилем выросли другие городки с красивыми названиями: Альбертвиль, Элизабетвиль… Но красивые названия не могли скрыть то обстоятельство, что после введения на маслоочистительных заводах сдельной оплаты труда эксплуатация рабочих усилилась еще больше. Африканским рабочим не оставалось ничего другого, как служить компании «Левер» не за страх, а за совесть. Об их благополучии заботились в рабочих поселках, школах, больницах, церквах… Даже было введено социальное страхование. Лазить по пальмам и срывать грозди плодов весом почти в пять килограммов — не медом лакомиться. Сборщик мог сорваться с дерева и разбиться. Он попадал в больницу, хотя часто медицинская помощь была уже ни к чему.

В мою бытность в Конго один человек упал так неудачно, что налетел на столб, который, словно копьем, пронзил ему грудь. Его принесли в больницу: в отверстие в груди можно было просунуть руку. Я вынул из раны несколько обломков ребер и две большие щепки. Рану пришлось зашивать через диафрагму. У пострадавшего был еще перелом бедра, но это уже казалось пустячной травмой. Человек этот выжил, доказав собственным примером жизнеспособность африканцев и «преимущества» патернализма[20]. Не будь компании «Левер» с ее заботой о рабочих, никому бы и не пришлось карабкаться по пальмам.

Когда я беру в руки кусок мыла с маркой «Палмолив», перед моими глазами встает тот парень с дыркой в груди, и я думаю об акционерном капитале в двадцать семь миллиардов. Двадцать семь миллиардов! Они помогают мне понять, отчего разыгралась буря в Квилу.

ЗАРНИЦЫ

В 1962 году определились позиции наступления. Положение в Конго обострялось на глазах. Премьер-министр Адула обещал ввести режим максимальной экономии, так как ограбление казны достигло гигантских размеров и профсоюзы грозили всеобщей забастовкой. В Катанге положение также стало критическим: американские финансовые круги наконец поняли, что тактика господина Чомбе, медлившего возвратить Катангу в лоно конголезской «семьи», была на руку лишь стоявшим за кулисами бельгийским капиталистам, которые стремились не допустить проникновения американцев в Катангу. Между тем положение уже не было столь угрожающим, как при Лумумбе, когда пришлось пойти на отделение Катанги, чтобы не потерять все богатства страны. Отпала и необходимость в том, чтобы, перерезав «жизненную артерию», поставить центральное правительство Конго на колени. Наоборот, важно было скорее открыть ее вновь, чтобы задержать дальнейший распад центральной власти. К тому же войска ООН начали осуществлять более сильное давление. Часто возникали стычки. Эти перестрелки, хотя и незначительные, ясно показывали, что командование войск ООН в Конго намерено ликвидировать сепаратное государство Чомбе. А тем временем армия Чомбе увеличилась до двадцати пяти тысяч человек. Ее ядро составляли отряды головорезов, прибывших со всех концов света, в том числе подразделение бывших эсэсовцев, роспуска которого потребовал Совет Безопасности. Однако Чомбе не выполнил этого требования.

Посмотрим, что происходило в провинции Квилу, где я теперь жил и, естественно, стал свидетелем развертывавшихся событий. Что происходило здесь, то происходило и повсюду.

Министр финансов Квилу на первом же заседании парламента провел бюджет, предусматривавший выплату сорока миллионов франков депутатам парламента и членам правительства. Такой господин получал в месяц от восьмидесяти до ста тысяч франков, рабочий же — едва две тысячи. Население роптало. Когда недовольство усилилось, жандармы стали хватать всех, кто казался им подозрительным. В парламенте выступил депутат Качунга. Я не был с ним знаком лично, но много о нем слышал. Качунга с самого начала считался нежелательным оппозиционером, его называли коммунистом. «Коммунистами» были для правительства все, кто критиковал его действия.

Качунга осуждал аресты в городе, разоблачал произвол полиции и чиновников, протестовал против ограбления казны, возмущался расточительностью депутатов и членов правительства, которые всячески старались отправиться в командировку за казенный счет и, где только можно, обогатиться. Один министр, например, не постеснялся закупить судно с грузом рыбы и продать ее затем населению по спекулятивным ценам.

Качунга разоблачал спекулянтов, которые взвинтили цены на маниоку с двухсот до шестисот франков за мешок.

Оказалось, что господин Качунга опасный мятежник. Он должен был исчезнуть.

В правительстве было много противоречий, что объяснялось разными причинами. Девять десятых парламентариев входили в Партию африканской солидарности, но почти все принадлежали к ее правому крылу. Министр планирования Мунгул-Диака, представлявший левое крыло этой партии, был моим хорошим знакомым. Я лечил его по поводу растяжения плеча. Когда лечение подходило к концу, я прямо спросил:

— Вас, я слышал, считают коммунистом. Вы, и правда, коммунист?

— Чего только не говорят, — ответил он, разразившись смехом и показав ряд великолепных зубов. — Может быть, потому, что я организовал в городе потребительский кооператив и общественную бойню.

— А может, потому, что вы были в кабинете министров Гизенги в Стэнливиле?

— Возможно. Мне не могут простить, что я несколько месяцев был дипломатическим представителем Гизенги в Пекине. Однако это еще не значит, что я коммунист.

— Как вы оцениваете положение? Люди ведь не очень довольны, насколько я слышал?

— У них есть для этого все основания.

— А делается что-нибудь?

— Это не просто. Сверху трудно что-либо сделать при нынешнем составе правительства, а как действовать снизу, люди еще не знают.

— А вы? Что можете сделать вы?

— Тоже немного.

Больше он ничего не сказал, да и как он мог довериться чужому человеку? Два месяца спустя он вместе с министром народного образования был смещен и исключен из Партии африканской солидарности по обвинению в коммунизме. В чем выражались коммунистические взгляды Мунгул-Диакн, не было указано, но он принадлежал к левому крылу партии, от которого надо было отмежеваться, когда вспыхнул мятеж. Следовательно, требовались жертвы.

Вскоре после этого я по долгу службы встретился с министром внутренних дел центрального правительства Камитату. Он часто приезжал в Киквит, чтобы и у нас контролировать соблюдение законности. Наш короткий разговор весьма характерен. К чести министра, надо сказать, что он передо мной не держался как «его превосходительство».

— Как дела в больнице? — спросил он, по-видимому, только из вежливости.

— Не очень хорошо, — ответил я чистосердечно. — Из Леопольдвиля давно не поступает никаких медикаментов, хотя они крайне нужны.

— У вас же есть свой министр здравоохранения.

— Да, конечно. Он делает все, что может, но безуспешно.

— Я разузнаю в Леопольдвиле, в чем дело.

— Спасибо, — сказал я холодно. Он протянул мне на прощание руку.

— Вы, кажется, настроены пессимистично.

— А вы?

— Ну… И я тоже, — сознался он.

Министр внутренних дел Квилу также лечился у меня. Когда лечение было закончено, он сказал:

— Пришлите мне счет, господин доктор.

— У меня к вам просьба иного рода, — сказал я.

— Пожалуйста!

— Три дня назад вы ведь были в Маси-Манимба?

— Да. Я праздновал день рождения, я ведь там родился.

— Камитату тоже был? Он, говорят, прилетел в собственном самолете.

— Верно. Мы друзья.

— Вероятно, пир был на славу. Выпили много пива, подавали кур, жаркое из козлятины, даже быков на вертеле!

Он засмеялся.

— Я не знал, что это вас интересует, а то непременно пригласил бы вас.

— Речь не обо мне, а о больнице, о санитарах, служащих, рабочих.

— Как это понимать?

— Допустим, вы санитар, у вас большая семья, а жалованья уже четыре месяца как не платят. Между тем министр устраивает трехдневный праздник…

— Понимаю, доктор. За неделю вопрос о жалованье будет улажен.

Он сдержал слово. Он также был членом Партии африканской солидарности, окончил семинарию Св. Игнатия и активно участвовал в работе Католического союза. Таковы противоречия нашей жизни.

Министр сельского хозяйства появился на политической арене в качестве агента компании «Левер» еще до того, как стал руководителем Партии африканской солидарности в Брабанте. В 1960 году он был председателем партии Движение католических семей. Однажды вечером, когда наступила приятная прохлада, мы сидели с ним в баре и пили пиво. Министр был в хорошем настроении. Разговор коснулся тракторов, и я спросил, рентабельно ли применять их в Конго. Ведь сельское хозяйство здесь ведется еще экстенсивно.

— С этим я согласен, — сказал министр. — Для нас главное не механизировать сельское хозяйство, а поднять его вообще. Колонизация разрушила сельские общины, молодежь бежит в города. Нужно бы вернуть конголезцам землю, присвоенную монополиями.

— А это возможно?

— Безусловно… С помощью сельскохозяйственных товариществ.

— Вы это планируете?

— Я? — Он запнулся. — Я-то да, но вот епископ против.

— Как епископ?

— Я ведь председатель партии Движение католических семей и должен поэтому консультироваться с монсеньером. Он полагает, что пока мой план неосуществим.

Так примерно выглядела вершина пирамиды. Что же происходило в ее основании?

Недовольство перерастало в гнев. Вскоре он мощной волной прокатился по всему Конго.

Однажды мы возвращались из Леопольдвиля, куда ездили по делам. На «границе» с Кванго нас остановили жандармы, заставили выйти из машины и обыскали ее. Затем задержали еще три грузовика. К нам подошел знакомый португалец из Киквита.

— У вас тоже ищут оружие?

— Да, по-видимому. Что случилось?

— Мы торчим здесь уже третий день. Обыскивают всех. При этом, конечно, часть наших товаров исчезла. Словно мы участвовали в перевороте в Кенге.

— В Кванго революция?

— Правительство провинции низложено, формируется новое. Сначала правительство распустило жандармерию: жандармы якобы интриговали против правительства. Тогда жандармы свергли правительство, так как казна была пуста и им не выплатили жалованья. Теперь здесь боятся, что в окрестностях начнутся беспорядки. Говорят, что в Квилу неспокойно.

— Я об этом слышал давно, но это ведь только слухи.

— В районе Идиофы бапенде как будто выкопали из земли топор войны. В самом Киквите снова оживилось молодежное движение под руководством Мулеле. Молодежь свергла правительство и вынудила депутатов подписать в баре «У красного яблока» декрет о роспуске правительства. Что делать дальше, они не знали. Акция закончилась, прежде чем началась, прежнее правительство снова взяло власть в свои руки. Руководители и активисты молодежного движения скрылись в джунглях и оттуда продолжали борьбу.

К востоку от нас ареной кровопролитных событий снова стала провинция Касаи, распавшаяся на три части после разделения Конго на двадцать две провинции.

Безработица, голод, анархия обострились. Алмазный трест «Форминьер» проливал горькие слезы. За два года добыча алмазов упала почти на две трети. Акционеры потеряли сто тридцать шесть миллионов бельгийских франков. Процветала контрабандная продажа неотшлифованных алмазов из Чикапы. Поэтому на аэродроме в Киквите тщательно обыскивали все самолеты авиалинии Чикапа — Леопольдвиль. Правительство Касайского Союза в Чикапе объявило, что за каждый доставленный карат алмазов будет выплачиваться вознаграждение в пятьдесят франков. Это вызвало только смех.

С момента провозглашения независимости в Конго «Форминьер» преследовали одни неудачи. Нужно сначала представить себе это акционерное общество, чтобы понять его «высокие» цели. На рубеже нашего века американским фирмам посчастливилось завладеть месторождениями алмазов в Касаи. Король Леопольд поспешил создать бельгийско-американское акционерное общество — «Форминьер». Вскоре «Форминьер» завоевала мировой рынок: она поставляет почти девяносто пять процентов технических алмазов. После провозглашения независимости Конго у «Форминьер» были те же заботы, что и у «Юньон миньер» в Катанге. Концерну нужен был человек вроде Чомбе. Выбор пал на журналиста и руководителя партии Национальное движение Конго Калонжи. После большой мататы 1959 года в Касаи он стал королем — мулопве — народа балуба. Этот народ населяет преимущественно область, где находились главные алмазные месторождения. «Форминьер» нужны были рабочие, и балуба охотно шли работать в рудники. Зарабатывали они больше, чем их соседи лулуа. Несмотря на то что лулуа уступают балуба в численности (триста пятьдесят тысяч лулуа, шестьсот пятьдесят тысяч балуба), они оттеснили балуба в Южное Касаи. Бегство населения, голод, нужда привели к прекращению работы на алмазных месторождениях «Форминьер». 17 июня 1960 года Калонжи, приветствуемый пятьюдесятью тысячами ликующих балуба, провозгласил «Алмазную республику». Теперь балуба решили отомстить лулуа. В Бакванге вспыхнула матата, на этот раз балуба громили лулуа. «Форминьер» снова вмешалась. Тогда Национальная армия Конго начала через Лулуабург наступление на Баквангу. Калонжи бежал к своему союзнику — Чомбе. В Бакванге вновь пролилась кровь. На этот раз кровопролитие учинили солдаты. Между тем из Элизабетвиля в Баквангу прибыли спасать «Алмазную республику» «добровольцы» — несколько сот студентов. «Совершенно нейтральное» командование войск ООН взяло на себя посредничество между правительственными отрядами из Леопольдвиля и «добровольцами».

По приказу центрального правительства, Калонжи был арестован и осужден на пять лет тюремного заключения за расовую травлю. Подразумевалось натравливание разных этнических групп друг на друга. Это справедливое решение ничего не изменило в положении «Форминьер». Алмазные месторождения по-прежнему не разрабатывались.

Спустя два года, накануне выборов, во вновь образованной провинции Южное Касаи балуба могли снова приветствовать Калонжи. Камитату сделал заявление: мулопве, мол, отбыл половину наказания и за примерное поведение освобожден из-под стражи. На самом деле в тюрьме Калонжи посетило некое таинственное лицо, разъяснившее ему новую ситуацию. Пришло время изменить тактику, и даже Чомбе это понял. Его час также пробил.

Кто был таинственный посетитель? Американец? Этого никто никогда не узнает. Но Калонжи оказался на свободе, и народ в Бакванге ликовал. Празднества с фейерверками следовали один за другим.

В Леопольдвиле депутаты парламента протестовали против освобождения Калонжи, ведь Гизецга все еще томился в заключении.

В Киквите премьер-министр принял парламентариев из Чикапы и Бакванги. Составлялись планы восстановления тесных экономических отношений между алмазами Чикапы и пальмовым маслом Квилу.

Однако население Киквита стояло в стороне от переговоров. Молодежь раздавала листовки, в которых требовала отставки скомпрометированного правительства Киквита и новых выборов. В Идиофе и Гунгу возмущались тем, что маниоку приходится покупать по вздутым ценам, ибо торговцы из Киквита подкупили министра финансов.

И вот однажды ко мне домой явился министр здравоохранения (мы симпатизировали друг другу).

— Господин доктор, — сказал он, — выдайте, пожалуйста, медицинское свидетельство.

Я посмотрел на него с удивлением. Это был высокий человек — почти двух метров роста — лет тридцати пяти, отец пятерых детей. В прошлом он был школьный учитель, воспитанник евангелической школы в Кванго и председатель евангелического комитета воспитания молодежи. Короче говоря — здоров и телом и душой. Он перешел из партии «Абази» в Партию африканской солидарности. Он, несомненно, был искушен в политических пируэтах, благодаря чему и обеспечил себе министерское кресло. Чем же он был болен? Его доходы в пять раз превышали заработок конголезского врача, который в поте лица своего оперировал больных, пока господин министр разъезжал по провинции. Став акционером трех предприятий, он обеспечил себя на черный день, когда уже не будет министром.

Заметив, что я внимательно его рассматриваю, министр добавил:

— Не для меня. Для некоего Качунги.

«Ага, — подумал я, — для мятежника».

— Он болен?

— По-видимому, он не совсем нормален, так как распространяет фантастические слухи о правительстве, целиком высосанные из пальца.

— Ну, если они действительно высосаны из пальца, то не могут принести правительству вреда.

— Люди верят ему и начинают возмущаться. Свидетельство о состоянии его здоровья нам бы очень помогло.

— К сожалению, я не психиатр. Почему бы вам не обратиться к главному врачу провинции? Он — административное лицо.

— Да, но ваше свидетельство имело бы больший вес.

— Меня могут обвинить в пристрастности. Кроме того, я не могу дать свидетельства, не осмотрев сначала больного. И я настаиваю, чтобы при осмотре присутствовал главный врач провинции. Если у меня возникнет подозрение, что господин Качунга душевнобольной, то единственное, что я могу сделать, это добиться, чтобы его осмотрел специалист в Леопольдвиле.

Министр вздохнул и поехал за главным врачом провинции. Затем мы втроем отправились к премьер-министру. Министр здравоохранения заперся с ним в кабинете, а главный врач и я остались ждать в приемной.

— Я не буду участвовать ни в каких махинациях, — предупредил я конголезского коллегу. Тот смущенно улыбнулся.

Вскоре нас пригласили в кабинет. Мы сели. Все молчали. Министр не переставал играть серебряным карандашом. Наконец, он взглянул на нас.

— Итак, вы отказываетесь выдать свидетельство.

— Отнюдь нет. Господин Качунга может в любое время прийти в клинику, и мы его осмотрим. Если потребуется, мы порекомендуем обратиться к специалисту в Леопольдвиле.

— Да, но добровольно он не явится. Мы ему уже предлагали полететь на осмотр в Леопольдвиль, но он отказался сесть в самолет. Говорит, что не доедет до Леопольдвиля. Разве это не доказывает, что он душевнобольной?

Я, наоборот, считал, что это очень умно со стороны Качунги. Наверно, он помнил, как обошлись в самолете с Лумумбой.

— Да, трудный случай. Уговорите господина Качунга прийти на консультацию в клинику, и мы его посмотрим.

На этом аудиенция закончилась.

Качунга исчез из Киквита. Никто не знал куда. То ли он пробился к мятежникам, то ли с ним что-нибудь случилось. Мне не удалось это выяснить. Некоторое время спустя из Киквита исчез и Мулеле, который недавно там появился. По слухам, он потребовал от министра внутренних дел, чтобы тот поддержал Жёнес[21]. Вскоре Мулеле стали разыскивать как подстрекателя.

Спустя некоторое время моему знакомому, плантатору К-, пришлось бежать в Киквит. Он мне рассказал, как однажды к нему из Киквита прибыл бельгийский офицер — подумать только, бельгийский офицер из Леопольдвиля! — во главе отряда Конголезской национальной армии. Офицер предъявил правительственный мандат, уполномочивающий его производить обыски по своему усмотрению.

Он показал господину К. фотографию.

— Вы знаете этого человека?

— Никогда его не видел.

— На прошлой неделе вы помогали одному шоферу.

— Да, недалеко от моей плантации застряла машина.

— В автомобиле сидел этот человек.

— В машине сидели трое. Но я их не разглядел. Кто этот человек?

— Мулеле, — сказал офицер и приказал обыскать дом.

Ходили слухи, что борцов за свободу Конго снабжают с вертолетов оружием. Это была такая же чушь, как и разговоры о советских поставках оружия.

Население, однако, не придавало никакого значения этим слухам. В Идиофу прилетел президент провинции. Выступая на митинге, он забыл все свои прежние обещания: благосостояние, работа, демократия… Теперь он говорил другим языком. Он угрожал. Если вспыхнут беспорядки, правительство не пропустит в Идиофу ни одной машины с маниокой.

Это было фактическое объявление войны. На стадионе под палящим солнцем стояло свыше трех тысяч человек. Царило ледяное молчание.

В то время как в Квилу положение все больше обострялось, сепаратная республика Чомбе шла к своему концу: определенные круги неоколониалистов пришли к выводу, что пора вернуть «бельгийскую Катангу» в лоно матери Конго. Ведь Катанга — денежный сундук, без которого Конго хромало на обе ноги. К рождеству 1962 года жребий был брошен.

ЗАГАДОЧНЫЙ ГОСПОДИН КАПЕНДА

Осенью 1962 года мы приехали по делам в Леопольдвиль и остановились в гостинице «Руаяль». Однажды после обеда при выходе из холла мы увидели группу высших офицеров и высокопоставленных чиновников Комиссии ООН в Конго. С ними было несколько конголезцев. В центре группы несколько тучный, коренастый господин, энергично жестикулируя, что-то объяснял окружавшим его людям. Они внимательно слушали. На нем был безукоризненно сшитый вечерний костюм, белый платочек украшал нагрудный карман, из рукавов выглядывали белоснежные манжеты. Увидев мою жену, он запнулся на полуслове, его рука повисла в воздухе, и он с видом знатока стал рассматривать мою дражайшую половину. Затем он кивнул головой в знак приветствия. Моя жена ответила таким же кивком. Когда мы уже были за пределами слышимости, она спросила:

— Кто этот нахал?

— Как, разве ты не знаешь? — Я рассмеялся. — Это же господин Капенда. Он вместе со своей свитой живет в номерах под нами. Его знает весь мир.

— Капенда? Никогда не слыхала.

— Он — ключ ко всем современным проблемам Конго.

— Ты смеешься надо мной!

— И в мыслях не имею.

Господин Капенда, и в самом деле, владел ключом к проблемам Конго, и даже не одним.

В начале 1962 года в Женеве появился господин под этой фамилией, который вел себя очень таинственно. Ходил он в мягкой шляпе с большими полями, глубоко надвинутой на лоб. Тот, кто захотел бы за ним последить, нашел бы его в обществе виконта Оливье. Этот дворянин, поселившийся в Швейцарии, был профессором морского права, но чувствовал себя великолепно и на суше. С ним Капенда советовался о конституции федеративного государства. В один прекрасный день он отправился в типографию и попросил отпечатать для него банкноты.

Международный авантюрист, подумает читатель. Вовсе нет! Господин Капенда после предварительного совещания с международными финансовыми магнатами дал типографии заказ — отпечатать банкноты для его республики, а этого, как известно, ни один международный авантюрист не делает.

Читатель, наверное, уже догадывается. Капенда и Чомбе — одно и то же лицо. Полное его имя: Моиз Капенда Чомбе.

Итак, Чомбе, принадлежащий к семье традиционных вождей, с большим трудом избежал избрания его верховным вождем лунда. Его фамилия была широко известна благодаря отцу, крупному бизнесмену. Компания «Капенда и сыновья», владевшая отелем и занимавшаяся операциями по недвижимости и транспорту, особенно гордится тем, что ее основатель первым из конголезцев имел собственную чековую книжку и из своего кармана оплачивал поездки в Брюссель, чего, к сожалению, нельзя сказать о многих нынешних «государственных путешественниках». После смерти отца молодой Капенда возглавил фирму. Она росла как на дрожжах. В Катанге у нее были десятки филиалов. Во время войны в Корее Капенда спекулировал на поставках боеприпасов и оружия и заработал миллионы. Окончание войны принесло компании разорение. Господин Чомбе несколько месяцев просидел в тюрьме за неуплату налогов. Выйдя на свободу, он отомстил бельгийцам: продавал с барышом в тридцать процентов земляные орехи, которые на его плантациях выращивали другие. Он добился монополии на их закупку, и его соотечественники сдавали орехи только ему. В благодарность он, по собственному признанию, продавал конголезцам порох для охотничьих ружей с наценкой в триста процентов. Эта «антибельгийская деятельность» дала ему возможность приобрести роскошный лимузин. Свои миллионы он хранил уже не в Брюсселе, а в швейцарских банках.

Миллионер Капенда стал крупным акционером «Юньон миньер». Так он пришел к «Юньон миньер», а «Юньон миньер» — к Капенде.

Первые трубы «Юньон миньер» задымили в Элизабетвиле еще в 1911 году. В 1949 году капитальные вложения компании составляли девятнадцать миллиардов франков. Бывшая деревня Элизабетвиль стала второй столицей Конго. В 1959 году она насчитывала сто восемьдесят тысяч жителей. В том же году чистый доход акционеров компании составил двадцать семь миллиардов франков, а общий доход поднялся до шестидесяти миллиардов.

В Конго добывалось ежегодно десять процентов мировой добычи меди, шестьдесят три процента — кобальта и почти сто тонн золота. На медеплавильных заводах ежегодно выплавлялось двести семьдесят тысяч тонн медных слитков.

Американский сенатор Додд, известный «друг человечества», нанесший Конго государственный визит, заявил, что, находясь в руках «свободного мира», необозримые богатства Катанги приносят человечеству огромные преимущества. Если же эти богатства попадут в руки коммунистов, то станут оружием для уничтожения свободы. Господин Додд умолчал, что уран для бомбы, сброшенной на Хиросиму, был добыт в Катанге.

«Юньон миньер» тревожили те же опасения, что и господина Додда. Разве Лумумба не употреблял часто слово «национализация»? Разве он не был противником колониализма и, что еще хуже, неоколониализма?

Между тем господин Чомбе, миллионер, владелец трех отелей и плантаций, глава нескольких компаний, возглавил партию «Конакат». Эта партия выступала на выборах 1960 года против балуба. Чомбе поддержали служащие бельгийских фирм. В результате образовался избирательный блок — Конголезский союз. На другой стороне выступали горняки, преимущественно балуба, рабочие гидроэлектростанций, металлургических и химических комбинатов, поддерживавшие партию «Балубакат». Хотя «Конакат» не удалось получить на выборах большинства голосов, Чомбе как глава крупнейшей партии стал президентом провинции. Благодаря этому избирательному маневру он смог на одиннадцатый день после провозглашения независимости Конго заявить, что Катанга отделяется[22].

После волнений гарнизона в лагере Харди и в Леопольдвиле вспыхнул мятеж в лагере Массарт в Элизабетвиле. Это был сигнал к действию. Чомбе призвал на помощь парашютистов с бельгийской базы Камина. Он заявил: «Распад государственного аппарата и угроза террора имеют своей целью изгнать наших бельгийских сотрудников и заменить их кадрами из коммунистического лагеря».

Дальше все было разыграно как по нотам. Спустя сутки в Элизабетвиль прилетел из Брюсселя граф Аспермон Линден, ставший советником Чомбе. По его совету прежде всего была реорганизована жандармерия. За три месяца Чомбе получил из Бельгии семь тонн оружия. Не менее значительным был подарок сэра Роя Беленского — военные материалы из Родезии. Между тем Совет Безопасности ООН призывал Чомбе хотя бы распустить наемников. Чомбе обещал. Господин Хаммаршельд, или, как его называют для краткости, господин X., направил Чомбе соответствующее требование. Чомбе выразил протест! Лумумба, мол, ведет переговоры с Москвой и Пекином, коммунисты завоюют Катангу! Балуба уже устроили в Северной Катанге революцию, заняли Кабало и угрожают горнозаводскому району Маноно. Они провозгласили столицей провинции Альбертвиль и ведут против наших жандармов войну, мы же должны сидеть без оружия? А тут еще господин X. собирается предоставить Лумумбе даже самолеты и войска.

Господин X. послал индийского офицера Дайяна в качестве своего уполномоченного в Элизабетвиль, чтобы проследить за эвакуацией наемников. Однако «твердые» парни убедительно показали господину Дайяну, что не потерпят никакого вмешательства. Дайян отступил. Вместо него ирландский дипломат К. О’Брайен попробовал выполнить поручение Комиссии ООН в Конго. Он пробыл в Элизабетвиле около месяца, а затем послал господину X. телеграмму, в которой коротко и ясно сообщал, что переговоры бесполезны. В ответ господин X. приказал арестовать наемников. 26 августа 1961 года войска ООН приступили к выполнению приказа. Чомбе немедленно телеграфировал: «Я подчиняюсь решению Комиссии ООН в Конго», хотя еще за два дня до этого уверял, что никаких наемников в Катанге больше нет. В это время сэр Рой обещал Чомбе всяческую материальную и моральную помощь. Почувствовав поддержку, Чомбе потребовал немедленного отвода войск ООН и пригрозил начать «священную» войну против Комиссии ООН в Конго. Это было слишком даже для господина X. Он отдал секретный приказ арестовать Чомбе. Однако в кулуарах здания ООН в Нью-Йорке невозможно сохранить тайну. 13 сентября Чомбе исчез из Элизабетвиля. Первое «сражение» в Элизабетвиле было неудачным. Двести легионеров Чомбе оказали на улицах сопротивление отрядам ООН. Газеты Бельгии, Англии и Франции бомбардировали Комиссию ООН в Конго протестами против «перегиба», ирландские солдаты были выведены' из Катанги и интернированы в Жадовиле под охраной жандармов Чомбе.

В ответ на это господин О’Брайен вышел в отставку, i Если бы мистер X. последовал его примеру, он был бы жив и теперь. Он, однако, вылетел в Ндолу — пограничный город в Северной Родезии, где сэр Рой предложил встретиться для переговоров с Чомбе. Недалеко от места назначения самолет Хаммаршельда разбился. Причина аварии не установлена. В фюзеляже самолета обнаружены пробоины, но они якобы обязаны своим происхождением взрыву ящиков с оружием при падении самолета, а не реактивным истребителям Чомбе. Кто знает?

Англичанин Уркварт, преемник О’Брайена, прямо заявил: «Катанга — вотчина «Юньон миньер». За это он был избит наемниками. Оскорбленный Уркварт начал второе «сражение» за Элизабетвиль, причем бельгийско-, французская общественность с возмущением протестовала против обстрела больниц и потребовала отвода индийских войск. Требование было удовлетворено. Чомбе не надо было прилагать никаких усилий, только выждать. На него работало время, оно укрепляло его положение. Об остальном заботились акционеры. Поэтому он, не таясь, полетел на «переговоры» в Леопольдвиль, где на повестке дня снова стоял вопрос о возвращении Катанги в лоно конголезской семьи, а ее денежного сундука — в казну Леопольдвиля. Теперь Чомбе утверждал, что единственное препятствие на пути к объединению — Лумумба. Это препятствие было устранено. Тогда возникло другое препятствие — «Основной закон», то есть временная конституция Конго, которая ему не нравилась. Конго, требовал Чомбе, должно стать федеративным государством, чтобы удовлетворить чаяния всех населяющих его народов. И вот весной 1962 года, вскоре после того как господин Капенда вернулся из Женевы, в Кокийавиле была созвана конференция, которая приняла федеральный статут.

На третьем и последнем «совещании» Чомбе наконец согласился, чтобы Катанга воссоединилась с Конго. Все ликовали. Наконец-то Конго вновь обрело свой денежный сундук! Вдруг Чомбе заявил, что его «парламент» отказался ратифицировать решение о воссоединении Катанги. Так независимость Катанги получила «законное» обоснование. Банкноты, отпечатанные в Женеве, были пущены в обращение.

Разгневанные этой игрой, американские финансовые круги потребовали немедленного принятия мер. 9 сентября 1962 года в Элизабетвиле состоялось третье сражение, названное битвой испанских рыцарей, так как войскам ООН, чтобы войти на улицах города в соприкосновение с противником, приходилось перерубать проволочные заграждения.

7 декабря 1962 года война за медь и кобальт подошла к концу. Войска ООН заняли Элизабетвиль. План У Тана был осуществлен: признание федеративного устройства Конго, полная автономия провинций, включение жандармов Чомбе, оставшихся безнаказанными, в Национальную армию Конго; «чужие» могли оставаться в стране лишь с разрешения правительства. Под «чужими» подразумевались, конечно, наемники'. Значит, теперь они получили официальное разрешение оставаться в стране, кроме тех, кто исчез в джунглях.

Центральное правительство назначило господина Илео генеральным комиссаром Катанги. Прежде всего он вместе с победоносными войсками ООН направился в государственный банк в Элизабетвиле. Однако наличность, включая даже мелочь — сто двадцать долларов, — исчезла вместе с Чомбе. Илео это не смутило. «Прежде всего мы заняли банк, — заявил он, — так как здесь находится экономический центр всего Конго».

Бывший социалист был прав. Доля Катанги в бюджете Конго в 1959 году составила три миллиарда франков.

Курс акций «Юньон миньер» упал с трех тысяч до тысячи трехсот. Чомбе вскоре появился в Мадриде, куда он удалился в «добровольное изгнание». Корреспондентам он, однако, заявил: «Наступит день, когда я вернусь как спаситель Конго». Истинный пророк!

Все же одному корреспонденту Чомбе охотно ответил на несколько щекотливых вопросов. Ответы эти, безусловно, следует сохранить для потомства. Чомбе признался вопреки прежним своим утверждениям, что видел Лумумбу, когда тот приземлился в Элизабетвиле. Он знал о предстоящем прибытии Лумумбы, так как под давлением Касавубу согласился его «принять».

— Лумумба в момент приземления самолета в Элизабетвиле был так изувечен, — сказал Чомбе, — что мог умереть в любую минуту. Он умер на рассвете 18 января 1961 года.

— Однако доктор Питерс засвидетельствовал его смерть, происшедшую 13 февраля. Если Лумумба умер 18 января, то свидетельство Питерса — фальшивка.

— Нам пришлось сочинить целый сценарий (подлинные слова самого Чомбе), чтобы версии о бегстве и смерти в джунглях звучали правдоподобно.

— Зачем? Ведь правда была бы вам только на пользу. По вашим словам, Лумумбу убили шесть враждебных ему людей из народа балуба, которые по приказу Леопольдвиля сопровождали его из Моанда в Элизабетвиль. Вы получили бы веские аргументы против противников, которых могли бы обвинить в убийстве Лумумбы.

— Если бы я тогда сказал правду, это развязало бы. гражданскую войну…

Вот что сообщил корреспондент из резиденции Чомбе в Мадриде. Это интервью, опубликованное в журнале «Жён Африк», правда, привлекло некоторое внимание, однако ничего не изменило в развитии событий, на которое Чомбе оказывал куда меньшее влияние, чем «Юньон миньер».

Когда Чомбе вернулся на родину как «спаситель Конго», он запретил распространение этого журнала в стране. Однако это не предотвратило гражданскую войну.

ДЖУНГЛИ В ОГНЕ

18 января 1964 года в Квилу было введено чрезвычайное положение. В Киквите на перекрестках улиц словно из-под земли выросли проволочные заграждения. После восемнадцати часов выходить на улицу разрешалось только тем, кто имел пропуск. На следующий день ко мне в отделение поступил человек, который шел в город купить лекарство для больной жены. Его привезли с простреленным бедром. Весть о первой жертве быстро распространилась в африканских районах города. На следующее утро в испуге пришел наш повар и сказал:

— Лучше я останусь дома.

— До восемнадцати часов еще очень далеко. К чему торопиться?

— Солдаты стреляют без разбора, скоро начнется матата, как три года назад.

— Ну, до этого дело не дойдет.

— Сейчас будет еще хуже, потому что здесь Жёнес.

— Жёнес? — Я притворился непонимающим. — Что это такое?

— Это молодежь, которая идет за Лумумбой, Гизенгой и Мулеле. Они делают революцию.

— Тогда тебе нечего бояться.

— Но солдаты против нас. Для них мы все помощники Мулеле[23].

Этой фразой наш повар метко охарактеризовал положение в Конго. Растущая оппозиция правительству Аду-лы, выражавшаяся и в политических кругах и в форме открытого восстания в джунглях, официально именовалась агентурой Москвы. Правительство каждый день все больше сползало к диктатуре.

Я вспомнил 1 апреля этого года. После полуночи мы вдруг услышали военную музыку и выглянули в окно. Музыканты городской полиции маршировали в свете луны по улицам и играли. Что случилось?

Из Леопольдвиля сообщили по радио, что Гизенга освобожден. Городские полицейские, сторонники Гизенги, выражали свою радость по этому поводу. Однако это оказалась страшная апрельская шутка. Вскоре войска «безопасности ради» разоружили городскую полицию. Отныне полицейским разрешалось носить только дубинки.

В Леопольдвиле растущая оппозиция профсоюзов доставляла правительству много хлопот. Первого мая состоялась демонстрация, какой Леопольдвиль еще не видел. Рабочие, маршировавшие вместе со студентами, несли лозунги, направленные против правительства, против расточительства министров. Один плакат гласил: «Честь рабочему — основе благоденствия!», другой: «Мы говорим буржуазии — нет!» Оппозиция в Конго стала целым политическим направлением. На главной площади Леопольдвиля с необычайно резкой речью выступил руководитель Союза конголезских трудящихся Боболико. Дело дошло до вмешательства полиции. Но и полиция была настроена против правительства, так как три месяца не получала жалованья. 3 мая в полицейском лагере Луфунгула вспыхнул мятеж. Полицейские арестовали своих начальников, отправились к зданию правительства провинции, захватили высших чиновников в качестве заложников и пошли к зданию министерства внутренних дел. Там их, однако, встретили парашютисты, и это был конец анархическим действиям. Полиция распалась. Положение в Леопольдвиле обострялось все больше. Хозяйственная разруха, политическая недееспособность правительства Адулы, бессовестное ограбление казны вызвали новые демонстрации. Депутат Бошеле-Давидсон ясно потребовал: «Освободите Гизенгу, вон Комиссию ООН, долой неоколониалистов!» А в нижней палате депутаты кричали: «Долой американцев!» Боболико требовал отставки недееспособного правительства, создания нового правительства «общественного спасения» и грозил всеобщей забастовкой.

Это было совсем не по душе господам, стоявшим за кулисами политической жизни Конго — финансовым кругам, крупным концернам и монополистам. Боболико был арестован, за решетку засадили также руководителей оппозиции. Правда, спустя пару недель после ареста им удалось бежать. 3 октября 1963 года они основали в Браззавиле Национальный совет освобождения. Он стал генеральным штабом и политическим центром восстания.

В октябре 1963 года произошли первые столкновения повстанцев с правительственными войсками в Кинду. В районе озера Альберта сформировались первые ударные отряды восставших. Во главе их стоял Сумиало. В Альбертвиле и в районе озера Киву — «жемчужины» Конго — брожение не прекращалось. Еще совсем недавно жители Северной Катанги оказали сопротивление жандармам Чомбе. Вновь возродилось революционное правительство в Альбертвиле, сформированное в августе 1960 года. Рабочие Кабало, Маноно, Луэбо и других горнопромышленных центров уже ждали дня освобождения.

В Квилу восстание развивалось по стадиям. До конца 1963 года происходили лишь разрозненные действия. В отдаленных районах то тут, то там случались отдельные выступления, когда взвод солдат встречали стрелами из чащи. Повстанцы разбрасывали листовки Мулеле в Киквите и Идиофе или посылали угрожающие письма иностранному посольству. Между тем гарнизон Киквита был увеличен до полка, командование им принял полковник. Чрезвычайное положение сохранялось, налеты на африканские кварталы превратились в регулярные боевые действия против населения.

Вторая фаза началась 4 января 1964 года в День траура по мученикам революции.

В кафедральном соборе Киквита состоялась панихида в память мучеников. Присутствовали все значительные люди города. Мессу служили черный и белый епископы. Церковь была битком набита. Знамена скаутов, каски пожарных, белые воротнички чиновников — все было торжественно. Я наблюдал за присутствующими, которые разделились на черный и белый нефы, и слушал епископа. Он в высокопарных и вместе с тем осторожных выражениях предупреждал о «красной опасности», угрожающей земному благополучию и душевному покою.

Вдруг кто-то схватил меня за рукав. Посыльный из больницы! «Директор просит вас немедленно прийти!» Вероятно, что-то случилось! Я поспешил в больницу.

— Доставлены два убитых солдата, — сказал директор. — Полковник требует вскрытия трупов.

— Что с ними произошло?

— В районе Кунгулы была стычка. Один убит выстрелом в голову, другой получил пулю в сердце.

— Значит, они пали в бою.

— В какой-то мере.

Я позвонил по телефону полковнику.

— Солдаты убиты в бою?

— Да, — ответил полковник с другого конца. — Они столкнулись с мулелевцами.

— Причина смерти ясна, зачем же делать вскрытие? Выстрел в голову, выстрел в сердце… Самая почетная смерть для солдата. Павших в бою чествуют выстрелами над могилой, а не вскрывают их трупы. Присылайте лучше раненых, мы их залатаем.

Полковник согласился со мной и приказал унести мертвецов.

За инцидент в Кунгуле солдаты решили рассчитаться обычным способом. На следующий день они окружили деревню, согнали жителей в общественную хижину, заперли ее и подожгли. Это послужило сигналом к восстанию в провинции. Известие о злодеянии распространилось по Африке со скоростью ветра. В Идиофе, Нгунгу и других городах восстали сторонники Мулеле. В деревнях воины вооружались и шли в окружные центры, штурмовали общественные здания, освобождали политических заключенных. Воины бапенде и бамбала выступили в поход. Спустя несколько дней они заняли местечко Лучима, расположенное на полпути из города Анкара в Киквит. Еще совсем недавно я вместе с министром здравоохранения ездил в Анкару и по дороге посетил Лучиму. Оба местечка выглядели так мирно! Их жители были доброжелательны и предупредительны, любезно-приветствовали нас… И вдруг разразилась буря. Во всех людях заложена значительная доля терпения и покорности. Но наступает момент, когда ноша, возложенная на их плечи, становится невыносимо тяжелой. Долго наблюдали они за тем, как маниока день от дня становится все дороже. Долго успокаивали своих голодных детей. Долго терпеливо взирали на то, как ненавистные бельгийцы вновь занимали прежние посты.

Ниточка оборвалась, когда не менее ненавистные солдаты начали творить злодеяния. Мулеле был прав. Правительство, которое посылало своих солдат против народа, не могло управлять страной. Он был прав, когда говорил, что правительство в Киквите снова отворило дверь бельгийцам и думало только об обогащении. Налоги, налоги и еще раз налоги, точно так же как при бельгийцах. Ничто не изменилось, разве только то, что темными делами теперь занимались свои же соотечественники.

Серьезные обвинения против правительства выдвинуло руководство профсоюзов Конго в открытом письме, опубликованном 1 марта 1963 года в газете «Африк реэль». Вот несколько цифр оттуда, они говорят сами за себя: министр получает сто тридцать тысяч франков в месяц, депутат парламента — семьдесят тысяч, а рабочий — две тысячи семьсот франков. Не довольствуясь этим, политики и парламентарии использовали свое положение для того, чтобы обогащаться самым бесстыдным образом. Одна группа политиков приобрела в центре Брюсселя отель «Плацца». Министры торговали драгоценными камнями. Полиция задержала министра провинциального правительства, контрабандно продававшего неотшлифованные алмазы. Крупный скандал был вызван тем, что парламентарии контрабандным путем вывезли в Европу слоновую кость, а на вырученные деньги — около двенадцати миллионов франков — кутили за границей. Министерства провинциальных правительств развили не менее кипучую деятельность. Так, например, правительство Экваториальной провинции не могло указать, на какие цели истратило сто семьдесят миллионов конголезских франков; в бывшей провинции Леопольдвиль растраты достигли внушительной цифры — двенадцати миллионов конголезских франков. И ни для кого не было секретом, что министры и депутаты, используя свои должности, выступают в роли посредников и торговцев лицензиями, а то и берут себе лицензии на доходные импортно-экспортные операции. Народная молва откровенно окрестила таких господ «десятипроцентными депутатами».

В Лучиме партизаны сожгли маслоочистительный завод, захватили грузовики португальских купцов, утопили паромы, разрушили деревянный мост. Значительный район оказался отрезанным от остальной провинции, и партизаны стали неограниченными хозяевами на территории диаметром примерно в сто километров. Они вышли победителями из стычки с солдатами Национальной армии Конго, и тогда правительство в Леопольдвиле направило в Киквит батальон парашютистов. Он был усилен жандармским батальоном, в который влились жандармы Чомбе, и вскоре маленький город стал походить на военный лагерь.

В больницу непрерывно привозили раненых — солдат и гражданских лиц, друзей и врагов. Солдаты при подавлении восстаний несли большие потери. Обычно подобная операция выглядела так: солдаты окружали деревню, одних мужчин убивали, а других доставляли в Киквит в качестве «военнопленных». Там их допрашивали, избивали и увозили. Что было с ними дальше — мне неизвестно. Репрессии, разумеется, приводили лишь к дальнейшему расширению повстанческого движения. Жители деревень, подвергшихся репрессиям, убегали в джунгли и присоединялись к повстанцам.

К сожалению, движение Мулеле позднее претерпело значительные изменения и утратило свою революционную сущность. Первоначально политическое движение сопротивления, ставившее перед собой задачу коренного изменения режима, превратилось в оппозицию местным властям. К этому следует добавить вражду крестьян к европейским поселенцам и исконные требования жителей: «Вон колониалистов и миссионеров!» В конечном счете возникло крестьянское движение, которому не хватало политического руководства. Оно пересилило первоначальные намерения сподвижников Мулеле.

Повстанцы поджигали плантации и маслоочистительные заводы, угрожали христианским миссиям, а во многих местах просто грабили их и пускали «красного петуха». Иногда миссионеров убивали. Впрочем, до «штурма» им почти всегда присылали требование покинуть миссию. В Киквите правительственные чиновники передвигались в сопровождении телохранителей. Паника охватила даже персонал больницы, и мы все нашили на халаты красные кресты. Господин министр и мои коллеги даже нарисовали красные кресты на окнах своих домов. Европейцы из близких и дальних селений устремились в город, их примеру последовали многие деревенские жители, которые боялись попасть в водоворот событий. Однако часто им было трудно принять правильное решение. Если в деревне появлялись сторонники Мулеле, жителям приходилось следовать за ними. Если же приходили солдаты, то населению в любом случае было худо, независимо от того, сочувствовали они Мулеле или нет. Ездить по дорогам стало опасно. Паромы были погребены на дне рек. Города Гунгу и Булунгу находились в руках повстанцев, но господин Лета уверял, что его кабинет полностью контролирует положение.

Тогда центральное правительство прислало комиссара, облеченного чрезвычайными полномочиями… Этот господин Экамба, по профессии бармен, немедленно низложил правительство Лета и передал власть армии.

В больнице оказывали медицинскую помощь и врагам и друзьям. Здесь матата кончалась. Отчасти это объяснялось тем, что после завершения «операции» наемники не обращали внимания на раненых, если не убивали их на месте. С другой стороны, наша решительная позиция нейтралитета внушала всем уважение. Тот, кто переступал порог больницы, был табу. Для раненых солдат мы выделили отдельный корпус, а гражданских лиц, получивших ранения, размещали между другими хирургическими больными, чтобы они меньше бросались в глаза. Солдаты получали в основном легкие травмы, преимущественно от стрел, но встречались и тяжелые ранения, нанесенные выстрелами из охотничьих и шомпольных ружей старого образца. Лишь позднее, когда у повстанцев появилось оружие, которое они отобрали у солдат и полицейских, стали поступать раненые, пострадавшие от огня из карабинов. О масштабах боев говорят некоторые цифры. В марте у нас было, например, сорок пять раненых солдат, из них одна треть с тяжелыми ранениями. Притом это была лишь ничтожная часть раненых. Остальные, попав в руки повстанцев, распростились с жизнью. Многих подобрали вертолеты и доставили в военный госпиталь Леопольдвиля. Между тем в мае, когда восстание было уже почти подавлено, правительственные газеты сообщали, что погибло всего лишь одиннадцать солдат. О жертвах среди гражданского населения газеты вообще не писали.

А ведь убитых были сотни.

При штурме Идиофы повстанцы, противопоставлявшие пулям стрелы и амулеты, понесли большие потери. Пулеметные очереди сразили пятьсот воинов, разрисованных белой глиной. На улицах города осталось четыреста трупов мирных жителей. В другом местечке солдаты, потерпевшие очередное поражение от повстанцев, перебили триста человек.

Министерство здравоохранения предложило моему конголезскому коллеге поехать туда и принять меры против возможного возникновения эпидемии. Он пришел ко мне очень расстроенный.

— Знаете ли вы, что меня ожидает, если я приеду туда из Киквита? — спросил он.

Я легко мог себе это представить и помог ему найти выход из положения. Он был мне необходим! Мы оперировали с ним каждый день, с утра до вечера. Даже начальство наконец поняло, что мне одному не справиться. На эпидемию поехал главный врач провинции в сопровождении сильной военной охраны.

Гражданских лиц часто привозили с ужасными ранами. Расскажу лишь об одном случае, показывающем исключительную жестокость солдатни. В одной деревне, недалеко от Луэбо, из которой солдаты «выкурили» жителей, они взяли в плен повстанца и доставили в Кик-вит. Пленного так скрутили проволокой, что она прорезала мясо до кости. Пришлось ампутировать ему руки.

С незапамятных времен существует латинская пословица: Vae victis — горе побежденным. Никогда еще за все время пребывания в Конго я не переживал так остро свой вынужденный нейтралитет. Мне не подобало выражать возмущение или отвращение. А между тем мне хотелось кричать на весь мир о том, как именем правительства, послушного воле иностранных монополий, совершается насилие над народом, который своей кровью платит по счету. Пленный, который лишился рук, — лишь одна из многих жертв. Однако для меня он был чем-то большим. Это был мой страдающий брат, восставший против насилия, олицетворение конголезского народа, который хотели сделать беззащитным.

Было разрушено много миссий, когда повстанцы узнали, что миссионеры с помощью раций передают сведения о передвижениях повстанцев. Вертолеты помогали миссионерам эвакуироваться.

Газеты не скупились на слова возмущения. Повстанцы убивают миссионеров! Однако о зверствах солдат в печати не было ни слова. Пропаганда против коммунистов велась вовсю. Писали о поставках оружия из Москвы и Пекина, я же видел только раны от стрел, топориков и старых охотничьих ружей, стрелявших мелкой дробью. И почему с таким презрением писали о колдунах племени бапенде, которые благословляли оружие воинов и давали им амулеты против пуль? Разве в Европе епископы не освящали пушек, а солдаты не шли в бой, повторяя: «С нами бог»?

Лагерь Идиофа действительно штурмовали люди, одурманенные гашишем. А в Европе перед наступлением солдатам чаще всего дают двойную порцию спиртного.

После «освобождения» Пдиофы солдатами в городе оставалось около трехсот жителей. Из пяти тысяч населения четыре тысячи бежали в леса. С трупами в большинстве случаев не церемонились. Их просто бросали в реку. Красный Крест доставил на вертолетах продукты питания и одеяла. Лекарства были переданы санитару, который в лагере ухаживал за больными. Над городом стояло густое облако дыма. Стаи коршунов кружились над разрушенными домами. Мы не могли эвакуировать больных, так как они не хотели покидать родные места. Вокруг костров сидели на корточках голодные дети. Женщины совали пустые груди плачущим младенцам. Хлеб и сгущенное молоко, доставленные Красным Крестом на вертолетах, спасали людям жизнь.

Хотя солдаты заняли Идиофу, повстанцы продолжали наступать и все ближе подходили к Киквиту. Их авангард уже появился на правом берегу реки Квилу. Река, отделявшая город от джунглей, стала границей.

На правом берегу еще осталось около ста домиков и школа художественных ремесел одной из миссий. Однако домики были покинуты жителями, а миссия однажды оказалась на линии огня: в дом ворвались повстанцы, и монахиням пришлось бежать. Две из них были ранены и доставлены к нам в больницу.

На аэродроме стояли вертолеты Комиссии ООН в Конго и находился оперативный штаб, занимавшийся эвакуацией европейцев. Вертолеты водили контрреволюционеры из Кубы, служившие теперь в войсках ООН. Толстомордые молодчики в летных блузах, с ручными гранатами за поясом, обвешанные кинжалами и пистолетами, слонялись вокруг. С одним из них я заговорил, услышав, как он проклинает «банду, которую следует выкурить». Видимо, сильно задетый за живое, он сказал с горечью:

— Да, господин доктор, действительно очень жаль, что мы имеем право пускать в ход оружие только тогда, когда опасность угрожает непосредственно нам.

— А был такой случай?

— Конечно! Мы приняли нескольких беженцев, и на нас тут же напало около сотни дикарей с копьями и стрелами. Остальное можете сами себе представить… — После небольшой паузы он добавил: — Если бы нам развязали руки, мы бы им задали перцу, с этим восстанием было бы быстро покончено.

— Кое-что здесь делается, — я показал на пять геликоптеров и полдюжину «сабрэ», под крыльями которых висели бомбы. — И все же восстание продолжается.

— Да нужно бы побольше наших сюда, — сказал этот молодчик и выплюнул жевательную резинку.

Он как в воду глядел. Вскоре появилось много подобных авантюристов, а потом и бельгийских парашютистов. Конголезцы еще не имели своих летных кадров, и пилоты все были наемниками. Среди них выделялись латиноамериканцы, говорившие по-испански. Наемники, объяснявшиеся по-французски, были, по-моему, бельгийскими ультра, которые поступили на службу к правительству Адулы для борьбы против «красных».

Конголезская национальная армия пополнялась подобными авантюристами и наемниками. Оружие она получала из США. Транспортные самолеты перебрасывали отряды Конголезской национальной армии в Нгунгу, Булунгу или Идиофу, где они восстанавливали «порядок». Спустя несколько дней их сменяли, чтобы они, обогатившись опытом и добычей, могли отдохнуть.

Я видел, как они возвращались. Один тащил радиоприемник, другой — швейную машину, несколько человек были нагружены чемоданами и ящиками. Газеты сообщали о грабежах, но отнюдь не о тех, которые совершала солдатня!

Повстанцы сначала бежали от армейских самолетов, которые сбрасывали бомбы и ракеты, но потом научились их обстреливать, и многие вертолеты и транспортные самолеты возвращались с пробоинами в фюзеляже. Пришлось им летать выше. Скоро мы почувствовали, что повстанцы окружают Киквит. Бомбы падали все ближе, явственно слышался гул взрывов. Солдаты вели себя не как защитники осажденного города, а скорее как вражеские оккупационные войска. Вот, например, такой случай. Как-то утром наш повар пришел, дрожа от ярости.

— Что случилось? — спросил я.

— Господин, сегодня ночью к соседям ворвались солдаты и увели жену, а мужа, который пытался помешать, избили до потери сознания. Мы забаррикадировались, а то, может, и с нами случилось бы то же.

— А не приснилось ли тебе это?

— Господин! В Киквите такое случается чуть не каждый день!

— Я не верю.

И все же я поверил. В то же утро у себя в отделении я увидел соседа повара. Они сломали ему руку. Он не жаловался, ничего не говорил. Он молчал как могила. Спустя пару дней, еще с рукой в лубке, он исчез. Знали, что он пробился к повстанцам.

Взятие Идиофы и Нгунгу правительственными войсками было использовано для самой широкой пропагандистской кампании в печати. В Киквит прилетел американский истребитель с послом США в Леопольдвиле на борту. Прибыли высшие офицеры конголезской армии. Они полетели в Идиофу, чтобы лично удостовериться в победе. Им очень нужна была победа в Идиофе. Адула снова выпрашивал заем, но из Америки пришли ясные указания: сначала покончить с мятежниками, а потом просить доллары.

Фотографы снимали посла, офицеров, гарнизон Идиофы, солдат с широкими улыбками на лицах.

Два французских фотографа, которые также прибыли в Киквит, но снимали главным образом сожженные деревни и разбомбленные дома, были арестованы властями. У них конфисковали фотоаппараты с отснятой пленкой, а их самих выслали.

Как в Киквите, маниока вскоре стала в Леопольдвиле недоступно дорогой, и премьер-министр был вынужден бороться против ухудшения экономического положения. Адула не хотел уходить в отставку, как его коллега Лета в Киквите, и делал все возможное, чтобы угодить своим хозяевам. Уже давно советское посольство в Леопольдвиле стало для западных держав бельмом на глазу. Повстанческое движение было самым подходящим предлогом для его ликвидации. Однажды в леопольдвильском порту были арестованы два сотрудника советского консульства, возвращавшиеся с покупками из Браззавиля. Такие поездки разрешались членам дипломатического корпуса. Свободный проезд в Браззавиль был запрещен после того, как там образовалось революционное правительство. Мощные массовые демонстрации трудящихся под руководством профсоюзов прогнали серое преосвященство Юлу[24]. Новое правительство состояло из настроенных антиимпериалистически представителей молодой интеллигенции, отражавшей интересы трудящихся. Оно предоставило политическое убежище членам Комитета Национального совета освобождения, бежавшим из Леопольдвиля, что совсем не понравилось правительству в Леопольдвиле. Больше всего Адула боялся воздействия революционного примера Браззавиля.

Как только ничего не подозревавшие сотрудники советского консульства сошли с борта корабля, они были арестованы конголезскими чиновниками, обысканы и подвергнуты оскорблениям. Официально сообщалось, что у них нашли пропагандистский материал Национального совета освобождения, который Советы хотели распространить в Конго.

Сотрудников консульства заключили в тюрьму, пребывание советского посольства в Леопольдвиле объявили нежелательным, что, разумеется, ни в коей мере не изменило положения в Конго. Бои продолжались, в Киву и в Северной Катанге произошли первые стычки между подразделениями Сумиало и правительственными войсками. Уже шли бои за Альбертвиль.

Узел вокруг Киквита стягивался все туже. Киквитское городское управление отрядило четырех старейшин, представлявших четыре основные этнические группы области: бапенде, бамбала, баянзи и базере, для переговоров с повстанцами. На следующий день два парламентера были доставлены в больницу. Выздоровел из них один. Он рассказал, как было дело:

«Приблизившись к месту назначения, мы помахали белым флагом. Из чащи леса выскочили несколько воинов и закричали:

— Стой!

— Мы парламентеры, — сказали мы. — Из Киквита. Правительство хочет вести переговоры. Достаточно было пролито крови.

— Изменники, лгуны! — закричали нам в ответ. — Так же нас обманули в Нгунгу, а потом пришли солдаты и всех убили.

— Но мы же из Киквита! — сказал я.

— Тем хуже, — сказали они, — почему вы не покончите с вашим продажным правительством?

Тогда мы сказали, что мы ведь не правительство, а представители населения. Но они нам не поверили, закричали, что мы пришли от бельгийцев, и начали стрелять. Старый Мупенде потерял много крови, я тащил его на спине, хотя понимал, что состояние его совершенно безнадежно».

Вот как трудно было отличить друга от врага. Линия раздела прошла через африканское население.

Однажды утром по дороге в больницу я встретил с полсотни растерзанных, окровавленных, босых пленных в цепях из области Бумба. Солдаты гнали несчастных прикладами.

Мы остановились, чтобы пропустить их. Мой шофер-стиснул зубы.

— Повстанцы? — спросил я.

Он кивнул головой.

— Что с ними сделают?

— Их ведут в лагерь.

— А дальше?

Он пожал плечами.

Подавление восстания в Квилу затянулось до конца лета 1964 года. Конго вступило в новую фазу своего развития. До 1960 года на первом плане было требование политической независимости, теперь же, спустя три года, конголезцы научились различать независимость формальную и действительную. Национальная революция, которой руководил Лумумба, переросла в социальную. Люди поняли, что новые господа из числа их соотечественников превратились в прислужников неоколониалистов, которые теперь набросились на Конго. Народ понял, что свобода дается не волею бога и не милостью короля, что ее надо завоевать.

Неудача восстания в Квилу была обусловлена многими причинами. Несмотря на руководство Мулеле и членов молодежной организации, движению не хватало твердого руководства партии с четкой программой. Не хватало обученных политических и военных кадров. Связь с Национальным советом освобождения была очень слабой. А главное, не было оружия и военного опыта. Боевые группы партизанским действиям в джунглях предпочитали лобовые атаки, которые требовали много жертв и не могли противостоять превосходящей военной технике. К тому же вновь вспыхнула старая подозрительность между отдельными племенами. Некоторые вожди преследовали свои узкоэгоистические интересы, тормозили этим движение и вредили его единству. Всему надо учиться. В том числе и искусству революции. В Квилу она еще переживала младенческий возраст. Но конголезцы уже поняли, что замена одной формы эксплуатации другой не может быть целью их борьбы. Новая национальная буржуазия, из среды которой вышла большая часть ведущих политических деятелей, видела в повстанцах лишь крестьян, натравливаемых «коммунистами», членов партии Гизенги или честолюбивых вождей племен, которые хотели полновластно распоряжаться в провинциях, чтобы без помех их эксплуатировать. Национальная буржуазия не понимала, что происходит.

Это я заметил, когда в апреле министр внутренних дел прибыл в Киквит и между прочим осчастливил посещением наших раненых. Он снисходительно хвалил меня за то, что у нас умирают немногие раненые. Я принимал его комплименты как долг вежливости. У одной кровати он остановился и спросил меня:

— У этого сержанта пулевое ранение?

— Он ранен дробью, ваше превосходительство.

Я протянул ему три дробинки, извлеченные из раны. Министр посмотрел на них и сказал:

— Ну если мулелевцы думают выиграть войну с таким оружием, то мне их очень жаль.

У меня чуть не сорвалось с языка, что эти дробинки получены из Москвы. А стрела, которую мы извлекли из шеи соседа-сержанта, — прислана из Пекина. Но я соблюдал строгий нейтралитет.

Спустя шесть месяцев его превосходительство сошел с политической сцены. Революционеры в Конго его пережили.

АДАМ И ЕВА

Латинская пословица «во время войны молчат музы» не всегда справедлива. И тем более в Африке, особенно в Конго.

В этом мы каждый день убеждались в «мирном» городе Киквите. И позднее, в июле 1964 года, когда покинули Киквит и на пути к новому месту назначения — Инонго на озере Леопольда — несколько дней провели в Леопольдвиле.

Итак, мы также сделаем паузу между сражениями и не будем более прислушиваться к разрывам пластиковых бомб в Леопольдвиле, которые отмечают приготовления к плебисциту по поводу новой конституции Конго. Ибо независимо от того, взрываются ли бомбы, терпят ли войска Адулы одно поражение за другим от повстанцев Сумиало, берет ли он Стэнливиль или приближается к Кокийавилю, на рынке слоновой кости продолжается торговля. Здесь предлагают картины, резные изделия, ковры ручной работы из волокон кокосовой пальмы.

Короче говоря, жизнь идет своим чередом рядом с войной, а война — рядом с жизнью, как к этому с давних пор привыкли в Конго.

В Киквите мы подружились с одним молодым человеком. Он изредка приходил к нам и предлагал свои работы — разные изделия из дерева. Однажды утром мы с женой завтракали в баре и восхищались роскошной палитрой красок колибри, которая искала себе завтрак в розовых чашечках цветов на соседнем кусте.

— В Африке такие яркие краски, — сказала моя жена. — Страна должна кишеть художниками.

Не успела она закончить фразу, как к бару подошел молодой человек.

— Вот идет один, — воскликнул я. — Наш Жильбер!

Это был наш знакомый. На этот раз он ничего не принес. Мы пригласили его на чашку кофе, он согласился и сказал:

— Сегодня я пришел просто так. Без фигур, мадам. Мой нож капут. У меня был только нож и мои руки. Теперь остались только руки.

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал я. — Почему бы вам, собственно, не поехать в Леопольдвиль? Там бы вы заработали больше.

— Там и конкурентов больше. Да и у меня нет никакой школы.

— Вы выйдете победителем из любого конкурса, объявленного Академией. Ваши резные изделия превосходны.

— Вы действительно так считаете?

— Честное слово!

Он задумался, потом сказал печально:

— Никто не оплатит мою учебу. К тому же, насколько мне известно, у нас вообще нет настоящей художественной школы.

Наверное, читатель слышал о черной Венере XI века, золотой торс которой найден в развалинах Зимбабве — столицы сказочного государства Мономотапы в Центральной Африке. Вот сколько лет искусству африканцев, а может быть, и больше! Превосходству европейцев был нанесен еще один удар, когда археологи нашли в Гвинее дворец короля Бенина. Колонны были украшены бронзовыми рельефными масками, датируемыми XVII веком.

Искусство создания масок и скульптур у африканцев в крови. Мне много пришлось походить и поездить по Конго, и разнообразие масок вызывало у меня желание их коллекционировать. Однако маски надо смотреть в действии, а не в отрыве от жизни племени, иначе их прелесть и художественная выразительность много теряют. Совсем по-разному выглядит маска в магазине художественных изделий или на лице колдуна, исполняющего ритуальный танец, где она часть его пантомимы. Она изображает то демона, то дух усопшего, то помогает совершать ритуальный обряд племени или же передавать музыку и интерпретировать танец. Волшебство становится явью, несмотря на иронические улыбки белых, танец и музыка превращаются в искусство.

Искусство, отражающее фантазию и действительность, старо, как само человечество, независимо от того, родилось ли оно из мечтаний, как рисунки в пещерах Альтамиры и наскальные изображения в Сахаре, или же из необходимости заработка, как резные фигурки из дерева и слоновой кости, предлагаемые на рынке Леопольдвиля. Когда африканцы вырезают фигурки и продают за бесценок европейцам, творческий порыв мастера превращается в товар, а товар в деньги. Африканскому художнику нужно жить, как и его собрату на Монмартре.

На рынке в Леопольдвиле туристы находят мадонн из слоновой кости, выстроенных сотнями, как солдаты в строю, бегущих антилоп из черного дерева, тысячи других вещиц серийного производства. Но бывает, что в закусочную является парень в рваных штанах, вынимает из мешка и кладет на стол фигуру, пришедшую прямо из джунглей. Это — старик с топором, которого я видел в лесу, или барабанщик на племенном празднике.

Картины разнообразнее. У «уличных» художников своя тематика: манговые деревья, потопото, африканцы в пирогах, охота на антилоп и различные вариации и комбинации этих тем. Но иногда посмотришь на такую картину — и дух захватывает.

Один молодой художник по имени Динга продал нам картину «Вечер в деревне». Черные, белые, коричневые тона… Несомненно, талантливо. Картина правдива, в ней чувствуется Африка. У него было с десяток совсем иных вещей, написанных специально для продажи.

— Господин Динга, — сказал я, — вы умеете рисовать. Почему же вы пишете такую ерунду?

— Картины эти стоят дешево и продаются в мгновение ока. Тот, кто не понимает в искусстве, будет очень доволен, что получил кусочек Африки. Пять таких картин по цене равны одной такой, какую я вам продал.

— Зачем вы так делаете? Ведь вы портите себе руку?

— Возможно. Но мои дети каждый день хотят есть. Кроме того, я ведь не академический художник.

— Разве вы не учились в Академии?

— Не иначе как в Брюсселе? А кто стал бы за меня платить? Вот как обстояли дела.

Эпическое искусство в большей или меньшей степени было развито у всех народов банту. Гриот — рассказчик как народный певец переходил с места на место. Всюду его принимали с почестями, он был живой хроникой племени. Благодаря этим рассказчикам мы можем восстановить историю народа. К тому же они знали много народных сказок, басен и саг. Вот, например, легенда о «рождении» озера Танганьика. Одно племя похитило у Мвамби (Нзамби) леопардовую шкуру, которая излечивает болотную лихорадку. Ее спрятали в расщелине скалы. Мвамби послал на поиски шкуры большую змею. Она перекопала всю землю, но шкуру не нашла. Тогда разгневанный Мвамби послал на поиски большую воду, которая залила расщелину скалы.

Или сказание о том, как африканцы стали черными. Люди боялись диких зверей. По просьбе людей Нунгу покрасил их в черный цвет, чтобы ночью они были невидимы. Пока их красили, они стояли на четвереньках, поэтому ладони рук и ступни ног остались светлыми.

Недалеко от озера Тумба я слышал местную версию истории Вавилонской башни. Возле деревни Ндоло некогда жили люди, которые хотели взобраться на небо. Они поставили деревья друг на друга. Когда они уже добрались до облаков, гигантский столб рухнул. Вот и получилось, что народы банту оказались рассеянными в разных направлениях.

До сих пор у африканцев не было своего литературного языка. Он, однако, складывается благодаря усиливающемуся преобладанию некоторых языков — хауса, суахили, лингала и др. — над десятками племенных наречий. Отдельные рассказчики и писатели вынуждены пользоваться языком колонизаторов для выражения своих чувств и мыслей. Известный африканский поэт Сен-гор пишет по-французски, хотя весь мир его образов — африканский.

Как-то раз Жильбер пришел к нам и сказал:

— Ну вот, я наконец решился уехать. У меня за плечами пять лет школы, остальное приложится.

— К тому же ты хороший резчик, — сказала моя жена. — Итак, ты уезжаешь… Твои будут по тебе скучать.

— Еще бы! — Он усмехнулся с горечью. — Особенно старший брат. Он подыскал мне невесту, которая мне совсем не нравится. Наверное, сам интересуется ею. У нас ведь еще действует право старшего брата на невесту младшего. Я не возражаю, пусть берет ее. Я себе — сам найду невесту.

— Так разве из-за этого надо бежать?

— Еще бы! Он уже внес тестю выкуп за невесту. Я должен согласиться, иначе пропадут деньги, козы и все прочее. А если я уеду, договор утратит свою силу. Выбрал бы он для меня девушку из рода своей жены, все было бы проще. Чтобы младший брат не женился раньше старшего, жену для него выбирают из родственниц жены старшего брата. Тем самым она становится для старшего брата сестрой и табу.

Итак, Жильбер был вынужден покинуть деревню. У многих молодых людей судьба складывалась так же. Это — одна из причин, почему парни покидали деревню. Здесь не было иного выбора: либо навсегда связать свою жизнь с родом, либо уходить. Родовые законы действовали неукоснительно. Я это знал от моего ассистента в Киквите, который делал обрезание младенцам. Я спросил его, новшество ли это, так как знал, что обрезание производилось в подростковом возрасте, на мунганзе, празднестве посвящения мальчиков в мужчины.

Он посмотрел на меня удивленно, пораженный тем, что я знаю о мунганзе.

— В городе уже не празднуют мунганзу, — сказал он наконец. — А вот в деревне еще соблюдают традиции.

— Мне бы очень хотелось хоть раз посмотреть, как происходит инициация, посвящение мальчиков в члены рода.

— Этот обряд — тайный. У большинства племен разглашение тайны карается смертью. Даже женщины под страхом смертной казни не допускаются к тому месту, где происходит инициация.

Тут я вспомнил одну из моих поездок в джунгли. Около Уэле мне встретилась группа разрисованных воинов, окруживших нескольких обнаженных юношей. Воины были вооружены копьями. Я наставил на них свой фотоаппарат, но они угрожающе взмахнули копьями, и, чтобы не раздражать их, я решил отказаться от снимка.

— Знаю, — сказал я, — по отношению к европейцам вы блюдете обет молчания. Но ведь мы с вами коллеги. Вы передовой человек и могли бы мне рассказать, как проходит этот обряд в вашем племени.

— Да примерно так же, как у других племен. В лесу в определенном месте встречаются мужчины и юноши. Затем мбута уводит юношей в хижину, где они проводят два-три дня. Их татуируют и подвергают различным испытаниям для проверки стойкости. Затем они предстают перед «судом». Каждому юноше перечисляют его недостатки и прегрешения. Он должен дать клятву, что будет соблюдать табу и все обычаи племени. Затем он получает племенное имя. В заключение его знакомят с табу племени, посвящают в тайны половой жизни и подвергают обрезанию. После этого начинается празднество: все пьют, поют, танцуют.

— Проводится ли подобная церемония для девочек?

— У нас нет. Старуха только уводит их на несколько дней в потайное место, рассказывает о табу и посвящает в тайны половой жизни. После инициации девочки и мальчики могут вступать в брак.

С детских лет африканцу внушают, что его священный долг производить на свет потомство, чтобы племя не ослабевало. Поэтому девушки и юноши имеют равное значение, и, хотя невесту «покупают», это лишь формальный акт. Женщина не является товаром; она имеет «ценность» как мать будущих детей. Поэтому у африканцев не было проституции. Ее принесла лишь «цивилизация».

Не подумайте, однако, что конголезка так же послушна и покорна мужу, как в странах Востока. Конголезец должен быть очень осторожен со своими женами. Кое-где у африканцев еще сохранились остатки матриархата. В некоторых деревнях, где я останавливался на ночлег, мне предлагали жену старосты или другую женщину. Но здесь дело не в том, что муж распоряжается своими женами как собственностью. Это просто своеобразный акт гостеприимства и пережиток матриархата — седой древности, когда главная женщина племени принимала гостя. Бывает, правда, что по каким-то причинам колдун выносит женщине смертный приговор и ее муж безропотно приводит его в исполнение, однако он не посмеет бить свою жену.

Однажды меня позвали в дом начальника местной администрации. На веранде я увидел клубок барахтающихся на полу тел. При моем появлении клубок распутался, на полу осталась только голая женщина, которая раздраженно зашипела на меня.

— Что случилось? — осведомился я.

— Отвезите, пожалуйста, эту женщину в больницу, господин доктор, — сказал хозяин дома. — Она не в своем уме.

— Зачем же ей в хирургическое отделение?

— Может быть, у нее внутренние повреждения. Муж избил ее.

Тут женщина встрепенулась:

— Моего мужа нужно в тюрьму, а не меня!

Ей объяснили, что в больнице ее только осмотрят, а это необходимо для составления обвинительного заключения. Тогда она пошла со мной.

Муж вообще не должен поступать против воли жены. Однажды при мне в канцелярию управления округа ворвалась женщина, кричавшая:

— Арестуйте моего мужа! Он хотел меня изнасиловать!

Секретарь выпучил глаза:

— Но, женщина, это же твой муж!

— Вот он и должен уважать мои желания.

Жену нередко покупают еще ребенком. Она остается у родителей, выкуп служит залогом. Родители оберегают девочку: она до свадьбы должна оставаться «чистой», иначе выкуп будет возвращен. За взрослую девушку выкуп меньше, но жених не предъявляет никаких претензий в отношении ее девственности. Потому-то девушки рано выходят замуж, часто даже в четырнадцать лет. Случается, что бабушка кормит грудью внука, если у матери нет молока, и что племянник старше своего дяди. Это приводит к парадоксальным явлениям в племенах, где действует авункулат, при котором первенство в роду принадлежит не отцу, а дяде. Мне казалось комичным, что дядя давал разрешение на операцию своему племяннику, который был старше него.

Так же как до прихода европейцев конголезцы не знали проституции, они не знали и венерических болезней. Исключение составляли районы, находившиеся под влиянием арабов. Теперь Черная Африка заражена этим пороком. Это одна из причин бесплодия, которого так боится конголезка. Бесплодие — несчастье для любой женщины, а для африканской — страшнейшее зло. Если у нее нет ребенка, она теряет свое положение в семье и в обществе. Муж может возвратить бесплодную жену родным и потребовать возмещения выкупа.

Однажды ко мне на прием пришла мать четверых детей и пожаловалась на бесплодие. Я удивился: неужели ей мало четверых детей? Куда там! У ее соседки было шестеро!

За год женскую консультацию нашей больницы посетило около двадцати пяти тысяч женщин, из них одна треть жаловалась на бесплодие. Так я познакомился с. проблемой материнства в Африке в наши дни, когда колдун уже более не властвует безраздельно и женщина поняла, что современная медицина помогает ей относительно безопасно рожать детей и иметь здоровое потомство. Рост сознательности африканской женщины, — пожалуй, самая большая трещина в родовом строе и его табу. Но, несмотря на прогресс, незыблемым остается девиз: иметь детей! Материнство для африканки — смысл всей ее жизни. Ребенок обогащает семью. Наш повар в Инонго однажды сказал: «Чем больше мальчиков, тем меньше забот в старости. Они позаботятся обо мне». Как велико значение ребенка в африканской семье, я понял из такого эпизода.

Одна женщина родила красивого мальчика, однако отец пришел ее проведать лишь через неделю. Он был восхищен.

— Славный мальчик, — твердил он, сияя.

— Поздравляю, он похож на вас, — сказал я просто из вежливости, потому что африканские дети родятся белыми, а найти сходство между новорожденными и их родителями вообще невозможно.

— Жена все время рожает мне таких красавцев, — заверил счастливый муж.

Ассистент отвел меня в сторону и шепнул:

— Он не отец ребенка! Будьте осторожны.

— Как глупо! Я его не обидел?

— Нет, нет! Но не задавайте больше вопросов.

— Чего же он так восхищается, если это не его ребенок?

— Так у нас принято. Дети его жены — его дети.

Муж больше года отсутствовал, не знаю — почему, но рождение ребенка нашел вполне естественным. Куда более естественным, чем отсутствие детей. Последнее могло бы быть причиной развода. В таких случаях часто приглашают колдуна, и он применяет свои средства. Если все средства оказываются бесполезными, муж дает жене развод или берет вторую жену. Если и она не рожает, муж все равно не считает себя виновным.

Если муж не выполняет свои супружеские обязанности, жена может подать на него в суд. Потому что тем самым муж нарушает табу, а это может навлечь на род проклятие, как и нарушение табу женщиной. Племенные табу запрещают ей общаться с кем-либо, помимо семьи, готовить мужу обед во время недомоганий, есть зайчатину в период беременности и т. д.

Я внимательно наблюдал, как ведут себя конголезцы в кино при просмотре фильмов из жизни белых людей, как реагируют на любовные переживания героев и на сложные любовные ситуации, фигурирующие в девяноста процентах наших фильмов. Меня интересовало, возможна ли любовь в мире, где еще существует полигамия? По-видимому, нет, вернее, невозможна любовь в нашем понимании. В городах, где жизнь «европеизируется», танцуют и флиртуют, как у нас, и семейные отношения сходны с нашими, особенно благодаря влиянию церкви и современным производственным отношениям. Начинает преобладать моногамная семья, но подавляющей массе конголезцев поведение белых дам на экране кажется смешным, часто безвкусным и почти всегда неестественным. Ведь до сих пор две трети конголезцев живут в джунглях и в саванне. При родовом укладе жизни конголезец с детских лет воспитывается в сознании важной роли семьи. Поэтому конголезцы лишены чувства ревности. Бывают случаи несчастной любви, как это показывает история с юношей, доставленным к нам в больницу после покушения на самоубийство. Однако я был также свидетелем того, как на празднике, устроенном Маяной по поводу рождения сына, обе его супруги сидели в благородном согласии на почетной софе и пили за здоровье папы и новорожденного.

В подвластной Маяне области выбор невесты происходил по старинке. Однажды мы встретили на лесной тропинке молодого человека. Он нес несколько копий с широкими остриями, какими пользуются для охоты локеле. Он остановил нас и предложил купить копья. Мы сторговались. Моя жена спросила:

— Это ваши копья?

— Сам делал, мадам, но они мне больше не нужны.

— Вы теперь охотитесь с ружьем?

— Я не так богат, но копья предназначались не для охоты, а для выкупа невесты.

Он заметил по выражению наших лиц, что мы ничего не поняли:

— Мадам, я был на смотринах невесты, но ее отец выбрал себе другого зятя, у которого копья были лучше, чем у меня.

В среднем Конго еще совсем недавно жених давал за невесту выкуп раковинами каури, которые до появления денег были наряду с натуральными продуктами распространенным платежным средством. Мой ассистент в Киквите рассказывал, что даже сегодня жених вручает тестю символическую раковину, во всяком случае, в его-племени. Тогда брак считается заключенным. Тесть приводит козла, жених — козу, их зажаривают на вертеле. На свадьбе едят, пьют, танцуют, поют, затем жених, уводит невесту в свою хижину, которую строит до свадьбы. Деревенские женщины с шутками и прибаутками ставят у стока с крыши хижины кувшин, и если до утра его наполнит дождь, то это считается хорошей приметой. В засуху женщины прибегают к хитрости: наливают в кувшин немного воды или козьего молока. Назавтра снова устраивают торжественный обед, и молодой муж представляет всем свою жену.

— Но ведь ее и так знают?

— Да, но муж при этом произносит: «Я прошу моих ндуку присматривать за женой, когда я буду в отъезде». Это помогает избежать «ошибок».

— Измена наказывается?

— Раньше она каралась смертью. Теперь виновник платит денежный штраф. Я же говорил вам, господин доктор, деньги нас испортили.

— Потому что нарушение прав собственности можно уладить с помощью денег?

— И это тоже. Раньше за нарушение табу платили жизнью.

Тогда я понял, почему теперь у конголезцев бывают случаи ревности. Раньше нарушение традиций, нарушение табу требовало соответствующего возмездия. Жена, изобличившая свою соперницу, никогда не стала бы рассчитываться с ней сама. А теперь мне как-то доставили в больницу женщину, которой повздорившая с ней из-за мужа соперница изрезала бритвой лицо и шею. Зашивая ей раны, я думал: Европа пробивается.

Теперь произошел перелом в жизни не только Жильберов, но и женщин. До провозглашения независимости не более восьми тысяч девушек окончили школу. Ни медицинских сестер, ни учительниц не было. Теперь женщины преподают в школах, работают дикторами на радио, стюардессами на самолетах «Эр Конго». В магазинах стоят за прилавками продавщицы, целая армия девушек завоевала канцелярии. Молодые африканки стучат на пишущих машинках, участвуют в забастовках, выходят на демонстрации.

Я спросил одну девушку, сдававшую экзамен на звание медицинской сестры:

— Вы сможете работать в любом отделении. Но, будь у вас возможность выбора, какое отделение вы бы выбрали?

— Женское, — ответила она, не колеблясь. — В Конго нужно начинать в женском отделении, так как женщинам все еще уделяют мало внимания. Там медсестра может принести очень много пользы.

Это была умная девушка.

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

Мы жили некоторое время в Леопольдвиле, ожидая вылета в Инонго — главный город провинции Майюмбе. Это было наше следующее место назначения.

Приближалась четвертая годовщина провозглашения независимости Конго. На авеню 30 Июля выстроили трибуны, с которых члены правительства должны были принимать парад. Адула собирался торжественно объявить в этот день с трибуны новую конституцию.

Но события опрокинули все планы, осиротевшие трибуны были разобраны.

В Леопольдвиле усилилось беспокойство. Каждый день взрывались пластиковые бомбы. Протест против правительства Адулы принимал анархические формы. Диверсанты прикрепляли пластиковые бомбы к крыльям бомбардировщиков, стоявших на окраине Леопольдвиля — в Ндоло и предназначенных к вылету в восточные области. Шесть самолетов были разрушены. В одном ресторане, где Катемба — традиционный вождь из Kaтанги — справлял свадьбу, пластиковая бомба унесла много жертв. Помещение для голосования, подготовленное для проведения референдума по поводу новой конституции, также было разрушено. А тут еще пришло сообщение о том, что отряды Сумиало взяли Стэнливиль. Это был второй серьезный удар, нанесенный восставшими патриотами после занятия Альбертвиля. Подразделения Национальной армии Конго оказались не в состоянии задержать продвижение Сумиало. К тому же на границе Бурунди пять рот Национальной армии Конго исчезли вместе с оружием. Правда, оружие позднее оказалось в руках борцов за освобождение. Адуле пришлось выступить с заявлением, что он готов начать переговоры с Советом национального освобождения. Совет потребовал освободить Гизенгу, назначить новые выборы, наказать убийц Лумумбы и не вести никаких переговоров с Чомбе. Ходили слухи, что Чомбе возвращается из своего добровольного изгнания. Адула тянул время. Он не мог принять предложения, так как за его спиной готовилось совсем иное решение.

Военные действия борцов освободительного движения принесли им новые победы, и снова возникла угроза господству неоколониалистов в Конго.

Сумиало взял Букаву, полуостровом вписывающийся в озеро Киву. Европейцы бежали из города. Из Стэнливиля повстанцы двинулись в направлении на Лисала в среднем Конго и почти подошли к Кокийавилю. В Северной Катанге Сумиало занял горнопромышленные города Маноно и Кабало.

По этой причине на аэродроме Леопольдвиля ждали приказа к вылету американские бомбардировщики, транспортные самолеты и вертолеты. Газеты уже в течение нескольких недель подготавливали общественность Конго и всего мира к возвращению Чомбе.

В этой критической ситуации Чомбе, с точки зрения монополий, был единственным человеком, который мог бы справиться с экономическим кризисом и «испытанными методами» остановить национально-освободительное движение.

Было прекрасное воскресное утро. Мы собирались поехать в самый большой ботанический сад в Африке — заповедник в Кисанту, расположенный на полпути в Тисвиль. Вдруг вестибюль гостиницы заполнился постояльцами и прохожими. Вскоре мы поняли, в чем дело. На улице продавали экстренные выпуски газет, а на колоннах вестибюля расклеивали листовки с портретом Чомбе. Краткий текст был достаточно выразителей: «Я возвращаюсь как спаситель Конго не слишком рано, по и не слишком поздно».

Люди спорили, одни были за возвращение Чомбе, другие — против. На улицах также собирались толпы, но полиция без труда разгоняла их. Все произошло столь внезапно, что никакого организованного отпора нс могло быть. Да и кто мог его организовать? Адула несколькими днями раньше основал новую политическую партию — Демократическое объединение Конго, чтобы спасти себя и остатки фиктивной демократии. Эта партия еще не имела влияния в массах. Партия африканской солидарности из-за раскола была не способна к активным действиям. Один из ее лидеров, Камитату, находился в оппозиции к Адуле, в кабинете которого он был второразрядным министром планирования, но стремился сам стать премьер-министром. Профсоюзы были раздроблены, с тех пор как их революционно настроенным руководителям пришлось бежать в Браззавиль.

Вечером Чомбе прилетел в Леопольдвиль. Мы стояли на улице, когда раздалась сирена правительственного автомобиля. Тут же появился лимузин Чомбе.

В машине восседал герой дня, рядом сидели его секретарши: с одной стороны — испанка, с другой-француженка. Он улыбался и приветливо кивал немногочисленным любопытным, не выказывавшим особой радости.

Вечерние газеты были гут как туг. Все было подготовлено заранее. Под портретом Чомбе жирным шрифтом было напечатано: «Спаситель Конго» и «Моя программа — примирить конголезцев». Менее жирным шрифтом была набрана небольшая заметка, в которой говорилось, что Чомбе поручена реорганизация правительства. Спустя несколько дней «ангел примирения» распустил правительство Адулы и сформировал свое собственное, в котором министерские посты заняли его верные друзья, например Железная Рука — Мунонго стал министром внутренних дел. Себя Чомбе назначил премьер-министром. И сразу же занялся «примирением». Бомбардировщики немедленно вылетели из Ндоло на восток.

Вскоре после этого я сидел с одним из моих коллег за чашкой кофе перед кафе. Весь день упорно говорили об амнистии Гизенги. И действительно: мальчишки-газетчики выкрикивали последние известия: «Амнистия Гизенги. Чомбе принимает Гизенгу в Леопольдвиле».

Мальчишки едва успели бросить газеты на стол, как мы услышали автомобильную сирену. Вскоре мимо нас промчались мотоциклисты в белых шлемах, за ними проследовал открытый лимузин. Чомбе с неизменной своей широкой улыбкой сидел, развалясь, в машине. Рядом стоял, вытянувшись во весь рост, высокий, худощавый Гизенга. Он не улыбался. Автомобиль проехал, кортеж снова замыкали мотоциклисты.

— Теперь все войдет в норму, — сказал мой коллега.

— Вряд ли, — возразил я.

Вот вам доказательство того, что Чомбе ищет примирения.

— Примирения быть не может. Противоречия непреодолимы. Между ними стоит тень Лумумбы, и Гизенга никогда не согласится выступить совместно с Чомбе против Сумиало.

И все же он рад, что вырвался с острова Була-бемба. Давайте держать пари, что эти двое сговорятся.

Я помедлил с ответом. Однако стоило проучить коллегу, и я согласился.

— Пройдет немного времени, и Гизенга снова будет на Булабембе. Есть еще в Конго люди с твердыми убеждениями.

Я выиграл пари, как вскоре доказали события. Спустя две недели Гизенга снова стал политическим заключенным.

Самолет сделал еще одну петлю над морем и сел на узкую полоску земли у Инонго. Перед нами снова был живописный ландшафт джунглей. У аэропорта нас ожидал джип, а в двух шагах от него стояли два выкрашенных охрой воина из народности тумба с соколиными перьями в волосах, с копьями и щитами. Они ждали не нас. Из Леопольдвиля прибыл их традиционный вождь. Вождь был одет в европейский костюм. В глаза бросался разительный контраст между вчера и сегодня.

До города было километра два. Живописный чистый городок — он был меньше Киквита — раскинулся на берегу озера. Вдоль берега выстроились в ряд нарядные виллы, в которых раньше жили бельгийцы. Инонго насчитывал едва шесть тысяч жителей. Это были представители народностей тумба и монго, которые жили главным образом между озером Леопольда и маленьким озером Тумба.

У Инонго озеро Леопольда, имеющее в длину около ста пятидесяти километров, достигает в ширину лишь тринадцати километров, так что виден его противоположный берег. К северу ширина озера увеличивается примерно до семидесяти километров, а к югу оно сужается и принимает форму воронки. Здесь оно через реку Фими соединяется с Ква — притоком реки Конго. Озеро было центром провинции, почти не уступавшей по площади своей южной соседке Квилу, но очень малонаселенной. На территории площадью пятьсот километров на триста проживало всего триста пятьдесят тысяч человек. Это и не удивительно: из-за джунглей и непроходимых болот возникало мало поселений, да и то главным образом вокруг озер. Между Инонго и Порт-Франки, расположенным на востоке, на границе с провинцией Касаи, есть лишь один заслуживающий упоминания населенный пункт Ошве, затерянный среди болот. Боли на севере можно было достигнуть только водным путем, а уже оттуда на Кокийавиль шло шоссе, связывавшее провинцию с остальной частью Конго. В таких условиях, естественно, исключительно важное значение имело то, что из Леопольдвиля к нам раз в неделю приходил пароход. Он шел по Конго, Ква и Фими, а затем делал круг по озеру, снабжая население товарами. Инонго также, если не считать воздушного транспорта, зависело от пароходного сообщения, и приход каждого парохода был для жителей радостным событием.

Провинцию более или менее досконально изучил в 1883 году Стэнли. Подробную карту местности, однако, составил евангелический миссионер Гренфель. Ему в порту Инонго поставлен памятник. Порт — небольшая бетонированная полоска земли. Два раза в неделю от нее отходил паровой паром в Селенге — небольшой торговый центр на другом берегу озера. Порт всегда был забит ящиками и мешками с товарами, переполнен людьми и грузовиками, которые с того берега озера направлялись в глубинные районы. Там были каучуковые плантации, действовали товарищества резчиков по слоновой кости, работавших на дому и сбывавших свою продукцию в столице. В джунглях, на северо-западном берегу озера Леопольда, водились еще крупные стада слонов. Мы привозили из Селенге картофель и овощи, которых на этом берегу не было. Переезд в Селенге занимал около часа.

Мы поселились в вилле на южном берегу бухты с замечательным пляжем, покрытым тонким, белым песком. Вода была теплая, слегка маслянистая. Изо дня в день над озером плавали светлые облака. По красоте озеро не уступало Адриатическому морю. Вечером всегда дул легкий бриз, вода чуть журчала, солнце казалось расплавленным слитком золота. Мы до поздней ночи сидели на веранде и внимали шелесту волн и зовам из девственного леса, который начинался сразу за нашим домом. Конечно, это были духи тумба, потомков мондо, пришедших издалека, с берегов озера Чад к Черному озеру, которое они и теперь еще называют праотцом судьбы.

Легенда рассказывает, как с берегов озера Чад монго, теснимые наступающей пустыней Сахарой, а также нилотами и суданцами, отправились в далекое путешествие. Праотец племени монго по имени Янзи собрал своих людей и сказал им:

«Будьте готовы, друзья,

Начинается большое путешествие.

Я — Янзи, моя сестра — Нзонго.

Я вас поведу

к реке — источнику жизни,

И никто нас не остановит.

Тот, кто посмеет восстать против нас, станет рабом.

И тогда мы возьмем рабов с собой.

Украсьте себя знаками нашего племени

и раскрасьте ваши тела.

Возьмите в руки копья!

Пусть могущественные амулеты вас защитят.

Так скорее же в путь!»

И после этого мужчины вырезали на своих лицах две косые линии, а женщины вытатуировали на теле знак племени, все подпилили передние зубы и вооружились. Четыре дня они шли степью, и много опасностей пришлось им преодолеть. Наконец они подошли к джунглям, что свидетельствовало о близости большой реки. Все очень устали. Однако Янзи побуждал их идти вперед, обещая им землю, где в реках текут молоко и мед. Наконец они остановились у большой реки. Янзи, как Моисей, попрощался со своим народом и не ступил на землю обетованную. «Не бойтесь змеи Индомбе, не бойтесь черной змеи, ибо земля здесь плодородная и я благословляю ее». Затем он посадил себе на плечи свою сестру, влез на дерево и поднялся на небо.

Монго заселили страну от реки Конго на юг к Черному озеру и на восток почти до Стэнливиля. Эта этническая группа насчитывает примерно четыре миллиона человек и распадается на более мелкие этнические группы.

Вскоре я познакомился с вождем тумба, который вместе со мной сошел с трапа самолета. Он жил в городе в скромном домике, мало чем отличавшемся от соседских домов. Обстановка была самая простая: стол, несколько стульев, радиоприемник на комоде. Жена вождя угостила нас пивом. Сам он окончил семь классов миссионерской школы и прекрасно говорил по-французски. Сначала мы разговаривали о больнице. Вождь спросил, какое она на меня произвела впечатление. Я ответил, что всем доволен, начиная от мелочей (они, как обычно, были en panne) и кончая персоналом (его, конечно, не хватало). Я похвалил и медицинское училище, хотя имел на этот счет свое мнение. Вождь, видимо, остался доволен ответом и рассказал, что мой предшественник уехал, гак как не мог более выносить придирки коменданта военного лагеря. Этот лейтенант, бывший капрал, недавно повышенный в чине, однажды даже посадил врача в тюрьму за то, что тот не явился немедленно по приказу лейтенанта для оказания несерьезной медицинской помощи, которую мог оказать любой санитар. Это и было причиной поездки вождя в Леопольдвиль: он летал жаловаться па перегибы лейтенанта и в отношении своих соплеменников.

— Вам нечего опасаться, — сказал вождь. — В министерстве уже принято решение об отставке лейтенанта.

А лейтенант был как раз нашим соседом!

Мне показалось, что вождь имеет немалое влияние, и я спросил:

— Почему же вы живете в таком неказистом доме? Разве вы не могли бы иметь виллу наподобие тех, в которых живут государственные чиновники?

— О, нет! — возразил он, смеясь. Тогда мои люди перестали бы мне доверять.

— Почему?

— У нас в провинции уже четвертое правительство. Едва они селятся в бунгало, как им уже надо выселяться.

— Вы так суеверны?

— Я — нет, но мои люди!

— Здесь в основном живут тумба?

— Конечно. Почти все жители — гумба. Только в некоторых районах живут пигмеи.

— Я бы очень хотел их посмотреть.

— Прекрасно! Послезавтра состоится с некоторым опозданием праздник по поводу провозглашения независимости. В соборе будет торжественное богослужение, на главной улице военный парад, на стадионе выступит танцевальный ансамбль пигмеев. На все эти мероприятия я вас сердечно приглашаю.

На мессу я не пошел, хотя служил сам епископ. На трибуне на главной улице начала празднества ждали депутаты и министры. Я был единственным европейцем. Португальские купцы, имевшие магазины на главной улице, видимо, не были приглашены. Не было их и среди зрителей. Отношения у них с населением были довольно напряженные. Конголезцы принимали торговцев как неизбежное зло, однако не любили их за то, что те продавали товары по спекулятивным ценам. Годом раньше в местной школе было несколько преподавателей-европейцев, преимущественно бельгийцев, но после каникул они не вернулись.

Люди шпалерами стояли вдоль главной улицы, походившей на главную улицу Киквита, с той лишь разницей, что здесь она была чище, а уличные фонари были еn раnnе. Как повсюду в конголезских городках, стояли одноэтажные домики из бетонных блоков с кровлями из гофрированного железа.

Наконец проехал роскошный автомобиль господина Цангабиеды, который выполнял обязанности премьер-министра, губернатора, президента и — не удивляйтесь! — министра здравоохранения провинции. Этот невысокий, плотный, приветливый человек нес на своих плечах все бремя управления провинцией, а следовательно, должен был также принимать военный парад. Он вышел из лимузина, направился к ожидавшим его войскам и обошел почетный караул. Затем он занял место на трибуне и началось прохождение войск церемониальным маршем. Впереди шли отборные отряды из военного лагеря, военная полиция, пехота, затем жандармы, ветераны и сотня городских полицейских. В параде участвовали также скауты, а замыкали шествие школьники во главе со своими учителями. Такое подражание теневым сторонам цивилизации — военные парады, мундиры, учителя, проходящие мимо трибуны парадным шагом, — выглядело трогательно и комично в одно и то же время.

Праздник пигмеев на стадионе начался поздно, около четырех часов дня. Этих жилистых ребят ростом около полутора метров никак нельзя было назвать карликами. Разрисованные, как воины их племени, они целый час прыгали вперед, назад, в стороны. Их выступление, хотя и не лишенное экзотической прелести, было несколько однотонным, я не понял его содержания, но по перьям и пучкам травы, прикрепленным к икрам участников, догадался, что это военный танец.

Все были довольны, стадион, переполненный людьми до отказа, рукоплескал, а я, единственный монделе среди сотен конголезцев, спокойно снимал все происходившее киноаппаратом.

Так проходили дни. Работа в местной больнице мало чем отличалась от работы в Киквите. И здесь вскоре появился молодой конголезский врач, на которого была возложена ответственность за здравоохранение в провинции и за больницу. Его приезд был для меня очень кстати: министр здравоохранения хотел, чтобы я занялся освидетельствованием рекрутов. Дело в том, что в связи с создавшимся в Конго положением правительство издало указ об освидетельствовании всех молодых людей, не имевших постоянной работы. В городе начались облавы, безработных отправляли в военные лагеря в качестве рекрутов, а я должен был их осматривать на предмет годности к военной службе. Я категорически отказался, сославшись на то, что я не врач конголезской армии.

— О, господин директор до приезда конголезского врача я был также директором больницы, — вы врач, этого достаточно.

— Но я занимаю позицию нейтралитета.

— Потому я вас и прошу, господин старший врач, — Он уговаривал меня деликатно, чтобы сделать более сговорчивым.

— Я вовсе не хочу, господин президент, чтобы повстанцы после занятия Инонго привлекли меня к ответственности за то, что в качестве вашего подручного я поставлял пушечное мясо для борьбы против них.

По-видимому, президент не понял моей шутки и начал клясться, что о занятии Инонго повстанцами не может быть и речи.

Не иначе как великий Нзамби услышал его слова! На следующий день в городе поднялась тревога: «Повстанцы на другом берегу!». Этот порыв ветра, возвестивший о приближении бури, вымел чиновников из учреждений. А когда побежали они, побежали и другие, даже мои санитары. Я как раз накладывал больному швы на животе, когда весь персонал исчез, кроме моего ассистента, который, хотя и дрожал, выдержал до последнего стежка.

— Что случилось? — спросил я.

— Повстанцы!

— Чушь!

— Они уже в Селенге!

— Откуда ты знаешь?

— Так говорят на улицах.

— Почему же ты бежишь?

— Это самое надежное. Во время мататы солдаты стреляют в каждого встречного. Лучше всего сидеть дома взаперти.

Видимо, в Конго уже хорошо знали, как иметь дело с солдатами. Не припомню, чтобы где-нибудь на солдат взирали с любовью.

Что было на самом деле? Повстанцы снова перешли в наступление. Они переправились через реку Конго и двигались к Куту — городку на южном берегу озера Леопольда. Они уже заняли Мушие. По-видимому, они намеревались продвинуться вдоль северного берега в направлении Кокийавиля, чтобы в Лисала соединиться с отрядами Сумиало. У этого стратегически правильного плана был лишь один недостаток — у повстанцев не было оружия. В Мушие они застали гарнизон и полицию врасплох и захватили немного оружия. Рассказывали, что они даже вывесили красный флаг на административном здании.

В Инонго появились первые беженцы из Куту, паника усилилась еще больше. Однако Селенге не была еще занята, а от Куту до Селенге около ста километров. Но у страха глаза велики. Президент тоже не был убежден в безопасности Инонго и приказал возвести вокруг своей резиденции проволочные заграждения. Военная полиция арестовывала всех, кто казался ей подозрительным. Было введено чрезвычайное положение. Я снова работал в «мирном» городе. Как мы узнали потом, паника распространилась и на Кокийавиль. Чиновники осаждали «Эр Конго», стремясь попасть в Леопольдвиль, но самолет летал всего один раз в неделю. Рейсовых машин не было, пароходы после взятия повстанцами Мушие тоже не ходили. Мы оказались отрезанными от всего мира. Зато приземлился военный транспортный самолет с пятьюдесятью парашютистами для усиления гарнизона. Чомбе пришлось отложить визит в Киквит и Элизабетвиль, так как повстанцы обстреливали самолеты. Только вождь племени тумба мог успокоить волнение в Инонго. Он прервал поездку с целью сбора налогов, которую предпринял но поручению правительства провинции — он получал за это проценты, — и занялся умиротворением страстей. В полночь он пошел на кладбище, вызвал духа своего отца и обратился к нему с просьбой защитить народ тумба от опасностей войны. Как мы узнали от нашего боя, он разговаривал с духом целый час. Затем вождь объявил, что дух обещал помочь. На рассвете вождь отправился па стадион, где собрались все проживающие в городе тумба, дал себя связать по рукам и ногам и торжественно заявил: «Так сказал дух: враги тумба будут связаны по рукам и ногам, так что они не смогут причинить вам никакого вреда. А тот, кто переплывет озеро со злым умыслом, потонет».

Чомбе обратился к соседним государствам за помощью против «коммунистов», однако африканские государства не откликнулись. Тогда он прибегнул к своему испытанному средству: вербовке наемников в Родезии и Южной Африке. Не было недостатка и в испытанных головорезах, в частности в эсэсовцах. За шестьсот долларов в месяц эти господа были готовы показать высший класс своего ремесла II i них и своих жандармов Чомбе сформировал отряд под командованием бельгийских И американских инструкторов. Волна возмущения прокатилась по Африке. Сессия Организации африканского единства в Аддис-Абебе резко осудила Чомбе и потребовала роспуска наемников. Господин Уильямс, помощник секретаря государственного департамента США по африканским делам, не нашел, однако, ничего предосудительного в действиях Чомбе. Наконец был обсужден вопрос о предоставлении займа Чомбе, ему обещали военную помощь. Вскоре Чомбе получил для борьбы против повстанцев четыре американских самолета «Б-26», двенадцать «Т-28», двенадцать транспортеров «Ц-47», шесть вертолетов, четыре громадных вертолета «11,-130», два «Х-34» и несколько транспортных самолетов с летчиками, обслуживающим персоналом и боеприпасами.

24 ноября 1964 года Бельгия и США начали совместную военную интервенцию. Шестьсот бельгийских парашютистов, которые незадолго до этого были доставлены с острова Вознесения на военную базу Камина, были переброшены на американских транспортных самолетах в Стэнливиль. Они прорвались в черту города и соединились с подошедшими частями Чомбе. Стэнливиль пал. Стоило немалого труда отвоевать область, равную по площади Западной Европе. Авиация, предоставленная в распоряжение Чомбе, обслуживаемая бельгийским и американским персоналом, бомбила города, контролируемые силами освободительного движения. В конце концов Альбертвиль также пал. Повстанцы были оттеснены в джунгли.

Мушие и Болобо были взяты только после нескольких неудачных попыток. Вскоре в Инонго прибыли первые пленные из Мушие и Куту. Они были в ужасном состоянии. Избитые, истекающие кровью, они едва держались на ногах. В таком виде их пригнали к нам в больницу. С пленными обращались очень жестоко. Одного пленного пригнал ко мне штыком солдат и заорал:

— Монганга, дай ему что-нибудь, чтобы он околел! — Вон! — крикнул я солдату. — Здесь я генерал. Оставь этого человека и убирайся.

Стоявшие вокруг прислушивались молча, но я чувствовал, что они мне сочувствуют. Солдат одумался и сказал более мирным тоном:

— Ладно, лечи его.

Несчастный полз на четвереньках. По-видимому, у него были тяжелые внутренние повреждения. Мы сделали все возможное, но он все равно спустя полчаса умер без единого стона или жалобы.

Так продолжалось несколько дней подряд. Я освободил одну палату специально для пленных. У большинства были колотые раны и ожоги. Я расспрашивал, как они получили ранения. Оказалось, что солдаты подгоняли их штыками. Многих, когда взяли в плен, бросали в горячую золу, оставшуюся на месте сожженных хижин.

Тюрьма в Инонго заполнилась повстанцами. Иногда заключенных приводили для медицинского освидетельствования. Теперь с ними стали обращаться немного чело вечнее. Однажды полицейские привели молодого человека атлетического телосложения в полосатой фуфайке арестанта. Он был похож на матроса и прекрасно говорил по-французски. Я протянул ему коробку папирос.

— На что вы жалуетесь? — спросил я, когда полицейский ушел.

— У меня ничего не болит, господин доктор, — сказал этот человек.

— Почему же вы попросили, чтобы вас привели ко мне?

— Кому-нибудь я же должен рассказать, что со мной происходит.

— А почему именно мне?

— Гм… Поговаривают, что вы на другой стороне.

— Здесь я придерживаюсь нейтралитета, мой друг.

— Так-то оно так, но все же не совсем.

Я ничего не ответил, и он продолжал:

— Я бывший полицейский комиссар в Мушие.

— А теперь из вас делают сторонника Мулеле?

— Совершенно верно. Когда повстанцы ворвались в город, я еще успел спрятаться. Пришли солдаты, я с радостью вылез из своего укрытия, а они тут же причислили меня к повстанцам. И стали обращаться со мной соответственно.

— А потом?

— Гм… И правда, станешь на сторону Мулеле, — сказал он двусмысленно.

Я нашел у него болезнь.

Когда отряды Чомбе вошли в Альбертвиль, они нашли лишь дымящиеся развалины. Газеты писали, Что мятежники перед уходом подожгли город. Об усиленных бомбардировках Альбертвиля не говорилось ни слова.

Теперь, когда все ключевые позиции борцов за освобождение были взяты, Чомбе решил продемонстрировать свою «человечность». Он прилетел в Альбертвиль, чтобы «поднять дух и бодрость населения». Немногие оставшиеся в живых жители приветствовали Чомбе как своего спасителя. Так писали газеты.

Город лежал в развалинах, по рекам плыли трупы. Международный Красный Крест раздавал оставшимся в живых продукты питания и лекарства. Чомбе также внес свою лепту: он их утешал.

Большие сражения отгремели. Маленькая война в джунглях продолжалась.

В декабре 1964 года мы решили, правда с тяжелым сердцем, уехать из Африки. Для нас наступила последняя глава: отъезд. Для конголезцев — предпоследняя. Последняя будет называться: настоящая свобода.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Автор этой небольшой, но увлекательной книги описывает один из самых сложных периодов в непродолжительной еще истории независимого Конго (ныне Республики Заир), образовавшегося в 1960 г. на развалинах бывшей бельгийской колонии. В составе группы врачей Всемирной организации здравоохранения чешский врач Аксель Фрелау работал в этой стране более четырех лет, с середины 1960 по конец 1964 г., жил в глубинных районах, где и по сей день европейцы бывают не так уж часто.

Личные впечатления, описанные им ярко и с неизменным чувством юмора, сопровождаются изложением основных событий политической жизни Конго, органически вплетенным в рассказ о пребывании автора в этой стране. Такое сочетание, бесспорно, повышает познавательную ценность книги. Естественно, автор не стремился освещать эти события всесторонне и в хронологической последовательности. Не будучи специалистом по африканской истории, он даже допустил отдельные неточности.

Видимо, нет более подходящей профессии для широкого знакомства с жизнью народа, его мыслями и надеждами, заботами и горестями, чем профессия врача. А. Фрелау встречался в Конго с сотнями людей, открыл для себя и поведал нам много интересного об обычаях и нравах африканцев.

С чувством глубокой симпатии он говорит о конголезцах-тружениках. О крестьянине, который предпочитает жалкий тюремный паек полуголодному существованию в родной деревне, где он не в силах видеть детей со вспухшими от недоедания животами. О рабочих, которые под руководством профсоюзных организаций ведут борьбу за улучшение условий труда и быта. Об учителях и медицинских работниках, которым по нескольку месяцев не выплачивают жалованья. О талантливом художнике, чья судьба — оставаться в неизвестности.

Прозападная политика тогдашних конголезских властей и бесконтрольной хозяйничанье монополий привели к резкому падению уровня жизни населения. В описываемый А. Фрелау период цены в Конго возросли в 3–4 раза, тогда как заработная плата рабочих увеличилась едва ли на 30–40 %, а доходы крестьянства оставались на уровне, сложившемся в колониальный период. Количество безработных превысило самый высокий уровень 50-х годов. Годовой доход на душу населения в стране (80 долл.) был вдвое ниже среднего дохода по континенту.

Фрелау не скрывает своей неприязни к тем африканцам, которые пытались воспользоваться «смутным временем» для личного обогащения, оставались совершенно равнодушными не только к страданиям народа, но и к судьбе своей родины.

В книге воспроизведены встречи с европейцами. Многие из европейцев еще «не перестроились» и продолжают считать Конго своей вотчиной. Очень удался автору портрет бельгийского плантатора — маленького хищника, растерявшегося в бурном потоке событий, но цепляющегося за нажитое на эксплуатации африканцев состояние, пытающегося приспособиться к быстро меняющейся обстановке.

А. Фрелау не просто чужды взгляды расистов. Он активно борется против них, приводит веские аргументы в опровержение антинаучных и антигуманных теорий об отсталости африканцев, о их неспособности воспринять достижения современной науки и техники, управлять своими государствами.

Проблема кадров, сплошная неграмотность населения, низкий уровень жизни, отсутствие финансовых средств для развития национальной экономики — эти и другие трудности возникли не из-за выдуманной западной пропагандой неспособности африканцев к самостоятельному развитию. Они явились прямым следствием восьмидесятилетнего колониального рабства, когда в населении видели не людей, а рабочий скот, когда богатства страны разворовывали без зазрения совести.

А. Фрелау приводит яркие примеры жесточайшей эксплуатации конголезцев, их земельного ограбления, показывает участие церкви в захвате и угнетении Конго империалистическими державами. О г его внимательного взора не ускользают закулисные стороны конголезского кризиса 1960–1965 гг. — деятельность заправил иностранного монополистического капитала, готовых в слепом стремлении к господству над богатствами Конго принести в жертву не только африканцев, но и своих соотечественников. Очень конкретно — через личные впечатления автора — показана неблаговидная роль гражданской и военной миссии ООН в Конго, прибывшей в страну в июле 1960 г. по просьбе правительства П. Лумумбы, чтобы помочь отразить бельгийскую агрессию, по превратившейся в инструмент западных держав.

Поскольку А. Фрелау не описывает подробно программу деятельности первого правительства Республики Конго, разработанную П. Лумумбой, представляется целесообразным изложить основные ее пункты. В ней — ключ к пониманию развернувшихся событий.

П. Лумумба выступал за полную, стопроцентную, по его собственному выражению, политическую независимость, как непременное условие борьбы за экономическую самостоятельность, но считал необходимым допустить деятельность западных монополий. В условиях полного засилья иностранного капитала в экономике страны это отвечало бы в то время ее интересам. Вместе с тем он говорил, что монополиям нельзя предоставлять чрезмерные привилегии. Лумумба никогда не выступал за немедленную национализацию иностранной собственности. Обеспечение экономической самостоятельности Конго он видел в создании государственного сектора, в индустриализации. Независимое Конго должно добиваться справедливого распределения национального дохода, пересмотра всех неравноправных договоров и соглашений колониального периода. Независимость будет иметь смысл только при условии борьбы за повышение жизненного уровня населения.

Важным фактором реальной независимости Лумумба считал установление в Конго сильной центральной власти, африканизацию государственного аппарата и армии. Он требовал безотлагательной передачи баз НАТО, расположенных на конголезской территории, в распоряжение национального правительства.

П. Лумумбе были чужды теории африканской обособленности и исключительности. Его призывы к укреплению африканского единства, сплочению всех прогрессивных сил континента для победы над колониализмом и неоколониализмом органически переплетались с призывами использовать достижения человеческого гения во имя мира и дружбы между народами.

Лумумба выдвигал требования, ограничивавшие возможности ограбления Конго иностранными монополиями, чем вызвал тревогу в империалистических кругах. Почуяв в Лумумбе опасность, западная пресса в духе самой низкопробной пропаганды обвинила его в сговоре с коммунистами, стала запугивать конголезцев тем, что правительство «продаст всех их красным» и т. п.

В борьбе против патриотов Конго все средства для монополий были хороши. А. Фрелау описывает спровоцированные агентами империализма волнения в конголезской армии. Эти волнения стали одним из звеньев заговора против Конго. Роль главного провокатора была поручена бельгийскому генералу Янсенсу. Бельгийские чи-новинки помешали П. Лумумбе установить нормальные взаимоотношения с армией, превратить ее в опору национального правительства.

Нельзя не согласиться с автором книги: Лумумба ошибся, оставив Янсенса на посту командующего армией независимого Конго. Лумумба, как и другие патриотические деятели, знал, что представляет собой этот генерал. Еще в мае 1960 г. колониальные власти конфисковали газету «Стэплнвилуа» за то, что на ее страницах Лумумба обвинил Янсенса и «форс публик» в создании напряженной обстановки в восточных районах страны. На сохранении за Янсонсом его поста настояло бельгийское правительство, стремясь сохранить контроль над армией. Солдатам Янсене объяснил свое кредо кратко, будто отдал приказ: «до и после независимости — одно и то же». Провокаторам помельче было нетрудно направить недовольство солдат против правительства, якобы отказавшегося пресечь в армии расовую дискриминацию, допустить конголезцев к офицерским постам, повысить им жалованье.

В описываемый Фрелау период конголезская армия не изжила еще многих недостатков, возникших и развившихся в колониальный период. Солдаты нередко свысока смотрели на население, проявляли иждивенческие настроения. Дисциплина в армии была слабой. В печати неоднократно сообщалось о грабежах и насилиях, чинимых вышедшими из повиновения солдатами. Особенно бесчинствовали они по примеру белых наемников в районах, охваченных повстанческим движением: выжигали целые деревни, расстреливали жителей, расхищали имущество, зверски пытали пленных. А. Фрелау описывает подобные случаи — ему не раз приходилось оказывать помощь жертвам распоясавшейся солдатни.

Для достижения своих целей в Конго империализм мобилизовал все средства и возможности. Но вызвать столь глубокий кризис в стране он смог еще и потому, что опирался на самые реакционные внутренние силы, сумел использовать слабости и недостатки конголезского освободительного движения.

Как до 1960 г., так и после провозглашения независимости империализм использовал в своих интересах трибализм, проводил испытанную политику «разделяй и властвуй». Запад пытался также углубить противоречия между традиционной знатью и демократическими слоями конголезского общества.

Стремление неоколонизаторов использовать трибализм привело их к тесному сотрудничеству с реакционными племенными вождями и представителями зажиточных слоев местного общества. Прозападные правители Конго периода 1960–1965 гг. использовали вождей как низшее звено государственного аппарата, обращались к этим, по выражению Мунонго, «хозяевам конголезской земли» за содействием в вербовке голосов избирателей в период выборов или для упрочения своих диктаторских режимов.

Фрелау рисует яркие портреты Чомбе и Калонжи, возглавивших раскольников в Катанге и Касаи. Чомбе и его единомышленники по партии «Конакат», спираясь на моральную и материальную поддержку бельгийских монополий, заявили о намерении полностью отделить Катангу от Конго. Первая попытка была предпринята ими в конце июня 1960 г. 25 июня, т. е. за пять дней до провозглашения независимости Конго, появились на свет официальные бланки «государства Катанги». В них за подписью «президента» Чомбе и «министра внутренних дел» Мунонго содержался призыв к главам западных стран признать государство Катангу. Однако осуществить эти планы удалось лишь две недели спустя.

Так же исподволь готовилось отделение «горнорудного государства Касаи» при поддержке алмазодобывающей компании «Форминьер». Фрелау описывает менее известную широкой общественности попытку компании «Котопко» отколоть от страны область Убанги.

Раздробление Конго в 1962 г. на 22 провинции стало фактически официальным утверждением племенной дробности конголезского общества, не решило национальный вопрос, но создало еще более благоприятные условия для усиленной эксплуатации страны иностранным капиталом. Впоследствии оно было отменено правительством Мобуту.

Скопившееся в пароде недовольство в течение 1961–1962 гг. находило выражение в жарких парламентских дебатах, в разрозненных столкновениях населения с полицией, в открытом выражении недовольства засильем иностранцев.

Постоянное снижение уровня жизни населения, продолжающееся господство монополий, наступление внутренней реакции на демократические свободы (в частности, разгон парламента и физические расправы с патриотами) побудили конголезцев взяться за оружие. В 1963–1965 гг. страну охватило повстанческое движение, направленное и против внешней и против внутренней реакции.

Главы о повстанческом движении, в гуще которого автор оказался по роду службы, читаются с большим интересом. Фрелау упоминает антибельгнйскне выступления 20 10-х годов. В тот период бельгийскую колонию сотрясали религиозно-политическое движение кимбангнетов, выдвинувших лозунг «Конго — конголезцам», «движение людей-леопардов, прижавших конголезцев взять бразды правления страной в свои руки, деятельность секты Кигавала, члены которой выдвинули лозунг «Африка должна принадлежать только африканцам» И многие другие. После второй мировой войны в активную борьбу за свои политические и экономические права включилось городское население, прежде всего пролетариат. В повстанческом движении 1963–1965 гг. автор видит как бы продолжение и развитие национально-освободительной борьбы народов этой страны.

А. Фрелау тонко подметил классовый характер этого движения, направленного на полное освобождение страны от всех форм эксплуатации, независимо от того, какая — национальная или иностранная — буржуазия была их носителем. В классовом характере этой борьбы и кроются причины ненависти к ней состоятельной верхушки тогдашнего конголезского общества.

Движущей силой национально-освободительного движения было крестьянство. В книге Фрелау дано правдивое описание повстанческого движения и его непосредственных участников.

Монополии в борьбе с повстанцами не могли положиться даже на свою марионетку Чомбе, которого с середины 1964 г. они сделали главой центрального правительства. Движение росло и ширилось. Кульминационным его моментом было провозглашение Народной республики Конго с центром в г. Стэнливиле. Под контролем повстанцев находилось тогда более половины территории Конго. Правительство Чомбе проявило полную неспособность в борьбе с повстанцами, несмотря на помощь империалистических держав военной техникой, деньгами, несмотря па использование белых наемников, которых сама западная пресса называла мародерами, насильниками и убийцами.

Требовались более решительные меры. В ноябре 1964 г. империализм организовал военную агрессию против независимого африканского государства. Стэнливиль был захвачен бельгийскими парашютистами, доставленными на американских самолетах с английских военных баз на островах Вознесения и Св. Елены.

А. Фрелау указывает основные причины поражения повстанцев. Отсутствие опыта ведения военных действий, политическая неподготовленность кадров, недостаток оружия усугублялись постоянными разногласиями в главном штабе повстанческого движения — Национальном совете освобождения. Руководители движения не смогли обеспечить его единства, выдвинуть лозунги, раскрывающие крестьянским массам перспективы борьбы, соединить воедино выступления сельского населения с классовыми битвами горожан.

Нет сомнения, что рассказ очевидца о насыщенной героическими и трагическими событиями борьбе конголезского народа за свободу и независимость интересен советскому читателю.

Ю. Винокуров

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Патрис Лумумба (крайний справа).

Морис Мполо и Жозеф Окито под стражей

Большая стирка

Голод в провинции Касаи

Деревня в Кванго

Африка под гримом: бунгало бельгийцев

Вождь бамбула с женой.

Символ его сласти — головной убор из перьев попугая

«Монганга, помоги!»

Деревянный скульптурный портрет

Маска демона

INFO

Фрелау А.

Ф-86

Бьется пульс Конго. Перев. с немецкого, М., Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972.

192 с илл. («Путешествия по странам Востока»),

2-8-1/137-71

91п

Аксель Фрелау

БЬЕТСЯ ПУЛЬС КОНГО

Утверждено к печати

Институтом востоковедения

Академии наук СССР

Редактор Р. М. Солодовник

Младший редактор Т. М. Константинова

Художник Н. А. Жданов

Художественный редактор И. Р. Бескин

Технический редактор З. С. Теплякова

Корректор Л. И. Письман

Сдано в набор 22/Х 1971 г.

Подписано к печати 28/XII 1971 г.

Формат 84 X 108 1/32. Бумага № 2

Печ. л. 6. Усл, печ. л. 10,08. Уч. изд. л. 10,37

Тираж 30 000, Изд. № 2730

Зак. № 1100. Цена 52 коп.

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука»

Москва, Центр, Армянский пер… 2

3-я типография издательства «Наука»

Москва, К-45, Б. Кисельный пер… 4

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА «НАУКА»

Выйдут в 1972 году

Бернова А. А. Население Малых Зондских островов (Историко-этнографическое исследование). 9 л.

Лебедев Е. А. Демографические проблемы Иордании. 6 л.

Темирханов Л. Хазарейцы (Очерки новой истории). 9 л.

Заказы на книги принимаются всеми магазинами книготоргов и «Академкнига», а также по адресу: Москва, В-463, Мичуринский проспект, 12, магазин № 3 («Книга-почтой») «Академкнига».

Примечания

1

С 1 июля 1966 г. — Киншаса. За годы независимости название страны изменялось следующим образом: 1960 г. — Республика Конго (со столицей в г. Леопольдвиль), 1964 г. — Демократическая: республика Конго, 1971 г. — Республика Заир (Заир — традиционное африканское название реки Конго). Приводимые далее в тексте географические названия изменились следующим образом: Стэнливиль — Кисангани, Кокийавиль — Мбандака, Элизабетвиль — Лубумбаши, Бакванга — Мбужи-Майи, Альбертвиль — Калима, — Здесь и далее прим. ред.

2

Стэнли, Генри Мортон (1841–1904) — английский путешественник, сотрудник ряда американских газет. В 1879–1894 гг… находясь на службе у бельгийского короля Леопольда II, содействовал колонизации Бельгией бассейна Конго.

3

Существует другое объяснение мотивов, по которым Стэнли называл себя Мбула Матади. В XVI в. человек по имени Мбула Матади возглавил народное восстание против португальцев, стремившихся подчинить Конго своему влиянию. Имя его и присвоил себе Стэнли, пытаясь завоевать доверие африканцев.

4

Бразза, Пьер Саворньян де (1852–1905) — итальянский путешественник; находясь на службе Франции, участвовал в колонизации Экваториальной Африки; на месте основанного им поста образовался Браззавиль, ныне столица Народной Республики Конго.

5

Чомбе, Моиз Капенда (1919–1969) — выходец из богатой семьи; в предпринимательской и политической деятельности был тесно связан с бельгийским монополистическим капиталом; возглавлял прозападную партию «Конакат», был президентом незаконно созданного «государства» Катанга, в 1964–1965 гг. занимал пост премьер-министра Конго. *

6

Леопольд II (1835–1909) — бельгийский король (с 1865 г.); в его правление и под его непосредственным руководством бельгийский империализм превратил бассейн Конго в колониальное владение. Леопольд II был инициатором установления в так называемом Свободном государстве Конго, существовавшем с 1885 по 1908 г., системы прямого ограбления и нещадной эксплуатации местного населения.

7

Лумумба, Патрис Эмери (1925–1961) — общественный, политический и государственный деятель, лидер крупнейшей патриотической партии Национальное движение Конго, участник ряда международных конференций, глава первого правительства Республики Конго.

8

Касавубу, Жозеф (1910–1969) — общественный и государственный деятель, с 1956 г. председатель племенной Ассоциации баконго по унификации, сохранению и распространению языка конго («Абако», основана в 1950 г.), превратившейся затем в политическую партию; с 1960 по 1965 г. президент Республики Конго.

9

Калонжи, Альбер Дитунда (р. в 1929 г.) — политический деятель. Был тесно связан с иностранными алмазодобывающими компаниями, при поддержке которых провозгласил себя сначала президентом, затем королем «горнорудного государства Касаи», образованного в 1960 г. на территории одноименной провинции Конго.

10

Гизенга, Антуан (р. в 1925 г.) — общественный и государственный деятель, лидер Партии африканской солидарности, в 1960–1961 гг. был заместителем премьер-министра Конго в правительствах П. Лумумбы и С. Адулы.

11

Адула, Сирил (р. в 1921 г.) — общественный и государственный деятель, с 1961 по 1964 г. — премьер-министр Конго.

12

Лундула, Виктор — генерал, в 1960 г. был главнокомандующим конголезской армией, затем командовал различными армейскими соединениями

13

Боликанго, Жан (р. в 1909 г.) — общественный и государственный деятель, лидер племенной Партии единства бангала, в различных правительственных кабинетах занимал пост министра информации.

14

Янсене, Эмиль — бельгийский генерал, командующий войсками «форс публик» в колониальном Конго и конголезской армией в первые месяцы существования Республики Конго; его расистские действия вызвали смуту в армии в июне 1960 г., которая была использована империалистическими державами для свержения правительства П. Лумумбы.

15

Мобуту, Жозеф Дезире (р. в 1930 г.) — государственный деятель, с 1960 г. начальник генерального штаба, затем главнокомандующий конголезской армией, генерал-лейтенант, с 1965 г. президент Конго председатель созданной в 1967 г. правящей партии Народное движение революции.

16

Еn раnnе — в неисправности (франц.).

17

Илео, Жозеф (р. в 1922 г.) — общественный и государственный деятель, один из авторов первого политического манифеста (1956), в котором был поставлен вопрос о независимости Конго, в 1960 г. — председатель сената, в 1960–1961 гг. — премьер-министр Конго, в правительстве Адулы был министром информации и культуры, с 1967 г. — президент Национального управления исследований и развития.

18

Веленский, Рой — один из расистских деятелей британской Центральной Африки. В 1956–1963 гг. был премьер-министром британской колонии Федерация Родезии и Ньясаленда.

19

Мунонго, Годефруа (р. в 1925 г.) — выходец из семьи верховного традиционного вождя байеке, один из сподвижников Чомбе, министр внутренних дел в сепаратистском правительстве «государства Катанга», в 1964–1965 гг. занимал этот же пост в правительстве Конго, возглавляемом Чомбе.

20

Патернализм — расистская теория и комплекс мероприятий колониальной администрации, в основе которых лежало отношение к африканцам как к людям с детским сознанием, нуждавшимся в постоянной и всесторонней опеке белого человека.

21

Жёнес («молодежь» — франц.) назывались молодежные секции всех политических партий Конго, а в период повстанческого движения 1963–1965 гг. — участвовавшая в нем молодежь.

22

Автор очень упрощенно излагает политическую борьбу в Катанге в конце 50-х — начале 60-х годов. Подробнее см.: Ю. Н. Винокуров, Конго. Трудный путь к независимости, М., 1967, стр. 104–105, 140–142.

23

Мулеле, Пьер (1929–1968) — один из руководителей Партии африканской солидарности, министр образования в первом правительстве Конго, возглавлял повстанческое движение в провинции Квилу в 1963–1965 гг.

24

Юлу, Фюльбер (р. в 1917 г.) — аббат, в 1959–1963 гг. президент Республики Конго со столицей в г. Браззавиле; его проимпериалисгическая политика вызвала возмущение народных масс, и в результате широкого революционного движения он был свергнут в августе 1963 г.

Content

АКСЕЛЬ ФРЕЛАУ
БЬЕТСЯ ПУЛЬС КОНГО

ПРЫЖОК В ЛЕОПОЛЬДВИЛЬ

КОКИЙАВИЛЬ

СТЭНЛИВИЛЬ

НА БЕРЕГУ АРУВИМИ

БЕЛЫЕ СУТАНЫ В КОНГО

ЗВУЧАТ ТАМТАМЫ

ВЫСТРЕЛЫ В СТЭНЛИВИЛЕ

ДАУА ДАУА

КИКВИТ — МИРНЫЙ ГОРОД

«МОНГАНГА, ПОМОГИ!»

СЛАЛОМ ПО ЛАТЕРИТУ

ПЛАНТАТОР НЕ ПОНИМАЕТ

ЗАРНИЦЫ

ЗАГАДОЧНЫЙ ГОСПОДИН КАПЕНДА

ДЖУНГЛИ В ОГНЕ

АДАМ И ЕВА

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА «НАУКА»

Примечания