Лицей 2020

Четвертый выпуск

Обращение Генерального директора АО «ЛОТТЕ РУС» г-на Ким Тэ Хона

Дорогие друзья!

2312 произведений, 2312 молодых и талантливых дарований со всего мира, пишущих на русском языке! Это очень впечатляющий результат. Мы очень рады помочь в поиске молодых авторов.

2020 год стал испытанием для всего человечества. И я благодарен всем за то, что, несмотря на такое тяжёлое время, нам удалось успешно провести четвёртый сезон ежегодной литературной премии «Лицей».

Творения Александра Сергеевича Пушкина любят и ценят во всём мире. Весь мир от мала до велика читает произведения великого прозаика и поэта. 6 июня — день рождения «солнца русской поэзии» — стал Днём русского языка. И я рад, что в такую знаменательную дату мы вручили награды победителям премии «Лицей». От всей души поздравляю всех наших лауреатов, а также всех участников проекта! Вы надежда и будущее России! Творите и дерзайте!

Перед вами — уже четвёртый сборник произведений наших победителей, с творениями которых теперь могут познакомиться все желающие. Хочу пожелать всем приятного чтения.

Отдельно хочу поблагодарить председателя Наблюдательного совета премии Сергея Вадимовича Степашина и заместителя руководителя Федерального агентства по печати Владимира Викторовича Григорьева. Огромная благодарность за поддержку специальному представителю Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству Михаилу Ефимовичу Швыдкому и Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Корея господину Ли Сок Пэ за помощь в развитии премии.

Отдельная благодарность организаторам премии (Георгий Урушадзе), уважаемому жюри (председатель Сергей Шаргунов) и партнёрам премии — агентству ТАСС, газете «Аргументы и факты», издательскому сервису Ridero, журналу «Юность» и другим.

Генеральный директор АО «ЛОТТЕ РУС»

Ким Тэ Хон

Владимир Григорьев

Четвёртый прошёл!

Четыре года — не такой уж большой срок для литературы, но весьма заметный для начинающих литераторов (младшему соискателю на премию «Лицей» всего 15 лет!). За этот период эксперты и члены жюри — известные писатели и критики, редакторы литературно-художественных журналов и издательств — профессионально и внимательно рассмотрели более десяти тысяч произведений (две тысячи — только в этом сезоне), не исключая появления если не завтрашнего классика, то новых голосов уж точно.

Символично, что именно церемония объявления победителей премии «Лицей», традиционно случившаяся 6 июня, в день рождения Александра Пушкина, дала старт фестивалю «Красная площадь» — первому в мире культурному событию после пандемии весны-2020. Она открыла дверь в лето, в новую жизнь и — будем надеяться — в большую литературу.

В жюри этого года — поэты Вера Полозкова и Тимур Кибиров, писатель, профессор Высшей школы экономики Майя Кучерская, литературный агент Юлия Гумен. Председатель — писатель, главный редактор журнала «Юность» Сергей Шаргунов. Выбор победителей, как сами они признались, был весьма непростым. Но он сделан.

Отмечены сборник короткой, парадоксальной прозы Рината Газизова, подчёркнуто-приземлённая, основанная на личном опыте «полицейская» проза Сергея Кубрина и совсем не ученическая повесть Екатерины Какуриной «Маркетолог от Бога».

Поэты-лауреаты Александра Шалашова, Евгения Ульянкина и Борис Пейгин очень не похожи на друг друга, демонстрируют разные стили и способы художественного выражения.

Год за годом «Лицей» становится самым очевидным способом продвижения молодого автора к читателю. В серьёзных издательствах вышли книги Евгении Некрасовой (она же стала финалисткой премии «Большая книга»), Кристины Гептинг, Константина Куприянова, Игоря Савельева, Булата Ханова и других финалистов и лауреатов премии.

Награды вручены. Но в выигрыше оказались не только лауреаты, но и все мы — читатели новой, яркой, современной литературы.

И конечно, наша неизменная благодарность южнокорейской компании «LOTTE», а также российским гуманитарным институциям, которые уже четыре года поддерживают премию «Лицей».

Заместитель руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Владимир Григорьев

Сергей Шаргунов

Тру бессонные глаза

И вновь на Красной площади объявлены лауреаты премии «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых авторов. На конкурс поступило более двух тысяч заявок от литераторов от 15 до 35 лет со всего света, пишущих на русском языке.

Жюри жарко и долго спорило, и кроме вошедших в эту книгу есть ещё те, кто мог бы в ней оказаться. Собственно, на то и дана литература, чтобы о ней спорить и видеть её под разными углами.

Какие они, новые авторы? Каков фоторобот «лицеиста»?

Эти молодые люди цепко, по-хозяйски озирают окрестности. Такая уверенность в себе и создаёт порой впечатление пресыщенности и душевного комфорта. Да, они воспринимают мир как им принадлежащий. Они легко берутся за любые взрывоопасные темы, потому что не умеют бояться.

Но они точно не успокоенные. Они волнуются. И волнует их то, что волновало людей всегда: любовь, совесть, страна, выбор, та звезда судьбы, которая над твоей головой.

У Саши Шалашовой, уроженки вологодского Череповца, нерифмованные строки, как и у большинства тех, что вошли в короткий список премии. Стихи Александры зацепили меня метким отбором деталей. Сухая точность увлажняет сердце. За строгой достоверностью — щедрость сопереживания всему на свете. Незаметно бережное перебирание окружающих примет переносит в потаённый мир рассказчицы. Именно рассказчицы — для меня это прозаические миниатюры.

мальчик пяти лет держит красный воздушный шарик

с надписью Burger King и бьёт им по полу,

по пустующим сиденьям, по моим коленям.

когда шарик стучит особенно громко,

когда я, ойкая, тру покрасневшую кожу,

мама мальчика говорит что-то

на незнакомом мне языке.

на ней выцветшая футболка,

длинные вельветовые штаны,

синие сланцы.

А потом мать говорит ребёнку несколько слов, которые рассказчица понимает без перевода, а я, признаюсь, загуглил.

Евгения Ульянкина родом из Караганды. Это изящные (напоминающие древнекитайские) стихи, в которых мерцает умудрённая, зловещая ирония. Ирония, отменяющая пафос бренных страстей, словно бы милостивая усмешка самой природы. Здесь и неудержимый распад, и вечное возвращение жизни.

эту песню пусть поют глухие

травы пальцами сухими

мы запишем лучшие слова

муравьишки бабочки грибочки

митингом выходят за права

запятой и точки

а на стыке облачных страниц

лётные учения у птиц

Борис Пейгин родился в Северске Томской области. Таинственно-монотонные, но умные стихи с каким-то строгим стержнем, насупленным сосредоточением. Стихи, насыщенные тревожной образностью, одновременно интеллектуальные и иррациональные.

Так радугой блестит засвеченная плёнка,

Так в небе городском нет ни одной звезды

В дымах далёкой ГРЭС, под облачной клеёнкой,

Так время мчится вскачь, как Сивка без узды.

Если поэзия, попавшая в короткий список, показалась мне отобранной на определённый, вполне угадываемый вкус, то проза очень и очень разнообразна.

Вообще, проза этого сезона была мне ближе, или, если выражаться точнее, судить о ней я имею больше права.

Иногда завораживает языковая гуща, пленяет стилистический эксперимент, иногда язык довольно прост, как речь подростка, но захватывает само движение той истории, которую тебе рассказывают, и возникает впечатление ободряющей свежести.

То, что я читал в финале и что обязательно придёт к читателю, — это и антиутопия, фэнтези и детектив в одном флаконе, и подробное трагикомичное повествование о сегодняшних школьных реалиях, и церковная тема, и судьбы воспитанников детского приюта, и будни молодого провинциального полицейского без лакировки и демонизации.

Читая сборник рассказов петербуржца Рината Газизова «Отправление», я вспоминал манифест обэриутов: «В своём творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его. Конкретный предмет, очищенный от литературной и обиходной шелухи, делается достоянием искусства». В этих рассказах главное — приключение слов. Странное их сочетание и переплетение, требующее зоркости, неожиданно оживляет всё — людей, собак, улицы, и даже делает убедительными реплики самой смерти. Влажный листок с тонким акварельным рисунком рвётся и комкается опять и опять… Таков приём: импрессионизм оборачивается абсурдизмом. И тут какая-то важная правда жизни — жалкости и жалости.

А вот совсем-совсем другая проза.

Реалистичная, понятная, основанная на жизненном материале, который автору даёт его работа.

Житель Пензы Сергей Кубрин — старший следователь полиции. Хочется верить, что и эта литература, и дневник, который он постоянно ведёт в соцсетях, — симптомы здоровой открытости и очеловечивания правоохранительной системы.

Его герой опер Жарков — сильный, смелый, но и в чём-то слабый, сомневающийся, живой.

После вручения премии я спрашивал Кубрина в лоб: «Каково это — допрашивать? Можно ли быть честным писателем и работать в полиции?» Сергей ответил: «Все преступления на земле совершаются из стремления стать счастливым. По сути допрос — разговор о счастье, о причинах поиска этого счастья. При этом допрашивать очень легко, если уважать подозреваемого. Потому что все мы люди и каждый при любых обстоятельствах должен оставаться человеком».

Это рассказы не только о следователе, но и о мучительном «я» совершающих преступления, делающих других несчастными, часто по неосторожности.

«Мне нужна помощь. Я сбил человека».

«Ребёнка».

«Я уехал, что делать — хз».

Потом удалил текст. Сам себя закапывает. Никто не должен знать. Камер там вроде нет, были встречные машины и, может, ещё пешеходы. Ну и что дальше.

Вода ласкала его тело. Распаренный, вылез он из душа, разложил диван и взбил подушку, чтобы скорее проститься с этим неприятным вечером. Но куда там. Стоило лечь и притвориться, что вот-вот уснёт и всё обязательно кончится, как всплывал пред глазами мальчик. Маленький совсем, с рюкзаком, должно быть, первоклассник.

Он поднялся и опять было заплакал. Не вышло, слёз на всё не хватит. Живи теперь и думай как.

Легко ли быть полицейским? Выполнять повседневную работу то ли спасателя, то ли разгребателя грязи, иметь дело с непрерывным мутным потоком бед и кошмаров, с самыми тяжёлыми и злыми людьми, пропитываясь их духом, и знать, как на тебя смотрят вокруг. Как на парию. Иногда как на оккупанта. Увы, это слишком часто так, и немало вымогателей и истязателей, из-за которых образ полицейского остаётся таким.

Усталые размышления и сводки нервных буден кубринского опера — исповедь от первого лица, от косматой образины чудища из «Аленького цветочка». Он всем страшен и чужд. «Побудьте день вы в милицейской шкуре — вам жизнь покажется наоборот…»

Мирные жители его называли по-всякому. Родственники злодеев, которых он кольцевал, кричали (литературно): «Сука!» — и добавляли (жизненно): «Сдохни!» Обиженные заявители, кому Жарков по разным причинам не мог помочь, с удовольствием (словно другого не ожидали) говорили: «Оборотень!», зачем-то растягивая первую «о». Потерпевшие, которым помочь удалось, незаслуженно бросали: «Ещё бы не помог! Мы платим налоги», будто сам Жарков никаких налогов не платил. Случайные прохожие могли проронить сквозь зубы «Мусор!», сквозь дворы — убежать, сквозь время — вернуться в отдел и выдать: «Спасите!» Не выдать — потребовать, потому что избили, ограбили, обманули, развели, а полиция должна приходить на помощь — незамедлительно и каждому.

— Мы законы знаем! Мы жаловаться будем!

Без повода и с причиной, и так по кругу: что только не слышал про себя Жарков.

Может, одни только жулики называли его по имени-отчеству и не желали ничего такого. «Георгий Фёдорович! Начальник!»

Читая Кубрина, веришь в то, что понятно теоретически: они, конечно, все очень разные, эти люди в погонах.

Под шкурой, под личиной чудища живёт и страдает светлый и чистый человек.

Надеюсь, Сергей Кубрин будет возрастать в мастерстве и — это надо говорить прямо и громко — сохранит честь и мужество. Особое мужество показывать сложную правду о том деле жизни, которое он выбрал, — жесть, мрачняк, ярость, смелость, риск, отзывчивость и усталость, невыносимая усталость…

Повесть москвички Екатерины Какуриной «Маркетолог от Бога» читать лично мне было очень интересно. Потому что она живая, откровенная и с юмором. Все, о ком она пишет, видны, и ждёшь, что же будет на следующей странице. Здесь есть и любовная коллизия, и портретная галерея персонажей нашего времени, в том числе совсем юных, и главное — история про то, что неизвестно большинству и героине тоже было незнакомо. Она открывает для себя новый, церковный мир, при погружении в которой постепенно меняется — нет, не плакатно и резко… А как — узнаете, прочитав.

— Ты знаешь, что у нас там образок «Иверская» бракованный?

— Знаю, — говорю гордо. — Мало того — я уже всё исправила.

Там и правда была царапина на фото. Я подумала: «Так не пойдёт» и быстренько всё потёрла в фотошопе, залила на сайт и осталась довольна собой.

— А ты знаешь, что он раньше был нормальный, а теперь бракованный?

Чёрт. Оказалось, по легенде, в девятом веке один из иконоборцев ударил копьём по образу — и потекла кровь. Воин пал ниц, все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились. С тех пор Иверскую изображают с небольшой раной на щеке, которую я, по доброте душевной, удалила.

— Ладно, — говорю, — сейчас нарисую обратно.

Рома смеётся. Сложно не отметить, что он симпатичный.

— Ты, значит, тут недавно? И как тебе?

— Круто, — говорю, — двенадцать лишних выходных, кому не понравится?

Здесь есть и резкие шуточки, и недоумение, и умиление, и даже что-то лесковское: сердечные русские люди, собранные вместе у подножия Креста. И есть интонация — свежая и искренняя.

Я рад, что мне довелось отбирать победителей «Лицея», прочитав полторы тысячи страниц и окунувшись в гул и гомон моих младших современников. Я рад печатать их из номера в номер в журнале «Юность». Считаю это важнейшей задачей — давать пространство пишущим.

Кто такой «молодой писатель»? В возрасте этих авторов писали Пушкин и Лермонтов, Маяковский, Шолохов, Набоков… Обаяние юности, несомненно, присутствует в том, что вошло в эту книгу, но дело точно не в том, сколько кому лет. Можно назвать их новыми писателями — так будет вернее.

Мне бы хотелось, чтобы они, новые, остались в литературе и продолжали писать.

Ослеплённый пёстрым сверканием прочитанного, тру бессонные глаза и всё же думаю, что самые яркие произведения у них ещё впереди.

Сергей Шаргунов

Номинация Проза

Первое место

Ринат Газизов

Отправление. Сборник рассказов

Три правила

Сорок Сорок

Сорок Сорок унесли меня ночью вместе с пазиком, который водил мой отец. Он бросил машину на просёлке в полях, он был штатным водилой «Приневской фермы»; почему отец взял в ту поездку меня — неизвестно, куда он делся — тоже.

Сорок Сорок не умели строить жилища.

Не жили подолгу на одном месте.

О них знал лишь тот, кого Сорок Сорок украли.

Они предпочитали воровать. Они только и делали, что воровали, могли утащить что угодно. Несущих сил хватало даже на то, чтобы летать по ночам с заброшенным бараком в лапах. Смутно помню, как меня несло в автобусе: то захватывало дух, то клонило в сон. Наверно, Сорок Сорок чудом меня не заметили, когда шарили чёрным глазом по окнам, вот и взяли, так-то они людьми не интересовались.

В том пазике я поселился вместе с младшими, я спал на сиденьях в третьем ряду слева, а топили мы его, подкидывая валежник в буржуйку, что пробила трубой кузов на месте водителя. Со мной вышло удобно: комбинезон пришёлся от сироты, который не выжил прошлой зимой, а обувь мне смастерил старый Ёся из солдатских ремней. Я сдружился с тремя ровесниками. Они были слишком малы, чтобы попасть в Сорок Сорок, они говорили: надо ждать, пока трое старших окочурятся, тогда появятся свободные места. А мне вообще путь внутрь заказан — я чужих кровей.

Все трое умничали, но так и не смогли мне объяснить, откуда пришли.

Когда мне стукнет семь, приёмная тётка скажет, что это меня похитили цыгане. Варвара махом раскроет дурацкую книгу — сразу на нужной иллюстрации, но я не узнаю в Сорок Сорок ни чёрных кудрей, ни куриц под мышкой, ни гитар, ни золотых серёг.

Мои похитители куда древнее цыган.

До пяти лет я слонялся по нашему биваку, разбитому на прогалине в сосновом бору; ходил себе между краденых изб, краденых фургонов, краденых палаток, от загона с крадеными гусями и курами до тарахтящих бензиновых генераторов, от краденой цистерны с бензином до краденой бытовки, где Сорок Сорок наедались грибами и любили друг друга; по лесу и до озера; однажды стянул у рыбака ведро пескарей; видел, прячась за берёзой, вертолёты; видел пожар, который упёрся в ров, умело вырытый лапищами Сорок Сорок; видел лося, рога которого были как сосновые корни; видел падение звёзд (кайфово, но слишком быстро); видел клеща размером с пятак; я постоянно просился внутрь Сорок Сорок — и обижался, когда меня не брали.

Их действительно было сорок, по-человечески сорок.

Тонкокостные, черноглазые, у них бездонные животы. Они прекращали есть, только когда в гнезде не оставалось еды, и эту особенность я у них перенял, ел как не в себя и не толстел. Они долго-предолго странствовали по земле. Оборванцы, кто в медицинских халатах, кто в тулупе, в женском пальто, распахнутом на всю волосатую грудь, им было без разницы в чём ходить. Я ещё не сразу понял, что пестрота вещей вокруг меня — она не потому, что воруют всё подряд, а она как раз оттого, что воруют в одном экземпляре. Никогда Сорок Сорок не подбирали подобное дважды.

Я кричал: возьмите меня с собой! — когда поздним вечером эти сорок странников собирались у костра, брались за руки, обнимались, чуть пританцовывая, лепились в дрожащую кучу тел, ртами издавали чарк! чарк! чарк! А потом — щелчок! — и вот они уже коллективный оборотень.

Огромная до усрачки сорока.

Их семья так выживала.

Нужно очень долго жить вместе, нужно быть очень родными, чтобы так делать. Я разглядывал Иришку, Янку, Агнессу: они ли птичьи лапы с когтями, как грабли? Они ли — немигающие глаза, как две кастрюльки, они ли птичий клюв, в который упихалась бы моторная лодка? А костистый Ёся с хромыми старикашками образуют птичий хребет? Морщинистая старуха, что заставляет меня таскать мусор за всех и тщательно закапывать, — она своей висящей кожицей обтягивает всю семью? А толстые неулыбчивые мужики из сарая, которые только и делают, что лежат на соломе и дуют воду из бадьи, которую я им таскаю, — они в Сорок Сорок играют роль птичьих потрохов?..

Наверно, гадать бессмысленно, никто из них — не часть. Они все сразу — единое целое новое качество.

Умная книжная мысль, я её тоже у кого-то украл.

Думаю, беду на Сорок Сорок накликал я; хотя разве это беда, нет, это их привычка.

Я стал проситься в город, когда в украденном багаже (а Сорок Сорок умудрились обворовать товарняк) я нашёл книги с картинками, и там был город с нормальными людьми, как из рассказов Ёси; были мосты, ровные невероятные дороги, словно прочерченные на земле суперфломастером; были ещё дома из кирпича. Я клянчился туда, убеждал, что украду и вернусь из города с сырокопчёной колбасой, с калькулятором, с футбольным мячом и зефиром, политым глазурью. Украду бездну крутых вещей. Я заснул, кожа на щеках была стянута от соли, потому что старый Ёся меня наругал. А ночью проснулся от грохота, который прошивал лес вдоль и поперёк.

Я уставился наружу из окна родного пазика.

Посреди нашей поляны стояли двое чужих в хаки — я знал, что такое хаки; они лупили из винтовок — я знал, что такое винтовки, — лупили по стремительно уносящейся на восток Сорок Сорок.

Город сам явился в мой дом.

Вот и всё прощание со второй семьёй.

Два зверя, разрушивших моё детство, были из оружейно-охотничьего клуба «Левша». Им никто не поверил про Сорок Сорок. Они везли меня в Питер в уазике, у них были отупевшие лица людей, которых миновала большая беда. Они ругались плохими словами, повторяли по дороге: «Ты только подтверди, малец, что динозавр был наяву, он сорвался и улетел, пацан, ты только не молчи!..» Но я чуть не умер ещё на въезде. У меня была истерика; «стрессовая реакция организма», скажут потом.

Очнулся я уже в детдоме.

Полегчало: в детдоме есть стены, и не видно, какой же это огромный город, как много в нём выставлено для кражи.

За неделю я усвоил от воспитательницы Инны Витальевны основы своего положения.

Что два года я прожил, «как маугли», в стоянке бомжей в пятнадцати километрах от Люблинского озера; что про этих бомжей уже все газеты писали, они, может, сектанты или старообрядцы какие. Непонятно, как они доставляли в свою глухомань тачки, топливо, дачные бытовки, ведь ни дорог, ни троп в том лесу нет. Врачи меня, спавшего, осмотрели и не обнаружили следов насилия, это новость хорошая. А ещё я «чрезвычайно хорошо социализировался», но меня бьёт паника в городе, и это нормально. Мои настоящие родители пока не нашлись, но могут объявиться, ведь меня покажут по телику, зато нашлись вши, глисты, грибок кожный, грибок ногтевой, какая-то зараза в левом ухе, но всё это пустяки.

Меня угостили зефиром с глазурью. Жизнь среди чужаков стала приемлема.

Многие в детдоме были настоящие уроды. Но Танька была уродом из-за усохших ног — как будто из пяток, как из тюбика, невидимая тварь высасывала жизнь и пока остановилась на пояснице. Выше пояса Танька очень даже ничего. Глаза голубые, как стекло. Лицо по форме как мастерок. Руки крепче, чем у меня, увиты венами. Танька передвигалась на них ловчее меня, а я не раз вызывал её: кто быстрее доползёт от чулана до столовки? Я был шустрый, тонкий как змей, но она в этом прирождённый талант, я пыхтел, она смеялась и уносилась, девчонка-инвалид оставляла меня позади каждый день, и это ползанье наперегонки по вспученному линолеуму было самым счастливым временем моей жизни.

Потом Инна Витальевна объяснила, что девочки так себя не ведут. Танька какое-то время глядела на меня свысока и сидела в коляске, как на троне, но это быстро прошло.

В детдоме я делал куда больше вещей, чем у Сорок Сорок.

Мы учились читать-писать в группе подготовки, мы учились делать уборку, мы устраивали «праздники и спортивные соревнования», и гостям детдома рассказывали, что мы любим «праздники и спортивные соревнования»; я видел рыб в океанариуме; я видел депутата, который подарил детдому деньги, я мыл таксистам машины за пятьдесят рублей и на пятьдесят рублей покупал чипсы со вкусом бекона; я был в Эрмитаже, я видел там золотого павлина, я был в Спасе на Крови, я видел там тётю в короткой юбке, под коленом у неё синяя-пресиняя вена; я плавал на прогулочном катере по каналам, я боялся, что Конюшенный мост сорвёт мне башку, но пронесло, я украл у чаек их крики, чтобы кричать самому, а над водой страшно стихло, Инна Витальевна всю дорогу обратно пыталась мои чаячьи вопли заткнуть, я украл её злобу, она успокоилась как сама не своя, я проглотил её злобу в свой живот, под язык накатила тревожная, мающаяся кислинка, которую через несколько лет я научусь называть изжогой, но я вытерпел до ночи и с помощью этой злобы выбил замок долбаной двери, Сорок Сорок никогда не запирались, я вышел в коридор, хотел найти Таньку и сказать ей, что я наконец-то научился красть и прятать украденное в животе, смотри! — Сорок Сорок были бы мною довольны, я даже хотел нащупать, попробовать украсть её «врождённое прогрессирующее заболевание», но меня поймал ночной сторож Геннадьич, и первый подзатыльник я пропустил, но второй я украл и спрятал, чтобы вернуть ему на следующий день; увы, я думал о мести для Геннадьича и совсем забыл о той интересной мысли, ну, про Таньку и её ноги…

В такой суете промчался год.

Я чутка поумнел.

Я делал зарядку вместе с другими детьми. Мы по команде приседали, двигались по кругу на карачках, как курицы, а мне думалось, что мы никогда не слепимся в одну целую прекрасную Курицу Куриц, нетушки, слишком разные и неродные.

Потом Таньку удочерили.

Потом пришла Варвара, сказала воспитательнице, что на пятидесятилетие хочется подарочка, такой, чтоб ей по сердцу пришёлся, ну и я пришёлся ей по сердцу. Эта сладкая парочка вошла к нам в комнату. Павлуха как раз на руках стоял у стенки, языком облизывал стык между обоев, вдобавок свесил трусы на грудь, это он умел, Павлуха был совсем дурной, а тётки даже не восхитились, сказали мне: собирайся.

Я оценил Варвару.

Похожа на Фрёкен Бок, мужицкая баба, руки-батоны. Собраться я рад: я мигом вынул из шкафчика крылья из пенопласта, обшитые фанерой, а поверху ручкой намечены перья, я крылья мастерил и дорабатывал весь июль, продел кисти в лямки, подбежал к окну, запрыгнул на батарею — и меня тут же сбили с лёту.

— У него воображение, — предупредила воспитательница мою будущую опекуншу.

— У меня решётки, — успокоила воспитательницу моя будущая опекунша.

Но с Варварой оказалось не так уж стрёмно.

У меня появились личные шмотки из комиссионного, хуже, чем у одноклассников, зато мои, только мои! Теперь я должен был ходить в школу, держа её за руку, выполнять домашние задания, уборку, читать книги или делать вид, что читаю, смотреть старые мультфильмы, подставив голову Варваре, чтобы она, сидя в кресле, а я — у неё в ногах, могла мне по голове гладить. Я должен был выходить «ровным степенным шагом», расчёсанный, накормленный, к её подругам, чтобы она говорила, что она — благодетель, а я — тот самый мальчик, которого бросили в лесу, что скитался и жил с цыганами, и подруги целый год штамповали одним тоном, какой я бедный мальчик.

В школе многие были нормальны, уродов поменьше, чем в детдоме, но самое главное — Танька оказалась неподалёку.

Я жил на Большом проспекте рядом со сквером, где памятник Добролюбову, я понял, что увековечили мужика, который любит добро, а Танькина новая семья жила рядом с Ораниенбаумским садом, про него ничего не ясно. Когда я уходил на «волю», только Павлуха, глядя выше и правее моего лба, попросил беречь Таньку, она же привозила ему конфеты «Алёнка». Я заверил, что с Танькой всё будет чики-пуки, и он заржал, обдав меня радостными слюнями.

Пролетел ещё год.

Первый класс: косички нормальных ходячих девчонок, мел на пальцах, мои неповоротливые мозги, чужие избалованные дети.

Я задул восемь свечей, воткнутых в пирожное, от одной свечи надломился зефир; я сидел с тёткой на кухне, она смотрела передачу, где людей женили по очереди, а я грустил, потому что за год ничего не украл. Я скучно жил. Наверно, я стал нормальным ребёнком, выполняя Варварины указания.

На следующий день после школы я отправился в гости к Таньке.

Меня не пустили.

Её приёмные родители ругались. Отец кричал «нельзя увольняться, нельзя!», а мать кричала «уйди, уйди, уйди, уйди!». Я не уходил, и Танька знала, что я из тех, кто долго не уходит, я ведь мог у парадной двери в детдоме стоять часами, ожидая, когда прилетит Сорок Сорок и закроет окно чёрным глазом. Танька знала: она выглянула из своей комнаты на втором этаже, помахала; только я мог понять, а никто из прохожих и не подумал бы, придурки, что Танька, как атлет на брусьях, подтянулась — в смысле, на подоконнике, — легонько оторвалась от коляски, а потом перенесла вес на левую руку, чтоб правой так беззаботно помахать, и ничегошеньки, у неё лишь вены на шее вздулись.

Я обожал наблюдать, как она справляется с такими вещами.

Её глаза были как фары ночной тачки, от которой Сорок Сорок наказывали бежать. Танька тоже могла включать дальний свет в глазах (я думал, что он только для меня, а ближний свет — это для прочих). Танька смотрела на меня, и город казался уже не таким огромным, Варвара — сносной, воздух — тёплым, и даже жёлтый дом с зубастой решёткой арки, пялящийся страшными окнами на двор без детей, вдруг казался красивым и таинственным, как сказочный сундук из книжки… а потом её приёмная бабушка дёрнула занавеску.

Но мне хватило: я успел украсть одиночество Таньки.

С её одиночеством я продержался до ночи. Никогда ещё не было так хреново.

Зато к Таньке нагрянули знакомые её приёмных родителей, они радовались ей по-настоящему, потому что её день рождения был позавчера, а дошло до них вдруг только сейчас; я видел эту гурьбу, внезапно ввалившуюся с тортиком и цветами к ним домой, стихли крики её приёмной семьи, я стоял под окном, держался за живот, услышал, как Таньке позвонили из двенадцатого детдома, она, оказывается, подружилась с какими-то инвалидами, её пригласили на выставку песчаных скульптур, а я держался, держался, спрятался за дворовой скамейкой и согнулся пополам, сглатывая кислую слюну, она немедленно отправилась на Заячий остров вместе с бабушкой, которая внезапно ей так услужила, бабушка-то не сахар, они вообще водятся только двух сортов — либо бабушки-ангелы, либо бабушки-злыдни, серединки нет, они произошли от неродных доисторических существ, — ну а я всё держался, я сидел на корточках и был один на весь двор, потом Танька возвращалась радостная, коляска дребезжала колокольчиками, на её тонких ногах лежали тонкие пионы.

Стемнело.

Больше я не мог.

Её одиночество вытошнилось из меня тугой струёй, и с утра у Таньки начался обычный хреновый день. Варвара отхлестала меня по заднице за то, что я шлялся невесть где. Про Таньку ей нельзя говорить, иначе Варвара заревнует.

В школе я украл красивую толстую ручку у Антохи.

В ней сразу десять разноцветных стержней, можно переключать, её искали всем классом на перемене, и только я жевал бутерброд. От такой кражи дух захватывало, тело ныло от нового ощущения, похожего на то, что я открыл на физкультуре: лезешь под потолок и, крепко обнимая ногами бугристый канат, млеешь, когда в тазу рождается болезненно-сладкое чувство. Кража ручки была такой же, только никто не косился: чего он там застрял на канате?.. Я пожал плечами на вопрос Антохи, тот сам порылся в моём рюкзаке, осмотрел парту, глянул на мои карманы: такая ручка бы здорово оттопыривалась. Я ему не нравился, этому плохишу, который будет «держать» класс до выпуска, а потом, наверно, купит пистолет и станет крутым, но ему было не по себе, ведь я постоянно жру, и предъявить было нечего, не мог же он заглянуть ко мне в живот.

Возвращаясь домой, я украл у дворовых котов голод, чтобы коты пухли, и к вечеру они вправду отожрались. Варвара запихала в меня тройную порцию макарон по-флотски, приговаривая, что корм идёт не в коня.

Я не был голоден.

Просто я был выкормышем Сорок Сорок.

В следующий раз я своровал пятёрки по математике и, конечно, сглупил: надо было красть четвертные, а не просто за домашку. У Сорок Сорок было правило: КРАДИ ОДНУ ВЕЩЬ ОДИН РАЗ, не повторяйся, в этом вся соль, и я это ощутил так же верно, как свои кости. Повторюсь — поймают.

Иногда Танька помогала бабушке, которая работала в ларьке на перекрёстке Большого проспекта и Ленина. Там надо было продавать газеты, леденцы, пустяки. Детский труд запрещён, я-то знаю, но иногда бабушка отлучалась домой, а Танька, сидя в будке, её заменяла, никто не видел снаружи в окошко, что она в инвалидном кресле, руки были длинные, по лицу лет шестнадцать, и дотянуться она могла до любого товара, и сдачу вернуть.

Я украл у неё жвачку из распахнутой коробульки, зелёную, со вкусом яблока и наклейкой-тачкой.

Потом она получит выговор от бабушки, расплачется, даже пожалуется мне.

Всё будет чики-пуки, заверю я Таньку.

Жвачка была сладкая только в одно мгновение: она, как и всё краденое, сразу очутилась в моём животе, я же никогда особо не прожёвывал, сразу сделалось приятно, но кто-то провёл когтем по хребту, и я задумался: кто меня может судить и могу ли я сам себя судить. В Библии сказано: не укради. А я крал. Сорок Сорок крали. Сорок Сорок были до Библии — так говорил Ёся, слушая Пугачёву по радиоприёмнику. Мы были всегда — так говорили Иришка, Янка, Агнесса, сцеживая из цистерны топливо, чтоб залить в генератор и врубить автомат для жарки попкорна.

Мне было хорошо, и это всё, что я умел.

На этом мои терзания закончились.

Второе правило я придумал сам в шестом классе: КРАДИ КАЙФОВОЕ. Безделушки вроде денег, ювелирки, мобильников меня не интересовали. Нет, я поступал иначе. Например, к Таньке стал наведываться Фёдор, он был из моей школы, они познакомились на отчётном концерте, где — ненавижу эти мероприятия! — каждому школьнику отводилась своя роль. Кто-то пел, кто-то бренчал на гитаре, кто-то танцевал или актёрствовал, самые тупые микрофоны выносили, а я там себе места не находил, и даже классуха меня никуда не приспособила; я только думал, что вся эта тусовка не срастётся в одного целого прекрасного зверя по имени СОШ № 51, который мог бы одним прыжком на мягких лапах перевалить с Петроградки в Кронштадт. А Фёдор на концерте был звездой, светлая голова, осанка как у царевича, и вещал стихи он медленно, с расстановкой, а не чирикал-бормотал, как я на уроках.

Танька мне часто про него говорила, когда мы давили ледяную корку луж, я — пяткой, она — палкой, и всегда я злился пуще прежнего. Она уже не хотела ползать наперегонки по снегу. Она говорила, что я как дитя малое, она и вправду повзрослела, интересовалась, чёрт возьми, этим Фёдором.

Я решил открыться Таньке, только чтоб сбить эту болтовню.

Я рассказал про Сорок Сорок: как они становились одной огромной птицей, неуловимые, великие и немного бестолковые воры, никому не нужные, ничего не хотящие, кроме еды и уединения.

Танька почему-то захохотала.

Самое страшное, что я был, видимо, идиотом, с которым забавно дружить, а она становилась всё красивее, и дальний свет её глаз отнюдь не сошёлся на мне: он распахивался на весь мир.

Мобильник её пиликнул.

Я готов был поклясться, что это пришла юморная эсэмэска от Фёдора.

Она сказала, что я инфантильный и про сороку гоню фольклорные выдумки. Сорока на самом деле никакая не воровка, а вполне себе умная птица из семейства врановых. А на латыни вообще красота: сорока — это pica pica. Танька видела по телику, что сорока настолько умна, что единственная из всех птиц узнаёт себя в зеркале. Вот это реальный научный факт… А то, что я навыдумывал, это потешно, конечно, только…

Тут я вконец разозлился.

Я поинтересовался между делом, в какой вечер они с Фёдором пойдут на набережную Карповки, чтобы посмотреть на Иоанновский монастырь, ну, то есть как пойдут — он будет катить её трон, а она, раскрасневшаяся, прижимать к груди какой-нибудь цветок; ну и дурацкий повод, думал я, сосаться можно у подъезда, а так будете ещё смущать монашек, им тоже захочется.

Она назвала день свидания.

Я появился загодя, ещё не зная, что бы вытворить.

Танька уже стояла на крыльце, а Фёдор шёл к ней от арки. Тут я вывернулся из-за двери, она вздрогнула, очень удивилась, что я гуляю здесь без предупреждения, Фёдор подходил ближе, ближе и так открыто улыбался, как я не умею, его душа изливалась из глаз. Я поморщился и украл то, что Танька готовила для Фёдора, она даже сама не знала, что готовила, такое поймёшь, только когда заберёшь, — я украл её поцелуй.

В животе вспыхнула невесомость.

Пятки мои на миг расстались с землёй.

А в ровной походке высокого Фёдора, которому я так завидовал, что-то сбилось…

Нет, конечно, они отправились вдвоём к Карповке. И вроде бы посмотрели, как подсвечивается этот скучный храм, но всё было не то.

Через два месяца Фёдор уехал в Москву, чтобы там учиться в продвинутой языковой школе. Помню, перед отъездом он помаячил у подъезда Таньки с бумажкой в руке, где был написан его адрес и какое-то глупое признание, Фёдор думал, что в будущем они встретятся, у него были сомнения и радость, он остро испытывал надежду и страх — я его знал нараспашку, но не потому, что я одарённый юноша, а лишь потому, что его чувства сами представлялись мне для кражи.

Я прошёл за ним и в дверях вестибюля украл эту бумажку с адресом и телефоном. Вдруг ещё надумает, вернётся, подарит.

Он не вернулся.

Танька горевала.

Она так не горевала, даже когда врач сообщил, что болезнь прогрессирует, руки уже слабеют, к шестнадцати у девочки откажет диафрагма, дышать сможет только с аппаратом ИВЛ, а потом умрёт. Свет в глазах Таньки теперь светил внутрь. Приёмные родители стали лучше себя вести, потому что видели впереди освобождение от груза. К тому же Танька успела им помочь: она же стала третьим ребёнком, поэтому родителям одобрили ипотеку с пустяковой ставкой.

Я украл их лицемерие и подлость.

Я не знал, куда это сплавить, поэтому подсунул их лицемерие и подлость Антохе, а тот рассказал-показал на всю школу, что Сашка из «Б» класса — не девственница. Потом Антоха подрался с её братом, точнее, собрал шайку, чтобы справиться, у неё был крепкий брат, потом он врал милиции: подлости было так много, что Антоха не мог вычерпать её за раз.

Танька не держала обиды на меня, ведь я не попался с поцелуем.

Я был как эти воробьи: пронесутся, заденут висок краешком крыла, что-то украдут, шепнут о чём-то, вот и куда ты шёл? какую мысль думал?..

Я понял третье правило Сорок Сорок: НИКОГДА НЕ ПОПАДАЙСЯ.

Знал утробой: попадусь — исчезну я, всё исчезнет, ну и Танька, возможно, расстроится.

В седьмом классе я украл клёвые движения у Михи, который танцевал как бог, и всю дискотеку он был сам не свой, зато я подцепил Веру, хотя раньше она и не смотрела на меня. Я выпил литровую пластиковую бутылку джина-тоника, просто чтобы похвастаться, и тут же украл у прохожего трезвость, а тот сел мимо скамейки.

Затем я ускорился: я украл обаяние, я украл надёжность, я украл силу, я украл слёзы, я украл ворчливость, я украл вдохновение, я украл тепло рук (у меня всегда холодные), я украл воодушевление, я украл восхищение, я украл внимание, я украл глупость, я украл гордость, я украл любознательность, я украл остроумие, я украл трудолюбие, я украл высокомерие, я украл какие-то слова, я украл какие-то мысли — и всё уместилось у меня в животе.

В этой суете пролетел ещё год.

Всё реже я видел Таньку, потому что гулял с Верой, а потом забыл её где-то.

Мне снились Сорок Сорок, тайно летающие по ночам над городами.

За Варварой стал ухаживать надутый старпёр, вроде ботана из «Что? Где? Когда?», линзы у него на носу были такие толстые, что хоть в иллюминатор вставляй, но я ему радовался: квартира чаще была в моём распоряжении, правда, всё скучнее было жить.

В восьмом классе наша руководительница представляла родителям психологическое резюме. Она вела журнал с характеристиками подопечных — оригинал журнала я украл, но эта зануда делала копии, — там было сказано про меня общими фразами, а в конце: «Тайный лидер (?). Себе на уме. [Зачеркнуто], [зачеркнуто], хамелеон, пу-[зачеркнуто]…», и я готов был дать руку на отсечение: она выводила слово «пустышка» и опомнилась.

Такая похвала меня неприятно поразила.

Дома я остался один, потому что Варвара с тем знатоком улетела к родным в Ростов.

Был зимний месяц безделья, я хотел развлечься, и меня не отпускали эти характеристики: «хамелеон, пустышка».

На следующий день я увидел во дворе пару.

Они приехали на шикозной «вольво», достали здоровенный глиняный горшок с пальмой и, смеясь, обнимая его, понесли в дом. Они чем-то напоминали Фёдора и Таньку, но гораздо старше. Они лет пять как поженились. Девушка мне понравилась. У неё длинный прямой птичий нос, чёрные глаза, плоский живот, тонкая кость: тонкие щиколотки (она была в туфельках, как с бала), тонкие запястья, тонкий юмор, тонкая сигарета — она мне подходила, я решил обладать.

Я столкнулся с ними в дверях их дома и украл их любовь.

Аксинья была кайфовая, она запомнила меня.

Мы увиделись на следующий день, когда она одна шла на работу, и я истратил на неё чужое остроумие, чужой опыт, чужие повадки. На второй встрече я рассказал Аксинье про Сорок Сорок, немного прифантазировал, и она смеялась в голос, удивляясь самой себе, она вообще была тихоня. На третьей встрече я напялил на себя неотразимость (обворованный театрал через полгода сопьётся), а от Аксиньи узнал о проблеме ранних браков, но ничего не понял. Оставалось три недели до возвращения Варвары, поэтому я ускорился и украл у девушки здравый смысл. Жизнь тут же закрутила плёнку на своих бобинах вдвое быстрее. Через четверть часа после наших страстных лобызаний на лестничном пролёте она поднялась к себе в дом и сказала мужу «с меня хватит», они поговорили, они покричали, они что-то уронили, он ушёл проветриться, она переехала в мою квартиру со всеми своими вещами и — арфой.

Аксинья играла на арфе.

Чужая жена сидела на скрипучей табуретке Варвары посреди нашей нафталиновой гостиной. Между ног Аксиньи с нежной величественностью устроилась арфа. Арфа была ясная и тёплая, словно клён в бабье лето. От самой толстой струны её подпрыгивал сервант и дребезжали окна.

Волосы Аксиньи струились по плечам, вторя тому изгибу арфы, что с декой и колками. Крутой прогиб её стоп вторил тому резному рисунку на раме, что припадал к её груди, когда от её груди отрывался я. Мы находили во всём сложную тайную композицию. Любая вещь и часть тела — её или моя — всегда поэтически друг с другом соотносились, а иначе в квартире Варвары можно было подохнуть от бытовой убогости.

Но у нас была «романтика». Я стащил её у студентов «Ленфильма», студия тут неподалёку.

Я перестал ходить в школу.

Лежал днём на диване, сложив руки на животе, тщась согреть холодными ладонями краденое богатство, а вечером чужая жена возвращалась с работы. Мы принимали душ, лепились ненадолго в зверя о двух спинах, затем я наблюдал, как она длинными тонкими пальцами с узловатыми суставами перебирала струны. Она говорила, что силы натяжения в этой малышке столько, что, порвавшись, струна способна пробить пол или потолок — как повезёт. Что я должен беречь арфу от сквозняка, закрой форточку, она костенеет от холода, да-да, лежал я, не шелохнувшись и подложив ладонь под щёку, а Аксинья играла, шёпотом пропевая: ми-соль-си-фа, ля-ре-фа-ми, а потом ми-соль-ля-ре — из «Ромео и Джульетты», — и мерещилось мне, как Меркуцио перерубает пополам струна Тибальда, а она шептала так тихо-тихо эти ноты, будто по чуть-чуть выпуская из себя дикое дыхание, будто освобождаясь от меня.

Вот Танька такой красотой не владела.

Танька умела продавать газеты в ларьке на перекрёстке Большого проспекта и Ленина; ну ещё убираться по дому. Я знал, что она даже обниматься не умела, потому что её не обнимали.

И я почему-то не мог уснуть. Я думал о том, на что похожи ноги Таньки, если стянуть с них старые джинсы: годы шли, а джинсовые подвороты внизу не разматывались. Её ноги ни с чем не соотносились. И руки были как руки. С мозолями, рабочие такие.

Образ Таньки не удавалось втиснуть в мечту, я бесился и будил по ночам Аксинью, но один целый прекрасный зверь возникал лишь на считаные мгновения.

Через неделю краденая любовь кончилась. Из меня она вырвалась внезапно, вместе с протухшим говяжьим филеем, купленным в сомнительном продуктовом, у которого я чуть позже, в отместку, украду лицензию и пожаробезопасность. Чужая жена опомнилась, решила, что ей пора возвращаться, что надо прекратить это, она сделала ужасные вещи, а я совсем маленький, выпей солевой раствор, мой мальчик, вытрись, это безумие, это невозможно.

Я пожал плечами, надел штаны, помог Аксинье отнести вещи.

Но я ещё хранил другие штуки, которые украл у тех искушённых, что сильно старше, которым от моей кражи стало сильно легче, отвязные притягательные штуки, — они умножались от моей юности. Эту последнюю дозу, отвал башки, я держал при себе, поэтому через три дня, опять разругавшись с мужем, Аксинья вернулась, звенящая и натянутая, как басовая струна, неискушённого меня она могла бы и перерубить, но я был усилен чужим пороком, и этой струне я устроил агонизирующее тремоло, но, увы, через неделю иссякли даже эти желания, которым и названия нет, и она ушла опять.

Тревога от безнаказанности взяла меня за горло.

Ноги сами понесли к Иоанновскому монастырю.

Что я тут забыл? Не придумав ничего лучше, уставился на белую голубку, летящую на одной иконе: то ли она бежала из Ноева ковчега искать землю посреди океана, то ли неслась обратно. От ладана я расчихался. Потом какая-то бабка, показывавшая прихожанам, как правильно ставить свечку за упокой, взглянула на меня с яростью, высекла в воздухе знак от сглаза. Скрутило мой живот, и я убрался.

Внутри было совсем пусто.

Я позвонил Таньке.

Она была как бы в помешательстве, не могла и двух слов связать. Возможно, у Таньки мозги съезжали набекрень, она предупреждала, что это при её склерозе рано или поздно случится. Я позвал Таньку гулять. Я пообещал прийти в гости с коробкой конфет. Я хотел вспомнить анекдот, хотел её рассмешить, я пытался смеяться, только она молчала, алло! Алло? Танька положила трубку.

Февраль я прожил как на иголках, совсем не крал.

В марте поставил чайник.

В апреле вымыл кружку.

В мае мне опять захотелось женщины, но так, чтоб ничего и никого не ломать.

Я возвращался домой после школы, я собрался купить журнал для взрослых и остановился у ларька — ларька, где работала бабушка Таньки. Перейти с Аксиньи на такой журнал было всё равно что отменить эволюцию и залезть на дерево, но я был пуст, мне не было стыдно. Силу духа, достоинство, порядочность я уже когда-то у кого-то украл и истратил. Пока бабушка Тани прикидывала, можно ли продать журнал мне (конечно, нет), я украл у неё вчерашний день (бабушка это спишет на Альцгеймера).

Из её вчерашнего дня я узнал, что Танька больше не выбирается из постели, и для бабушки теперь огромное счастье побыть на воздухе, не видя её мучений. Танька должна умереть до Нового года, потому что не владеет телом, нарушается пищеварение, ей тяжело дышится, надо только перетерпеть, — советовала на завтрак её приёмная бабушка её приёмным родителям, — всё-таки бэушный ребёнок с таким пороком, с таким пробегом — это маета, скорее бы уже… а там жизнь начнётся с чистого листа…

Я смотрел, как её бабушка, поджав губы, шарит по глянцевым обложкам с красотками, делая вид, что ищет мой журнал.

Пустота во мне раскалилась.

Я отказался; она вздохнула с облегчением.

Значит, Танька будет мучиться до Нового года… Я любил Новый год больше своего дня рождения, а дни рождения не любил, потому что всегда был один, Варвара не в счёт, а красть у самого себя… в общем, двойная печаль.

Ночью я обошёл дом Таньки и полез по водосточной трубе.

Труба отчекрыжилась, я спрятался, сторож выбежал. Он назвал меня ишаком, хотя и не знал обо мне. Я полез по дереву — а это просто: надо лишь красть у гравитации силу. Извини, земля, — хэллоу, веточки. Силу гравитации лучше всего выпукивать, оставишь в себе — лопнешь, а так — реактивное движение. Я пролетел от дерева до заветного окна не хуже, чем Питер Пэн.

Чуть не промахнулся, но всё-таки ухватился за створки, втащил себя вверх, они рассохлись и вздумали заскрипеть (на пластиковые стеклопакеты денег тут не водилось), но я украл звук и спрятал его в живот, у меня тугой живот. Живот надёжно удерживает звук, когда дело не касается гравитации. В форточку пролез, ведь я был худ. Я украл гуттаперчевость у акробата цирка на Фонтанке, а он обрюзг и остался без работы; до этого я украл билет у толстого ротозея, чтобы сходить в цирк на Фонтанке, а он скуксился и остался без радости.

Волосы Таньки прилипли ко лбу, как намазанные клеем.

Под одеялом стыковались какие-то несуразные детали. Не могли срастись в одно целое тело, взлетающее каждое утро из кровати в день, сквозь дни — в года, унося нуждающихся в своём клюве или неся в клюве еду своим птенцам. Танька никак не могла лететь.

На тумбочке была упаковка снотворного и пенал с Микки-Маусом. Из пенала почему-то торчали таблетки, много таблеток. От Таньки скверно пахло.

Я сел рядом.

Долго-предолго на неё пялился безо всякой мысли.

Потом я вдруг испугался, что родители войдут и увидят меня, а я — хоть и гибкий плут, но под её кровать не влезу, а зрение их я красть не хотел, хватит уже.

— Однажды я украл у тебя жвачку, — сказал я, быстренько засучивая рукава.

Почему-то я подумал, что в такой ситуации надо извиниться, ведь я обещал Павлухе, что присмотрю за Танькой, а оно вон как обернулось. Но до сих пор не знаю, за что тут извиняться, мне было хорошо, я не попался, Танька не узнала, бабка бы её за другое наругала, а жвачке безразлично.

— Когда нам было по тринадцать, я украл твой поцелуй, и ты не сблизилась с Фёдором. Он уехал в столицу, а ты осталась дурой.

Нет, всё равно извиняться не буду. Твои губы пахли чечевицей, обожаю чечевицу.

— Нам скоро будет по шестнадцать, и ты умираешь, всё по плану: чики-пуки там, pica pica здесь.

Я оглянулся в окно, куда мне уже следовало убираться; там, как и всегда, манила луна, я же когда-то хотел соревноваться с чёртом — украсть её или нет? Но это глупости. Туда не достану.

— Это ты.

Да-да, я, только усни, так сподручнее.

— Как здорово, что ты пришёл.

Ну очень здорово, ты чего очнулась? Но я промолчал, потому что в комнате потемнело, ну и комок в горле, сами понимаете, я тут всё видел, короче, я видел, к чему идёт.

— Помнишь, — сказала она, — ты украл чужую жену?

— Как тут забудешь. Кража выдающаяся, ибо человека спёр.

— Её звали Аксинья. Она красивая, играет на арфе, трынь-трынь, а ты, ты — самый гадкий человек на свете… или существо. Но знаешь что?.. Я бы тоже украла Аксинью. И поверь, украла бы её лучше тебя, я же всегда была лучше…

Танька беззвучно засмеялась.

Это правда. Я вспомнил, как был счастлив, как её ноги в красных колготках маячили у меня перед носом, когда волоклись по вспученному линолеуму детдома, как она с гиканьем опережала меня на дистанции от чулана до столовки.

— Так ты понял, почему она всё-таки ушла и опять стало хорошо?

— Потому что я не удержал чужую любовь в своём животе?

— Да потому что не спрятать навсегда краденого человека, дебил. Какой же ты дебил и выдумщик.

— А-а.

Резонно. Живот поурчал, подтверждая, что людей он в себе ещё не прятал и не способен на такое, нет, это к женщинам. Танька зажмурилась, сделала губы куриной гузкой, плакать вздумала, что ли?..

— Знаешь, Фёдор ведь маялся под этим окном.

— Он такой, такой, — быстро закивала она.

Я достал постаревшую бумажку, положил ей на снотворное, лишь бы не ныла.

Там были адрес и телефон Фёдора.

— Если он переехал в другой дом, то в Москве, Танька, ищи его, где такая воронка в небо поднимается. Воронка умных мыслей. А их закручивает желание скорей-скорей жить. В эту воронку засасывает птиц, да так, что они рожают раньше срока. Оно сразу видно — Фёдор идёт. Сведения я украл у ветра, чистая правда, слышишь?..

Я произнёс это, с трудом влезая на подоконник, потому что смерть Таньки весила как брейтовская свинья.

Невообразимая тяжесть в пузе.

Я нелепо перевесился наружу, взмолился о том, чтоб Танька встала, наконец, хоть подтолкнула меня. Но ещё рано, всё-таки рано; к тому же она опять забылась и уснула.

Силы мои иссякли, я просто спрыгнул и разбил пятки вдребезги. Земля явила себя в подлинном, адски твёрдом великолепии. Как теперь ходить по осколкам костей? Я пополз домой почти по-пластунски, с разочарованием узнавая, как же слабы мои руки, собирая бесценным животом пыль, окурки, помёт. На третьем пешеходном переходе тихо шуршащие колёса проверили мою пустоту на прочность. Вот тебе и выводок Сорок Сорок, какая ты птица? — ты теперь змей.

У одного ночного прохожего я вздумал украсть прямохождение, но смог лишь рыгнуть, и отрыжка была пахучая, как гнилое яблоко.

Не мог я красть — нагрузился до упора.

Я оставил дверь квартиры приоткрытой, так было гигиенично. Взвился по гладильной доске, по ручке шкафа, подцепил зубами крюк вешалки и сбросил на пол новый костюм для выпускного, проскользнул в него, а затем лёг смирно. Кажется, впервые в жизни успокоился. Свет ночного фонаря, льющегося в гостиную, перебивала полётом какая-то птица, отчего моё лицо то уходило в тень, то вспыхивало. Прошла пара дней, за которые я ничего не ел, а даже и наоборот — в пятки мои впилась какая-то невидимая тварь и засосала, затем я утратил подвижность и дыхание, далее ввалились нахальные люди, подняли и положили меня на один стол, перенесли на другой, потом на третий, самый холодный, потом я качался-качался, потом со мной прощались, всё это была дикая скука, в голове моей роились запоздалые мысли и абсурдное желание скорей-скорей жить, возможно, даже птицы рожали над моргом, а взбодрился я, только когда голос внутри шепнул.

Голос был сладкий, как та жвачка, но и тяжёлый, как та свинья.

— Теперь укради жизнь вон у того мальчика. Укради — и ты вернёшься, гарантирую. Ты всё можешь, вечный сирота.

— Это не мальчик, — отозвался я, хоть и не видел, кто там наведался на похороны, — это сто пудов Павлуха из приюта, он просто даун, у него щетина не растёт. Зато Павлуха здорово на голове стоит.

Я прям почувствовал, как смерть махнула на меня рукой.

— Ты можешь всё, — повторила смерть, рисуясь и подлизываясь, а впрочем, уже не надеясь, что я станцую твист на крышке гроба.

— Все злодеи, все жуткие убийцы, — подумал я проникновенно и слегка не в такт предыдущей жизни, — выглядят именно злодеями и убийцами, пока не закроют глаза.

— Так-так, ну и?

— Смерть, с закрытыми глазами-то не крадут.

О, это была шпилька.

Крышку опустили, смерть ушла, не попрощавшись, я сам оказался в чужом животе.

Честно говоря, долго-предолго я крутил в уме сладкую фантазию о том, как Танька ворует чужую мою чужую мою чужую жену. Что они там вытворяли, ой-ёй, арфистка и инвалид, руки музыкальные, руки работяжные, вот эти вот прогибы… Темнота наполнилась светлой грустью. Почему я никогда не спал с женщинами по-македонски? Всегда остаётся такая галочка-птичка: не сделал, не успел, не дожал, пустота во мне смеялась, хотя, безусловно, то был признак помешательства…

Я мог существовать так вечно.

Но она пришла.

И зарыдала. Танька была далеко наверху, на свету.

В звуке было что-то необычное: наверно, так рыдает человек, у которого за пару дней в отсохшие ноги с упрямой болью ростка, пробивающего асфальт, вошла жизнь. Одна-одинёшенька ревела на кладбище эта крепкая девица. И я скорбел: не видать мне, какие у неё отрастут ляхи, и зад — он сердечком нальётся? А в профиль зад будет как доска или закруглится гудящим диким ульем?.. Она же годами его отсиживала, а теперь просто обязана как следует размять!.. Нет, такое одиночество невыносимо.

Там, где у меня когда-то было сердце, засверкала, отозвавшись на Танькин плач, пустота. Свет её глаз вонзился в землю, добурился до меня, и темноты не стало. Раз пришла — значит, догадалась.

Я вспомнил о третьем правиле Сорок Сорок. Потрескивая белым шумом, как радиоприёмник Ёси, я начал исчезать. Молодчина Танька, ты завершила всё.

Я попался.

Отправление

Мне пришло извещение: посылка готова к выдаче.

— Так-с… По базе нету.

— Проверьте, посылка покинула сортировочный центр двенадцатого числа (я слежу по трек-коду), а в ваше отделение доставлена вчера.

— По базе нету.

— Проверьте, пожалуйста.

— Молодой человек, не задерживайте очередь, по базе нету.

Редкие дни мы называем особенными.

Недостаточно выделить их в календаре иным цветом по праздничным обстоятельствам. Отметить очередной взятой высотой, будь то продвижение по службе, свадьба, увеличение семьи. Нет, нам думается: особенный день — тот, что поражает спонтанной соразмерностью. Обстоятельств внешних — состоянию внутреннему. Когда ровен отклик мира на каждое твоё действие, и, значит, благое найдёт благой ответ, а дурное — дурной. Когда независимость, упорство твоего духа укрощают шумные и срамные сборища. Разум умножает разум, а сердце зажигает сердце.

Также это день абсолютной проводимости обратной связи, когда и тебя зажигают, умножают, облагораживают обстоятельства и люди. В такие дни сама судьба обретает податливость лишь оттого, что ты особенным образом уверен в себе и мире.

Уверенность Баканова проистекала из принципиальности и необыкновенной чувствительности к несоответствиям.

Они же — от потребности в справедливости.

Разумеется, его качества были не просто подмечены университетским окружением, а воспеты, внесены в фольклор философского факультета. Отношение к Баканову сочетало как грубую насмешку, заниженную оценку, так и невольный пиетет, залихватский кукиш: «Ох наш зануда вам поддаст!» Среди преподавателей, поощрявших дискуссии с аудиторией, Баканов слыл находчивым, хоть и увлекающимся интерпретатором.

Он был дьявольски пунктуален. И по этой части требовал взаимности от гардеробных, буфетов, кинотеатров, врачей, парикмахерских, ведомств и окружающих. Не обнаружив взаимной точности, он тут же принимался кропотливо заполнять жалобные книги, журналы отзывов и предложений, вносить инициативу в работу студенческого профкома, а также извещать иные административные лица.

Пока однокурсники бегали на свидания, зависали в компьютерных играх, употребляли и заболевали, Баканов познавал процедуры и регламенты.

К тому же он ценил свою подпись. Осенял ею акты, извещения, квитанции, заявления.

Бесконечной корректировке — фактической, логической, грамматической — подвергались чужие суждения. Великий дотошник! Кассирам, округлявшим сдачу до рубля, вменялось если не стяжательство, то беспечность. Когда Баканову не отвечали на «довэ иль баньо?», заданное с порога траттории, он громогласно ставил под сомнение аутентичность кухни и ретировался. Если в Сбербанке случалась операторская ошибка или происходил сбой системы, то Баканов доводил зелёных сотрудниц до слёз. Сколько жаростойких сервисов было закалено пламенем его неутомимой натуры! А как его конфузили края проездных квитков, оторванных небрежной рукой контролёра!..

Испытывалось всё. И либо удерживало форму, либо деформировалось в тисках Баканова, ровно отмеривающих соответствие номинального — фактическому. Договора он знал назубок, а знанием мог охомутать любого.

У многих перехватывало дыхание от одного лишь взгляда на неизменно застёгнутую пуговицу накрахмаленного воротника сорочки.

— Да что ты за человек! Ясно сказала женщина: нет твоей посылки…

— Проверьте, пожалуйста.

— Так-с… а почему извещение не подписано?

— Я подписываю извещение тогда, когда получаю отправление и убеждаюсь в его сохранности.

— Давайте без принципов. Расписывайтесь.

— Встал колом, ненормальный!

— Чувак, я надеюсь, твоя посылка того стоит. У меня есть шутка про «Почту России». Но до тебя не дойдёт.

— Посылка здесь, почему-то лежала отдельно на прилавке… Так-с, Вер, а почему эта на прилавке?

— Я подписываю извещение тогда…

— Молодой человек!

— Давайте дальше, а?! До закрытия пятнадцать минут, я стою уже час, ну в самом деле!..

Баканов правил.

Его голос вызывал зудение слизистых и мышечные спазмы. Его редеющая с макушки соломенная шевелюра казалась не производной от несовершенной человеческой природы, а тонзурой, данной свыше. Баканова узнавали по дёрганью щеки, что одинаково распространялось и на остывшее фрикасе в университетской столовой, и на любого, кто заявил бы, что грех есть моральный выбор, а не болезнь духа.

Он вчитывался в договоры оферт и пользовательские соглашения.

Принимал все входящие, выслушивал, уточнял, поддерживал беседу даже с продавцами минеральных удобрений для суккулентов и по предложениям микрокредитов. Он заполнял никому не нужные анкеты. Строчил исчерпывающие отзывы там, где пустота считалась нормой, и тьма была над бездной, и ни один здравомыслящий творец не задумался бы оставить след свой. Его узнавали в службах техподдержки сотового оператора и интернет-провайдера. О, это было легендарное исключение из правил: абонент-бухтила, которому ни в коем случае нельзя подключать услуги без предварительного извещения. Аудиокомпиляцией его жалоб, имитирующей Идеального Недовольного, тестировали сервисников-новобранцев…

Баканов стопорил жернова систем.

Его обожали библиотекари и ценил девяностодвухлетний замдекана — как старосту группы.

Один проницательный профессор, читающий курс конфликтологии, заметил Баканову в приватной беседе: «Ваша несносная для прочих корректорская поза проистекает от неумения находить границы допустимого. А оно следует из того, что вы не знаете контекстов. Контекст — почва приемлемости. Там, где любой плюнет и разотрёт, вы броситесь доказывать, мол, персики не азербайджанские, а армянские; что можно выйти к станции метро, пересекая не три, а две улицы… Вы награждены стремлением великого идеалиста, Баканов, но лишены приборов навигации, поэтому вас несёт туда, куда не стоит соваться. Ибо за вашими пустяками прячется сущее ничто. Обретите же свою личную цель, а с нею и границы…»

Баканов же отвечал тирадою, которую — как и по вышеприведённым случаям — исключено размещать здесь. Даже если это ставит под угрозу правдоподобие персонажа — пусть! — мы заодно признаем и раздражающую рафинированность изложения. Но всё-таки не будем рисковать терпением читателя, которого и так ежедневно угрожает раздавить суконная волокита.

Иные лица, совершенно третьи для этой истории, в отличие от собеседника мудрого, Баканова поколачивали. Насилие он превращал в бумажные стопки для участкового в отделении милиции. Студент стряпал заявление так, что любо-дорого смотреть. Язык высовывался от усердия меж распухших губ. Заключение травматолога с описью ссадин и ушибов маячило перед носом правоохранителя. Но затем и некому было покачать головой в обиде, когда сии труды мигом переправлялись в мусорную корзину…

Баканов обладал каллиграфическим почерком и бездной терпения.

В особенный день Баканов должен был осенить своей подписью извещение о получении отправления в одном из отделений «Почты России».

В этот день соразмерности терпение было исчерпано, а границы вновь подвергнуты испытаниям.

— Так-с… проверяйте.

— Упаковка вскрыта. На коробке надрезана липкая лента, вот здесь, смотрите. Вы должны позвать начальника отделения. И составить специальный акт.

— Где надрезана? Ага… Так это не беда, молодой человек. Подписывайте.

— Нет, подождите. Зачем вы вскрывали мою посылку?

— А с чего взяли, что мне это надо?! Её могли раздербанить на таможне. Дайте глянуть: откуда? — а, Китай, небось «Алиэкспресс». Ну, и чего надо? На таможне её вскрыли! Или потрепала сортировочная. Не задерживайте очередь, проходите уже…

— Чувак, ты ломаешь меня полностью. Отойди, замутим селфик.

— Как я могу подписать извещение, если получил отправление не в сохранности? Да ещё при сомнительных обстоятельствах. Почему посылка лежала вот так запросто? И упаковка повреждена, вы видите?

— Значит, так! Вот посылка. Радуйтесь, что нашлась. Я вообще её могла не найти. Выкинуть. Всучить другому.

— Упаковка повреждена. Сейчас я извлеку товар и оценю возможный ущерб. А пока — позовите, пожалуйста, начальника.

— Вы пропустите меня или нет?!

Баканов впервые решил заказать обувь в интернете. С великой тщательностью были подобраны ботинки для увядающей петербургской осени. Время перемен всё-таки. Старое вымерло, новое не грянуло, разложение, упадок, и продраенное небо, уже не столько от осадков, сколько от рекурсивных обывательских перетираний этой погоды, и тоскливая слякоть, и бурая куча листьев…

Несколько смущал Баканова сайт karmakoma.com. Меню были перегружены, а в используемом английском допущены мелкие ошибки. Судя по могучим стопкам брендов и базарной навязчивости предложений, его заманил азиатский агрегатор.

Покупка в Сети для Баканова была едва ли не авантюрой. Но перевешивала сниженная цена по распродаже, и натуральная кожа верха, подкладки, стельки, высокое голенище, крепкая строчка по ранту и брутальная шнуровка. Наконец, возможность вернуть и приемлемая цена доставки — правда, с подмигивающим астериском. Баканов изучил информацию по доставке и FAQ, не нашёл их достаточными, но распечатал, свернул вчетверо и носил за пазухой. По указанным телефонным контактам Баканова дважды сбросило, а на третий — переключило на румынский этнографический музей. Тогда он изучил мультимарочный магазин karmakoma.com по привязанным ссылкам на соцсети. Но и там натолкнулся сплошь на галерею товаров и радостных покупателей, примеривающих доставленные блага.

Всё это отняло у Баканова три вечера.

А четвёртый, после пар, на одной из которых он смутил одногруппников своей лояльностью к лектору по вопросу историчности Иисуса Христа (списано на сплин, простуду, усталость — Петербург даже Баканова способен вывести из строя), он провёл за рассматриванием пяти фотографий и 360-градусной панорамы ботинок. Наконец, Баканов сопоставил длину своей бледной стопы с транспонируемой таблицей систем EU-UK-US, добавил пару в корзину, заполнил анкету, проверил анкету, сделал снимок экрана на каждом этапе покупки и — рискнул.

Теперь студент возвышался над почтовым оператором и — что подчёркивало исключительность натуры — отнюдь не жалел о покупке.

В задумчивости он локтем опирался на засаленный прилавок. Чёрный пластиковый мешок посылки, обклеенный кодами и реквизитами, был аккуратно разрезан; заново же его заклеили прозрачным скотчем. Баканов водил по надрезанному язычку левого ботинка, который, очевидно, повредило от того же вскрытия. Порез спускался по язычку от верха до середины, пересекал нашитую эмблему. Канцелярский нож, используемый для разрезания липкой ленты, по-видимому, пробил картон и упаковочную бумагу.

И в таком виде от Баканова требуют принять отправление?

Нельзя сказать, чтоб от этого дефекта пострадали теплосохраняющие свойства обуви. Но и не был он незаметен.

Атмосфера накалялась.

Кровь застоялась в ногах. Кровью наливались глаза. Ныли поясницы, напоминая о налоге эволюции за прямохождение и прямостояние в очередях. Но характеры держались своего, хотя на определённом уровне громкости и хамства почтового оператора студент словно бы выключался из беседы. И это на него совершенно не походило.

Что, как не концентрация, есть основное средство для отстаивания принципов?

Если принцип — первый ряд римской пехоты, оснащённый щитом да копьём, — что, как не концентрация, решает судьбу легиона?..

Баканов вглядывался в окошко.

Смотрел на рот Розы Твердыщевой (именно так было накалякано детским почерком на бейдже сотрудницы), а точнее, взирал, как прёт сквозь злачные усы темпераментной бабы хлебная крошка. Баканова это завораживало. Пшеничная чешуйка корки, твёрдая и острая, никак не выпутывалась из чащобы. Ноздри у Твердыщевой были чуть вывернуты, да и хмыкала она от души, но сопение не оказывало эффекта на крошку, так же как и мимическая трясучка мышц.

Студент повторял. Поначалу посылка утеряна; далее найдена; затем найдена вскрытой; потом товар найден с дефектом, а истеричная реакция оператора…

Роза Твердыщева изобличала его ослиное упрямство, а также бессмысленность дознавания. Её реплики то звонко вылетали из окошка в зал, то отскакивали от стеклянной перегородки. «А дело-то нечистое!» — саркастично крякала пожилая дама, стоявшая за Бакановым. Твердыщева тянулась к извещению пожилой дамы, тянулась с преувеличенным усердием, потому как и не отрывала ягодиц от стула. Чужое извещение просовывалось над плечом Баканова, впрочем, безуспешно. Начальница почтового отделения проплыла мимо: там, в аквариуме за стеклом, не отрываясь от мобильника, по-буддийски безучастная к перепалке.

На хлебную корку-мякиш можно выловить и сазана, и уклейку, даже язь клюнет.

Роза же Твердыщева подсекла самого Баканова.

Баканов держался Твердыщевой Розы.

Грузчик или водитель, в синей униформе — один и тот же? всегда разный? — сновал от входа до окна приёма. Почтальоны покинули зал. Сотрудников к концу смены осталось трое: начальница, оператор, грузчик. Тот присутствовал в жизни един, но множественно и обезличенно: наравне с «плотва резвится», или «напал гнус», или «шахтёр бастует», вот так и грузчик сновал — полный-порожний.

По столу Твердыщевой рассы́пались канцелярские принадлежности. Из ячеек настольного стеллажа выпали пачки корреспонденций, и она отточенными, злыми движениями распихала их обратно.

Но хлебной крошке всё нипочём. Так и застряла в усах, и что-то в этом было, какой-то знак, примагничивающий взгляд. Словно эта крошка хлеба-то и есть осевшая в почтовой структуре, недожёванная в жвалах машины посылка из далёкого места. Заветный артефакт тщетно рвётся к адресату, указует, наводит на следы насилия. Крупица истины, а то и частица претворённой плоти искупителя, которая вот так — метафорически — отбилась от трапезы, не вошла внутрь несносной женщины, а значит, не насытила целиком, не даровала ей спокойствие, отзывчивость, милосердие сполна.

А ведь стоило бы!

Роза Твердыщева врала, узрел Баканов. Роза Твердыщева способна на подлость. Роза Твердыщева — непроходимая филистерша, дебелая операторка, при ней все феминитивы зазвучат оскорбительно. В такой ситуации любая боевая единица компании обретёт пол, и обретёт сполна! И не будет рабочая среда поставлена ей в оправдание и никакие обстоятельства. Нет, всему лучшему в человеке, убеждён студент Баканов, сопутствует индивидуальность. А Роза Твердыщева — общее место.

И волновали его до глубины души танцующие губы, окрашенные помадой оттенка «вечернее рандеву», настойчиво повторяющие цвет волос; губы в морщинках, кривящиеся и плюющиеся; ими шлёпала вызывающе пошлая жизнь, возложив над собой хлеб, и странно привлекательным мнилось, что к ней можно бы и прилепиться, имея собственные усы, то есть запечатлеть обоюдное касание, и словно бы сотней крючков зацепиться за сотню петелек — липучкой — присовокупиться друг к другу; но не подразумевая что-то интимное, разумеется! — а всего лишь чтобы разделить хлеб насущный на поле почтовой брани.

Для Баканова — истинного репея — это было щекотное побуждение.

Его несколько смазал импозантный мужчина в шерстяном пальто. Он вышел из очереди. Возник слева от студента, обдав ароматом дорогого парфюма.

— Уважаемый, — повторил мужчина внушительно, и студент заметил, как от этого басовитого раската дрогнуло у раскрасневшейся Твердыщевой под бейджиком; сам он незнакомца разглядел периферийно, ибо основное внимание удерживал на том надгубном вояже, — уважаемый вы мой, это же «Почта России». Поймите, будьте снисходительны. По стране сорок тысяч отделений. Учреждение бедное, не без недостатков. Здесь такие же простые люди, как мы с вами. Но за восьмичасовой день получают они в разы меньше. Какие там онлайн-покупки?! Буквально хлеб и вода. «Почта России» — это и есть Россия. А? Ну бросьте. Всё же при вас. Будем гуманны… Осталось десять минут до закрытия. Это по две минуты на каждого в очереди. Тут ещё женщина за вами, и женщина с ребёнком, и люди…

Люди и женщины уже не роптали. Ребёнок спал.

Взывая к снисхождению, с потолка сфланировал кусок побелки и лёг на шаткий стол у стены, который, вопреки предназначению, только усложнял заполнение бумаг.

В трёх метрах от Баканова выдохнуло спёртым воздухом, приоткрылось окошко для выдачи бандеролей и посылок. Белёное устье его было вытерто. Тут бока, плечи, локти, ладони — всё соприкасается, крошит, шлёпает и давит, стремясь поскорее забрать своё. Здесь податливые стены, подобно намоленным святыням, несут следы пилигримов. А ещё окошко было заляпано чернильными пятнами, мимолётными рисунками и скабрезными репликами. За стеной шумело соседнее отделение, где бандероли и посылки принимали. Так повелось на почте, что обязательно завести несколько помещений, несколько жестяных дверей и удручающие залы. И в одном тебе надобно купить марку или коробку, а уже отнести конверт или посылку предназначается в другое.

К тому же и там и там тебе следует успешно присовокупиться к очередной многоножке.

Попробуй пройти вне.

— Тут не DHL, чувак.

— Какой-то неадекватный. Алё, Шур, я застряла на почте.

— Так-с, вон там книга жалоб и предложений, молодой человек. Пишите сколько влезет, и вообще, составляйте акт Ф.51 и жалуйтесь хоть в Роскомнадзор, отделение-то при чём?..

— Если бы посылку вскрыли на таможне, то заклеили бы специальным скотчем. Поставили штамп. Приложили акт. Я имею право осмотреть свою посылку при вас.

— Чего встал?! Ты людям дай пройти!

— Ну какие претензии? Народ, его надыть оттащить…

— Молодому человеку, должно быть, так тяжело живётся.

Баканов утверждал. Хор отрицал.

Протяжно сморкнувшись, опять вошёл грузчик и задел студента жёстким плечом. С грохотом он закинул три ящика в распахнутый зёв другого окошка. На слове «оттащить» он обернулся, улавливая симпатическую связь между действием и объектом.

Баканов возвёл очи горе́. Надо всеми распростёр крылья эмблематический синий орёл о двух головах. В когтистых лапах он сжимал горны, зигзаги молний он попирал собой — стремительный символ почты. Студент присмотрелся: оба птичьи профиля были зеркально тревожны, оперение скорее остро, чем округло, особенно маховые перья, схожие по очертаниям с метательными ножами. Тушка птицы походила на железную гроздь винограда. Общая колючесть геральдической фигуры странно сочеталась с цветами небесного покоя и чистоты. К тому же в логотипе госкомпании белый и синий цвета имели место, а красный — нет, и это лишало символ почты жизненности, что ли, но красный же пышно присутствовал в Розе Твердыщевой.

Собственно, тут Баканов обнаружил иные противоречия.

Если штандарт с орлом высится за стеклом, над станом неподдающегося соперника, кто же из них имеет честь составлять римскую манипулу? Кто служит на стороне империи, системы, прогресса в самой организованной армии мира — а кто среди лохматых варваров? Роза Твердыщева или Баканов? Неужели аквила легиона похищен и пленён? И погодите-ка, о какой индивидуальности можно заикаться, если основы армии расположены в преобладании общего, а не различного?..

Грузчик уже водрузил лапы на плечи студента.

Грузчик был самаритянин, альтруист, благожелатель, время у него измерялось не минутами, а хо́дками, и в тяжёлый день (а это был тяжёлый день) Баканов представлялся наиболее лёгким и приятным грузом. И Розу грузчик знал, и начальнице он подмигнул, и вот так своими силами отделение вполне было способно отделаться от приставучих граждан.

Одной рукой он обхватил студента поперёк груди, отрывая от прилавка. Другой упёрся в плечо. Немного откинулся назад, дабы затылком Баканов не заехал по подбородку. Грузчик был сноровист. От синей фуфайки пахну́ло застарелым потом. Ноги студента (в прежней обуви) заскользили по линолеуму.

Тут произошло смятение, практически и немедленно разрешившееся.

В том самом окошке выдачи посылок, мимо которого грузчик протаскивал упрямца, была на верёвке подвязана шариковая ручка. Рядом крепилось лезвие для разрезания коробок. И обычно оно свисает на сторону служебную, внутрь склада, но в этот особенный день лезвие перекинуло на сторону клиентскую. И за острый якорь Баканов успел ухватиться.

Чрезвычайная грубость была менее неприятна ему, нежели факт, что коробка с новой обувью осталась на прилавке у Розы Твердыщевой. Что немало уже воспетые усы её не давали выпутаться хлебной крошке. Что книга жалоб распахнута, а в графе начинался недописанный отзыв (книга жалоб — место общее; зато почерки, манеры, изъяснения — совершенно индивидуальны), и вот уж отзыв категорически требовал завершения.

Студент упирался пятками в выступ порога, пока жилистая рука не перебралась с груди и не сдавила ему горло. Кто-то вошёл в отделение почты, освидетельствовал сцену и спешно покинул.

Баканов задыхался. Он не находил своё поведение нарушением общественного порядка, никак нет.

Отметим сверх прочего: он до сих пор и до самого исхода не произнёс ни единого звука, который бы не относился к делу получения отправления и оценки купленной обуви. Были вопросы, были несоответствия, была повреждённая обувь для носки поздней осенью. Не было угроз, ругани, выходок.

Конечно же, грузчик развлекался, и, мы признаемся, выше меры. Каждый, ожидая в очереди, склонен надеяться на обретение своего личного. А для этого легко готов принять сторону хозяина положения. Даже если хозяин лицом не вышел, плюётся, носит траур под ногтями и от слова «этика» у него свербит в одном месте. Важно же, что хозяин — то есть структура — превращается из средства доставки в некую власть благодаря своему положению в умах людей, а также — правилам.

Правила Баканов знал безукоризненно и в уме хранил порядок.

Хотя в этот особенный день нетрудно обнаружить некий сумбур его поведения.

Ситуация шла по колее, приемлемой для общего нрава, но никак не для Баканова, и тут ситуацию следовало переломить. Он воспользовался лезвием. Это даже и не лезвие было, а так. Заполированная грань металлической пластины; присмотритесь к вещице при случае. Без насильственного умысла — ни в коем случае! — студент, побагровев от удушья, употребил лезвие. Эдак веско.

Грузчик отпустил.

Нельзя сказать, чтоб от полученного дефекта пострадали функциональные свойства грузчика. Но и не был он незаметен.

Инструмент зарекомендовался положительно: Баканов им же перерезал верёвку.

Очередь из пяти человек растерянно смотрела мимо дотошного студента — на шаркающего вбок грузчика. Тот обхватил себя за горло, вжал голову в плечи. Бережно, словно опасаясь, что вся конструкция отлепится от тела и взмоет под потолок. Затем из-за целеустремлённого возвращения Баканова очередь слегка вдавилась внутрь залы. Заметим: отступила, попятилась, сохраняя строй и последовательность.

Дуплиное окошко оператора опять было доступно.

Кто, как не женщина, нуждается, а то и напрашивается на корректировку нрава?

И кто, как не женщина, менее всего подвластна корректировке, поправлениям, договорённостям и прочим ограничениям? Несколько лет назад наиболее выносливая в преодолении запредельного педантизма однокурсница имела опыт «встречаться» с Бакановым на протяжении семестра — а потом отчислилась. Но вопросы-то остались.

Вечные партнёры субъектов вроде нашего студента — вопросы.

Первым из очереди выбился лживый добряк — импозантный мужчина в пальто. Он улепётывал так, что споткнулся об грузчика, а затем об дверной порог. Женщина с ребёнком присела на единственный куцый стул у шаткого стола, потому как утомилась и к тому же не хотела верить в происходящее. Сарказм застрял у пожилой дамы в горле. «Чувака» стали снимать на камеру из дальнего угла.

Баканов отложил ручку, хлопнул ладонью по жалобной книге, нервно зевнул.

Левая рука, с резаком, оказалась возле обувной коробки. Студент решил, что испачкался своей же кровью, когда, несомый грузчиком, вцепился в лезвие. Он вытерся носовым платком. Потом по таинственному прозреванию, по особенному наитию он взял да и провёл резаком по картону, по следам на липкой ленте. В нужном месте железка соответственно ухнула наполовину в коробку и задела обувь.

Повторно ли?

— Что же творится, что же творится, о господи?.. — залепетала пожилая дама, но известное лицо промолчало.

— Вы по-прежнему утверждаете, что в этом отделении не вскрывали мою посылку? — спросил Баканов.

Уверенность Розы Твердыщевой не поколебал ни грузчик, сползающий по стенке, ни чёртов студент.

Они стояли друг против друга.

Под орлиным штандартом да на стеклянной границе. И пахло картоном, липкой лентой, по́том тяжёлого труда. Оказалось, через окно оператора можно проделать немалое. Грудью Баканов упёрся в прилавок, физиономией распластался о перегородку. Манипуляции посредством рук должны были вызволить Твердыщеву из аквариума. Чтобы та самолично осмотрела коробку, а не швыряла получателю. Отчасти же это был фарс, потому как коммуникация уже не имела смысла. Но вместе с тем выглядело и довольно смело. «Признайте, — хрипел студент, — что вы напортачили с посылкой, и я подпишу извещение».

Настенные часы указывали на закрытие.

Как до́лжно поступить тому или иному легиону: подчиниться структурному распорядку или довести начатое до конца?..

Начальница скрылась. Роза Твердыщева некоторое время и уже сверхурочно уворачивалась от длинных рук клиентского возмездия. Наконец её достало и подцепило, потом подсекло, опять подцепило и как бы потащило на себя, но всё-таки она сорвалась и скрылась под столом. Оседала плавно, с русалочьей грацией, разве что скребя ногтями по столешнице.

При этом свойства почтового оператора (игнорировать, хамить, врать) были сохранены, однако же дефекты не были незаметны.

Волокита кончилась, пора было и честь знать.

Но тут дунул сквознячок. Кто-то новый за спиной крикнул раз-второй, и Баканова толкнуло под лопатку. Куртку на груди распахнуло, будто из тела выбили дух. Тем не менее великий педант удержал его присутствие, и мы разразились аплодисментами.

С потолка на осенний манер спорхнуло ещё немного побелки. Стёкла в окнах завибрировали. Наконец-то проснулся, расплакался ребёнок, а мать словно того и ждала — их вынесло вон. Выстрелило ещё раз, и Баканов навалился на прилавок. Пошарив руками в некоем припадке невралгии, он задел обувную коробку. По сравнению с оглушительным громом, что, казалось, как вырос из табельного оружия, наполнил отделение, так и воцарился в одной, натянутой как леска секунде, — по сравнению с выстрелом обувная коробка упала бесшумно.

Следовало бы уходить.

Пальба, во-первых, противоречила настроению студента. Во-вторых, не способствовала установлению справедливости. Настал исключительный случай, когда Баканов уже готов был капитулировать, махнуть рукой, уйти восвояси. Отзыв в книге жалоб был закончен. Роза Твердыщева была ему без надобности. Глупости какие… Усилия, с которыми она избегала объяснений, несоразмерны делу… Зачем юлить? Признайте, что с посылкой нечисто.

От некоего внутреннего раздрая он согнулся. Медленно сел на пыльный линолеум. Пол устилали осколки перегородки. Подбежали двое полицейских, шурша материями. Как-то избирательно ощупали. Забрали лезвие, залезли в куртку, нашли паспорт, полистали, отложили, прошлись по карманам, потом даже притронулись к горлу Баканова — но тут он дёрнулся. Безобразие!.. Далее, не обращая на них внимания, студент вытащил пару из коробки.

Разулся и натянул ботинки с сайта karmakoma.com.

В этот момент Баканов прозрел во второй раз. И даже не оттого, что Твердыщева всё-таки выплыла в зал. Растрёпанная и хромая, наверно, оттого, что набойка у неё слетела с каблука. На ходу оператор запахивалась в васильковый шерстяной жакет. Так споро закрывалась, будто под ним имела наготу.

Баканов получил посылку. Обрёл свою обувь. И будто умылся.

Он даже собрался расписаться в извещении.

Но бледная Твердыщева отклонила его побуждение и предложила кое-что получше.

Славного врага встретил наш герой! Почище иного друга он даёт зажить полной грудью. Твердыщева показала ему отодвинуть развязку сцены вдаль, расширить её, подобно звуковой стене, что одинаково обоих оглушила.

Твердыщева отринула правоту студента.

Затем она, жуя губами, закатывая глаза, ждала, когда Баканов разберётся со шнуровкой. А он любил шнуровать сложным манером: то ассиметрично, вкрест, то из-под — наружу, то снаружи — внутрь. Отняло это уйму времени, уже и скорая помощь прибыла. Отделение наводнила совершенно иная публика. Начальницу позвали за перегородку на опознавание, там что-то лежало и требовало от неё, и она прошла, расплылась, расфокусировалась, заскулила. Люди на минуту оторвались от грузчика. Тот сидел по стенке, свесив подбородок на грудь. И с таким собачьим выражением на лице, с безнадёжно пустыми глазами, настолько инструментально-брошенный, что эмоционально Баканов вмиг его простил.

Люди тоже зашли внутрь, перемолвиться с начальницей парой слов, и стали разевать рты.

Тогда Баканов встал, тщательно отряхнулся. В новой обувке, сопровождаемый Розой Твердыщевой, поначалу слабой походкой двинул на выход. На пороге ему захотелось обернуться в зал. Обстоятельнее изучить, что там да как, отчего шум. С другой стороны, почта — рассадник злотворства, как он убедился: кроме его непотребного случая, тут бывает и что-то масштабнее.

Обернуться категорически не позволили ботинки. Тяжёлая рифлёная подошва, обжигающее облегание стопы, твёрдость неподдающейся кожи. Новизна и крепкая вещественность. И этому он не смог и не захотел сопротивляться. Да ещё громоподобный выстрел застрял в ушах, отсёк всякие звуки, помешал бы общению. Сама Твердыщева виляющей походкой тянула студента вперёд.

Оператор шла попутно. В нечистом наряде — пыльной кофте, перекрученной юбке, и не слишком близко, и не слишком далеко, самовольно, но и всё-таки заодно со студентом. Оставалось только подивиться операторскому упрямству и нежеланию признавать очевидное. Такое отношение почты к клиенту и до ручки доведёт…

Итак, Роза настояла на своём. Прежде всего, уходя, им вдвоём было посильно поднять грузчика. Тот упирался, тыкал пальцем за спину, даже всплакнул. И за ручки его, за ручки они повели, усадили за руль.

Благо, эта троица никому теперь не мешала.

— И вот он всё стоит, и нудит, и нудит, и нудит…

— Мы горой были за девушку: «Молодой человек, прекратите».

— А он вот прям ненормальный, и глаза горят!

— Конечно, там покорёжило посылку. Но это сплошь и рядом. Буйствовать-то отчего?

— Я тоже ему: «Чувак, ты не прав, кончай допрос…» Он достал ножик, принял позу…

— …тут — дыщ! Приехали.

На крыльце отделения их встретил застывший день осени.

От мутного солнца отре́зали по куску жестяные крыши. Длинные тени наплывом скрывали человеческую суету. Люди опрашивали теперь женщину с ребёнком. Зеваки толпились, жужжали, и стоило труда через них протолкаться. Обходя скорую, Баканов встретился взглядом с той пожилой дамой из очереди. Не напрямую, а через боковое зеркало заднего вида. Дама грохнулась в обморок, и её обступили, и врач уже распахнул чемоданчик.

Левой-правой: студент топтал пожухлую листву, а казалось — мириад заполненных квитанций, счетов, извещений, заявлений. Подошвы оставляли ровный рельефный след, левой-правой, эти долгожданные ботинки печатали зигзаги на отжившие узоры.

Чем ближе троица подступала к почтовому уазику, тем ровнее шагал и грузчик. Воистину мастера оживлял станок! Сама полоса триколора, горизонтально летящая по синему корпусу, дала троице что-то вроде отдохновения. Эмблематический орёл о двух головах здесь гораздо больше походил на гербового. И сами модерновые буквы «Почта России» обернулись эдакой хлебобулочной боковитостью.

Стёкла от дыхания Баканова и Розы Твердыщевой покрылись инеем, и поначалу студент их оттирал рукавом, но позже решил опустить. Пока он это проделывал, то не заметил, что машина пошла без зажигания. В зеркалах заднего вида отражался хор очереди, бесконечный хор, бесконечная очередь, и, возможно, он-то и дал первоначальную тягу своей реактивной и самозарождающейся полифонией, а уже потом включилось целеустремление этой необоримой парочки: Розы Твердыщевой и Баканова.

Клиент и оператор сплелись в извечной борьбе. Их заключил под крышей уазик-«буханка», осенённый общим знаменем.

Ботинки жгли ноги.

И чем отчётливее студент ощущал новизну обуви, различал нюансы соприкосновений на пятке, на поджатых пальцах, в прогибе стопы, тем сильнее давил угрюмый грузчик на газ.

Ещё до наступления темноты они остановились у Автоматизированного сортировочного центра Почты России. Так-так, кивала Роза Твердыщева, ты этого хотел? И Баканов, вытащив обоих спутников, трижды вокруг центра обошёл. Дождь ошпарил холодом. Вряд ли в этой трапециевидной коробке потрепали его посылку. Конвейеры, системы упорядочивания, дикая скука… Чем дольше он бродил, тем явственнее вело дальше, а ум распространялся обширнее, будто бы и дело всё состояло отнюдь не в АСЦ, а гораздо глубже. Роза Твердыщева хромала, бесшумно посылала студента вперёд, — и мы с ней были согласны.

Они отправились дальше, к истокам.

Ботинки жгли ноги; нога давила на газ; уазик-«буханка» мчался ямским экипажем.

Не то закостеневший в дрёме, не то сосредоточенный на самоощущении ног, Баканов непозволительно поздно заметил: габаритные огни-то не горят. Выглянув наружу, смутился и тем, что выхлопные газы не вьются следом. Наконец, и приборная панель не светилась; лежали стрелки индикаторов. Да, студент был одновременно убаюкан ездой и неприятно поражён тому, как порезанный язычок ботинка змеиным жалом впивался в кожу. Да, он отдал вожжи правления грузчику, но не подписывался перемещаться в транспорте, нарушающем правила дорожного…

Тут они оказались у Авиационного отделения почтовой перевозки.

Пулковская таможня могла потрепать его обувь, вполне могла, но время было совершенно неподходящее для выяснений, и Баканов помаячил вокруг помещений, сокрытых от посторонних, прикинул, с чем ему сунуться внутрь, кому предъявить, каким образом, да сколько ещё ждать утра (наручные часы встали), да смутился, потому что оставил вскрытую коробку в самом почтовом отделении. Оплошность!

В сердцах он плюнул, и Роза Твердыщева кивнула.

«Вы по-прежнему утверждаете, что в своём отделении не портили мою посылку?» — Баканов пошлёпал губами безо всякого звука.

Едем дальше, — махнула грузчику упрямая Твердыщева, и обоюдная принципиальность толкнула «буханку».

По причудливой, но неоспоримой логике они устремились в аэропорт самого отправления, и студента опять смутило, поверх прочего, что грузчик не нуждается в навигации. Но Роза-то была в нём уверена. Тогда Баканов попытался восстановить ощущение времени. Неприятно поразился тому, что давным-давно не ходил в туалет, даже растерялся и пригладил вставшие дыбом вихры на висках. Но опять же, вспомнив дневное происшествие, списал уснувшие потребности на нервное потрясение мочевой системы.

Они направились к государственной границе, укутанной тьмой.

Вплотную приблизившись, нашли, что путь им освещается лишь двухголовым орлом с правой двери, а луны нет, родные леса поредели, и распростёрлась колючая кустарниковая чаща. Петляющая грунтовка исчезла. Потребовалась вся выдержка, всё упорство троицы, чтобы сквозь эту чащу прорваться. Местность правдоподобно смахивала на финские болота. В лобовое стекло бил ветер. Тут уже и не было тверди, и они увязли, помыкались, свернули в холодной пустоте за пригорок, где высилась простая изба, потом за другой пригорок, где воткнулись резные идолища, что угрюмостью превзошли даже грузчика.

В один вполне ожидаемый момент «буханка» выкатилась на пологий песчаный берег. Другой край реки от Баканова скрыл туман. Этой клубящейся трясиной, смазывающей сон и явь, стало заволакивать порядком замученный ум. Но студент не зря многие годы пестовал дисциплину.

Выбрался.

С каждым шагом новая обувь нравилась ему всё меньше.

У берега глянцево-чёрных вод, не льющихся, но хрустящих, напоминающих о пластиковой упаковке посылки, обозначился паромщик. Был он в костюме любителя рыбалки из палаточной ткани. Махнул, мол, ищешь заграницу? Баканов кивнул. Паромщик протянул серую ладонь, требуя платы за перевоз. Роза Твердыщева образовала неприличный жест, усиленный красным маникюром: мы сами себе паром! дубина, не узнал тачку?!

И шлёпнула грузчика (не без игривости) по плечу.

Уазик тронулся и вошёл в реку.

Паромщик остался в безмолвной растерянности, и уныло, кучерявясь петлями, свисала с его удочки леска.

Салон быстро наполнился чёрной водой, а с нею и всякой дрянью вроде лягушек, мокриц, водомерок и мелкой рыбни. Оставалось удивляться тому, что дно не уходит вниз и двигатель безразличен к влаге. Тем временем промокшие ботинки стали совершенно негодны для студента, а экспедиция вырвалась из вод на сушу.

Двери распахнулись.

Вся водяная дрянь выплеснулась наружу, заскользила, засочилась вместе с героями. И тут было уместнее уже добираться пешим ходом, потому как уазик путал дорогу со мглой, ветер стал тенью, а движение — терпением. Почва была всё зыбче. Баканов только и держался, что ботинками да педантичностью. На исходе сил, когда идти за справедливостью стало невмоготу, Баканов обернулся к Розе Твердыщевой. Искал поддержки. Ведь находясь по разные стороны в споре, в поиске-то правды были они заодно.

Тут спутница проделала фокус.

Роза Твердыщева со смаком слизнула красным языком свою хлебную крошку. Баканов моргнул, и хаос будто отступил.

Опять вспыхнула светом галогенок приёмная зала, и опустилась стеклянная перегородка, и вернулись стены и куцая утварь. Запахло бумагой и картоном, всё — истинная истина как будто. Почта. Только без очереди. Неправильная почта… На прилавке студента ждала открытая книга жалоб. Напомним: всякий отзыв высказывает предприятию, по сути, единое: «Я — или последствия меня — возымеют действие. Я вернусь».

Баканов кивнул, вспомнив разом тысячи своих замечаний, кивнул острым подбородком так, словно карму свою прокомпостировал.

Баканов склонился в окошко и протянул нам извещение.

Мы закрыли рот, и гром последнего выстрела иссяк. Слова обрели слышимость. Студент указал на ноги: ботинки облепили стопы его козлиными копытцами. Каков наш улов!

— Ваша работа?

— Тебя мы ждали, — сказали мы без обиняков. — Приманка наживлена. Заострён крючок. Ты видел ад, ответь же: кто, если не ты, упорядочит эту баламуть? Кто потянет? Откорректирует, поправит, выяснит в подробностях сверхточных. А то мы порядком косноязычны, небрежны, да и времени не считаем… Видишь ли, здесь дней нет. Или день всегда один, и потому особенный. И поступает чрезвычайная масса отправлений. Всё измысленное рано или поздно отправляется к нам — из филиалов. Пришлось ускорить твой приход, поэтому извиняй за анимацию. Пока ждали, мы лишь могли, что развлекаться словами… Ну, — мы вгляделись в извещение, — распишись, прибывший!

— Во-первых, всё было совсем не так, — сказал нам Баканов.

— Тогда как ты себя чувствуешь?

— Как перевёрнутая клепсидра.

— Точно подмечено… А во-вторых?

— А во-вторых… — Баканов прищурился.

Из наведённых, обманчивых стен почты засочился мрак. Проступили тени праха, и костяные колёса, и медузы пламени. Аберрации отделения. Проступили и, окружив людей, — содрогнулись. Замерли рогатые псы, скользкие птицы, бумажные змеи, иная неведомая чертовщина, оживавшая от шариковой ручки на привязи. Какую только дрянь не предвидит скучающий на почте умишко! Всё это нашлось сквозь обман. Всё — и сущее ничто — рядом с нашей троицей…

Роза Твердыщева положила руку на плечо Баканова.

Грузчик выпятил грудь.

Где-то вдали проснулось, разразилось неумолимой латынью радио «буханки» — словно луч света дотянулся. И это будто отбросило нас назад. Но и мы готовы были плодить слова, блудить словами и громоздить смыслы…

— Во-вторых, — насупился Баканов, — это не мой размер.

Цельное зерно, домашняя закваска, замес вручную

Рецепт пошаговый

Леди ин рэд из дэнсин вив ми, — поёт Слава во сне, поёт, просыпаясь, — чик ту чик, ноубади хир, джаст ю энд ми.

Слава трёт глаза, опускает на пол тяжёлые ступни с набрякшими венами, с хрустом встаёт, принюхивается. На кухне тесто жалуется. У Славы это и не слух, и не обоняние — чутьё такое. Он оборачивается к пустой стене: семейное фото снял, шуруп вынул, дырка осталась, он в эту дырку, пробудившись, каждый раз втыкается взглядом. Луна шпарит в окно, и тень мужчины накрывает вторую половину кровати — пустую. Её любимая песня про леди в красном, с пошлым вкрадчивым перебором, такая сучья-текучая, не выходит из головы. Это хуже, конечно, чем просыпаться от своего смеха, но куда лучше, чем синячить в отруб и чтоб без снов.

Слава идёт к холодильнику, волоча ноги. Внутри зреет, пенится свежая закваска. Отчётливее доносится, как шепчутся дрожжи, бродя и поднимая тело будущего хлеба. Пузырьки углекислого такие: врум-врум, ну-ка, тесто, вставай! А клейковина такая: хрен-хрен, ну-ка, тесто, держись! Силы распирают, но силы и сдерживают, гармония, какая умная природа. Слава гладит холодильник, смотрит на млечную опару на старом расстоечном шкафу: чего вы тут жалуетесь?..

Хочет булку спечь для тёщи. Порадовать, как раньше.

Слава трёт глаза, а перед ними всё равно — эта леди в красном. В сетчатку впилась. У жены тоже была такая особенность, не укроешься дома, красное платье — тоже было.

Слава выглядывает в окно, одно посреди ночи горит маяком. Он обитает в монолитной многоэтажке на юго-востоке питерской географии. Метнёшь пузырь в стену на девятом этаже, а грохотнёт на пятом в соседнем подъезде. Бутылку-то слышно, а горе не звенит. Берёт с подоконника коробок спичек и сигарету. Курит.

Жена хотела видовую квартиру на Неву. Шутила: если взять спиннинг для дальнего заброса, да раскрыть окошко, да размахнуться, как колуном, то можно прям с девятого этажа в воду попасть, хэй-хо! Слава хотел видовую квартиру на поля. Шутил: если взять пращу да поместить в ложе льняной мешок ростков, легонько ему горловину перетянуть, раскрутить пращу и пульнуть, то ростки прям в те поля полетят и в тракторную борозду упадут.

Так что будем: ловить или сеять?

И они сыграли на цу-е-фа. Самые важные вопросы в семье решались на цу-е-фа. Ну и пожалуйста: квартира повернулась к полям. Там корнеплоды выращивают. Там, сильно дальше, где зарево в небе от огней теплиц: это «Выборгский агрохолдинг» выпукивает пластиковые огурцы и пластиковые помидоры; а вот ещё ближе — неровное неухоженное ничейное поле ржи.

Вид на поля есть. Играть в цу-е-фа не с кем.

Слава трёт глаза так, что уже больно, левый глаз трёт торцом ладони, правый — фильтром сиги, и тогда жена в красном платье отклеивается от сетчатки и выходит за стеклопакет; взгляд его опускается ниже, ниже, ну и она, соответственно, смещается по воздуху ниже, ниже, идёт по тому полю. Открыточное золотистое поле бывает только на фотообоях и в фильме «Гладиатор», где мужик, умирая, ратной ручищей ведёт по колоскам эдак многозначительно… На ниве ветерок, свет журчит, музыка в душу, в раю своя ждёт с дитём, да ещё гривастая такая, злачная… мужик-то заслужил. А в Ленобласти ночное поле — просто мгла. И шепчет. Камерой не снимешь.

Слава трясёт головой.

Мила, уйди, уйди-и-и-уи, — мычит сквозь зубы на заевший мотив, — жди меня наверху, джаст ю энд ми.

Зубная эмаль крошится, впивается в язык. Жена машет снаружи, вроде бы так далеко и темно, а поди ж ты, кровиночка, как на ладони, и красное на ней горит. Жена говорит: не-а, спускайся, Славян, не уйду, надо поработать.

Слава кивает, докуривает, надевает ветровку на рубашку, в которой спит и не спит, натягивает брюки-карго, которые жена подарила на днюху, а он жаловался, что жопа в них ещё толще, а она ластилась: зато ты в них, как в галифе, мой казак, высеки меня своей нагайкой, и подавала самшитовый прут из вазы, перегибаясь через его колено, а он такой: ох, блядь, ну ты даёшь, Мила; а она юбку по ягодицам вверх и такая: я серьёзно, без насечек взорвусь, как та опара, намять так намял меня, а теперь секи; а он опять, но уже в кайф: ох, блядь.

Молодая русская семья. Чего только не вытворяли. Шутки из раздела «ты — моя булочка, я — твой пекарь» ещё в кулинарке исчерпали. А нынче все шутки закончились.

Слава входит в лифт, как в пустой холодильник.

Слава спускается.

Девятый: Мила едет с дачи маман на своём скутере, красный котик «судзуки», котик любит высокий октан, надо на заправку; дождик бесит.

Восьмой: жена сворачивает с грунтовки на трассу, за спиной рюкзак с вареньем маман, рюкзак ещё тёплый от хлеба: Слава для тёщи сам пёк, себе не пёк, жене не пёк, а тёщу хотел радовать, та ведь жаловалась, что по советскому ГОСТу уже не делают. Слава делал. Не надо жаловаться.

Седьмой: Мила едет.

Шестой: Мила едет, а впереди по встречке джип «тойота».

Пятый: джип «тойота» обгоняет фуру «газель» с выцветшими боками, еле-еле читается: «„Каравай“ — традиции наши, хлеб твой».

Четвёртый: жена сдаёт на обочину, джип долго перестраивается, джип виляет, фура недоумевает.

Третий: жена тормозит, фура тормозит.

Второй: джип врезается в жену.

Первый этаж, двери открываются: Милы нет, фрагменты тела разметало по полю, никого не посадили, конец, и так каждый день.

Слава входит в поля вслед за призраком жены.

Мила взмахивает рукой, как гимнастка на программе с лентой. Давай-ка ближе, дорогой, сюда, видишь этот участок? Вижу, — врёт Слава, ибо перед ним равномерная чернота, нерубленая громада хаоса, и что-то вроде неба едва отделяется на смазанном горизонте лишь благодаря питерским огням вдали, — ну и? Вот здесь ходил швед. Здесь шведа прирезали финны. А потом финнов здесь прирезали славяне. Затем, смотри-ка, славян здесь расстрелял швед. Видишь, Славян?

Не вижу, хмурится Слава.

Значит, только я вижу, потому что я мёртвая.

Лады, жмёт плечами Слава.

Ты вот здесь колосьев-то хватани.

Слава принимается рвать, на пятом стебле палец иссекает. Могла бы и предупредить, дедовский серп на антресолях, забыла?

А вот здесь в зиму сорок второго, как всегда игнорирует его жена, забираясь в шуршащую необозримую гущу, немецким снарядом разорвало колхозников. Как тебе?

Прям здесь? — сомневается Слава и оглядывается на дом. Отошёл на километр, не меньше, вот же лунатик.

Теперь здесь хватани.

Слава рвёт и режется. Мне из этого хлеб выпечь? — закипает Слава. — Знаешь, сколько я должен пожать, чтобы хватило на булку? Да я до полудня не управлюсь, околею!

Булки мало… Ты помнишь, сколько было их?

Слава молчит.

Сколько было их?

Трое.

А подельников? А судья? А кто судье звонил? Все повязаны.

Я на всех, что ли, хлеб пеку?

Решать тебе.

Трое.

Ручками, Славян, ручками, подначивает жена, ну и натоптал тут. Не то что я. Ты оставь, вернёшься, пойдём ещё кой-чего покажу.

Слава оглядывается на дом, тот уже меньше мизинца; рассвет брезжит. Идёт во ржи, спотыкаясь, колени подгибаются, поясница ноет, спать хочется. Гладиатор хренов. Поле заканчивается как обрубленное на узкой полосе трассы. Вдали начинаются дачные участки. Пахнет шоколадом, потому что рядом фабрика, где обжаривают и пакуют молотый кофе. Славу это не бодрит.

А вот я.

Слава перелезает через волнистую полосу барьера. Смотрит влево-вправо: там дорога уходит на Всеволожск, там дорога уходит на Питер, мимо унылые ряды: шиномонтаж, киоск шаурмяшной, разбитое кафе с вывеской «Дон Хосе», пустые лавки. Ещё раз перелезает. На той стороне трассы, за канавой, немного вглубь поля, чтоб не коптило и не пачкало грязью с проезжей части, — она. Алюминиевая памятная стела о четырёх гранях. Как наконечник копья, высотой до пояса. Кенотаф. Ветер, дождь и мураши соскоблили с траурного венка цвета и лепестки. Остался корсет подковой; подкова смотрит в поле. На кенотафе выгравировано: «Мила». Её же неподалёку сбили.

Слава встаёт на колени, обнимает металл, опять встретили рассвет вместе, чик ту чик.

Иди домой, Славян.

Первый этаж, двери закрываются. В джипе двое: он — настоятель храма в области, она — его жена, у неё бизнес в недвижимости, Христом да рублём — шепчут за их спиной прихожане — рублём да Христом, он — хороший человек, ни разу не попался, отец Сергий роскошный иконостас поставил, приход в восторге, благодать, но всё-таки, всё-таки отец Сергий пьян и за рулём, а в миру он — Алексей Хлыстунов, в миру он ещё как пьян.

Второй: ДПС включает мигалки, инспектор Георгий Дваладзе называет по рации номер джипа, ему говорят — не рыпайся, он говорит — водитель по ходу пьян, ему говорят — ты не понял, что ли?! Георгий Дваладзе говорит — лады, и бездействует.

Третий: они сбивают Милу.

Четвёртый: они заявят на следствии, что за рулём была жена священника, Рита Хлыстунова.

Пятый: майор милиции, знакомый жёниной маман, посоветует Славе: не рыпайся. Их всё равно оправдают по всем обвинениям. Священника понизят в сане; храмом рулить не будет — будет рулить хором мальчиков. Маман Милы заорёт: ты-то хоть можешь что-нибудь сделать?! А майор хмыкнет: я вас предупредил, ещё спасибо скажете.

Шестой: никого не посадят, только по газетам погудят, но что тут гудеть, и десяти случаев у церковников по стране не наберётся за десять лет, не очень-то плохая статистика, а в ДТП попадают все — и военные, и духовенство, и гражданские, и пьют все, и предают все; что мы — не люди, что ли?

Седьмой: Слава два дня просидит в своей «девятке», поджидая, когда священник с женой вернутся в коттедж. У Славы нож. Они не вернутся, дом продали, переехали в город; ну и дурак.

Восьмой: Слава не рыпается, просто пьёт.

Девятый: Славу уволили из пекарни, а был он мастер-пекарь.

Слава спотыкается на пороге и, забыв закрыть дверь, топает на кухню, отбивая почву от подошв. У Репина есть холст: проводы новобранца в деревне, там рослый светлый детина в лаптях, стереотипный Ерёма, обнимает свою семью на прощание — вот Слава так холодильник обнимает. Ясно, чего ты ныла, закваска. Как знала, что от тебя избавятся. Прощай, магазинная, надо делать всамделишную.

Он бинтует руки, спит беспробудно, днём опять идёт в поле, пожнёт на неважный мешочек зерна, вечером просеивает, перетирает зерно в ступе. Это занятие для роботов. Роботам не надо вставать с утра на работу. Они только и делают, что сидят на табуретке перетирают зерно. Ноубади хир, джаст ю энд ми. Ночью он пытается уснуть, но красное платье леди раздирает ему веки: спускайся. И в поле Слава опять шурует по участкам, где человек человека заколол, прирезал, расстрелял, задушил.

Людское душегубство пожали, взялись за половое насилие, оказывается, перетрахано в поле тоже немало. Но Милу интересуют как бы самые вопиющие случаи. Вообще её облико морале со смертью только ухудшился. Жена показывает Славе, где было с кровью, с пропастью меж возрастов, чтоб орава — на одну или чтоб на одну — один, но с елдой как оглобля, чтоб, когда гроза, в елду аж молния била и в угольки обращала. Наконец, и насилие исчерпывается в поле ржи: Мила в кровавом платье ведёт экскурсии в жизнь природы, подсказывает Славе, где сожрали мышь, где сожрали кота, где сожрали собаку. А Славе только и видно, что колосья да мокрая земля, колосья да мокрая земля.

В поле за посёлком Красная Звезда на правом берегу Невы как будто ничего важнее смерти и не происходило.

Слава заливает получившуюся муку водой, ставит закваску. Кислятина от этой пузырящейся жижицы в пластиковом контейнере орёт на всю квартиру. Слава её подкармливает. «Какое место в вашей жизни занимает хлеб?» — спрашивала газета у мастера-пекаря на открытии сетевой пекарни. «Все места, какие есть», — говорил Слава.

Солнце отплясало семь раз, а он ещё ржи намолотил.

Система СИ в квартиру Славы и Милы не суётся: метров нет, есть неровные шаги в тактах «Леди в красном»; Цельсий бежал из комнаты, температура измеряется по градусам безумия, а секунды? что — секунды? время — это муки, звуки хлебной готовки. Ибо если глиняную ступу раковиной к уху приложить, кажется, что они там все орут, зашибанные жизнью, — звери, люди. По тебе не только колокол звонит, ты ешь хлеб, в котором вся земля, а вся земля — это и потроха, и кости, и кровушка, и дождик, а в нём морская влага, сточная клоака, слёзы, морозы, и гильзы, и альдегиды со свинцом, и пакет из гипермаркета; кто-то стихи от души отделил, а ветер их по полю семенами раскатал, а кто-то харкал в землю, ненавидел в землю…

Слава всех выслушивает.

Слава всех замешивает.

Затем в уши ему стучится родное сердце с голодухи и бессонницы. Никотином сыт не будешь, хлебопёк. Чтобы оплатить счета за коммуналку, купить пожрать, он продаёт соседу магнитолу, последние стулья, платяной шкаф. Как это вышло? Вроде сосед сам предложил, когда Слава в подъезде в обморок брякнулся. Был детина — стал пугало. Сосед почему-то и расплатился больше, чем уговорено. Маман Милы как-то позвонила, но Слава забыл, о чём толковали. Что-то про варенье, про приезжай, что-то про хлеб и его золотые руки. Работу ему, что ли, подыскивала?..

О чём живые говорят — не особо интересно. Живые — всё про здешнее, про себя, а те, что в муке крупицами рассеяны, — они больше про солнце. У них уже отболело, им только солнца не хватает, похуже, чем питерцам. Хлебушек — это солнечный каравай, отражение звезды во ржи, божья плоть, тут священник мог бы символизма наплести, Христом да рублём, аминь.

Слава месит тесто, добавляет закваску, месит, опаре надо отдохнуть, ставит на плите кастрюлю с водой кипятиться, чтобы нужная влажность была на кухне, смотрит на психрометр, не понимает цифры, ждёт, ждёт, светило отскакивает от нагрудного крестика и стучится в веки.

Слава отлипает локтями от скатерти. Рассвет. То есть жена не приходила, как же так?

А вот так: опара расстоялась, пора обминать.

Тесто не рвётся, податливое как суфле, почти прозрачное, мука набивается в порезы на пальцах, заметает снегом линии жизни. Слава чертит крест на заготовке. Кладёт её на подовый камень, а тот — в разогретую печь. И вздыхает с намёком на облегчение: за стеклом не слышно, как оно всё, это полевое, земляное тело христово, — если уж совсем умом тронуться — взрывается хором вавилонским.

Мила в другую ночь является, когда партия выпеклась.

Пойдём покажу, где первый живёт.

И показала.

Слава не спешит включать свет. Чуткий нос слышит в гараже: сырость погреба, пятно солярки у входа, разлитое моторное масло, поленья на печке, банный веник, дешёвый тулуп, но ярче всего прёт дерьмо.

Подходит к пленнику, что прихвачен тросами в восьми точках.

Вглядывается в одутловатое лицо, щупает мягкий живот, покатые плечи. Заготовочка так себе. Мужик стонет. Кляп. На плече, кисти, бедре — по надрезу. Три широкие ножевые раны, кровь запеклась — так Слава видит насечки, снимающие напряжение в тесте. Без них не выйдет ни батон, ни багет. Внутренние силы опары, если не дать им выхода, деформируют будущее изделие.

Пекарь всем весом, испытывая прочность, наваливается на спинку кресла. Нет, Георгию Дваладзе не удалось его расшатать. В первые дни дэпээсник пытался. В сиденье была проверчена дыра, и штаны Георгию Слава тоже распорол, чтобы выходило, а ведро поставил под кресло. Пекарь выплёскивает его наружу, возвращается, закрывает гараж.

— За маму, за папу.

— Пошёл ты, блядь…

Георгий выплёвывает слюнявую краюху. Жилы на лбу вспухли, как бы удар не хватил.

— Сука, я тебя найду, я тебя…

Слава снова пихает ему в рот.

— Не надо искать, я же здесь. Кушай.

— А-а-а-а!!! Сука-а-а-а! Мы-а-а…

Захлёбывается. Лишь раскроет рот — хлеб тут как тут. Плотный, душистый, ноздреватый, корка цвета киновари масляно блестит, соты на срезе источают тот самый аромат — прям как из русской литературы.

— Матушка рожь кормит всех сплошь. Ну вкусно же?

— Ммм… муа-а-а…

Левой рукой Слава упирается в макушку, правой за нижнюю челюсть и такт за тактом помогает жевать: и раз, и два, и три, джаст ю энд ми, и раз, и два, и три, из дэнсин вив ми.

— Глотай-глотай. Сейчас воды дам.

— Знаешь, как за ментов мстят?! На кишках вешают! Крюком через жопу!

— Расскажи мне про месть.

— До суда не доживёшь… Я пропустил смену, мои уже ищут…

— Пей давай.

Стискивает зубы, ни в какую. Не беда. Туже стянуть трос на лбу, зафиксировать голову. Слава берёт пластиковую воронку, кулаком вбивает в рот, губы рвутся. Георгий пытается срыгнуть воду вместе с хлебной крошкой. Чисто младенец, сразу захлёбывается. Воды-то канистра.

— Мужик, ты меня знаешь? Зачем ты? Ты чего хочешь?

— Накормить тебя хочу.

Мент сопротивляется. Слава кормит.

На второй день ослабить тросы, и Георгий повалится с кресла.

Он разменял четвёртый десяток, среднего телосложения, сутки просидел, не двигая членами, и основательно затёк. Но через пару секунд он уже кидается на Славу. Только с колен встать не может, руки сведены за спиной.

Георгий дёргается, изо всех сил старается укусить. Не укусить, так лягнуть. Не лягнуть, так упасть на дверь: вдруг открыта. А там люди или — ещё лучше — его бригада.

— Брыкайся, хорошенько брыкайся.

Слава находит в гараже лыжную палку и тычет остриём ему в спину, словно зубочисткой в румяный корж. Гоняет по полу как сидорову козу, мнёт, замешивает. Наконец Георгий выматывается, хрипит, упирается лбом в буржуйку. Заляпался в саже и липком дерьме. Слава тащит его в кресло, опутывает тросами, стягивает их карабинами.

— Размялся, кровушка потекла. Самое время перекусить, а, Гео?

— Я тебя с говном, тварь…

— Ты меня лучше с хлебом.

Георгий учиняет свои детские фокусы с выплёвыванием. Слава достаёт нож, делает насечку на плече. Пот и кровь выступают на форменной рубашке.

Слава глубже режет кисть, по мясу, и ещё подковыривает, чтобы слой начинки из кожи вылез в натяг. Мент разражается криком:

— Тебя Кравцов нанял, да?! Я вообще не при деньгах!!! Свою долю мы сразу слили через Чередова!..

Мимо, Гео, пекарь не в курсе твоих дел. В глазах Славы блаженная ясность. Вроде диодной лампы над креслом дантиста, и это не позёрство, а спазм души, которая вся сплошь пустота.

Дать противорвотное, перед кормёжкой влить литр воды, желудок растянуть. Слава заставляет его есть, два ржаного за раз, Гео вяло сопротивляется. Гео молчит, только на лбу выступает холодной пот.

Надеть на его кисть нитяной браслет в обтяжку и — на расстойку.

Четвёртый день: слить ведро, брыкаться, пить, есть. Насечка на бедре, поглубже, поори ещё. Браслет на кисти натянут, слегка врезается в кожу.

Ест Гео много и молча. Он крайне испуган, но это не страх зверька, угодившего в клетку. Гео боится разыгравшегося аппетита.

Гео превращается в Жору.

Слава щёлкает рубильником и как бы сам просыпается. Спроси у него — так даже не вспомнит, как машину ведёт, как гаражному охраннику машет на посту, а пробки были? сколько в баке?.. Живёт ли Слава вне дела?..

Он вынимает кляп. Пахнет кислой слюной. Жора облизывается. Рубашка на пузе разошлась: две пуговицы не выдержали напора тела, вылетели пробкой.

— Хочешь перекусить, Жор?

Молчит, лишь глаза лихорадочно блестят. Он пьёт без воронки, жадно и шумно.

— Согласись, кушая мои хлеба, ты приобщаешься к моему делу? Ты ведь за меня теперь, Жор?

Под щетиной на подбородке виден лишний бугор кожи. На шее закладывает складки, особо заметные, когда Жора поворачивает голову.

— Следи за мыслью.

Жора хмурится. Трудно собраться, он сутками сидит в темноте. К тому же сегодня он не ползал по полу, кровь застоялась, котелок не варит.

— Этот хлеб, — пекарь достаёт из авоськи ароматную буханку чёрного, — мой рукотворный. Ты скажешь: звучит эгоистично. Соглашусь. «Сам сделал!» — так про хлеб никто сказать не может. Если копнуть глубоко, в нём история нашей земли. С чего начинается родина? Её благость и богатство заключено в земле, а на земле — вода да зерно. А у того исключительная природа. Геном пшеницы, например, в четыре раза сложнее человеческого. Хранит в себе уйму жития. Также в хлебе, кроме исконного сырья, есть труд селекционера, агронома, сеятеля. Не последние люди в нашем деле…

Буханка в руке плавает по синусоиде и расцветает среди запахов гаража. Ноздри пленника раздуваются. Помутившийся взгляд не поспевает за хлебом. Внутренние часы Жоры сбиты, считает, что минул месяц с той поры, как Слава оглушил его на парковке и запихал в «девятку».

— В хлебе есть и труд косарей, землепашца, комбайнёра. Рабочей братии всех времён. Потом поучаствовал завод. Молотьба, мукомольня, очистка, обработка, сортировка…

Кожа вокруг браслета покраснела, а нити глубоко впиваются в запястье. Жора на верном пути, можно индикатор срезать.

— Помахай рукой, отекла же.

Слава прячет хлеб за спиной, а взгляд Жоры по инерции упирается ему в грудь.

— Поэтому суть такова: ты вкушаешь квинтэссенцию своей жизни и жизни предков. Они вытеснили племена с этой земли тыщу лет назад, так? полили почву кровушкой? взялись возделывать? Пожинай их плоды — ешь. Они грешили? Ешь. Они любили? Ешь. Они здесь усопли? Ешь. А теперь взгляни иначе, — он щёлкает пальцами перед носом мента. — Ешь! — это мои руки мяли тесто. Ешь! — это мой ум исчислил, взвесил и смешал сырьё. Ешь! — это моя душа в клейковине.

И Милы. И многих-многих других.

— Чего ты от меня-то хочешь? — хнычет Жора.

Слава напоминает ему про жену. Про джип четы Хлыстуновых (Кто? — Хлыстуновы. — Кто?! — Отец Сергий. — А-а!..), про суд.

— Эй, мне капитан приказал! — вдруг доходит до Жоры. — Мне было распоряжение: пропустить, понимаешь?!

И эхом бежит по углам: «…понимаешь?! ешь!.. ешь…»

Дверь захлопывается.

Голод.

Казалось, он взглядом уже выпотрошил авоську.

— Давай снимем ботинки.

Ноги посинели, распухли: пока шнурки не содрал — ботинки как приклеенные сидели. Жора разбух мокрой губкой.

На глаза, которые неделю назад жгли ненавистью, наплывают щёки. Пекарь сбрасывает тросы, роняет пленника на пол. Руки его липнут в покатых плечах, словно в тесте. Жора кулём падает на бок, и доска под ним жалобно трещит. Набрал тридцать кило, ожирение второй степени. Увалень, он умоляет молча.

Слава кормит Жору с руки. Слава — весь внимание, готов отпрыгнуть к кочерге и огреть. Но Жора просто ест лёжа, закатив глаза и дрыгая вторым подбородком. Ему не до разминки и уж точно не до побега.

— Хорошо, Славян, — чавкает.

Аж румянец выступил. Чёрные крошки катятся по обвисшей груди. Рубашка распахнута: кожа в белых шрамах растяжек.

— Надо ж, поправился! Жена-то не узнает. Про тебя уже писали: мол, пропал без вести, любые сведения.

— Так ты ж меня выпустишь? Булочник?

— Выпущу, Жора. Голова не болит?

— Давление подскочило и жарко очень. А когда выпустишь?

— Не говори с набитым ртом.

— А беленький есть?

— А то, — Слава бросает булку белого ему на колени.

Беленький слабее действует, чем ржаной, потому что пшеничную муку Слава в магазине покупает.

У Славы мурашки по коже. Поставь его в таком психическом состоянии, с Милой за плечом, на массовое производство — и псих целый город накормит утренней выпечкой, и население перережет себе глотку от свежих партий с палет: ржаной безысходности, пшеничной тоски, слоёной пустоты. Вам полбуханки или целую?..

Рожа у Жоры поглупевшая и радостная.

— Ты реально мастер, Славян. Я вот в обычном магазе такого не видел.

— Так везде из замороженного теста делают, — Слава прислоняется к стене, смеживает веки и вдруг, найдя собеседника за долгие месяцы, с трудом, но болтает. — Бесчеловечный подход: народа много, времени мало, прибыль надо держать — вот и фигачат полуфабрикаты на индустриальных дрожжах, с улучшителями, разрыхлителями. Общая химоза, общий дизайн — ни капли своего личного. Накормят людей и удивляются, почему люди сами как полуфабрикаты? Кормят потому что не хлебом, а хлебобулочным эрзацем. И отношения у людей стали замороженные. Чувства — полуфабрикаты. Дети рождаются замороженными изделиями, речь функциональная, раз-два и запятая. И что теперь? В печи вас разогревать, допекать? Или заново вас вручную готовить?..

Жора выслушивает с отпавшей челюстью.

Звучит — хоть с клироса вещай! Но непонятно.

— Про химию ты верно заметил, Слав. Я в газете читал, что трупаки разлагаются дольше, чем раньше. А знаешь почему? Потому что вся еда на консервантах. Вот зачем это надо, а? Зомбей заготавливают впрок?

Живот у Жоры растёт, как у набравшегося крови комара.

В кресло мент заползает сам.

— А что завтра будет, Славян?

— Завтра пойдёшь ко мне, помоем, взвесим, одежду найдём.

— А домой?

— Сначала найдёшь мне Хлыстуновых.

Жора, конечно, здорово изменился за неделю, но в мыслях — рефлекс! — всё равно мелькают деньги. Он людей только за деньги ищет, но… эта корка в пекарской ручище… и запах… Тык-тык, мигают глазки, тык-тык. Ладно, разок можно и за хлеб поработать.

— Тот батюшка?

— Христом да рублём, Жора.

— Завалить его? или сам?.. Слав, а дай ещё?..

На вас покушалась когда-нибудь булочка?

Пирожок, ватрушка, пышная слойка? Хлебобулочное изделие, оно прикидывается подарком, взывает к генетической памяти обликом и запахом. Слава сам работал над выкладкой выпечки, учил персонал, знал, как представить эффект: чтоб тёплый свет, и помещение обить деревянными планками. Палитра запахов сама заиграет, если ты здесь же, за стеной, готовил по полному циклу, а не замороженный продукт у оптовика взял и разогрел. Выпечку надо расставить кавалерийской шеренгой, брать соблазнённого покупателя в удвоенные клещи зеркальных отражений, и чтоб базовая сосновая нота хлебного стеллажа держалась в тиши остывания, держалась как штык.

Жора это знание отчасти в себя вобрал. Опосредованно.

Жора одет в мешковатое хламьё в стиле хип-хоп, для подростков-акселератов размера икс-икс-эль, детей же химией пичкают, чисто полуфабрикаты, прав Славян. Носит ещё очки на пол-лица, кепарик, он, в принципе, и без одежды сам на себя не похож, но страхуется. Жора в подземном переходе на Сенной накупил дешёвых подарочных коробок, ленты бантиком. А к порогу Хлыстуновых принёс их и стал караваном выкладывать.

Коробку на коврик у парадной двери.

Коробку в коридоре, ближе к лестнице.

Уголок коробки чтоб торчал у ступени, и вниз коробку, и ещё одну… Сюрприз. Это самая тупая замануха, а вот поди ж ты — на баб действует независимо от возраста и ума. Меж коробок сыпет конфетти, блёсток, распыляет женские духи: типа тут не опасно, слышишь, женщина? Тут не потным боровом пахнет, а женщиной, такой же, как ты: «лё амбре»? «фемме роча»? Короче, Рита, жмапель Жора, считай, полгода минуло, а мент всё-таки тебя тормозит.

Нажать на дверной звонок. Соловьиная трель: утю-тю-тю-тю-тю. Жора спускается на половину пролёта вниз. Занимает выжидательную позицию в нише для хранения велосипедов и колясок. Втянуть мамон! Держаться спиной к камере наблюдения, и здорово, что консьержа отвлёк один школьник за косарь, но времени в обрез.

«Ого, эт что? — пронзительный голос Риты Хлыстуновой. — Нин, ты? У племянницы день рождения-то завтра, Нин! Ха-х, ну надо же… вот ты выдумщица! Голос хоть подай; что тут у нас…» — и Рита приближается. Лишь бы батюшка не выскочил. Отец Сергий может оказать сопротивление. Жора ему и в хлебосольной ипостаси не противник, батюшка на хлебе и кагоре разбух ещё в семинарии, а стрелять нельзя.

Рита ступает на лестницу. Она в шёлковом халате и махровых банных тапочках, от бабы идёт старый эффект, как если бы звезда потухла, а свет на землю ещё льётся. Рита скукожена временем, каре молодит вполсилы, крашенная в платину, высушивается как урюк, ноги костистые, колени бугристые, а вот властность, наоборот, всё больше прёт. Полюбовался и хватит. Жора наваливается, облепляет её, зажимает рукой рот, она кусает, а ему не больно, лапа у мента из многослойного теста, а глазки — изюм в подгоревшем мучном разрезе, крик тонет, глохнет в мягком его теле, тонкая Рита — толстый Жора: бритва и булочка.

Жора шепчет на ухо: заткнись, убью нахер. Не работает. Тогда чуть приотпустил и — опа — дубиночкой под затылок. Уф. Согнуть бабу, запихать в хоккейную сумку. Третий этаж. Второй этаж. Первый этаж. Уф. Глядь в вестибюль, а там в окне: благообразный старик-консьерж над пацаном склонился, осматривает его ногу, это специально, чтоб отвлечь, ногу намазали свиной кровью, мол, школьник упал с велика, надо помощь оказать, и ничего, что он не местный… Что с лифтом? Вжух: «…двери закрываются…» Значит, народ на лестнице не покажется. Пора.

Жора выходит.

Чпок! — сумку в салон назад, проверить: руки связать, ноги связать, рот заклеить, мешок на голову, делов-то, и закрыть с щёлочкой.

Жора выруливает с парковки. Ему не нравится эта тачка: тесно в салоне и обзора маловато. Дело, правда, не в кузове, это щёки просто к глазам подбираются, веки тяжелеют. Но Жора пока и тело считает за чужую машину, верит, что форму тоже можно продать, а приобрести получше, через диету там, тренажёрку… За кольцевой он поменяет машину. Повезёт груз в одну избу рядом с посёлком, которую Слава наметил. Закрытая заброшенная шашлычная с вывеской «Дон Хосе». Азербайджанцы держали, что ли.

Он сам себе кивает: не дома же людей мучительно убивать.

Жора понятливый. Жора хочет есть.

«Дон Хосе» немало портит вид из окна. Не зря Мила рвалась его сжечь втихаря, а Слава её сёк и приструнял. Кафе прям на трассе Питер-Всеволожск, от дома, может, полкилометра, а от кенотафа вообще рукой подать. Если кафешку всё-таки поджечь, ветер мигом швырнёт пламя в поле ржи. И погорит этот дикий треугольник сухостоем вплоть до ровных грядок, где выращивают капусту со свёклой, до оврага и ограждения трассы.

А стела с гравировкой «Мила» не погорит.

Слава идёт мимо шиномонтажа и продажи запчастей для фур. Пинает треснувшие шишки, вздымает пыль, щурится в зное, наконец-то лето в Питере. «Дон Хосе» собрали из клеёного бруса, а где не хватило — тупо вагонка. Пологое крыльцо: перила отломаны — торчат жалкие пеньки, на ступенях смазанные следы крови. Окна фасада щерятся битым стеклом. Рядом пустующая конура: на цепи ещё нежится дух кавказской овчарки.

Жора не чует, а Слава чует: псину тоже в поле завалили, да, Мила?

Агась, бобика там в клочья мудак один из ружья, я тебе показывала.

Жора прикипает взглядом к пластиковому пакету с последней буханкой. Почему не в авоське? Чтоб зря запах не тратил? Какой-то опасный хлеб? С ним что-то не так… Сердце прирученного мента бьётся в невыразимой тревоге. Подсказывает, что это последний хлеб на свете, а там конец. Сердце знает, а ум пока в отключке, пенится, клокочет.

Входят.

Рита Хлыстунова сидит на стуле посреди залы.

Пекарь стягивает мешок, вынимает кляп, подтирает ей слюни, осматривает.

— Ты этим её не вернёшь, Слав, — говорит Рита Хлыстунова.

Жора, как южный джентльмен, цокает языком от восхищения: истинная бизнес-леди на переговорах. Глядь на халат: даже не обоссалась по пути. И Славу не боится, хотя видок у булочника — лучше объехать и перекреститься.

— Я ни о чём не жалею. Лёша тоже ни о чём не жалеет. Это происшествие; так сложилось. Слава, я не справилась с управлением, было мокрое покрытие, твоя жена могла уйти правее. Я говорила тебе тогда. Говорила на суде. Мне не западло повторить, но извиняться я не буду.

Жора аж присвистывает: ну, мать!

— Выйди, посторожи.

Жора дуется, выходит, обволакивая плечами дверной проём, как улитка.

— Что скажешь? — сипит Слава, оглядываясь через плечо.

Пальцы его тарабанят по пакету какой-то повторяющийся ритм.

— Ты болен, ты сам себя допёк, а ведь такой молодой. Ты ещё можешь жизнь заново начать. Найди жену, нарожай детей. Да что там! — хочешь, я с юристами подумаю, как бизнес тебе вернуть? Ты больше той сетью не владеешь, да?.. Могу инвестировать в новую. Знаю, что ты талант, тебя уважали, хотя ты долго не окупался.

Слава кивает, вынимает из пакета хлеб, нож, режет корку.

Равномерная пористость мякиша: не крошится, не липнет, эластичен. Он похож на соты медоносного улья и так же хранит сладость и жало. Хлеб в меру влажен, правильной формы, без пятен и пузырьков. Корка чёрная и твёрдая. Изгибается выжженной, усыпанной золой и пеплом бранью. Но — ни подгорелостей, ни каверн и пустот. Взрытые окопы и воронки от снарядов давно смешаны, растёрты старательной рукой. Лишь пряные семена раскатаны поверху корки: картечь кориандра.

Пороховой дым войны и кислая горечь утраты.

Бородинский.

— Хочешь, Слава, — приведу сюда Лёшу? Одного? Звонок — и он примчится. Потолкуете как мужики, а? Лёша — светлый человек, он меня простил, он себя простил. Дай позвонить, Лёша и тебя простит.

Слава не отвечает, потому что леди в красном заводит свой танец.

Время разматывает вспять.

Рожь превращается в ржавчину, та кроет металл, запах крови облепляет платьем, оно — ярое пламя.

— Ты же с грехом не проживёшь, Слава. Ты для людей трудишься, а с таким грузом… нет, не проживёшь. Ты — кормилец, а не мститель.

Отец Сергий для неё «Лёша». Что знает Слава о Лёше? Да ничего, слухи, пустяки. Знакомый майор жёниной маман говорил: не рыпайся на эту парочку. Конечно, священник был за рулём, кто ещё? От него был выхлоп, от божьего представителя. Им закон побоку, у них право, а у нас лево.

У Лёши есть жена Рита.

У Славы нет жены Милы.

Какой во всём этом смысл?

Не отвлекайся, Славян. Вылезай из моего декольте и суку эту профессионально рассмотри.

Ухоженная Рита, прошаренная баба из мира Рынка. Она ещё зубы заговаривает, позу держит, а Слава в ней находит сплошь дефекты. Тусклую корку переменчивой твёрдости: здесь не гнётся, а тут даёт слабину, угрожая грыжей. Трещины, разрывы мякиша, вздутость — это от страха, брожение совести. Внутри себя она не просто беспокойна, она брыкается, извивается, порядком изношена. На привычной воле тянет: тогда откупились, отобьёмся сейчас, а вечером празднуем и — по новой. Её подновляют курорты, салоны и врачи, но это всё наносное; улучшители.

Рита уже поломана, потому что убила. Теперь томится на малом огне, доходит, готова пойти в утиль.

Что ж такое.

На язык лишь триады слов и лезут.

Такой брак, известное дело, отправляют на переделку, говорит Мила, в хрустящие палочки или в сухари.

— Лучше в сухари, — говорит Слава.

Снимает с шеи Риты золотой крест. Убирает в карман.

Подносит хлеб к искусанным устам, Рита послушно открывает рот: надо не рыпаться, а делать как просит, он же сумасшедший. Но, может, и одумается… её уже ищут, тянуть время…

Рита жуёт и проглатывает.

Затем открывает рот.

Она кричит, и из глотки своей, как из зёва духовки, обдаёт столовую ароматом пекущегося бородинского. Горло светится изнутри шмелиным брюшком. Рита вибрирует, гудит раскалённой трубой. Слышны ноты ржаного теста, рвущаяся в утробе картечь кориандра, кислый привкус закваски. Рита ревёт, глаза выдавливает на скулы и пропекает, губы — устье вулкана, она ревёт и ревёт, заземляя, понижая тон, и сильнее плавится тело, оплывает, пригорает, прикипая к стулу, так что деревянная спинка вдаётся дыбой в отслаивающееся мясо спины, жир ягодиц мутной жёлтой жижей стекает по ножкам, от горящих стоп её занимаются половицы.

Огонь скачет по полу, с разбегу на стены и лижет.

Огонь закручивается вихрем под потолок.

Слава выходит наружу.

— Набери его.

— Вот, держи.

— Алло. Это я. Помнишь меня?.. Где ты сбил мою жену — помнишь?.. Мне повторить, Лёша? Здесь есть кафе на трассе, с красной крышей… Найдёшь, оно уже горит. Твоя внутри. Ждём.

— Слушай, у батюшки, может, пушка есть.

— Ага.

— Возьмёшь мою, Слав?

— Незачем… Видишь доски от забора? Оторви и по две слева-справа брось на крыльцо. Поперёк ступеней, типа как трамплин.

— На крыльцо?

— На крыльцо. Оно низкое, по-моему, так и просится.

Жора суетится, исполняет, его манит последний кусок хлеба, только запах опаснее, это другой хлеб. Доски он вырывает, матерится, дерево необработанное, так и режется.

Слава оборачивается к горящему дому.

— Я всё правильно ему передал? Рита? Ведь ты хочешь, чтобы он приехал?

«Дон Хосе» будто кивает, роняя вывеску на козырёк крыльца. Крыша трещит и медленно проседает внутрь.

Она тут, ждёт своего. Знаешь, Славян, больно резво ты с ними, не находишь?

— Они с тобой ещё быстрее.

Тоже верно… Смотрю на крыльцо, знаешь, такой ты пандус для батюшки выдумал.

Кто-то из шиномонтажа бежит к горящему «Дону», чешет в башке, уходит. Автобус проезжает, окна нараспашку, за стеклом докучливые лица томятся. Пружинит почва под ногами, трава желтеет. Вот и пенёк удобный; в машину к Жоре Слава не хочет.

Присаживается.

Достаёт коробок спичек и сигарету. Оглядывается на кенотаф: блестит. Близко. Взвешивает на ладони крестик Хлыстуновой и представляет, как священник мчится через город.

Отец Сергий поседел вмиг — здоровенный лунь. Не пропускает пешеходов; не тормозит на перекрёстках. Он врубается в поток на эстакаде, словно в припадке. Протискиваясь скорее сквозь ряды машин, скрежещет боком по ограждению. Искры секут, и люди на пешеходной зоне шарахаются к балюстраде.

Ещё сигарета.

Двести лошадей упорно тащат сминаемый кузов к выезду.

Отец Сергий вываливается из устья развязки в круговое движение, нарушая строй. Резко берёт влево, еле справляется с управлением. Он шепчет «Отче наш», а резина оставляет жжёный след прописной завитушкой. Он повторяет в исступлении имя супруги. Крест сбивается за шею и натягивает цепь удавкой — поперёк кадыка. Машина чудом не переворачивается.

Ещё сигарета.

Сирена — и ближний патруль стартует, преследует, орёт в мегафон.

Может быть, они его догонят. Если не перехватят на набережной, то на трассе он оторвётся.

Посмотрим…

А вот и батюшка.

Выскакивает из того самого джипа, вон те вмятины на передке… Подбегает к кафе. Полыхает так люто, что священника отбрасывает, опаляет бороду. Одной рукой он закрывает растёкшееся лицо, другой шарит в воздухе, словно стараясь нащупать невидимые двери. Из окон «Дона» чадит горький дым — плавится пластиковая отделка. Отец Сергий затравленным зверем бежит за угол, кругом, кругом. Ищет запасный выход. Поскользнувшись, валится на забор и ломает пару досок. Тут же вскакивает, несётся дальше по часовой стрелке.

Между священником и Славой шагов тридцать.

Но всё его внимание приковано к горящему зданию. Его душат рыдания, опять бросается ко входу, не замечает, как тлеет ряса. Наконец хватается за цепь и рвёт с шеи золотой крест. Как будто так легче дышать или бороться. Швыряет крест в траву, та дымится. Раздуваются бычьи ноздри, батюшка мотает головой и трясётся.

С хрустальным звоном внутри домика что-то бьётся.

Алексей Хлыстунов поворачивается спиной к пожару и застывает. Вдалеке ноет сирена. Народ бежит от автобусной остановки, и проезжая фура заливается истерическим гудком: прочь с дороги! Хлыстунов стоит между костром и огнями джипа. Горят фары ближнего света. От них не слезятся глаза, не рвёт душу. Хлыстунов усаживается в машину. Задний ход. Выезд на трассу.

Слава невольно проникается уважением.

Слава выходит к фасаду, на виду, а Хлыстунов отъезжает. Он мог бы разогнаться и врезаться в Славу, но это незачем, и пекарь чувствует, что устал, устал, а вовсе не удовлетворён.

Хлыстунов давит на газ, разгоняется и врезается в горящее кафе ровно посерёдке. В низкое и ладное крылечко. Уложенные Жорой доски стелются под джипом трамплином. Сдюжили — и джип с рёвом пробивает дверь и стену столовой. Вязнет в огне.

Домик рушится.

Пламя обнимает Хлыстунова красными языками, вынимает из машины, слизывает рясу, слизывает бороду, несёт к очагу. Размахнувшись, Слава со злостью бросает ему вслед последний кусок хлеба. Злится — просто чтобы хоть что-то делать. Сигареты кончились.

Слава находит на газоне золотой крест священника. Убирает в карман.

— А мне ещё долго? — включается Жора из тачки. — У меня жена будет рожать. А я есть не могу ничего, кроме твоего. Всё, что в магазе, — мимо! С утра сунулся в макдачную, знаешь как вывернуло? Мне как жить, Слав?

— До потери органолептических, Жор.

Слава идёт полем к кенотафу. Кафе горит, пламя не унимается. Пожарная бригада мчится из сорок четвёртого отделения, километров пятнадцать пилить.

Жора вынимает пистолет, прицеливается в сутулую спину, но тут же опускает.

— А ты ещё можешь испечь?

— Не могу.

Жора опять прицеливается в спину, но опускает пистолет, всхлипывает.

— Пекарь, а что будешь делать?

— Не буду печь.

— Э-э, а тебя посадят.

Молчит.

— Я не хочу умирать, Слав.

Молчит.

— Мне-то что делать, а?!

Жара стоит редкая для Питера. Огонь вкрадчиво шуршит от кафе по полю. Рожь колосится как ни в чём не бывало. Люди бегут, люди машут руками, забывают о голоде, о себе. Если пожарные не успеют, ближние лавки и поле сгорят. А вот стела с гравировкой «Мила» останется.

А тот, кто её обнимает, чик ту чик, сгорит.

Если пожарные не успеют.

Георгий рвёт с шеи крест.

Папа разбирался

Нечет

Демон ненавидел лето, а может, то был расцвет его сил: всё увеличивалось, всё распирало, хохотало от жары. И сам он так появился перед Светланой — в дрожащем мареве от напружиненного битума. Он вылез из-под асфальтного катка, из тонкой трещины в полотне, когда нерадивых рабочих Дорстроя разморило в тени автобусной остановки по маршруту 192. То станет скверный участок дороги…

Светлана была высокой, как башня удовольствий.

Он был поначалу с указательный палец, но, попав под солнце, нагрелся и увеличился, стал белобрысый и выцветший, ниже её на голову.

Белые брюки — стрелками прохожих резать, — белая жилетка, белый пиджак, белая шляпа с атласной лентой по тулье. Он был бос, обувь — это для смертных, он потянулся к её сумке. Что там? — морковь, брюква, сплошь дачные корнеплоды.

— Выбор моей дамы-крестьянки! — демон захохотал. — Я буду его уважать.

Светлана умудрилась здоровенный турецкий баул завести за спину, отшатнулась, но вот беда, вот фокус — он сам оказался у неё за спиной, сумка уже была у него на плече, и её шершавые бока и пыльные углы не оставляли и следа на костюме подлеца.

— Вам не следует таскать тяжести, — сказал он и добавил: — Я знаю, где вы живёте, давайте туда не пойдём?..

— А куда пойдём?

Ей вообще-то двадцать один, у неё только один был. Тот, что в самоволке успел набедокурить, они были знакомы со школы. Светлана хотела романтики, солдат хотел Светлану, они выпили пива из бутылок. Прижал её к ограде, а там гремел, стравливал пар Колпинский трубный завод. Слева от раскачивающейся Светланы плескался арычок, справа сигналили в такт редкие ночные авто, а романтика ей чуть голову меж прутьев не зажала…

Нет, этот был другой.

— А как вас зовут?

И он захохотал опять и ответил, что никогда-никогда не поймёт русскую женщину, поэтому русская женщина в безопасности. Улыбнулся ей в душу, и вспыхнула трансформаторная будка, заискрили провода меж столбов линии электропередач, она, испугавшись, схватилась за его локоть, вороны сломались и посыпались оземь за их спинами. Они пошли по Механической, чёрт и Светлана. Она — крепкой кубанской породы, коренастая, бёдра и талия как у греческого сосуда, с толстой косой купчихи, с мудрыми глазами, доставшимися от бабули, — только она их не заслужила, лучше б то была бабулина брошь или шаль.

Они оказались лицом к лицу в дверях.

Он бросил сумку внутрь, а Светлана подумала: так же он может вальяжным касанием бросить и её, и комод, и Светину «ниву» с проколотыми шинами, ржавым днищем, одним щелчком их всех отправит… Ей стало не по себе от его лица, оно было слишком симметричным. Так людей не лепят. Тогда он напялил чужую ухмылку: подсмотрел у прохожего, перекосил свою физию, и Светлана хихикнула.

Ну всё, проводил и хорош!

Нет, он выдернул её с порога на лестничную площадку, там пахло тряпками и грязной газетой, провернул её вокруг оси. Вскружил, сплёлся вмиг, и только приблизил губы к губам, как пустая кабина старого лифта рухнула с девятого этажа на первый, потому что стопора отпустили, расплелись лифтовые тросы… Он с гиканьем метнул шляпу внутрь её прихожей. Та накрыла телефон и нательный Светин крестик, неведомо как с неё сорванный.

Хлопнул дверью. Схватил её за плечи и толкнул к выходу.

— Не закрылась! А если кто войдёт?!

— Незваных гостей съедят мои кролики, — отмахнулся плут, и, выбежав скорее из тухлой прохлады подъезда, отвесил поклон бронзовому вождю на солнечной площади. — Славный подарок тебе заготовлю, мы будем трудиться, мы будем любить!

К вечеру колпинские знали, что Светлана Никитина спуталась с заезжим. Не то пьяный тамада, не то артист-прощелыга, только никто ему не спешил навешать: тяжёлый был зной. Порядочного человека слепило от белого смерча, что вьётся вкруг Светланы, мутило человека от белого шума, которому улыбалась, внимала и таяла Светлана. Только продавщице в киоске «Союзпечати» было нипочём. Она сказала косой Аньке, от которой с тринадцати лет пахло сыром, та прошамкала управдому Надежде Борисовне, а уже та передала кассирше Сбербанка Захолуповой, чтобы та, выдавая пенсию Светиной бабуле, положила сверху и прибавку о том, что Светлана её — блядуха. Все они пожаловались, ведь родителей у Светланы не было. Бабуля потом набирала по домашнему, вставляя артритный палец в диск и вертя, вставляя и вертя, тщетно: белая шляпа накрыла связь, кролики грызли провода, а демон уже развлекал внучку в старом парке…

Он шутил, он сам был шутка.

А машины были для него точно голые.

С нутряным скрежетом вращалась детская парковая карусель «Колпинская сказка» на шестнадцать мест — и все для Светланы. Отслаивались пласты ржавчины с осей. Многотонная разбитая рухлядь: коньки насажены на шесты, с облупленными мордами и потёртой лубочной выделкой, а над ними побитые светлячки-диоды — всё заводилось от белой руки, а ноги его оставляли у платформы рытвины.

Не силе дивилась Светлана.

Не было у него никакой силы, а было только веселье.

Он заглушил электрические машинки на автодроме, заставив родителей глупо суетиться, а детей хныкать. Прижавшись ртом к коробке распределительного щитка, он выпучил глаза и высосал электричество, а затем разбежался и, подпрыгнув, выплюнул уже в колесо обозрения. А оно-то было на плановом ремонте. Парковый служака-алкаш не придумал ничего лучше, как вызвать пожарных, и оказался прав, прав, прав!..

Между пронзительных сирен визжала Светлана на краю огромных качелей, обхватив толстое бревно горячими ляжками. Качели работали от пустоты. Сам он хохотал на другом конце, вольтижируя на бревне, вниз и вверх, вниз и вверх. Рядом валялись разобранные корпуса подшипников, кабель давно смотал прежний сторож, а потом выпил и убрался в могилу, костеря капитализм…

Живые аттракционы белый пижон рушил, а мёртвые — заводил.

Его забавы обожали псы.

Срывались от хозяев, а бес падал на четвереньки и хватал их зубами за хлястик поводка, и они тянули кто куда. Трава не могла запятнать его колен, пёс был не в силах выгрызть свободу, потому что белые зубы были из листового свинца, челюсти давили промышленным прессом на тысячу прожжённых атмосфер. А солнце всё вставало над парком. Увеличивало вещи, людей и явления, и хохотало, и хохотало…

А если какая ветка бросала тень на его лицо, чёрные ямки, он приходил в ярость. Ветка крякала, сухо хрустела, падала, и он победно хохотал уже не в тень, а в солнце.

Увлёк бы он её до вечера.

Но заигрался, виноват.

Шибанула по нему Вознесенская церковь на улице Ленина, дом 4, булавушкой приложил каменный кокошник с крестом. Кавалер Светланы поплыл, увял, свалился на газон, на лице и шее проступили чёрные жилы, и, чтоб самой в обморок не упасть, Светлана побежала в ларёк и, дура, вернулась, прыснула ему в лицо «Святым источником», а на этикетке пометочка: по благословению Патриарха Алексия II… Как ошпарился! Как он взвыл!

Аргоновая сварка пошла из его зрачков — к девушке.

Рукой он вцепился ей в шею, притянул и замкнул цепь.

— После игрищ с собаками я не буду целоваться, — предупредила Светлана.

Тогда бес умылся в пруду, окунув целиком голову и виляя задом. Он квакал лягушкой, отдувался, мутная загаженная вода с прозеленью, с ионами ртути и пестицидами, бесследно стекала по накрахмаленному воротнику на лаковую жилетку о восьми жемчужных пуговицах.

— Нет, не буду! — вскрикнула, когда он уже отнял своё лицо и надел ухмылку.

Он заставил её встать на каблуки. Он лучше знал, что ей нужно, и в обувном она украсила ноги. Квадратные зеркальца, попирающие пол, разбрасывали всюду его веселье. Светлана поднялась над ним аж на полторы головы. Но где был ум в целой голове и ум в её половинке? Отчего не стала осторожнее? Как он смог дотянуться?

Почему пахло изо рта его озоном?..

Трепыхался колпинский флаг: красная полоса, а на ней три пламени. Развевался вверх, будто земля из-под ног испарялась. Сварка, законопатив шов меж ними, вышла из его глаз. Глаза стали как тьма над бездной, но белая была скатерть, белая салфетка, изжаренный на солнце палтус бил хвостом, они поднимали бокалы белого в ресторане! А почему он не ест? Он голоден лишь Светланой! Десерт женщине! — и официанты роняли ножи, вилки, а те падали солнышком, лучами нержавейки…

И охранник, держась за сердце, с натугой распахнёт ворота, оскалится рабочей улыбкой: пошли вон отсюда!..

Билось увеличивающееся сердце в увеличивающейся груди, билась в стены целомудренной спальни, грохотала на всю колпинскую хрущёвку тахта модели «Боровичи Дрим». Слева по клетке смиренно слушали, не жаловались старики, ветераны труда. Справа — библиотекарша с отцом-паралитиком. И даже гугнивая молодёжь сверху — и та вдруг притихла, когда страшный плут из летнего чада пытался познать Светлану.

— Откуда ты? — шептала она.

Я — полигонный мутант Красного Бора, — говорил белый, она его раздевала, а он всё равно оказывался в бесстыжем костюме белее простыни, — я выполз рептильей из токсичного котлована. Я — химические отходы ваши. Яд высшего класса, но тебе я нипочём, русская женщина, и этого я никогда не пойму.

— Как зовут тебя? — извивалась она.

Я — главный конструктор Ижорского завода, я делаю броню. Я делаю танки, миноносцы, я делаю турбины, трубы и пилоны! — но я никогда не сотворю тебя, русская женщина. Утеряны мои чертежи, в чужой секретке твой проект.

— Что ты делаешь… — сгорала она.

Я отбился от свиты, я хочу играть, я солнечный зайчик, и зеркала сегодня повёрнуты друг к другу…

Плохая ночь.

Никто — и всеведущий дух над всем Петербургом подтвердит из неведомой выси — никто в Колпино в ту ночь не любил друг друга. Лежали не шелохнувшись постылые парочки. Даже новобрачные и молодожёны. Даже те неутомимые пахари, что делят ложе с самыми роскошными, солоноватыми, взбитыми пашнями, каждый изгиб которых клеймит тягой к извечному долгу, — никто не совершил близости.

Ослепительный чёрт эти простые движения забрал, чтоб увеличить, вбить в Светлану…

Почему ты бездействовал, всеведущий дух?

Кто тебя отвлёк, обманул, и отчего тёмная твоя фигура в чёрном небе похожа на последнего царя?

Звёзды сошлись в створ — око, прицел, мушка, — и космический луч понёсся в этот раскалённый шарик тверди пикой холода. Немало задержавшись в пути, луч раздвинул края атмосферы, подождал, пока земля подвернётся тем боком, где Финский залив, и взял чуть восточнее, под Неву, хлынул во двор Вокзальной улицы, дом 16.

Качели покрыла изморозь. Бездомный Егорыч, матеря причуды погоды, очнулся под садовой яблоней и убрался в котельную.

Но поздно было морозить и править: хохотун оставил ожоги на теле Светланы и ожоги внутри. Белый свет продолжал струиться до утра — внутрь и наружу, переполнял, подбирался к сердцу, и Светлана нет-нет да хихикала во сне.

Его найдут.

Луч наведён. Кара неизбежна.

Дух-хранитель Петербурга, восстав из холода, самолично запряжёт карету. Правя в козлах, настигнет беглеца в неверном свете фонарей, и тот свернёт хохот в точку, поднимет вой в сузившейся гортани до регистра метельной фистулы, он уже визжит! он пойман! Демон, бежавший и вновь уносимый в снежную зиму. Беглеца скуют льдом, поддадут инея в глотку, еловая смола закупорит очи, а в насмешку над огнём веселья, не находящим выхода, над белой шляпой бесшумно полыхнёт северное сияние. Русская тайга не смеётся.

Колпинцам приснится ледяной оскал и почему-то запах солярки.

Кто ты, дух-хранитель?

Я — холод, я — туман, я — скука, я — северная широта, наряженная в камзол и треуголку царя. Четырежды «я» — колёса местного порядка. Да настанет зима!

Проснись, Светлана!..

Но она, сонная, опять подхихикнет высочайшей директиве. Поздно, она уже несёт испорченный плод.

Светлана откроет глаза 1 мая — под праздничные песни из хрюкающего динамика на крыльце продовольственного. И песни утопит ливень. Светлана откроет глаза, когда живот увеличится, распухшие ноги не влезут в те самые туфли. Той самой жарой схватит родильная горячка. Новорождённый в паузах между грозовыми раскатами — и она готова поклясться, что так быть не должно, — младенец, которому пара минут, чадо и чудо, вдруг захохочет.

И опять настанет лето.

Чёт

До пяти лет Костик был нормальным.

Только никогда не мёрз и не простужался, как все дети. И пушок у него на голове был как хлопок. Но не альбинос, нет. Светлана Костика лаской не баловала. Не жамкала, не подбрасывала, как это обычно делают с детьми, чтобы развеселить и рассмешить. Светлана с первого дня не хотела слышать этот хохот, а он умел только балакать по-детски, изредка хныкать и хохотать, как… отец.

Наваждение ушло; смертный стыд остался.

Бабуля с ребёнком была заботлива и осторожна. Люди при ней помалкивали. Она заметила, что от золота и серебра у младенца ожоги. Как не истерила потом Светлана, бабуля покрестить его не дала, не надо туда идти.

Потом, а это должно было случиться, дылда Абрамов, младший отпрыск косой Аньки, заорал на весь двор: это блядский сын в нашей песочнице!.. Вот тогда Светлана, взявшая больничный, лежащая одна на разбитой тахте, поняла, что это начинается. Заводилась жара. Дети и подростки скандировали вслед за Абрамовым. Тревога увеличивалась. Светлана поднималась с кровати, ей было двадцать шесть, но выглядела она уже на тридцать два, а манила и вовсе тех, кто сильно старше…

На улице хлопнуло.

Детвора завизжала. У какой-то недоросли джинсовый комбез забрызгало малиной. Или клубникой — Светлана не поняла.

— Вася лопнул, — сказала девочка с пустыми глазами.

— Сына? — повернулась Светлана к Костику.

Тот лепил куличи из грязи, в глазах дотлевали белые искры.

— Вася лопнул, — подтвердил сын.

— Тебя Абрамов ударил? — спросила мать, закипая.

— Не сильно, вот сюда, — Костик показал на затылок, — а за что — не знаю. А потом Вася стал урчать и клянчить молока… Тут я не выдержал.

После того как соседский кот взорвался и его глаза прилипли к подбородку дылды Абрамова, а кисть кошачья влетела шерстяным шмелём в форточку кухни его мамаши, прямо в кастрюлю борща, — почему-то после этого никто не говорил «блядский сын». Сам Абрамов, если хотел влепить белобрысому по морде, отвлекался на какую-нибудь ерунду. То внезапно под ним ломался детсадовский забор, кто ж так приваривает трубы?! — и он падал в траву. Или переворачивалась скамья. Или его отвлекала какая-нибудь железка — мало ли добра во дворе отсвечивает?

В Колпино сплошное машиностроение. Собирай подшипники для рогатки — не хочу…

Потом полетела стиралка.

Грохочущей «Вятке» был год. Бабуля подарила, откладывала с пенсии. И мастер, который вообще-то услужливый сантехник из управляющей компании, который ещё надеялся на половую Светкину благосклонность, только чесал в голове.

— Вы внутрь сами лазали? — недоумевал он. — Как барабан износился, не пойму… Рашпилем точили, что ли?!

— Стиралка устроена просто, — заметил шестилетний Костик. — Сама доплясалась, мам.

От старой техники Светлана избавилась после того, как Костик подхватил кишечный грипп. Всю ночь температурил. Мать убирала за ним, поила, сбивала жар и так к утру выдохлась, что уже не удивилась, когда старый утюг, лежащий плашмя на антресолях, конечно же, не запитанный в сеть, прожёг дыру в фанере и вывалился.

Бабуля отсоветовала ходить к ворожее на Пролетарскую.

Просто будь, Света, хорошей матерью.

В первом классе Костик понял, что голову держать надо ровно. Буквально не вешать нос — и стал страшно похож на отца. Потому что если склониться, увянуть, то боль от подзатыльников мамы или щелбана того пятиклассника прильнёт ко лбу и в глаза. А это ничем хорошим не кончится. У других подзатыльники проходят, а у Костика в голове копятся, как в свинье-копилке. А потом оно выходит наружу. Кот ещё ладно, простая штука, пшик — и всё веселье.

С людьми такое не проходит.

Сколько он воспитательницу ни буравил взглядом — та только чихнёт, а вот стул под ней может и треснуть или дужка очков заскрипит. Когда Костику очень нравилась девочка Катя (особенно если читала стихи перед классом), школьная доска слетала с кронштейнов. Тамошний слесарь только головой качал, взвешивая на мозолистой ладони срезанные головки болтов: как?! А у девочки Кати до девяноста двух лет рефлекс закрепится: грохнется что-нибудь, а на языке сразу: «…Соринка, как нарочно, приклеилась к перу. Какая вышла буква? Сама не разберу…» Ну а заставить ручку выплюнуть чернила — это была пара пустяков, но веселило почему-то только Костика, и он скоро перестал.

Человек много в себя вмещает, рано понял он, а вещь, у неё раз назначение, два назначение, и каюк.

— А папа разбирал людей?

Светлана уронила тарелку.

— Что?..

— Папа, говорю, разбирался в людях?

— Твой папа, — могла бы она сказать душой, потому что язык к таким словам у Светланы не приспособлен, — твой папа взял меня в один ликующий гнусный ослепительный день. Он многого хотел. Возможно, он хотел всё, и я была для него всем… Но он смог только поелозить во мне. Инструмент свой вложил, пытаясь приноровиться, понять, как там устроено, а вот душу не вложил. То ли не было её; то ли была, но в другом месте…

Вслух же, собирая веником осколки, мать сказала:

— Папа разбирался в веселье.

Светлана посмотрела на Костика и вздрогнула. Он ещё мал, черты были пастельные, округлые, личико просвечивало, но скоро отвердеет и расправится слишком симметричное лицо.

— А дядя Арсений разбирается? Он не очень весёлый.

— У дяди Арсения бизнес. Он хороший.

— Это-то понятно, — отмахнулся сын.

Пока начищал бивни (от дёсен вверх, не круговыми движениями! — так учила бабуля), всё смотрелся в зеркало. Значит, мама вздрагивает, когда они лицом к лицу. Тогда по какому-то наитию Костик подобрал себе ухмылку, подсмотрел у прохожего, и она помогла.

А потом дядя Арсений приехал к ним в гости. Впервые остался на ужин, а не позвал маму с порога. Вместе они подарили Костику набор «Лего» для самых маленьких. Костик заявил, что подарок уместный и разумный. Значит, быть ему конструктором, мам, надо скорее в школу! Сердце Светланы зачастило: турбины, трубы и пилоны…

Они пообещали Костику парк аттракционов. Самый большой, куда там колпинскому, там весело и много детей.

Дядя Арсений и мама сказали: «Приморский парк Победы». К трём «п» Костик бы добавил ещё одну, главную: «Папа».

Месяц назад Арсений прислал Светлане дорогую электронную открытку на сайте знакомств. У него платный аккаунт, это было видно. Мать Константина знала, чего такие хотят. «Чем занимаешься?» — «У меня точки». В своём профиле Арсений представил мужской стандарт успеха так же технично, как боксёр-профи отрабатывает фирменное комбо: прямой левой — джеб с правой. Новая немецкая машина. Несколько парадных фасадов от «Армани» и «Хилфигер», но в жизни — только кожанка и джинсы. Выпуклое фото из тренажёрки, и фильтр подходящий — вены выставляет. Он в хорошей форме для сорока пяти, но вот эти жёлтые синяки под глазами… — их не скрадывает ни солярий, ни ретушь — почки-то могут подкачать…

На первом свидании Арсений выбрал пафосный ресторан на Невском. В машине ждал орущий букет роз; его приторностью можно было смазать все дверные петли в квартале. Мужчина был мил, был учтив, был серьёзен, а ещё он ни разу от души не рассмеялся.

На втором свидании он уже показывал свой дом с восьми вечера до одиннадцати утра. Нет, Светлана знала о правиле трёх свиданий. Она просто согласилась. Видела, чем это закончится, что придётся терпеть, сколько часов в сутках она будет вещью, — она знала это и нашла приемлемым.

Слава богу, Костика покормила, уложила подруга Ольга: «Мама ушла на чужой день рождения, спи спокойно!..» На том втором свидании Арсений предложил ей остаться. Это была его коронная серия ударов после пика формы: по правде, без обиняков позвал замуж, когда она в постели, покрытая шёлковым одеялом, синяками, засосами и королевским подносом, вскрыла устрицу, а в ней оказалась подделка под Тиффани.

Чрезвычайно довольный Арсений лежал рядом. Обработанный до гранитной гладкости, череп его лоснился. Тело было огромное, волосатое.

Возможно, он вкладывал и душу.

— …и на работу тебе удобнее добираться отсюда, — деловито продолжал Арсений, — а не из Колпино.

Хотя какая теперь работа?! — подумала Светлана.

А затем подумала глубже: тот обманщик был честнее.

Нечет

Он был одет в джинсовую курточку, потёртые велюровые штаны, футболку с тремя сказочными богатырями. Лицо Поповичу заляпала капля сметаны, сорвавшись с утреннего блинчика, как хорошо, мама не заметила. Плохо, что мама ничего не замечает от этой жары.

Костик взмок. От подъезда до маршрутки ещё пытался на ходу раздеться сам. Или сопя, не решаясь хныкать — чревато! — тянул за руку: мама, помоги. Но Светлана слишком торопилась. Потом голос метро объявил: «Крестовский остров», — она резко шагнула, а Костик, конечно, угодил в щель между вагоном и платформой. Растянулся на плитке. Но она так спешила, что даже не закричала. Сказать словами — не спеши, не дави, — он опасался: безошибочно ощущал её раздражение.

В эту жару распирало и тело, и вещи, и маму. Она же была такая спокойная и скучная зимой, а тут на тебе — сорвалась, странная. Увеличивалось всё, даже радость и смех вокруг становились невыносимыми. Имя этой беде было Юль: как девочка — только середина лета…

Мальчик вглядывался в дома Крестовского острова одним глазом. Другой жмурил, чтобы толпа не лезла в голову. Местные жилища куда ниже их «муравейника», потому что здесь живут богатые. Им полагаются малые дома. В яростном свете лета эти дома и их машины (увеличенные тачки из «Детского мира») будто выпрыгивали из штанов. Стремились завладеть вниманием Костика.

Почему говорят «ясное солнечное утро»?

Ведь стёкла бликуют, впиваются в глаза. Дрожащее марево восходит от горячего асфальта, что пружинит под ногами. Ветер волнует, наделяет голосом шапки деревьев, и каждое — по-разному. Твёрдая стена плывёт в очертаниях. Белый цвет — слишком белый. А как шумно дышит овчарка того полицейского, и ходят её бока! Как у неё в пасти помещается огромный мокрый язык? В ясное солнечное воскресенье прохожие чаще сбивают с ног. Хочется пить, спать, бежать, лежать… Мамина рука выпускает Костика, трётся об юбку, словно поглаживая ушиб, хватает опять. То сухая и горячая, то влажная…

Ну что в этом утре «ясного»?! Почему мама постоянно жалуется на облачность и дожди, а как жара — не рада, а будто разогрета, и разогрета бестолково, мается?

Вместе с ними встала перед «зеброй» женщина. Костик по привычке держал голову ровно, но смотрел вниз, под ноги, пряча взгляд от лета, — так, бывает, чураешься бешеного родственника, что желает любить тебя, сгребать в охапку и подбрасывать вот прямо сейчас. «Жвачка розовая, жвачка серая, листик, пёрышко, — тихо перечислил мальчик то, что было нанизано у женщины на шпильку туфли, — канапе…» Светлана ответила невпопад: «Потерпи». Костик усилил кривую ухмылочку. Мать готовила канапе. Несколько раз после тщательной уборки к бутылке вина и канапе приезжал дядя Арсений.

Миновали ворота и оказались в парке. Тут мать отпустила наконец его и вынула из сумочки мобильник. Костик смог заткнуть пальчиками оба уха: как здесь громко! Взглянул искоса вверх. Мать нахмурилась, по губам читались короткие вопросы. Она недовольна, зря спешила, дядя Арсений опаздывает или вовсе не придёт. И чего мать распереживалась из-за него? Сама говорила подруге Светке, мол, сидеть надо на попе ровно, это она выбирает, а не он.

Хорошо бы вернуться домой…

— Ты хотел хот-дог? Пойдём, я возьму тебе хот-дог… Да дай же руку мне!..

Взрыв восторга и ужаса — вдали, Костика словно ударной волной прижало к лавочке.

Слева в стеклянном пузе вертелась сладкая вата; на решётке справа вращались сосиски. Грохот аттракционов и крики людей отразились в куполе неба. Люди тоже вращались, как сосиски. Мальчик втянул голову в плечи, чужое веселье покалывало, как крупицы соли под одеждой.

— Костик, на! говорят же тебе…

Бережно взял у продавщицы хот-дог, а то кетчуп потечёт. Влажная салфетка. Сосиска вот-вот испарится. Уф, опять жарко, мам, как же ты не понимаешь…

И они вяло двинулись дальше.

Лицо Светланы выключилось, как перед теликом села. Последнее время она загоралась только от связи с дядей Арсением. Значит, будет ждать… И опять: крики, вж-жух! вж-жух! звонкий стук металла о металл. Ускорились барабанной дробью колёса по математическим изгибам расчётливого удовольствия. Открытые рты: голодные птенцы в гнезде — эти жаждущие восторга, вспотевшие человечки. Тоненький визг прорезал железо.

Костик уже был на «Диво Острове». Тогда он робко присматривался к американским горкам, колесу обозрения, штуке, которую называют «шейкер», штуке, которую называют «бустер», ракете на привязи, карусели…

Слишком много их — громких железных чудовищ.

Но он не был пуглив. Просто знал: к аттракционам лучше не прикипать. Они хотели веселить так же явно, как брикет пломбира, выглядывая из холодильника, желает накормить. И это всё равно не полная правда. Тут он не мог — и никогда за всю жизнь не сможет — подобрать слова… Дело даже не в неприкрытых намерениях. Ведь много вещей так устроено. Съешь меня, выпей меня, надень меня.

Но огромные агрегаты для веселья ещё проще.

Они перед Костиком были голые.

— Чего ты не ешь, я не поняла? В следующий раз не куплю…

Он быстро надкусил сухую булку с краю. Опять поднёс хот-дог ко рту, чтоб казалось: ест, ещё как ест, мам… Хуже было не когда мать кричала, а когда била. В середине лета она щедра на подзатыльники. А импульс от ладони в черепушку надолго оставался внутри. Гудел, не затихая, хотя била-то она не сильно. Если и существует экспертиза по оправданности подзатыльников, то она бы уж точно постановила: ни один из них не был жизненно необходим.

— Доброго утра, сударыня! Не желаете ли запечатлеться с Петром Великим и Екатериной Великою?..

Светлана ускорилась, обходя странные фигуры.

Костик за ней не успел, замер перед широченным золотистым подолом Екатерины. Голос у неё был пузырящийся, волнующий — первый плеск шампанского в бокал. Рядом возник мужчина. Столь высокий, что взор мальчика долго поднимался от сапогов по изумрудному камзолу, расшитому золотом, с манжетами рубахи, в которых можно прятать охапки голубей… — и на жабо остановился. Выше всматриваться опасно — солнце жалило. «Повезло же, а, — пробурчал Пётр Первый уже другим голосом, — тоже жрать хочу».

Мальчик пошёл в обход этих костюмов.

— Костик, догоняй давай!

— Мам, а кто это?

— Аниматоры. Пристают к людям. И за фотографии деньги требуют.

— А с меня не требуют!

— Везучий ты у меня, Костик… Давай скорее. Тут курят, дышать невозможно.

Но он обернулся, надо же их досмотреть. С Петром почему-то не вставали рядом. А вот Екатерина была нарасхват, и она вовсю об этом хохотала. В ясное солнечное утро усы и длинные волосы Петра были угольно-чёрными, хуже треуголки. Он то и дело приподнимал её, вытирая пот.

Костик дал бы ему денег просто так.

Сегодня тридцативосьмилетний актёр Самохин был куда более жалок и рассеян, чем обычно.

Ряженый шут корпоративов и второй эшелон любительского театра. Толпа Самохина почему-то дезориентировала, как и мальчика с хот-догом, но для него это непрофессионально! А ещё знойное лето… И что-то витало поверху. Не грипп, нет, и не давление… Ощущение у Самохина: будто из джунглей бесчисленных оттенков тревоги грядёт экзальтированный кураж. Разобрать эти оттенки смог бы только надорванный петербургский неврастеник, а превратить их в искусство — Кафка. Только на что Самохину кураж? «Петра» можно играть левой пяткой.

Он растирал потный лоб до красноты.

Знобило.

Нутро щекотало предчувствие: вот-вот сотни петербуржцев в пёстрых майках и непривычных шортах, всех возрастов и уровней надменности, кулисами разойдутся в стороны. Потому что — плоские они, обыватели. И состоится у Самохина большая роль. Кто-то его заметит. Шепнёт другому. Третий одобрит. Фактура его, ужимки как влитые утопнут в нужном (ну, хоть кому-нибудь нужном!) пазе, и мозаика шедевра сложится. Случится та самая переломная постановка. Или «проект» — так сейчас говорят? Вовсе не этот ежедневный фарс с полиэстеровым нарядом императора, по ставке четыреста рублей в час. Без этого «ох, я вам сейчас бороду укорочу!..», и чтоб чернь не кричала — как вот на «Диво Острове», — и никто его за царёвы булки больше не ущипнёт, — нет, будет по-настоящему.

Голова кружилась.

Парк притоптывался, сплющивался коржами нехитрого торта: плоскость земли, плоскость людей, плоскость флоры, — а фонарные столбы усажены в них проверочными зубочистками. Город-то горизонтальный. Высоту его всхода испокон задавали культовые постройки — что может быть выше?

Даже не верится — Самохин может! Вопреки правилам города, актёр, уносимый головокружением, будто поднимался в небо. Во весь государев рост. И, глядя с мнимой высоты, не мог не уловить сходство парка Крестовского с подарочной коробкой.

Ровные аллеи лентами крест-накрест стягивают упаковку. Пересекаются они на ажурной эмблеме — центральном фонтане. Блестит мишура травы. Пересыпается конфетти людей. Не зря человечки так гогочут, ржут, орут, визжат, ох не зря. Вот-вот Крестовский-подарок вскроют…

Подарок — для кого?

Самохин пошатнулся, испугав парочку китайских туристов, брякнул с наигранной бодростью коллеге-«Екатерине»:

— Так солнечный удар недолго словить!..

И упал на скамью.

Хотел достать мобильник, переключиться, перенестись отсюда, но рука онемела. В глазах раздвоилось, а дыхание стало лёгким-лёгким. Наверно, четвёртая смена подряд на зное — это чересчур в его возрасте. Отлежаться бы… Но тут знобящий небесный луч, сужая круги на дороге, нащупал наконец подходящее тело, и Самохина объял нездешний холод. Его душу пригласили отлучиться. В голове потемнело. Почему-то заржали лошади, загрохотали колёса, как будто невидимый экипаж погнал на Самохина.

А надолго?.. — спросил аниматор, закатывая глаза. — Не хочу отрубаться, опять намалюют на лице дрянь, выйдет конфуз…

Как понадобится, — приказали ему. — Не будет конфуза.

Даже если то напал ожидаемый кураж, то определённо он был чужим. Кровь Самохина охладилась. Кости стали железом, душа — газовоздушной смесью. В этот раз уступать демоническому лету дух-хранитель не собирался.

Поднялся на скрипнувших сапогах, направился за ребёнком чёрта и Светланы уже не Самохин, и вообще не человек.

Чёт

— Грёбаный канал.

— Костик, Гребной!

Здесь было куда тише. Мужчины в оранжевых жилетах вяло двигали вёслами — он пересчитал их раз пять. Блики воды слепили. На газоне стояла пустая чёрная карета, окна обведены позолотой. Глаза серых лошадок были скучные. На головы им напялили пластиковые вёдра, из которых торчали павлиньи перья. Пока мать копалась в телефоне, Костик подбежал и увидал, что карета вся испещрена морщинами, это краска потрескалась, и если пальцем потереть, то пристанет к коже золой. Приземистая чёрная паучиха, просто ноги подобрала, скрутила себе в колёса…

— Уйди оттуда!

Почему-то экипаж был тут уместен. Мол, Пётр с Екатериной примчались, оставили карету, а сами ушли в толпу…

Опять позвонил дядя Арсений, и асфальтовая дорожка поскакала.

Мальчик держал в руке половину остывшего хот-дога. Выбросить бы по пути, но мать неслась далеко от урн. Лавировали в толпе, он дышал всем в пояс, пока движение не перебила женщина в спортивном костюме и соломенной шляпе. Она — и её ушастый бульдог на поводке.

Костик почуял забаву.

Бульдог грустил, хрипел на жаре. Редкое создание здесь, что ещё ниже мальчика.

Он невольно взмахнул хот-догом, капли кетчупа взметнулись на лоб, мать оббегала семейную пару с двойной коляской под близнецов, кто-то утробно хохотнул сзади, волосатик на роликах споткнулся о бордюр… Пёсик наматывал поводок вокруг колен, приближаясь к мальчику по спирали щедрой радости. Хозяйка кричала «Микоян, фу-у!», но было не жалко — бери! — и наконец Костик избавился от еды.

Мать взвилась на собачницу. Та пыталась поймать пса с торчащей из пасти сосиской, дёрнула поводок, опять хлестнуло по ногам, Костик упал на четвереньки.

— Его нельзя кормить, совсем, что ли?!

— Ты на моего сына орёшь, я не поняла?!

— Следить надо за сыном!

— За псом следи!

Крепыш тигровой масти, пёсик так и пульсировал. Костик наклонился, чтоб погладить по морщинистому лбу, и пропустил миг, когда самому держать голову стоило ровно.

— Ты посмотри, что натворил! Я просила тебя не отставать!

И обрушился подзатыльник.

Чёрные блестящие глаза понимающе моргнули.

— Совсем дура, — пролепетала соломенная шляпа.

— Боевая мать, вам надо в фонтанчике охладиться! — воскликнул какой-то насмешливый голос.

— Ты у меня сейчас охладишься, — внезапно пророкотал дядя Арсений.

«Меня тоже так бьют, когда дрянь ем, — моргнул бульдог, — больно?»

«Нет, — промолчал Костик, — просто…»

«Что такое, мальчик?»

«Просто, слишком просто…»

Над головой Костика пролетел насмешливый молодой человек, умело брошенный через бедро дяди Арсения. Ясное солнечное утро потасовку высветило и размножило. Мальчик на четвереньках, с новым другом, пополз в сторону, прочь с дороги. Пока бытовая заварушка позади набирала обороты, от парковых ворот устремилась пара полицейских, треща рациями.

Мальчик с бульдогом сели по-турецки в траве у железной ограды. Земля в тени дерева была прохладная. Прутья холодили лоб — но было поздно.

«С папой этот день был бы гораздо веселее».

За оградой ему открылся парк аттракционов.

Всё стало просто.

Костик вспомнил, как быстро, вздрогнув плечами, мама переключает каналы на телевизоре, если показывают «взрослую сцену». Он чувствовал пополам смущение и любопытство, хотя успевал только увидеть какое-то особое положение фигур, оценить застывший кадр, тягучую мелодию. Ну и люди там бывали голые, но не так, как олимпиадные пловцы или пляжники.

Мама должна была переключить Костика.

И мамы не было рядом, потому что летом она сама не своя. У неё кипит кровь, вот зачем она таскает ту тётю за волосы и пальцем у её носа грозит, мол, ай-ай-ай?..

Машины приглашали в распахнутое нутро: сядь сюда, мы пристегнём тебя ремнями, опустим раму сверху, мы тебя поднимем, мы закрутим, ты только открой рот и закричи, ты возопи всем о своей радости, видишь, как это бывает?

Вон дети сидят и ничего, купи билетик, Костик.

И открытые брюха этих агрегатов — качающихся пёстрых люлек, переворачивающихся лодок, вздымающихся и падающих скамей, — их простые увеличенные движения, вверх-вниз, вниз-вверх, кругом, качнись, туда-сюда, — они сами были как люди. Люди в лифтах — вверх-вниз. Арсений и мама — туда-сюда. Аттракционы сами как рты. Вибрация электроприводов была вибрацией голосовых связок, напряжение мышц — напряжение тросов. Щёлкают челюсти клац-клац. Язык закладывает в мёртвую петлю…

Крановая виселица, косой буквой «г», гоняла на привязи ракету: пять пар пассажиров, три сопла, острый конус носа. Кран сам был как горбатый дедуля, а монотонное вращение, подмигивание огоньков — такое Костик видал у больных. Тех, что спятили, их заело на ступенях метро или у входа в магазин, они, поломанные человеки, всё качаются, заикаются, дрожат, их заело на простых движениях, и держат они в руках пластиковый стаканчик с мелочью, только никто не смеётся, — а смеялись бы, будь это увеличенные больные, маразматики-великаны с вёдрами монет, с целыми сокровищами! Чтоб от их тремора подпрыгивали в небо детишки, ох как бы все посмеялись, дивные аттракционы!..

Но сначала купи билетик, кинь им мелочи, Костик.

Так он нащупал странную связь: своего соблазна и орущих людей в той ракете, парящей в синеве, жар щёк, какие же они голые, как бесстыдно распахивают в восторге рты, и не стоит особого труда заглянуть им в глотку, чтобы разобрать, и Костик ощутил тот стыд и любопытство, словно сам подобрался к кнопке пульта от телика, он вот-вот вернёт «взрослую сцену» на экран, потому что хохочущие люди под одеждой, под криком, под раскрасневшейся кожей, внутри своей глотки, в своём пузе вот-вот окажутся настолько голыми, что даже и понятными, то есть мёртвыми; только последний крючок держал Костика, он упёрся лбом в забор, ещё надеясь охладить ощущение связи. Прутья напоминали о клетке и заточении, только Костик не знал, что такое «генетическая память», но острая улыбка уже подбиралась к лицу, будто папа ему привиделся.

Белая ось чёртова колеса искрой запрыгнула в зрачок. И загорелось.

Мальчик не выдержал.

Ракета кружила, кружила, кружила.

Такая голая, и первобытный смех людей был такой голый, понятный, что само понимание этот агрегат разъяло. У ракеты лопнул задний трос подвеса. Затем — второй. Костик потянулся: крохотная ракета, вот же, на ладони как хот-дог лежит… Сработала аварийная автоматика, кран отключился… но она не успела повиснуть червяком.

Потому что страх висящих и паника внизу тоже были голые.

А потом, срывая механизм блокировки, кран завёлся. Ведь мальчик хотел завести, он пальчиком подтолкнул, такая была шутка. Люди визжали: восторг перевернули в ужас, а разница какая? Форсунки-то внутри на той же частоте вибрируют, надпочечники в той же доле стругают адреналин. Улыбнулся — и обломались ветки, посмевшие бросить тень на него. Солнце ударило в пробитую древесную крону, и мальчик задрал лицо.

Расхохотался.

— Не шали, — прогудел чужой голос.

Хохот из детского рта усилился десятикратно.

То был солнечный солярный сатанинский хор невидимых тварей, желающих играть, увеличивать, умножать простые движения и подбираться, подбираться к людям, чтобы разбираться, разбираться в людях…

Рослая фигура пошатнулась под шквалом хохота — и устояла.

Сварка заискрила в зрачках Костика. Он хлыщевато прищёлкнул пальцами. Трава вокруг в три счёта потускнела, пожелтела, почернела от наведённой линзы непрошеного лета… — но кромешная чёрная тень упала на невидимый пожар кошмой. Не развеять.

Мальчик задохнулся от порыва ветра. Тот гнал первые облака над заливом.

Ракета успокоилась.

«Пётр Великий» был по-прежнему высок. Куда выше мамы, даже так высок, что без лица. Надо сказать, что мальчик не знал ещё истории. Для него царь-император, актёр, его изображающий, и дух-хранитель, актёра арендовавший, — всё было без разницы, поэтому кавычек для мальчика не существовало.

— Не хочу видеть раздетые вещи, — сказал Костик и вдруг всхлипнул.

— Ты эту ракету починишь обратно?

— Нет. Того кота я тоже не смог… И стиралку. Что попало разбираю.

Костик вытер нос. Что это он плачет? Это стыд?..

Пётр достал из внутреннего кармана камзола до черноты закопчённые очки на резинке. Сварщицкие. И надел на мальчика.

— Снимешь, когда я разрешу. Полезай-ка сюда, — сказал незнакомец, наклоняясь и расстёгивая пуговицы камзола. Почти уместился за пазухой, только голова и плечо выглядывали. — Это не укроет тебя от лета и жары. И всё же… Карета ждёт нас на Гребном. Нам пора, Константин.

— А вас не будет искать Екатерина?

— Не будет.

— А те люди?

— Их скоро спустят.

— А мама… Надо с ней попрощаться.

— Скажи ей «до свидания» сейчас, пока она увеличена, увлечена своим раздражением.

— До свидания, мама.

Светлана тыкала кулаком в грудь полицейского, совсем растрепалась. Дядя Арсений показывал другому какое-то удостоверение. Тяжесть в голове исчезла. Идущий по центральной аллее Пётр Первый с мальчиком за пазухой ни у кого не вызвал вопросов. Радости, впрочем, тоже. Фотографироваться с ним никто не хотел.

— Почему вы оделись Петром?

— Я надел этого человека, потому что он ничейный и он мне подходит.

Мальчик не понял, что Пётр имеет в виду, и это было хорошо.

Это было просто прекрасно.

Потасканная карета по-прежнему стояла у воды. Дверца скрипнула, приглашая двоих в путь.

Едва они уселись, как вещи снаружи охолонулись, влезли в границы, как пристыженные. А какие они контрастные! — эти границы дубовых стволов и воздуха, крон и темнеющего неба, травы и белки, как они ладно втиснуты друг в друга… Подлинная ясность. Мягкая, монохромная, струящаяся от веера серых оттенков, ясность, что рождается только в пасмурности города на Неве.

Прощай, солнце.

Ты приходи в город иначе, будь потише.

…Да, надо сказать, что с Петром было совсем не весело.

Если представить самое скучное в мире место, так оно навсегда проиграет трясущейся на жёстких ремнях карете. А в ней брыластый нескладный богомол с усами. Сложился вдвое на скамье без удобств. Вторая скамья, с мальчиком, была напротив, и тоже твёрдая как кость. Над ними — пустой кованый обруч для светильника, и ничего больше.

Костик снял чёрные стёкла, увидел следы когтей на дверце. Если б звездопад шкрябал не небо, а полированную доску, было бы что-то похожее. Здесь возили интересных пассажиров…

— Кто командует лошадям?

Пётр пожал плечами.

Нахмурившись, он рассматривал новый футбольный стадион. Как ни выглядывал Костик, он не заметил, чтоб карета покинула Крестовский. Ни один мост не постелился под колёсами. При этом они забрались по тропе вглубь совершенно нездешнего леса — хотя пруд, вдоль которого долго наворачивали круги, был тем же, только кусты разрослись и люди исчезли.

Пётр постучал по крыше. Остановились.

Он вышел, распряг лошадей, снова сложился на скамье.

— Живые не пройдут, — сказал он, и опять было непонятно.

— А карета?

— Она самоходная.

Лошадиная морда проплыла мимо окошка.

— Куда мы едем?

Облако пара изо рта.

— На север, в место, куда убирают чудеса.

— Зачем убирают?

— Чтобы жить спокойно. Потому что всему своё время.

— Делу — время, а потехе — час, — насупился Костик.

— Лучше не скажешь, мой друг.

Мальчик помолчал, напряжённо думая.

— А там… в том месте — непонятно?

— И словами не описать.

Костик кивнул, оно подтверждалось, да. В этом определённо что-то было, так оно и должно случаться. Сдерживаться не имело смысла… Лицо Константина расслабилось, стёрло не приросшие ещё выражения. Морщинки раздумий, губной рисунок желаний, напряжённое внимание глаз, все человеческие черты — кыш, не надо больше.

Лицо его обрело подлинную симметрию, и мальчик отбился от привычного света.

— А долго ехать?

— Не то чтобы.

— А папа там?

— К счастью — да.

— Значит, это не похищение. Но мы хотя бы вернёмся?

— Как понадобится…

Пётр отвечал тише, медленнее. Маленькая голова упала на грудь, он глупо как-то уснул. Или выключился? Солнце вдруг запорошило метелью. Они умчались так легко, так далеко… Настоящим снегом вмиг укрыло лес, и тень белой вьюги пошла по лицу Петра, как занавес, — конец.

Зима стирала мир.

Костику открылись чёрно-белые берёзы, еловые лапы, отяжелевшие под снегом. Он зевнул. Бабуля поволнуется, но маму успокоит. Мудрая женщина — бабуля, не зря перед выездом на остров предупреждала о плохой жаре… Метель замела следы колёс, забила в окно. Изнутри убранство покрыло инеем, заморозило, обесцветило. Одежду Костика тоже выбелило этим снегом, стал он белый-белый, ну вылитый папа. И холода совсем не чувствовал.

От скуки, наверное.

Что-нибудь своё

Я разглядывал трафаретные граффити на дороге.

Двери вестибюля «Маяковской» распахнулись. Душный воздух метро оттолкнул запахи шоколада и кофе из ближней лавки. Женщина в жёлтой кожаной куртке разгадывала кроссворд. Мгновенно вписывала буквы в квадраты, страница за страницей, как будто не читая вопросов. Неподалёку топтался студент с громкоговорителем, раздавал листовки в галерею. Он говорил «арт-пространство», но мне нравится «галерея». Каждому прохожему он дарил не одну, а целую пачку. Листовки были яркие и тоненькие. Мне досталась дюжина.

Потом наружу вышла она и сказала:

— Привет! А ты неплохо выглядишь!.. Давай только пойдём не по Невскому?

Я согласился.

— Это черта всех петербуржцев, — продолжила она увлечённо, — мы не любим прогуливаться по главной парадной улице. Невский в такое время забит людьми, и очень шумно. Пойдём по Стремянному… Ты, кстати, заметил: я говорю «петербуржцы». Меня ещё учительница истории в школе учила, что «Питер» был частью лексикона неграмотных рабочих; они якобы просто не могли выговорить «Петербург». А потом меня же обвиняют в снобизме… — она хрустально рассмеялась. — Вообще, если говорить о чертах петербуржцев, то, как ты уже понял, есть устоявшийся комплект. Бледная кожа от недостатка витамина D; сложное выражение лица; вазомоторный ринит; общая взвинченность организма или, наоборот, вялость; и конечно, я всегда употребляю «парадную», каким бы убогим ни был дом. Разговаривать длиннотами — тоже наше. Ну, можешь назвать это всё каталогом клише… А что не клише?.. Сюда. У меня офис на Невском, недалеко от кинотеатра, так что в окна кабинета несёт попкорном, и приходится парковаться здесь. По Стремянному, по Поварскому, по Колокольной наяриваю круги, если до половины восьмого не успела приехать… Вот, кстати, Эльфийский садик… Нет, Толкина не читала… Ничего особенного? Ну, я бы не сказала. Тут что-то есть. Нет, ха-ха, не только табличка и жёлтая стена. Здесь тусовались сайгоновцы, неподалёку было кафе «Сайгон». Цой, Гребенщиков, Довлатов — значимое место. Про него Веллер писал! Потом «Сайгон» переносили, и сейчас если увидишь — это уже не то место… Свернём здесь.

Мы свернули.

— Поварской не люблю. У этой арки мне на капот строители уронили мешок битого кирпича. Я такой скандал закатила… Вот! Опять! Ты в порядке? Он разворачивается и по сторонам не смотрит! Вот скажи: зачем в центре ездить на таком сарае?! Ладно, мы с тобой шустрые, успели отпрыгнуть. А если бы шёл старичок?! Это ещё у Пелевина было сатирическое высказывание про банкира. Он перемещался в «гелендвагене» с дома на работу и обратно… Рано или поздно здесь, как в Европе, ужесточат въезд в центр. То есть сделают платным.

— Тебе нравится эта церковь? — спросил я.

Я давно не разговаривал, охрип. Пришлось повторить:

— Тебе нравится эта церковь?

— Не знаешь, как называется? Это просто, я научу. В Петербурге топонимика работает так. Надо отталкиваться от торговых центров. Это — «Владимирский пассаж», а значит, это Владимирский собор. Ну, или собор Владимирской иконы Божией Матери, но так слишком долго. Увидел «Андреевское подворье»? (Там, кстати, отличные блины в одной кафешке пекут…) Пожалуйста, там Андреевская церковь. «Троицкий рынок» — Троицкий собор. Меня так друг учил ориентироваться, когда я была маленькая. А ты тоже плохо ориентируешься в пространстве? Топографический кретинизм, ха-ха. Согласна, звучит ужасно избито, но ведь что банально, то вечно. У меня так папа говорит… Давай перейдём? Обратил внимание: здесь трудно разглядеть вход в метро? Вестибюль встроен в дом, а тот запросто сливается с другими домами. Тут только по потоку людей понятно, что все идут к подземке. Я считаю, это большое петербургское упущение — и вместе с тем специфическая черта. Синяя буква «М» — так себе ориентир, тусклый знак. Особенно на сером фоне, в плохую погоду. У москвичей буква «М» — броская, красная, это отличный ориентир. У них вообще абсолютно другая культура в плане подземки. Вот ты договорился со мной встретиться наверху, и я со своими так же делаю. «Буду в центре платформы, у инфостойки» — так могут сказать и увидеться в Москве, но не здесь. Тут метро лишь бы пережить, потолкаться, скорее выйти. Это пространство неудобного, вынужденного публичного бытия… что-то вроде лимба, быть может…

Я заметил, что это интересно сказано.

— Да, так говорил мой друг. Он насквозь столичный сноб и мой город не любит. Конечно, ему есть чем щегольнуть! У них метро не такое глубокое (у нас же грунтовые воды, неудобные почвы, что-то в таком формате, да?), по десять станций в год строят, новые вагоны, вайфай ловит… Но я считаю, что в этом пункте, как и во многих других, здорово, что мы разные. Пусть Москва широка и раздольна, а мы хмуры, надменны и неудобны. Мы дополняем друг друга. Там — исконная Русь, тут — уже Европа… Всё, Остапа несёт, ха-ха! Свернём здесь.

Мы свернули.

— Ты же недавно у нас? Не допекло ещё это трафаретное остроумие грифельных досок? У каждой кофейни! «Береги воду — пей кофе». «Только у нас: кофе, пончики, олень». «Чертовски вкусный кофе. А главное — горячий!..» Тебе не кажется, что кофе ещё больше раздражает угнетённые нервишки петербуржца? Если я пью больше трёх чашек, то накатывает тревога. Конечно, что-то в этом есть, какой-то инь-ян. Сонный и хмурый северный город, в котором в тысячах точек варится бодрящий южный напиток… Но культура кофе прививается странным путём. Вот в Италии — классика. Откроешь меню, там под caffe уже подразумевается эспрессо. Его подадут когда угодно. А если капучино попросишь после одиннадцати, на тебя посмотрят как на идиота. Это молочная штука, она только для утра. Американо для них так вообще «грязная вода». Это очень чёткие границы, я бы устроила их и здесь вместо пёстрого разнообразия… Как думаешь?

Может, и так, подумал я.

Я люблю дома молоть зёрна и варить кофе.

— Здесь удобно выйти на Рубинштейна… Скромный переулок, скромный бюст Мицкевича. У меня первое образование — Литинститут, и знал бы ты, какие баталии разгорались, когда сравнивали гениев Мицкевича и Пушкина!.. Ты не читал Мицкевича? Великий поляк. Из того времени только Гоголя любишь… Ну, это был переломный момент: русская литература разделилась надвое. Традиция Пушкина и традиция Гоголя… Я могу много про это рассказать, я училась на критическом.

— Расскажи что-нибудь своё, — попросил я.

— Ну, на главной барной улице ты уже был. Мы с друзьями зависали на Рубинштейна подолгу; и сейчас, как видишь, набегает, а к десяти будет не протолкнуться. Честно говоря, когда тебя узнаёт бармен, это уже не круто… Мне всегда не хватало осознанности. А надо сверяться с собой: что я делаю сейчас? зачем я здесь сейчас? Потому что в этой суете легко раствориться. Хотя мы веселились… Я серьёзно стала практиковать осознанность по методике одного эксперта; кину тебе ссылку в инстаграм. Отталкиваться от р-реального интереса, понимать р-реальные потребности. Я так скорректировала жизнь, что теперь мои сутки более продуктивны. Есть фаза рутины, рабочая, когда мы реализуем рекламные проекты. Я, вообще-то, менеджер проектов. Как по Марксу: «сфера необходимого» в идеале должна отнимать у индивида пять часов. Индивид отдал дань обществу, производству и далее свободен для творческого досуга. Саморазвития. У меня пока шесть часов, но это абсолютно осознанные шесть часов. Инста-блог по осознанности подтолкнул меня и к более глубокому пониманию себя. А здесь лучшая еврейская шварма в городе…

Мы свернули.

— Я поняла, что по многим направлениям не удовлетворена. Появился запрос. Записалась к психоаналитику. У нас был успешный курс терапии: занятие в неделю в центре психологической помощи на Мойке. Мы с Антоном выяснили, что моя шизоидность, то есть глубокая погружённость в себя и порой невозможность проявить чувства, эмпатию, не даёт мне реализоваться. Я с трудом перехожу от одного состояния к другому. Как перебираться из вагона в вагон, если боишься качки и грохота… Но после терапии я легче переключаюсь, чередую рабочее состояние и, например, когда с подругами надо устроить девичник, и когда следует быть внимательной к близким. Всё становится гармоничнее! Я уже не «справляюсь» с повседневностью, а получаю радость от любого жизненного этапа. Личное развитие опять — уроборосом — вернуло радость и к работе. Не понял?.. Уроборос — это вселенский змей, репрезентация цикличности… Коллеги заметили: я стала уравновешенной, и с задачами справляюсь лучше многих. В будущем, уверена, поднимусь до ведущего менеджера по проектам… Да, — хохотнула она, — я тоже терпеть не могу эти англицизмы, но у нас всё на них построено. Дизайнеры, копирайтеры, ивент-менеджеры, а есть ещё евангелисты бренда…

Я сказал, что меня это тоже раздражает.

Против заимствований никуда не денешься. Но всё-таки своей знакомой — менеджеру по продажам — я советую представляться купчихой. Чтобы совсем не окартониться.

— …так началось совершенствование личной сферы. Я осознала, что раньше втягивала себя в деструктивные отношения. Повторяла паттерн вслед за матерью. Впитала с детства, а паттерн следовало преодолеть. После терапии распахнулись глаза!.. Я подбирала партнёров как под копирку! Всегда травмированные, глубоко неудовлетворённые мужчины, которые «поедали» и себя, и меня и на меня проецировали комплексы. Они «вытягивали купон»; у них была выученная беспомощность; там бездна искажений, всё надо исправлять. А я жалела! Я-то думала, что подтолкну, перевоспитаю, что из него вырастет роза… И ты понимаешь в итоге, что если ты несчастлив и не работаешь над собой, то будешь таким же и в отношениях. Полтора года я выравнивала себя. Я даже подумала завести частную практику. Уверена, могу помочь людям, я весьма аналитична… Как только раскрылась гармония изнутри, я взялась и за тело… Видишь: йога-центр. Это мой первый опыт йоги. (Если решишься — а я советую, туда мужчины тоже ходят — там есть акция «приведи друга», скажи им, что от меня, назови меня…) Никогда не забуду то чувство общности. Когда кучка девчонок принимает одну и ту же позу. Новички, все неуверенные, но идут к одной цели… В Индии я была на випассане. Иногда мы с инструктором посещаем буддийский монастырь на Старой Деревне, это часть медитационной практики… А ты занимался чем-нибудь?

Я сказал, что ходил на борьбу и карате, но меня выгнали из-за драки.

— Многие в свободное время развивают себя так. В Петербурге огромное количество кружков. Ты можешь бесконечно шлифовать грани себя…

Здесь я решился на речь.

Я сказал, что, возможно, сейчас проще, чем когда-либо, научиться петь, танцевать, садиться на шпагат или мастерить китайские фонарики. Что вокруг полно желающих тебя учить. Но по-настоящему что-то создать может только тот, кто горит. Понимаешь? Сделать новое, сделать своё. Остальные просто играют в караоке. Люди повторяются, но это, конечно, свойство природы.

Я сказал ей: здорово, когда у тебя есть что-нибудь своё.

— А в какой кружок ты бы пошёл? Ха, я уже выдала тебе направления и на йогу, и на медитацию… — Она сделала глубокий вдох, губы трубочкой, выдохнула, и меня объял «арбузный тайфун» жевательной резинки. — По субботам ещё мы с Алёной ходим на открытый курс сомелье в клуб на Кавалергардской. Это бесконечно развивает вкус и открывает перед тобой вселенную вин…

Я сказал, что пошёл бы в кружок, где делятся свежестью.

— А у тебя было такое?.. — она пощёлкала пальцами. — Ты случайно не проникся образом Печорина, когда проходил Лермонтова в школе? Ты укладываешься в этот типаж мужчин. Многие надевают эту маску, и она прирастает. Герой романтичный, мятежный, сложный. Всё ещё усугубляется, когда учительницы от него тащатся и прививают школьникам. Безусловный драйвер нонконформизма для впечатлительных — это Лермонтов в школе. Дуэли, вспышки, хладнокровие, печать рока, бла-бла… Впоследствии такие люди становятся одиночками, если не живут предназначенной им жизнью. Давай сюда.

Мы пошли вдоль балюстрады.

Осенняя лодка катила по Грибоедова. Экскурсовод рассказывал о мостах и зданиях редкой кучке людей, обёрнутых в пледы. Они подплыли ближе. Это была группа детей, и один мальчишка там вопил чайкой, а другой пригнулся, будто Конюшенный мост мог его задеть.

Я помахал им.

— Это проблема одиночества человека в большом городе, конечно. Ты готов познавать новое, у тебя есть досуг, ты же человек двадцать первого века! Но при этом ты порой лишён традиционных социальных связей. Ну, ты понимаешь, о чём я! Когда все одной деревней шли к соседу, у которого есть видак, и это сближало… В Петербурге разреженный социум. Ты легко можешь войти в сообщество. И легко жить практически без связей… Это может быть травматический опыт одиночества, иногда полезный для творческих личностей. А может быть нормальное уединение… Ты же смотрел фильм «Марсианин»? Да, он по книге снят. Понравилось? Я сразу пошла на премьеру, Долин так хвалил… Там ведь герой остался один на Марсе. Выживал год или больше! Он проявил характер, мозг, мускулы — пока всё человечество, сосредоточенное в программе спасения и космическом корабле, пыталось его вытащить. Готовность пожертвовать многими ради одного. В любых обстоятельствах оставаться самим собой. Я писала рецензию, даже в финал одного конкурса вошла… Что?

Я попытался объяснить неочевидное.

Попытки «марсианина» выжить — это трогательно и остроумно. Как будто основной сюжет. Картошка в красном грунте… Но мало кто видит, что он выжил один на Марсе ещё и благодаря тому, что жил один на Земле. Все участники спасательной экспедиции связываются с домом, чтобы почувствовать близость — жены, родителей, детей… А у него — никого. Последние сцены фильма: «марсианин» читает лекцию, один за кафедрой, а слушатели — на дистанции, это камера подчёркивает. Он на скамейке со стаканчиком кофе — а молодняк стаей пробегает мимо, в стороне. Он — космический одиночка и до своего приключения, и после.

Неожиданно для себя я выдал страстный пассаж.

Она нетерпеливо кивала.

Мы свернули.

— Он похож на одиночку, говоришь… А на кого похожа я? — вдруг спросила она.

Я подумал. Я привлёк память.

Она заскучала.

Я сказал, что она похожа на гречанку. На тех рыжих бешеных гречанок, которых я знал в Салониках. Сполохи охры в чернявой толпе. Неотразимые холеричные дамы, кто в топике с блёстками, кто в лазоревом платье. Туман на заливе Термаикос тщетно пытался скрыть косматые солнца. Улыбка — их пропуск повсюду, их зонт, сабля и обещание. Помню, они отбрасывали туфли, как скорлупу, и крепкими ногтями шкрябали свои пятки, и зычно хохотали, и зевали, когда хотелось…

Я хотел (про себя), чтобы она обнаружила больше сходства. Ещё не было поздно.

Но всё-таки она была собой.

Она улыбнулась будто издалека и сказала:

— А я со школы думала, что похожа на Клэр Форлани. Особенно линией скул, глянь. Но у неё очень свой, конечно, миндалевидный разрез глаз. Не знаешь? Интересная актриса, снималась, кстати, с Брэдом Питтом…

Позади нас распахивал крылья колоннады Казанский собор. Отступил в сторону сумрачный памятник Гоголю. Слева от меня был дом номер пять. Это здание бывшего Главного немецкого училища Святого Петра. Здесь жил Гребенщиков. Справа от меня — здания бывшего Конюшенного ведомства Императорского двора. Здесь жили Зощенко и Шварц. Всё было бывшее, бывшее.

Откуда пришло это знание?..

Она что-то сказала, но я остановился.

Она уходила дальше и дальше. Она оказалась блондинкой. В кашемировом пальто от «Роберто Ковали», кожаных брюках, ботинках с цепями на высокой подошве — в стиле глэм-рок. Но теперь она почему-то походила на бодрую музейную старушку. Стряхивала пыль с города и не то поддакивала, не то предостерегала посетителей. Она продолжала говорить. Наверно, у неё была гарнитура в ухе.

На мостовой, где каждый камень брусчатки неповторим, были трафаретные граффити. Женское имя, номер телефона. Подростки в спортивной одежде, танцуя брейк-данс, собрали толпу зевак. Мужчина с измождённым лицом приглашал по акции в кафе.

…Она дошла до конца улицы, свернула в Шведский переулок, исчезла.

Схлынула пелена пасмурного утра, и вдруг разлился прозрачный день. Я набрал побольше воздуха в лёгкие — и выдохнул, запрокинув голову. Я снова посмотрел на дом номер пять. Я ничего не помнил.

Воздух был остёр как меч.

Небо ярче кошачьего глаза.

У аппарата

Шила она, загляделась на снег и уколола иглою палец, и упало три капли крови.

А красное на белом снегу выглядело так красиво…

Братья Гримм

Для этой службы он подходил идеально.

Чинуша-экстрасенс. Только он не чертовщину видел, а главную меточку на самом гражданине. Уродился же такой! Законы этой меточки он будто с молоком матери впитал.

Например: в отличие от знаков рынка, орёл гербовой всегда торчит знаменем над гражданином (читай, носителем) либо за головой его — иконографическим ореолом. Если у орла грудь кровоточит, марая всадника, то носитель виновен в убийстве. Если исказились атрибуты власти в когтистых лапах — носитель подрывал устои власти. Золотая фигура птицы коростой покрылась? Чересчур слепит гербовное сияние, смазана окантовка перьев, выцвела синева плаща Победоносца? А может, небрежно воспроизведён профиль поверженной драконьей пасти? Любая погрешность изображения была индикатором для знаковидца госконтроля.

Он знал, как трактовать то или иное отклонение от истины. Каждый гражданин эту меточку носит, а он, знаковидец, её как наяву видит. Это как таможня, только никто документы в окошко не суёт.

Есть внутренние помехи, создаваемые самим носителем: нарушил закон — твой знак нам просигналил.

Есть внешние вмешательства — когда агенты иных аппаратов пытались подделать истину. Выдать себя за нашего. Перекрасить нашего за своего.

Тут ведь в чём суть?

Законотворец — легален; он творит закон; закон — это знаки на бумаге, работающие в силу договора; знаки — легальны.

А знакотворец — он делает липу.

Вот если знак — он же герб — над гражданином масштабировался, то это грубейшая подделка и даже неуважение от злоумышленников. Та ещё умора, случается с азиатами. Последний раз он это засёк на экономическом форуме, рассмотрев гражданина, завербованного агентами корейской разведки. Поддельный герб разросся там орлищем над цыплятками. Аппарат разобрался. У знаковидцев вообще не принято говорить «государство», они говорят — «аппарат».

Он находил штатовскую разведку: там орёл распахивал крылья над носителем не в царственном ореоле, а в мёртвом взмахе чучела. Аппарат разбирался.

Криво висел червонный щит на орловой груди — так это гражданин сливал информацию с режимного объекта: влево щит скошен — умышленный слив, а вправо — по халатности. Бывали трудности… коррупция, например. Косила орлов, как ветрянка — малюток, глаз уже намозолил. Тогда составлял протоколы, которые неизменно возвращали с пометкой: запомнить, наблюдать, но до запроса не сигналить. Он пожимал плечами. То же повторялось со злоупотреблениями полномочиями. Он сравнивал факт с номиналом. Аппарат разбирался.

После реформирования отдела ему выделили нишу: следить за иностранными агентами и около.

Когда выслуга зачлась и план был выполнен, его повысили. Но он остался недоволен, потому что в новой должности просто видеть стало недостаточно. Появилось новое требование: думать.

До того служба была простая, хоть и рутинная.

Он любил службу.

Служба ведь жизнь по местам расставляла.

А когда жена недовольна не пойми чем, или младшая сучит ногами, или сердце схватывает какая-то тревога — это непорядок. Почему темно на душе, когда окна заполняли тучи, когда тихо скулили собаки? Заунывно ли шумел водопровод? А если люди вокруг улыбались, но он не посвящён в причину радости? Почему сын посмотрит в телевизор, скажет, мол, фильм — пронзительный, и нахмурится? Это что значит? На каком уровне зрения пронзает? Как отличать одно кино от другого, если они — просто мельтешение символов? Раз их в договоре нет — то и силы они не имели.

Опять же эти странные слова: «человечность», «гармония», «творчество», «идентичность». Сын не пожелал идти за ним на госслужбу, пошёл в социологи, — а его эти слова путали.

Что они? Что обозначают? Таких знаков он не видел.

Порой он не понимал семью или происходящего вокруг, бывал собой недоволен. Он знал, что делать, когда жена, например, обвиняла в «холодности». Надо как бы растаять. Мать научила: цветы купи, поднеси новья из одежды, отправь на процедуры, ну, не забывай улыбаться. Он улавливал суть. Гораздо обиднее, когда жена в ссорах называла его «толстым чинушей». Тут уже не справиться, не ответить. И так бывало всё чаще. Да, он страдал от ожирения. Да, он видел и строчил, видел и строчил, но это его созерцательная деятельность. Тут надо гордиться тем, что в инструментальном смысле он годен и функционирует режимно.

Младшая в школе не могла точно объяснить, чем занимается отец. Носит костюм и галстук. Ходит в администрацию. Папа старомодный, гаджетов не носит, интернетом не пользуется. У него есть помазок, усы. Коленями он вот так вытворяет под песни «Самоцветов». Ещё у него над креслом висит флаг, по утрам играет гимн, а на столе есть старый телефон с диском. Папа немножко винтаж.

В жизни людей ему неудобно.

Куда легче с носителями.

Когда прищуривался на город, улицу, толпу, уходя в рабочий спектр, — сразу успокаивался. Мир терял вещность, становясь условностью. Здесь нет суши и воды, нет воздуха и электричества, нет перспективы, стен, запахов, звуков… Простирается бесконечная белизна, бесконечная ясность, бесконечная правота. Лист бумаги, макет — поле закона, короче. А по нему двигались знаки. В его случае — увы, предел способностей! — госсимволика. Но и её достаточно, чтоб работать.

После госакадемии учили, что в мире есть только аппарат и носители. Просто же? И понятно! С такой диспозицией не запутаешься.

Аппарат ставит печать.

Носитель носит печать.

Начальник отдела частенько оговаривался, если был не в духе или выпивши, что аппаратов этих тьма, они беснуются диким зверьём по мать-земле и жрут друг друга. Отъедают бока границ. Взаимно преуменьшают число носителей. Ещё они рытвины войны в мать-земле оставляют. Устраивают на поле права чёрт-те что, ведь что у одного аппарата — право, то у другого — лево.

Но это слишком путано. Уж лучше, когда ты внутри одного аппарата, чем сразу — надо всеми во время хитрых рассуждений. Есть, короче, помимо Человечности, Корпоративности и Государственности и такая сила.

Но он ничего не понимал в мать-земле. Раз знаков её не видно — и никто из коллег не видал, не регистрировал, — то её как бы и нет.

Верно?

Сложно стало, когда он с семьёй отправился на Чёрное море. Чаще детей с женой отправлял, реже — вместе, но на дачу. Даже знаковидцы должны отдыхать, пусть работа и непыльная.

От тупого лежания семья быстро утомилась. Надо было куда-то выбраться, а не потеть на пляже, дети изнывали от скуки, галька и море шлифовали эту скуку, жена воротила от него нос. Выпивал больше меры, а местное вино было поганое. Тогда поехали на экскурсию, «спелеотур», там у него заиграло давление, убраться в гостиницу пришлось сильно раньше прочих. Через пару дней он воспрял, расходился; унылые дети насмотрелись на эксплуатацию дельфинов и морских котиков, жена чуть смягчилась на спа-процедурах.

Тогда уже на переполненном автобусе отправились в заповедник близ курорта.

Ведь из каждого киоска туроператоров о нём распевались.

Экскурсовод бубнила по громкой связи об уникальной природе, динамик над ухом барахлил, от помех подташнивало; дочь уснула на руках жены, и он внезапно поразился неопрятности этой беловолосой пары, обе расплывчатой породы с плоскими чертами. «Я же мазала тебя, опять ты краснопёрый!» — проворчала жена, поймав его взгляд. Какое-то отвращение встало горлом, и он решил, что сегодня, должно быть, находится в самом скверном состоянии духа. Никогда ещё не придавал значения внешности людей.

А вокруг непрестанно маячили белые ляжки, красные икры, облезлые плечи, и всё — обрывочно, в хаосе летней одежды.

Его мутило.

Зря выбрался за пределы родины.

Сын переел слив, гоняло в туалет; каким-то пенсионерам подурнело в духоте, и от его профессионального взгляда не ускользнуло, как замерцал на том уровне зрения орёл над этим дедом (случается ещё у младенцев, умалишённых, управляемых мёртвых или особых сотрудников аппарата — везде, где правовое поле с трудом цепляется за носителя, ибо он уже не годится в носители, вот-вот грозит фатально уронить свой стяг…), а значит, смерть и вправду дышала на деда, и знаковидец порылся в аптечке, чтоб не дать тому подохнуть, иначе отпуск будет вконец испорчен, а тут ещё гид прилип, обнимал за плечи, наставлял: «Не сходим с экологической тропы! Заботливо шагаем! Не мусорим, тута двести видов из Красной книги!..»

А потом они вышли из автобуса, миновали ворота и кассы, ещё щурясь, волочась, переругиваясь.

И вдруг воцарилась тишина.

— Пап, как тебе?

— Красиво.

— Не то слово, пап…

Залюбовались прибрежными скалами.

Лазоревый простор раскинулся до краёв видимого мира, и только вдоль побережья его пробивали частые, изрезанные ветром шипы. В крохотную бухту заплывали катера с туристами, сфотографироваться, прикоснуться к этим каменным статуям. Им рассказывали о местном чудовище, которое с одного клаца может афалину пополам перекусить, — и дети, даже старший, напряжённо всматривались в каждую тень, наводимую облаками на воды. И что у каждой здешней глыбы, как детища давным-давно пышущего вулкана, есть название. Чёртова яма. Райские врата. Золотой обруч. Король, королева, их свита. (Сказочно! — шептала дочь. Какая пошлость, — вздыхал сын.) Если отступить от берега вглубь, то камень сменится лугами и лесами. Драгоценные рощи редких деревьев и кустарников здесь оберегали от человека. В самых диких уголках обитали кабаны, косули, куницы, но туда заходить нельзя.

Затишье длилось пару часов.

Улыбка ещё не угасла на лице жены, когда он поинтересовался у гида.

— Там что? — указывая на края горного хребта.

— А ничего тама, дальше себе заповедник…

— Тогда я пойду.

— Ну… вы не загуливайтесь, дальше мы по тропе не идём. А в ту сторону будет ущелье, его не обойдёте, если только…

— Пап?

— Догоню.

— Ты чего зенки-то вылупил? Давай-ка со всеми…

Он не ответил жене.

— Эй! Ваш папа вконец сдурел на жаре…

Всякий сор, то и дело пылью забивающий восприятие, исчез, как только показалось неведомое.

Он недалеко смог уйти. До боли напряг свою оптику. В отделе шутили, что в знаковидцы берут отмороженных, зрячих оттого, что им в детстве кусочек аппарата в глаз попал. Даже если так…

Курортный край выбелило.

Нет моря, неба и скал, нет границ вещей, мягких троп и бабочек, стрекота, трелей, запахов цветов, которых он не знал, и даже ковыль не щекотал. В пустоте позади него витали золотые трезубцы и орлиное племя. Впереди, где в видимом спектре обрывалась цепочка кустарников у подгорья, километрах в трёх, трава редела, а из почвы торчала щербатая скала.

На месте её, если размазать камень в поле права, был знак.

Порхал алым пламенем.

Пляска рубиновых бликов. Из света проливаясь жидкостью, но ни одна частичка не стекала по бесконечной белизне кругозора, нет — капли вскипали и взрывались, перебрасывая вещество знака вверх, чтобы тот снова пролился… Оно было сразу и обозначающим, и обозначаемым. Оно не имело чётких линий. Оно бы не уместилось в геральдический реестр — прожгло. Оно было чуждо аппаратам.

Кровяное пламя здесь жило.

Отсюда вспыхнул и протянулся новый его путь — из капли крови на бумаге мироздания. Пусть он этого ещё не осознал.

…Его вышвырнуло в привычный свет. Он оказался на полянке, недалеко свернул с тропы, не смея и шагу сделать к заветной скале. Заповедная земля излучала беззаботность; отбойным молотком стучало сердце. В грабовых лесах резвились косули — рыжий вихрь в чаще хризолита; рука смяла мобильник, как пластилин. Из-под утёса показался чёрный баклан: шея его изгибалась вопросительным знаком, а полёт был угрюм и одинок.

…Ему пришлось звонить с местного телефона из фойе административного комплекса, наорав на окружающих, чтоб убрались и не подслушивали. Охранник администрации заповедника поправил фуражку, с опаской отошёл от этого борова. Дети впервые видели отца таким.

Знаковидец узрел, значит, узрел аппарат.

Возвращались туристы тише травы.

Как ни сопротивлялась родня, отпуск пришлось прервать. Вылетали из Севастополя в полночь, без объяснений. В аэропорту жена накрутила себя до истерики: «Ты чего нам устроил?! Куда сорвались?! Чего зенки-то вылупил?!» Если смотреть сквозь неё, на юго-запад, можно ещё, подкрепляя больше памятью, чем зрением, найти те самые отблески.

Что же это за знак над скалой такой? На кого указывает? Кто его придумал?..

Дети молчали всю дорогу.

А что, если не надо было докладывать? — осёкся знаковидец; впрочем, не из-за беспокойства о семье.

Подготовка к операции стартовала на следующий день после прибытия.

Он составил протокол об увиденном, подал начальнику, тот провёл опрос, потом пришло начальство свыше, опросило обоих. Он прошёл освидетельствование, тесты на детекторе лжи. Его изучили тайные и явные знаковидцы службы внутреннего контроля. Аппарат рекурсивно работал по самому себе. В конце цепочки принятия решений его окружала уже масса должностных лиц. Он повторял со старательностью идиота. Его слова пытались проверить. Он повторял.

Наконец, запечатлеть знак вылетела специальная комиссия.

Пусто.

В качестве проверки от обратного его позлили, обвинили в даче ложных показаний, саботаже, утрате квалификации.

«Ты — робот, который автоматически „социализировался“. Мимикрант. Ты повторяешь движения за людьми вокруг… Но это не делает тебя человеком», — вынес приговор сын, когда жена подала на развод.

Что изменилось? — спрашивал он себя. Теперь по утрам он пил воду, а ужинал в кафе. Бельё постельное не менялось. Дети перестали шуметь; он сам крутил ползунок громкости у телика. Когда они развелись с женой? В начале ноября, через месяц после отпуска — так? Или уже в декабре? Он не следил за календарём.

Разлинованный на клетки лист бумаги с датами растворялся в той испорченной кровью белизне, которую он однажды и навсегда запомнил.

Что это было?

Что вторглось в бесконечные рамки закона?

Мать той осенью прихворала, не стала возмещать человечность между ним и женой. Не помогла объясниться с детьми. Зато погружение в новую работу дало ускользнуть от разборок.

«Бесчувственный урод», — припечатала жена; младшая осталась за ней.

Как бы компенсируя утрату семьи, служба назначила его на ведущую роль в операции. План разработали за два месяца. Позывной дали — «Принц», — и причастные решили: в штабе издеваются. Сам Принц не понял, с чего они ржут.

И при чём тут сказки? Какая ещё любовь?

Незарегистрированный знак, эта горящая капля крови в чужой стране, принадлежал искомому объекту.

Если объект залегает глубоко в недрах, то туда доставят горняков. Но есть надежда, что он близок к поверхности.

Вопрос в другом: что, если среагирует условно названный «страж», которого нашли по снимкам после аэрофотосъёмки? Каменная фигурка, мёртвая в поле права. Не более метра высотой и пары локтей в обхвате, страж стоял с южной, морской стороны скалы. Кто-то из лаборантов или егерь дважды его подкрашивал за время наблюдения, хоть и находился объект далеко от станции. Благодетеля не смущало, что краска, остающаяся следами у подножия фигурки, не совпадает с цветом его облачения. Скорее всего, стражи чередовались. Наверняка у местных имелось и объяснение, легендарно-шутливое или прагматическое, о том, откуда он взялся.

Привлечённые бородатые спецы, культурологи и антропологи, просили называть вещи своими именами.

— Не «страж», а гном. Не узнаёте, что ли? Германский гном, нос картошкой, пузо, колпак. Рядом скала, а в ней знак, что виден одному лишь… вашему аутисту-знаковидцу. Пардон, но так и есть: ваш коллега ненормальный, раз ловит такие глюки посредь бела дня… Так о чём мы?.. Сказки читали? По ходу, в скале спит Белоснежка.

И далее спецы-интерпретаторы распевались о стихийных силах, которых особое дитя (порождение эстетического экстаза или обыкновенное чудо) дополняло до числа бесконечности. Одна и ещё семь. Пока не вырвали её из цикла жизни и смерти из-за неутолимых страстей человеческой натуры. Попроще? Ну, на неё злая королева трижды покушалась. Гребень, поясок, отравленное яблоко. Вполне себе эмблематика. Вот и покоится она в скале, в коме…

Только сказка учит, что дитя должно быть в за́мке. Среди людей, смертное, как человек, — а не в лесу, как в идеальном мире. Аналогия считывается? Крымский заповедник — он и есть тот самый «лес».

И все в отделе принимались кивать: ну конечно, всё сходится. Эбеновые волосы, белый снег, капля крови — эмблематика, как вы говорите, налицо… Только какой аппарат такие эфирные метки ставит? И как наш глазастый эту каплю крови углядел?..

Тут наука качала головой.

Принц разговоров не понимал, потому что сказок не читал, а если бы и прочёл, то с реальностью никак не соотнёс.

В аппарате знали: есть немало удивительных вещей, животных, людей и явлений — и их сплавов, — что могут нанести вред. Если живое и разумное, но не гражданин, определённо будут проблемы. Потому гнома-стража Принц опасался.

Ему дали двух силовиков сопровождения.

Выждали, когда политическая обстановка станет благоприятнее для задуманного.

Аппарат территориально продвинулся, дотянулся, запечатал — включил регион в себя. Поле права вошло в новые земли: газом — равномерно распределяясь и заполняя границы. Заповедник стал частицей РАН. Местные носители сменили трезубцы на орлов. Носитель вообще штука гибкая: какую печать поставишь, то и носит. Над администрацией и лабораторными корпусами затрепетали на морском ветру новые флаги.

Аппарат тянулся во все стороны, но в том краю имел малое, но крайне любопытное дело.

Может, — думал Принц, каждый день замечая, что в постели слишком просторно, — может, это был его личный знак? его личное дело?..

В день операции заповедник «закрыли», а персоналу приказали не высовываться.

О том, чтоб на двух тысячах гектаров не было туристов, местных жителей, иных случайных лиц, и речи не шло.

Серебристые машины с заляпанными грязью номерами миновали пустую будку охраны. Тонированный джип с бараньей башкой на радиаторе и мультивэн. Принц взглядом истыкал окна. Занавески, жалюзи, свет выключен. Ботаников припугнули, уткнули в офисные стены. Оба здания эпохи советского конструктивизма остались справа.

Прищурился.

— Внутри около двадцати. Два наших.

— Придерживают, — кивнул силовик Савченко.

На въезде в тени скамьи по-хозяйски раскинулся чёрный котище. Запреты были не про него, и взгляд знаковидца он выдержал не дрогнув.

Единственная дорога пересекала заповедник параллельно береговой линии и вела на юго-запад. Слева от машин до самых краёв вселенной разлилось море. Он не увидел ни одного корабля, посчитал это счастливой приметой. Направились по гористой местности мимо цветущих склонов. Силовики цокали языками, море дышало в лица.

Принц ещё раз тщательно обрызгал репеллентом себя и Савченко.

— Объезжай вокруг гряды и вверх. Она называется «Король, королева, их свита», — вдруг вспомнилось.

Съехали с тропы и помчались по лугам. Замдиректора заповедника пытался достучаться до аппарата, объясняя, что никак нельзя пускать сюда транспорт. Охрана природы! Бедная флора! Рытвины! Долг!..

— Слушай, я усвоил тему на брифах. Но всё-таки… Ты случайно наткнулся на знак? Знак в горе?

— Сильно сказано: не гора — кусок. Случайно…

— Пруха. Нельзя загадывать, — постучал Савченко по панели, — но это будут твои самые лёгкие погоны. Или у знаковидцев не погоны?

— Сутьпа, — прошепелявил по рации силовик Суботин, он ехал один в фургоне, — вот я первый раз влюпился классе в тесятом, ох и жопа. Ну, лучше раньше, чем позже…

Служба, — промолчал Принц.

Вблизи скала оказалась непримечательной, куда менее живописной, чем каменные истуканы вдоль берега, где играют водные блики, бьют волны и свистит в извивах ущелий. Знак по-прежнему держался в скале. Каждый раз, когда знаковидец уходил в рабочий спектр, его бросало в пот.

Они подобрались с северного склона.

Силовики вышли из машин и с автоматами наизготовку обошли скалу с двух сторон. Страж стоял к ним спиной, лицом к морю. Тесали его грубо, но ладно, залюбуешься: в отчётах после рекогносцировки значилось стилевое подобие с изваяниями пана от древних эллинов. Пузатая фигура, руки в боки, нос картошкой, с малиновым колпаком и в зелёных лосинах. Савченко и Суботин ждали команды.

Принц долго вглядывался в спину статуи.

Солнце шло к закату, тень стража вырастала. По обветренному склону скользила пунктиром пара землистых ящериц. Наконец знаковидец махнул рукой и тут же вытер пот со лба.

Савченко остался держать под прицелом каменную скульптуру. Суботин подогнал фургон, виртуозно развернул и уместился на крохотном пятачке у скалы, учитывая, что по приказу ничто, включая машину, не должно оказываться с лицевой стороны стража.

Суботин открыл заднюю дверь. Оттуда вдоль крановой конструкции, закреплённой под крышей, телескопически выдвинулась балка с тельфером. В захвате висел металлический колпак. Он перемещался всё дальше из фургона, пока не повис прямо над гномом. Суботин вынул из салона два брикета взрывчатки в картонных пакетах, обмотанных шнурами. Брикеты промаркировали красным трафаретом: Special Offer. Обложил ими статую. Около получаса ушло на то, чтоб правильно установить в каменистой почве колпак. Воткнул в землю конусовидный датчик, вроде строительного отвеса. Другой прилепил к колпаку. От обоих вились провода к планшету управления, с обратной стороны которого была простая надпись: «Вибродиагностика».

Савченко полез по склону, знаковидец направлял короткими указаниями. Орёл приближался к живой капле крови. «Здесь мох» — «До объекта всего метр» — «Понял». Вот он лопаткой счистил слой растительности. Ломом сдвинул два увесистых камня. Разбросал мелкие обломки.

Больше всего Принцу хотелось залезть наверх. Всё сделать самому, так правильнее. Но он физически не мог подняться по углу в шестьдесят от горизонта.

— Перфоратор. Лебёдку закрепить вон там, — сказал Савченко.

— Гроб?

— Ещё какой. Обработанный кварц. Вмонтирован в нишу. Набурю две дырки, протяну стропы, а лебёдкой попробуем вытянуть.

— Долго?

— Быстрее, чем если я примусь спиливать торец, как вижу, и вытащу барышню за ноги. Суба, у тебя?

— Шевельнётся — и я его чпокну. Мы роштены, чтоп сказку стелать пылью.

— Добро.

Знаковидец задышал ровнее, присел, откинувшись спиной к камню.

Закрыл глаза.

Рубашку зацепила ветка кустарника, опутанная паутиной. Тряслась под ветром, тянула Принца: опомнись.

Штаб связался с Суботиным, требуя доложить обстановку. Через час гроб вынули из скалы. Через полтора срезали кусок верхней плиты. Убирали без должного внимания к весу, и плита скользнула по склону, разогналась и грянула. Брызнуло несколько осколков. В землю будто тупой клинок вонзился посреди тишины.

Суботин не отходил от пульта, сидя в фургоне. Савченко с автоматом наизготовку ждал, когда специалист осмотрит объект. Голубоватые переливы иссекали стенки гроба, мутные включения смазывали её черты, если любоваться сквозь минерал.

Белая на белом: ни пятнышка, ни печати, ни мусорных знаков, её не касались ни рынок, ни государство. Она была белой, а знак её — капля крови, жгуче красная и живая, в треугольнике двухмерных орлов.

Встретились две тектонические плиты. Ворочаясь и напирая, взяли внутри Принца на излом что-то хрупкое. Нет знаковой системы для описания. Он тупо помотал головой, как бывало, когда жена плакала.

Раскатился звук, с которым насильно отпирают занавешенные тучами небеса.

В прорехах заводились перуны.

Нельзя влюбиться в голос. В след, тень или отражение. Нельзя влюбиться в спящего человека, вдруг подумалось. Надо хотя бы раз попасть в глаза и узнать.

— Неси в машину.

Савченко бережно поднял девушку в белом саване. Волосы её рассыпались по камуфляжу, а голая стопа, легонько качаясь, била по кобуре с пистолетом. Принц притронулся к каменному ложу: пустота вместо покоя.

Суботин пошлёпал ладонью по пульту «Вибродиагностики» так, словно там сели батарейки.

Знаковидец поднял с земли тонкий кристалл длиной с указательный палец.

— Страш ушёл, — сказал Суботин, стараясь не выдать смятения, но при том резко зачесался. — Повторяю штапу: опъект извлечён, пот колпаком пусто, гном впурился в землю, исчез…

Из джипа Савченко выпрыгнул уже готовым палить в любую угрозу.

Как просто, — подумал Принц, отвернувшись от силовиков; закатный свет струился сквозь кварц по бледному запястью. Зарычало где-то далеко, за горизонтом. Как просто — и так нельзя…

— Ждём бригаду под зачистку?

Штаб ответил: не ждать, приедут ночью, колпак и взрывчатку разберут; сворачивайтесь.

— Этим-то, непось, вертолёт татут…

Принц сунул осколок в карман брюк и, ссутулившись, поплёлся в машину.

Что бы сказала дочь, увидев её? Что бы сказал сын, узнав, куда он её сдаст?

На пути обратно Савченко, насвистывая, по-прежнему сидел за рулём. Принц, положив её голову на колени, придерживал за плечи и смотрел в закрытые глаза. Ощущал себя не при исполнении. Просто — был. На юге, у моря. Вместе с ней часы пролетят, как мгновения, — это ведь так бывает?..

Но едва руки согрели девичью кожу, нахлынуло тёмное предчувствие.

— Когда ты нёс, её рот был открыт?

— Что?

— Спрошу ещё, но будет хуже.

— Не знаю.

— Дай эластичные бинты и намордник… Живее!

«Всё в порятке? — они встали на съезде с трассы, оставив заповедник в паре километров за спиной. С моря надвигался шторм. — А говорили: по прогнозу оплачно, но пез эксцессов…»

Обмотал бинтом под подбородком, через макушку, словно вёз любимую от стоматолога. Зафиксировал жёсткий медицинский респиратор из силикона, таким людей защищают от больного. Небо стремительно темнело. Ветер рвался столкнуть в море тех, кто на колёсах и дымит.

— Закройте окна. Не курить.

— Пычки ш себе склатываю! Прироте нормально.

— Суба, это босс и о ней заботится…

— Партон.

Ливень обрушился, когда они были на полпути к базе. Дворники замаячили по стеклу. Принц крепче обнял её, машина затряслась, а море справа от них взволновалось белыми барашками.

Глухой стук: сквозь пелену прорвалась чайка. Врезалась в левый край лобового стекла. Тут же её слизнуло порывом ветра.

— Птица-тупица, — плюнул Савченко.

И вот тогда они выдержали паузу, оттянули и грянули гурьбой под высверк молнии — пять или шесть — кто разглядел? — особо откормленных особей. Не издав звука, разбили себя о стекло.

От неожиданности даже такой опытный водитель слегка дёрнул руль. Этого хватило, чтобы на мокром асфальте машина вильнула к обочине. Савченко снизил скорость, но джип повело. Почти сверзился в канаву, откосы которой размыл дождь, — но устоял.

— Птицы с ума посходили! Твою мать, а что с колесом-то, — протянул Савченко и вышел.

У Принца дрогнули уголки губ — он ещё не верил.

Силовик с ходу пнул труп с перебитыми крыльями. Жёлтый клюв прочертил борозду по грунтовке. Морские барашки превратились в буруны. Через приоткрытое водительское окно донеслось вместе с водой и грязью:

— Слушай, я-то не в вашей теме. Ну, в курсе, что вместо меня ты орла видишь, вместо Суботина орла видишь, вообще наших легко видишь. А как выглядит её знак? Как оно? — спросил Савченко, и это была его последняя улыбка.

Он надавил на колесо — и по громкой связи донёсся судорожный выкрик.

Неизвестно откуда взялась эта псина, рванула к горлу силовика. Обнялись, покатились. Брызги влетели в салон.

— Суба!.. — заорал Савченко.

Частые мягкие звуки перебежки. Боец ещё смог, заложив рукав в пасть, дёрнуть за загривок и отшвырнуть. Успел подняться на колено, опустить руку к кобуре, как его свалила целая свора. Ни лая. Ни стона. Псы бросались бесшумно, сливаясь с человеком в клубок драных тел. Городские псы так не атакуют.

Так ведут себя создания леса.

— Суботин! Не выходить! — заорал знаковидец.

Опоздал: щёлкнула дверца, и воздух прошила автоматная очередь. Зацепило, вырвало боковое зеркальце джипа. Принц перегнулся через девушку к саквояжу в ногах. Куча оснастки, препаратов, карта… где? где?! — есть! Почувствовал: под левой рукой шевельнулись волосы.

Разогнувшись, встретился с ней взглядом.

Вот как это бывает, Принц.

— Извините, — так он объяснился в любви.

В голосе странно смешались застенчивость и раздражение, и — прежде чем дёрнулась — лапой приподнял за волосы и отвернул ей голову. Врезал дубинкой по затылку — обмякла. Покопавшись в вещах, выудил шприц, воткнул в шею.

— Гте ещё? Гте?!

— Сказал — назад! Назад, идиот! Здесь зверьё! Она их всех вызвала, она не спа…

Но Суботин всё-таки пробежал до джипа. Поднял и закинул безвольное тело товарища на плечо, вернулся, спотыкаясь на трупах с вываленными языками, открыл багажник фургона и забросил внутрь. Залитый кровью Савченко ещё шевельнулся.

Принц вынул иглу и сбросил девушку с колен. Скатилась на пол. Он с трудом перелез на водительское сиденье. Двери — на замок. Успокаивая дыхание, пристегнулся и дал газу. Оглянувшись назад, к мультивэну, сквозь железные завесы увидел, как орёл схлопывает золотые крылья над носителем, складывается пополам, в линию, и исчезает.

— Штабу: Савченко нет, — доложил, — объект усыплён.

Вместе они одолели ещё немного приморской трассы. Казалось, что они стоят на месте, и в голове пустота. А снаружи били молнии, буйная натура — мечта мариниста. Впереди высветился утёс, который под струями воды походил на вечно таящую глыбу, упёрся он перед шквалами и волнами. С утёса ещё можно уйти, не поздно, — подумал Принц, притормаживая. Оглянулся на неё напоследок…

— Я тоже в минусе, — подал голос Суботин.

— Не понял, повторить.

— Степные гатюки запрались в салон, — отчётливо обозначил силовик Принцу и штабу. — Ужалили в голову.

Знаковидец ударил кулаком по рулю. Опомнился. Дальше, дальше, задача должна быть решена. Коротко треснуло в рации, и мультивэн встал на дороге. Орёл замерцал.

Какое мне дело? — подумал он. — Никогда не знал этих бойцов. Их работа. Были эти — будут другие.

Успею.

Джип заглох на самом подъезде к базе.

Он предупредил по рации, вынес её и двинул в сумерках до поста. Воздух упал душный, призрачная взвесь на коже. В воротах зашевелились.

Чёрное забрало с прорезью для вентиляции скрывало лицо её, кроме лба и век.

Девушка спала.

Принц даже умом не пошевельнулся, когда из-под ворота рубашки выполз паук с красными пятнами на брюхе. Вальяжно спустился до второй пуговицы, юркнул в заросли на груди. Давай, — подначил, — я же тащу тебя от самой скалы. И долго просить не пришлось: дышать стало коротко, трудно. Судорогой свело живот, мышцы налились кровью — его будто взяли в тиски. От солнечного сплетения запульсировала боль. Шаг, ещё шаг, ещё…

Ощутил с неподходящим для ситуации чувством триумфа, как брюки яростно оттопыриваются. Славный побочный эффект от каракурта. Жена была бы довольна, жаль, не видит, да ещё с девахой… такой прыти лишилась…

Прежде чем рухнуть, успел передать её команде.

Давай, пятнистый, — умолял, — дай.

На базе уже был готов вертолёт, чтобы с сопровождением вернуть знаковидца на родину. Над Принцем оперативно поколдовали. Много людей в костюмах, в кителях, двое в халатах. Два укола. Две таблетки. Вот его несли на носилках, вот усадили в каталку, поставили капельницу, а вот он лежит на кушетке, исчерпан, уставившись в потолок.

Осталось дождаться, когда отпустят.

«Вас семья искала, мы заверили, что вы в срочной командировке и в порядке».

Кивнул на звук, не по смыслу. Прищурившись, увидел, как где-то далеко среди бесчисленных орлов парит она. Тогда ему показалось… но Принц не смог глядеть пристально, вымотался, а она была слишком далеко. Стены, кабинеты, двери, коридоры. Множество носителей. Аппарат повторял сам себя и прятал её за повторяющимся множеством. Просто показалось… а потом он узрел точно: как всё обернулось прахом, как её победили — ибо полыхнуло.

Она всё-таки человек. С ней заключили договор.

Управились мигом: особое должностное лицо пожало ей руку и выдало паспорт.

Касанием вечной мерзлоты орёл впечатался в плоть и кровь — вспышка! На уникальный её знак поставили клеймо. Знак ещё догорал, как горит рана под бинтами.

Теперь она, он, они — аппарат.

Принц проснулся в поту, разом осознав глубину этого кошмарного родства, и его покатили в кабинет к другому должностному лицу. Там он дал показания по дневным эпизодам. Должностное лицо доложило другим должностным лицам, а те непосредственно передали информацию должностному лицу, которое, в отличие от любых нижестоящих, не ошибается. Тому, кто всегда прав.

Его накормили, дали поспать четыре часа. После опросили, дали ещё поспать четыре часа. Расщедрились на три дня постельного режима, но прежде чем отпустить домой, явился тот из костюмных, кто всегда прав.

Поздравляю. Вы получите. Приступить к работе с понедельника.

Изучение статуса объекта, наблюдение за договоростабильностью объекта по всем параметрам знака. Лабораторные опыты по её управлению силами природы пройдут без вашего участия. Возможно, из неё получится агент. Суперсиловик. Шаман, друид, как выйдет. Птицы будут её глазами; жучки, забившиеся в рельеф подошвы, — «жучками». Псы рвут за неё глотки, идут по следам дичи. Почва знает вес её врагов. Рыбы — осколки её сознания, исследуют неведомые нам глубины и несут информацию в далёкие истоки. Она будет чуять стихийные бедствия. Повелевать царствами растений, животных и грибов. Насчёт прокариотов есть сомнения…

Да-да, — кивнул Принц. — Она была моей. Предназначалась мне. Я её сдал вам. Потому что я — это вы.

Вам есть что сказать? — спросило должностное лицо и замолчало.

Оно всегда было право. Оно также молчало, глядя на знаковидца со своего портрета, пока гербовный орёл кричал на восток и на запад — моё! Молчало, когда он поковылял из кабинета по сияющим коридорам власти.

…Пожав плечами, он не пойдёт домой, потому что дома без семьи нет, есть лишь какая-то коробка, пустующее гнездо. Куда глаза глядят? — застынет на Красной площади, на долеритовой брусчатке, камень которой в Крыму раздобыли, будет тупо стоять среди башен и зубчатых стен — эта вялая глыба мяса в полиэстеровом плаще, а как сморгнёт — воздух обернётся праздной толпой, зашумит концерт, гала-шоу, и отблески пиротехники покроют соборные купола. Он будет слоняться под дождём, городским, прирученным, не то что на Чёрном море, и побоится оглядываться назад, как умеет, потому что она теперь там — внутри.

Принц боится, мёрзнет, он жив как никогда из-за неё.

Нельзя эту правду в глаза видеть.

Будет путаться и мокнуть, пока не вспомнит про утёс, паука и пустой сапёрный колпак, из-под которого удрал гном. Он направится к первой попавшейся двери на пешеходной аллее, протолкнётся через шумную толпу курящих, с бокалами, в юбках, в футбольных шарфах, и — вниз, вниз, в подвальный бар под зелёной вывеской «Рундук». Миновать кипучих посетителей не получится, набились, но завидев — сами расступаются. Такая публика, как он, тут внове, и бородатый бармен в тельняшке, не проронив ни звука, поставит ему кружку лагера.

Веселье вокруг него сперва поутихнет, а потом разгорится с новой силой.

Выпьет и расплатится. Бармен его чаевые проигнорирует. Здесь не любят таких костюмных. Принца слегка мутит, но в целом он скорее рассеян, чем болен.

Он захочет в туалет, поищет, увидит железную стрелку.

Перед лестницей вниз трое молодых людей, и самый ухмылистый отвесит ему шутовской поклон: «Там, сударь, занято!» Но Принцу невтерпёж: спустится, еле влезая боками в узкий проход, толкнёт, надавит на дубовую дверь и войдёт в обклеенный до лохмотьев гальюн. Никого тут нет, зачем врать?

Стены в черепах, реклама бриолина и рома, рок-постеры, голые девицы, «бьюики» и «мустанги», которых он никогда не знал, здесь и пикантные надписи, и грубый юмор, в тон барной атмосфере, и даже диснеевская злая королева, что на хулиганском коллаже снюхивает с волшебного зеркала кокаин. С одной туалетной стены обои сорваны. Штукатурка сошла, под ней треснувшая кирпичная кладка, сквозь которую пробиваются комья земли и глины.

Бардак, одним словом.

Принц шарит в брюках. Удивляется: осколок кварцевого гроба, гномьей поделки, всё ещё при нём. Неужели аппарат принял за безделушку? Тем лучше: чужое имущество оставим в целости.

В туалетном зеркале над раковиной он не может разглядеть своё лицо целиком, лишь набор знаков: знак усталости, знак отсутствия, знак глаз, знак рта. Носитель?..

— Нет, — говорит он с нажимом туда, за амальгаму. — Это я. Вот это — я.

И тогда клеймо аппарата меркнет, вдавливается в бумажную ткань мира закона и рвёт её. Гербовная мандала падает в прореху, в ничто. На месте старого клейма образуется чёрная дыра. Только теперь он знает, как её заполнить.

Капля крови никогда и не была знаком.

Она — дыра в мире, где на всё якобы есть право.

— И я могу.

Надо кое-что сделать; собираясь с мыслями, он достаёт паспорт, под обложкой спрятано семейное фото. До того как старший стал наглым леваком, а дочь выучила таблицу умножения; жена тогда ещё видела его лишь добродушным тормозом, который любит скучную работу, выпить и поспать, и это чертовски мило. Четверо улыбаются. Нужно им черкнуть пару слов. Раньше он был едва ли человеком и не мог им объяснить.

Сочиняет суконную глупость на обороте фотографии, завершая: «с уважением, Ваш». Кладёт паспорт на раковину, рядом — служебный пропуск и водительские права.

У него получается воткнуть осколок в жирную шею и ещё повозюкать.

Оседает, растекается по чёрному кафелю. Ждёт. Ну ты и вылупил зенки, — подначивает сам себя в зеркале, — стучи аппарату, пока не поздно, сигналь, раз ты носитель… На всех уровнях зрения темнеет. Но напоследок он успевает разглядеть то, чего никак не мог предусмотреть.

Опять непорядок, Принц.

Вываливая рыжие комки и разбитую кладку, гном лезет из разбитой стены. В земной тверди чёртов гном перемещается как рыба в воде. Он не знает границ.

Заполняет собой гальюн.

Тянет чудовищную руку к Принцу, тянет, и остаётся только отбрыкиваться, забиваясь в угол, но в опаловых глазах стража есть только — злоба? приговор? боль?.. — и рука его всё-таки дотягивается, запечатывая рану. На каменном носу этого пузана птичий помёт. Мох стелется с плеча на грудь — обрывком кольчуги, — и морской воздух веет из ощеренного рта. Страж сделан в недрах, землёю из земли, вытесан трудом и весельем, и, хватая человека за горло, он обращается на языке, который есть жизнь.

Как тебе? — давит корявая рука.

Красиво.

Не то слово, — поднимает его, — нам пора.

Куда? — захлёбывается Принц, щурится, щурится по привычке, но по ту сторону света он находит только свет, тёплый и объёмный, — не белизна, не условность, и почему-то нестерпимо хочется чихать. И вправду чихает. Хоть и брызжет кровью на костюм, а всё-таки становится легче.

Принц оглядывается на документы у зеркала, не замечая, как странно теперь отражается сам, но его тянут дальше, мол, не надо. Туда ведь без документов и без печатей берут.

А! и это привычка, — отмахивается Принц с красною улыбкой, — там избавлюсь, верно?..

Там — на новой работе.

Уборка на раз-два

Чистое не становится хуже, если иногда им займутся люди плохие; вообще же оно удел хороших…

Плиний Младший

Линду я никогда не любил, ну нет во мне родственных чувств. Я человек холодный.

Но за Линдой я всегда убирал.

Это как бы возмещение. Обычно бывает так, брат в семье — свинюга. Он ведь мужик. А женский пол за ним стирает, ему штопает, для него готовит. Но в нашей семье повелось иначе. И это не потому, что я, например, аккуратнее или интеллигентнее Линды. Нет, она вообще-то на культуролога учится. А я слесарь-ремонтник третьего разряда. У меня роба должна пахнуть, как если бы в ней десятого сварщика хоронили. Тем не менее! Инструментарий обезжирен, рабочее место по уставу; мой уголок даже тэбэшники фоткали как эталон для стенгазеты. Дома я тоже чистюля.

У Линды с порядком отношения не сложились. Ни в одежде, ни в поведении, и судя по всему — и в мыслях. Впрочем, ей можно. Родаки мне внушили — можно.

Хотя в субботу, за день до их переезда с города на дачу, могла бы изменить традиции. Об этом я вслух напомнил, только Линде по барабану. Улеглась с хахалем на диване в гостиной. Вперились в стену, а на стене какой-то трэш. Пацан мне её не нравился. Странная порода: мне уже за тридцатку, но он выглядит старше, хотя ещё студент. Жилетка на голое тело, татухи от пупка до бороды. И накачанный.

«Он останется?» — поднимаю брови.

«Уйдёт до полуночи», — закатывает глаза.

— А что это за чушь по телику?..

— Ну камон, это не чушь. Вы там, пролетарии, вообще сериалы смотрите?

— Я смотрел весь «Стар трек». Больше мне не интересно.

— А на компе играл во что-то? — подключается бойфренд. — В ГТА играл?

— Я играю только в изометрическое старьё, до две тыщи пятого, остальное от лукавого.

Компьютерные игры и алкоголь — в этом я дока. Тут я их всё-таки могу проучить.

Парень издаёт какой-то звук, словно мысленно плюёт на пол. Который я полирую. На первом этаже я обычно начинаю с кухни. Кафельный фартук надо обезжирить. Мать выбрала неудачный плинтус между фартуком и столешницей, там щель, которую и силиконом не залить, а грязь в неё лезет. Туда даже шпатель не идёт, надо с иголкой. Терпеть не могу такие щели.

Холодильник на разморозке. Духовку я ещё до их приезда выдраил изнутри. Еды у нас минимум, пачка молока, доширак и какой-то сухой корм на завтрак: даже ребёнка не накормишь.

— Здесь тоже будешь драить? Давай позже, до конца сезона ещё три серии.

— Прервётесь, не беда.

— Ну Диман…

За «Димана» я бы ему яйца оторвал. Линда угрозу чует. Вижу, что слегка толкает его, чтоб он не мнил себя хозяином. На барной стойке, отделяющей кухню от гостиной, стоит бутылка клюквенной настойки. Моя. Линда меня сейчас как бы через эту бутылку увидела, поняла, что если я выпью и немного покраснею, то за неуважение буду усиливать конфликт.

А тут, извините, баш на баш. Кто с железом полжизни возится, а кто за железо в беспалых перчатках берётся, на становую или присед, — и любуется на себя в зеркало.

Кстати, насчёт становой, — я уже дошёл до дивана.

Раз не хотят вставать — поднял его за боковину и оттащил от стены. «Эй!» — «Линда, зырь свою чушь и молчи». Пошёл менять воду в ведре. Когда прохожу мимо, парочка цокает, это я им тень на стену навожу. Проектор же. И ещё им мешаю — не даю полной темноты. Из-за света от вытяжки изображение блекнет.

— Ты серьёзно не видел «Вандербоя»? — удивляется она. — Я же показывала тебе, в том месяце? И ссылку кинула.

— У меня по ссылке не открылось.

— Господи, а VPN на что?!

— Мм?

— Короче, — смирилась сестра. — В этой серии Вандербой находит Пустыню Крови. Он танцует с джиннами, доит ящерицу, попутно выносит америкосов, которые тут окопались с разработкой нефти, а затем натыкается на волшебный кизил. Сечёшь?

— Так-так, — я прошу их поднять ноги, чтобы пройтись тряпкой вдоль дивана.

Вот здесь ламинат слегка вздулся. Это батя сэкономил — раз, мог бы брать такой, которому вода побоку, и сестра тогда на своей «крэйзи пати» разлила воды — два. Так и не призналась: то ли стиралка потекла, то ли вылили таз выпивки и бесились в луже.

— И с волшебным кизилом Вандербой возвращается в Москву. Он кизил раздаёт таджикам…

— Зачем?.. Да подними ты ноги.

— Ну, он любит прикалываться и ломать систему. Это трикстерство.

— Угум.

— И у всех выходцев из Средней Азии — ну вот, смотри! ржака ведь! — от кизила горячится кровь. Типа суперспособность, из крови вытащить далёкое прошлое. Образ не забитых и бедных таджиков, а могучих завоевателей степей.

Расписала-то как, умница, оборачиваюсь к стене.

Криво обрисованные смуглянки отбрасывают веники на улицах, переворачивают погрузчики в гипермаркетах, бьют витрины шаурмяшных. Огромная толпа мигрантов превращается в воинство Чингисхана. Появляются луки, стрелы, копья. Орда, во главе её — сам Вандербой. Ничего особенного, парниша лет двадцати пяти, на какого-то актёра похож, ходит в шотландском килте и белом халате на голое тело. Голос как у видеоблогера, столичный акцент, терпеть не могу. Ну, и маньячная улыбка на пол-лица.

Хрен знает какие сейчас герои. Я тащился по голливудской гвардии: Уиллис, Гибсон, Кейдж на худой случай. Из мультяшек самыми крутыми были черепашки-ниндзя. Сплинтер у них — вроде и крыса, но человек. Сами они — как люди, просто мутанты. А вместе — огонь.

Тут же не мультик, а безобразие.

— Ты видал?! — Линда в искреннем восторге.

— Потя гений, — кивнул её утырок. — Я с ним селфи сделал тогда в клубешнике.

— Странная рисовка, примитивная… — я прошёлся по полкам с декоративными тарелками: родаки тащили эту чушь из любой поездки.

— Так это Comic Sans, тупейший шрифт. На моей могиле будет эпитафия этим шрифтом. Умерла бездетной, безмужней, от поп-культурного передоза… Потя, он же режиссёр, продюсер, художник, всё сразу, как бы «комиком», жирным и неповоротливым, будто маркером рисует. И урезанная кричащая палитра. Только два-дэ.

Выглядело, конечно, это безумно и вдохновенно. Столица изошла кровью. Гений абсурда Вандербой вроде как дал отыграться таджикам за социальное неравенство.

— Так а в чём смысл? Перерезали кучу народа, а дальше как жить?

— Это же сатира! И это поджопник системе! Представь, как это дойдёт в нарезке или в мемах до офисных крыс! До тупых хомодозяек! Периодически надо у людей почву из-под ног выбивать. Они тем больнее падают, чем больше у них душа жиром заплыла. И это ещё напоминание самим приезжим, какие они были, какие были их предки, о том, что есть в крови. И кровь требует. Кровь рвёт любую несправедливость.

— Но ведь ничем хорошим это не за… — но меня перебивают.

Люди всё-таки должны договариваться, а не резать друг друга, как раньше, я считаю.

— Короче, Потя делал адаптацию для Штатов. Сериал зашёл даже там, — Линда увлеклась. — Он таджиков перерисовал в мексикосов и индейцев. Они в макдачных, в маркетах снимают свои бошки, чтобы надеть головы леопардов. Сбрось синий воротничок, фартук, пластиковую улыбку — надень безумие древности! Обсидиановый нож вместо кассы!

— И?..

— Что «и»? — не понял её паренёк.

— Ну круто же! — разозлилась на меня Линда. — Это оппозиция. Потя рисовал революционный сериал. Жёсткий, выстёбывающий всё, сатира бьёт во все стороны, даже в него самого. Поэтому «Вандербоя» запретили на территории РФ. Экстремизм, оскорбление чувств, бла-бла, примите иск. А между тем он собрал все негосударственные награды, какие есть. Его отметили все известные леваки…

— Это как «Южный парк», но гораздо философичнее и на русской почве.

— Это гораздо круче, чем «Южный парк», потому что сам Потя плевал на правила телевидения — раз и не разбогател — два, — Линда даже встрепенулась.

Понял, на кого она сейчас похожа! На Матильду, которая Леону представления разыгрывала, а тот не вдуплял.

Парень запереживал, что она ему сегодня не даст. Чувак, болтать надо осторожно.

Потом я пропустил список регалий и внушительную дозу восторга, потому что принялся за окно в гостиной. Стеклопакеты за полгода запылились. При этом очиститель надо бы сберечь на зеркала и кафель в ванной. Почему они затарили так мало средств? Как с понтами примчать в коттеджный посёлок — так запросто. Двое юнцов (Линда ещё и с красными волосами) в чёрной коже, на спортивной «ямахе», с хозяйственными сумками за спиной. Правда, мой список покупок урезали наполовину. Будет сама перед родаками оправдываться, если мне не хватит на второй этаж…

Я успел расправиться с окном и почти всё уловить из следующей двадцатиминутной серии.

К галиматье сюжета и трэшевой рисовке я уже привык.

На День Воздушно-десантных войск Вандербой подмешал в водку вещество, превратившее десантников в русалок. Или тритонов? Чтобы спасти, эмчээсники их экстренно транспортировали до Балтики и Чёрного моря. Десант вроде обжился, выслал фотки подводного царства, но держать себя в руках не мог. Начал трахать рыб. Пострадала рыболовная отрасль — раз, появились скверные плоды мезальянса — два. Я не досмотрел, потому что придверный коврик пришлось пылесосить, а потом и драить щёткой. Я и на террасе постелил такой, из кокосового волокна, и на пороге, и даже в ванной. Самые выносливые коврики. Только Линда, когда устраивала «крэйзи флэт», умудрялась перепачкать их дерьмом.

Вообще это я отчасти виноват сейчас, что она смотрит дикую чушь.

Я же днём мастера вызвал.

Тот тянул патч-корд, пробурил две стены, чтобы дотащить провод до видеоблока домофона и здесь же воткнуть роутер. Мать хотела, чтоб вся такая электроника была собрана в одном месте. А то, что в прихожей трещина пошла по стене от бурения, так это ж мне шпаклевать. Почему не заложили кабели ещё на стадии стройки?!

Короче, появился интернет — Линда сразу уселась за сериал. В глубинке планшет не ловит.

И не будет ловить, обнадёжил настройщик, сотовые антенны далековато. У него тут бабка живёт, садоводство приличное, земля дешёвая, поэтому сейчас раскупается на ура, вон какие домины — это всё старики, которым в городе не хочется жить. Только тут с магазами напряг — раз, а ещё скорая едет чуть ли не час — два. Бабка вон даже в скорую и не звонит, а ему звонит, так он выезжает за ней, грузит её и везёт в больницу, и это даже быстрее получается, чем если на бригаду рассчитывать…

Мастер попался из болтливых.

Грохот сотряс дом — это Вандербой запускал ракетоноситель с какой-то пенсионеркой в созвездие Андромеды. К алюминиевой обшивке были прибиты трамвайная подножка и поручень, чтоб бабка могла держаться. Клубы дыма валили на землю, ярились сопла, пламя жгло нестерпимо белым, а бабка поправляла косынку. Поясок её халата трепетал кончиками: бай-бай! Билетики не нужны, тут льготы. Фишка в том (Линда объяснила), что её пенсия мало чем отличалась от пустоты, и раз она могла жить с этой пустотой, ей ничего не стоит выжить в космосе, это раз. Оттуда начали прилетать космические тела, которые грозили Земле, и бабка могла бы их перехватывать. Ей дали на то космическую швабру, это два.

— Лучше б ты полюбила Кирка, а не Вандербоя, — сказал я. — Ты была бы Кирком, я — Капитаном Пекаром, и вместе мы бы на корабле «Звёздный путь» спасли галактику.

— Нах… её спасать? Её надо п… — сказала Линда.

— Опять Линьцзи, — скривился её дружок.

— Не ругайтесь… — я порвал резиновую перчатку и ушёл менять пару.

— …Линьцзи наставлял: бейте всё, что встретите на пути, и Будду, и Мару. Только такое постижение реальности ведёт к просветлению. Нет ни добра, ни зла, есть только то, что следует ударить палкой. Потя, может, поэтому ходил бритый с чётками?

Да уж.

Не знаю, как насчёт палки, но после такой молодёжи что добро, что зло — всё в мусорку.

Ну, я уже объяснил — сестра у меня того. Нормальная девчонка не будет носить футболку с принтом Если ты — Деррида, я скажу тебе «да». Но это был скорее манифест, потому что по факту — её утырок ничем на убелённого сединами философа не походил.

— Кто такой Потя?

— О, ты ещё не понял? — ошалела Линда. — Шоумейкер. Он «Вандербоя» в одиночку рисовал весь первый сезон. Второй и третий — уже появилась студия. Ты вообще новости видел? Я же тебе весь фид загадила…

— Давно не был в интернете.

— Боже, я уже перепостила сто раз. Потя умер.

— И сериал закрывается? Мультиков не будет?.. — с облегчением вздохнул я.

— Там неопределённость. Говорят, дело тёмное. То ли с ним разобрались оскорблённые селебрити, то ли православные придурки, то ли он сам себя почикал… Пока не обнародуют заключение, мистика будет плодиться. Ну, мог кто угодно, потому что он наехал на кого угодно…

— «Кто угодно» меня устраивает.

— …но он успел добить последнюю серию. На прошлой неделе. Пойми, у Поти вся жизнь была в этом сериале. Он воплотил всю свою ненависть к системе, власти, рынку. Сегодня в полночь серия пойдёт по зеркалам, мы ждём трансляции.

— Мне придётся ехать, — махнул мне утырок. — Родителей надо встречать на вокзале.

В душе я запел.

— И теперь вы пересматриваете?

— Да, надо как-то закруглить эту красоту. Вообще я уже пятый раз циклю. Обожаю. Сегодня в одиночку буду, ты же пойдёшь дрыхнуть?..

Я поменял подсветку во встроенном шкафу в прихожей. Люблю икеевские диоды, три года служили, и, если бы сестра не укокошила две лампы вешалкой, ещё бы на три хватило. Честно говоря, я уже умотался и больше всего хотел расслабиться так же, как ребята.

Выпил немного настойки. Двадцать крепости не сильно бьёт, со льдом вообще как лимонад, а если перед этим хлорочки надышаться — ух!.. Линда отвлеклась на титрах и целовалась с ухажёром. Терпеть этого не могу. Я отставил бутылку, потому что вспомнил, как мне родаки наказывали.

Её нельзя ругать. Какой там! — лучше даже замечания не отпускать. Если что не нравится — через маму.

Где-то три года назад — или двадцать пять парней назад — она была на первом курсе, а я был совсем дурак. Застал её здесь с каким-то очкаром в балахоне «Гражданской обороны». Очкар был в стельку и втирал мне, что истинные анархисты не переводят часы на летнее время. У них вообще часов нет. А я был тоже пьян и ляпнул, чтоб сестра предохранялась, потому что племяшей-дебилов мне не надо.

Линда со мной полгода не разговаривала. Не утрирую.

Причина в том, что когда ей было семнадцать, она маялась болью в животе, и очень нескоро наши неспешные предки догадались сводить её к врачу. У сестры нашли кисту, тяжёлый случай. Удалили ей яичники. Линда лежала осень в городе. Осталась на второй год в одиннадцатом классе. Вот примерно тогда у неё забрало и упало. Конечно, она эту штуку со своим телом не заслужила. Нас природа просто так может ударить. Покруче Линьцзи. И что теперь? Надо работать с тем, что сохранилось.

Вот мозги у неё есть, но пока ничего путного не творит.

В ту самую беспросветную осень Линда была сама не своя. Мать уволилась, чтоб ухаживать. Я за три месяца пару раз побывал в детской Линды: когда надо было что-то тяжёлое принести или починить. Единственное время в жизни сестры, когда была чистота. Или пустота? Она выбросила свои детские игрушки. Среди них был шикарный советский набор, который переходил в семье от поколения к поколению: целлулоидные дочки-матери с пугающими пупсами, которые аж лоснились. Миниатюрные домики, коляски, погремушки. Линда маленькой им меняла одёжку, пыталась что-то кроить.

Выкинула к чёрту. Чистые полки.

Пока болела — полки обросли книгами. Дополнительный стеллаж собирал я, потому что читала она очень много.

Сначала была подростковая муйня вроде Паланика и два метра оранжевых книг «альтернативы», а потом: Сартр, Бодрийяр, Лакан, Бурдьё, Фуко — звучит, словно то не люди, а десерты высокой кухни. Потом выкинула их и влипла в Камиллу Палью. В этот период Линда объявила себя феминисткой, только особенной, воспевающей не феминизм жертвы, а феминизм удовольствия, «феминизм за, а не против».

Это всё, что я помню, потому что она чересчур умничала.

Книги она заказывала в Сети. Мне в её приобретениях больше нравился картон, в котором книги привозили. Кстати, о картоне: на лоджии скопилась упаковка, которую надо перебрать и выбросить, это раз, лоджию тоже вымыть, там искусственная трава на полу, её пылесос не берёт, это два. Я сходил за ведром, люблю металл, он чист, легко оттирается от грязи. Меня чаще всего металл и окружает, это у Линды всё — книжки, кожаные шмотки и вещицы, пластиковые гаджеты…

Как там в поговорке? Где хрупко — там и пачкается.

Я прошёл через гостиную и увидел на стене, как Вандербой препарирует бритоголового нацика в гараже.

— Ты глянь, глянь, — улыбаясь, сказала Линда.

Только радости в её оскале не бывало.

Трикстер пересаживал сибирскому нацисту сердце негра. Пациент не мог похвастаться координацией — раз, а также мечтал бить слэм-данк на баскетбольной площадке — два. Так вот, увы, мечты исполняются, только теперь парень заодно полюбил мешковатую одежду и хип-хоп.

— Это ох… — сказала Линда, — я люблю его.

— А меня? — приторно улыбнулся утырок, и хоть она положила руку ему на грудь, взгляд её так и прилип к стене.

Выключить бы…

Мне не нравилось, что провода пришлось пустить по потолку из-за проектора. Мало того, что торчало питание, так ещё и ветвились кабели на акустику. И это полбеды, ведь приходилось занавешивать днём окна. Часто менять ему лампы, ведь Линда постоянно что-то смотрит. Лучше уж телик; для проектора надо быть конченым киноманом.

В начале третьего сезона Вандербой вывел вирус, убивающий нечистых на руку чиновников. Тяжесть болезни зависела от суммы взятки. Потом он распиливал звёзд шоу-бизнеса, а на самом деле пилил вкусы толпы, и по отдельности эта дрянь была отвратительна, а в комплексе она становилась респектабельным и пошлым мероприятием вроде «Голубого огонька».

Вандербой был киллером, который давил тачкой своих жертв, потому что за наезд в суде дают куда меньший срок, чем за огнестрел. Вандербой запретил домогателям, оснащённым властью, иметь отношения с женщинами на стороне, и те хитрецы принимали образ быков, козлов или демонов, чтобы получить допуск к женскому ложу. (Линда заметила, что их решения «весьма древнеэллинские».) Чего только не сделаешь на измене!

Я опрокинул ещё по две. Ребристые стопки приятно холодили пальцы.

Затем принялся за ступени лестницы, ведущей на второй этаж.

Здесь был керамогранит. Штука основательная, мало вытереть тряпкой. Когда Линда тащила еду в спальню наверх, то всегда роняла бутеры с кремом или сёмгой, лила газировку, вообще она частенько липла к полу, хотя в том заключалась особенность её ног. Уняв уже своё чистоплюйство (я умаялся), запустил «ай-робота». Пусть второй этаж останется за машиной. Чёрт с ней, с влажной уборкой…

— …поиметь систему, — донеслось с дивана. — Именно такая фантазия даёт тебе возможность поиметь систему. Через грязь освободиться от оков…

— А смысл? — откликнулся я, возвращаясь в гостиную. — Поиметь — это злодейство. От злодейства не бывает проку.

Чуть было не продолжил: «От „поиметь“ не рождаются дети, а если и рождаются…» — но вовремя остановился: опасная зона.

— Это дело изгоев, — возразила Линда, — и я чувствую себя изгоем. От меня нет толку природе. Я не распространяю «эгоистичные гены». От меня не будет толку и рынку, потому что я не потребитель. В любой системе я буду выходить из строя, пусть даже для этого мне придётся разбивать и создавать свой образ заново.

— Сильно! — скривился парень. — Хочу залезть к тебе в голову, Лин. Сколько там интересного…

— Теперь я понял, почему ты отпускаешь всякие хулиганские выходки в магазинах, — прозрел я. — Хамишь людям и вообще ведёшь себя… асоциально, — вот, вспомнил слово. — Ты это сняла с экрана. Главное, ты же сама по себе не злая, Линда. В тебе злость пробуждает этот мультик. А точнее — в тебе пробуждает это информация. Отсеки поток, не подпитывайся, и ты же будешь сама собой.

Эк меня потянуло. Но я же прав?

Парень наморщил лоб, сестра фыркнула.

Я сполоснул рюмку после настойки, взялся за ром. Хотел добить остатки к приезду родителей. С утра воскресенья у них новая жизнь. Сколько сил было вложено в этот дом, и наконец-то долгожданный выход на пенсию у матери и ещё пара лет работы у отца. Ну, вздрогнули.

…А Линда говорила, что старпёрам тяжко взбираться на второй этаж, надо было дом меньше делать. Тут я с ней не согласен: большой дом — задел на будущее семьи, на вырост, солидная штука переходит по наследству, ремонтируется, достраивается и так далее, это раз, а намекать, что родакам трудно ходить, — это хамство, два.

Я закинул вещи в быструю стирку. Провёл пальцем по нержавейке смесителя и акриловой ванной. Ни пылинки. В армии ко мне по части порядка было не придраться.

Вот Линду надо бы в армию. Правильно у израильтян заведено: у баб есть строевая подготовка, годами спят с оружием под подушкой, охраняют склады боеприпасов по ночам. Всякая дурь из башки выходит. Настаёт реальное понимание, кто ты и где живёшь. Потому они и процветают. От любой беды уберегутся. Хотя — стоп — они же там и воюют постоянно?.. Тем не менее ручной труд и мозги приводит в порядок.

Чтобы умные вещи придумать, надо как следует попотеть телом.

Я о том попытался Линде сказать, но она шикнула.

Возиться начали где-то в полночь. Терпеть этого не могу.

После выпивки у меня сон прерывистый и чуткий. Старался не подслушивать, потому что ситуация стеснительная, максимально неудобная, как и всё, что касается родственников и их чужой жизни. Шумов было много, они накладывались, и сон, неутолимый, отрывочный, погрузил меня в неприятную картину, смешивая пережитое с какой-то чушью.

Не очень-то поймёшь, управляемый это был сон или нет. Я как будто сам его додумывал, основываясь на увиденном и услышанном за день. Ну, бывает, знаете.

Мама вот однажды, засыпая в кресле, слышала, что Линда говорит про собаку, хочет собаку, выбирает собаку, с питомцами не одиноко. А когда маму тихонько разбудили, у неё под веками всё собаки, собаки, она резковато глаза открыла и спросонья не поняла: «Выбрали сапоги? сапоги!..» И мы смеялись, как же это у человека в сонном мозгу сплелось, со-ба-ки да са-по-ги, а это мать утром набойку на сапоге правила в мастерской.

И у меня так.

Я лежал себе на боку, и сон растворял стену перед лицом, ту стену, за которой гостиная. Только я сверху смотрел. Растворялась стена легко, потому что я порядком насмотрелся в проектор, который легко ломал стены — раз, а во-вторых, я убил две ёмкости растворителя на жирный противень, это два. Любое объяснение сродни уборке.

Подо мной был диван, и молодёжь на нём никак не спала. Горела стена под белым лучом. Мне сверху очень ярко видно, хотя в комнате темно: от присутствия парня (ну, или чего ещё?) у сестрицы слегка вспотели руки, и кожа подлокотника чуть блестела под ними. Она гладила диван. Грудь часто вздымалась. А утырок её сидел как истукан. И чего она так возбудилась?

Потом прояснилось: тут же последняя серия. Финал.

Вандербой, вдоволь поиздевавшись над обществом по ту сторону кинескопа, вылез из стены — в нашу гостиную. Он как из монтажного проёма вышел. Титры скатывались по его лицу, по маньячной улыбке — на японский халат, на килт.

Меня не столько захватила эта сонная фантазия, сколько, скорее, привлёк вид, потому что сверху и чуть сбоку казалось, что это игровая изометрия. Камера зафиксирована над моей сестрой, и они не особо реальны, потому что тут псевдо-три-дэ. Это я люблю.

Пока я наслаждался восприятием, сестра пыталась вскочить. Перепугалась, ну ещё бы, метнулась к лестнице наверх (до парадной двери куда дальше), а Вандербой, распахивая на ходу халат, успел её перехватить. Он навалился на Линду сверху. Ну чисто интермедия между эпизодами. Я ничуть за сестру не тревожился, это её гостиная, её киносеанс и её выбор, пусть спит, с кем хочет. В конце концов, это вроде бы мой сон.

Неприятно только оттого, что они грозили перепачкать многострадальный диван.

Я был против пачканья категорически. Попытался отвернуться от такого сна, выйти из стены к себе в спальню и — проснулся в поту.

Очень хотелось в туалет, чёртов ром.

Судя по звукам за дверью, «ай-робот» застрял-таки в длинной бахроме по краю паласа. Или, что вероятнее, наехал на порог в дальнюю комнату. Он умён, конечно, у него и режим «антипутаница» есть, который я бы и человеку вживил, но случается досада.

Вышел из комнаты: всё верно. Ухо у меня точное.

Я освободил уборщика и решил ему помочь. На втором этаже в санузле я помочился, нашёл щётку, стал вытирать этот пропиленовый палас, два на три метра. Шумы внизу не умолкали. Я старался ритмом щётки как бы заглушать и нарушать ритм, который доходил снизу. Там явно зверь о двух спинах тёрся под еле слышный треск проектора.

Ох, Линда, за что ты так со мной?

Наконец оно закончилось, что-то упало и двинулось на кухню, а может, и в прихожую, а я услышал медленное шлёп-шлёп босиком к лестнице. Поздно прятаться — свет горит, и я честно дал понять, что не сплю.

Вздохнул и тоже направился к лестнице.

Линда была внизу, вся в слезах. Майка с седым философом была распорота от живота до шеи. Под майкой ничего не было. Её глаза смотрели сквозь меня куда-то вдаль. Левой рукой она прижимала к груди свой молочно-белый новенький планшет, правой хваталась за поручень — и через каждый заторможенный шаг хватала вместо него пустоту.

Я здорово смутился, что бывает со мной очень редко. Сестра моя оставляла красные следы — раз, а за её плечом горел свет в прихожей — два. С ней — с прихожей то есть — было что-то не так. Линда успела подняться ещё на три ступеньки, когда я догадался.

Ботинки и толстовка парня исчезли. Он и впрямь уехал к полуночи.

Значит, тут был какой-то непорядок.

Кто здесь ещё?

Вот тогда Линда и поскользнулась на плиточной ступени. А поскольку шла она как робот, но планшет ни за что в жизни бы не отпустила, даже чтоб уберечься от синяков, Линда упала вниз лицом. Гранитный угол ступеньки пробил ей лоб. Я застыл. Тут время как бы присело на «ай-робота» и пошло начищать взад-вперёд.

Я прикинул расстояние, понял, что даже среагируй за секунду-две до её падения — не успел бы подхватить.

Тогда я вернулся в спальню за одеялом, чтобы прикрыть сестру, потому что ничего лучше не придумал. А одеяло — это штука на все случаи жизни. На ходу я зачем-то шлёпал ладонью по стенам коридора. Весьма твёрдые.

В голове моей сгущался туман. Пахло железом. Надо вниз, за телефоном. Скорая. Мастер говорил, скорая будет ехать от сорока минут, поэтому родственников надо возить самому. Ну, это когда у тебя есть машина, когда ты можешь заботиться о родных, так?

Я спустился почти до середины лестницы, когда увидел, что Линда ещё шевелится. Наклонился к ней. Ошибочка. Это вовсе не она шевелится, а раздаётся трещина в её голове. Лобную кость раздвигало с усилием, как арбузную корку, ступенька словно вгрызалась в неё ещё глубже — или кто-то невидимый, наоборот, упёрся ей в затылок и давил, — и это напряжение передалось мне. Вот-вот лопнет!

Но из тёмного влажного проёма в её голове показались сначала крохотные ноги. Они торчали рожками, потом повисли. Удлинились. Судорога прошла по телу Линды. Быстрое сокращение вытолкнуло дальше из её головы глянцевый животик, похожий на белую икеевскую миску, а там — отчего крышу ей чуть не сорвало — вышел и сам нагой младенец.

Он вопил как резаный. Запашок поднялся, как в мясном отделе.

Впрочем, вряд ли младенец реально жил здесь. Больше походил на световой узор, заплывший мне в глаз, отпечаток на сетчатке. Образ, перенесённый прямо из её головы в мою. Потому что я отводил взгляд и унимал тошноту (ведь я, при всей хладнокровности, довольно брезглив), но ревущее дитя, слишком яркое и контрастное, втемяшилось в глаза. Меня же настойчиво весь вечер просили смотреть этот сериал!

Оно было плоским, и одновременно оно было объёмным. От этой двойственности туман в моей голове стал искрить, светиться многими-многими вещами, которые я от сестры узнал.

Что ты там вынашивала, Линда?

Младенец привалился спиной к её разверстому лбу. Всплеснул ручками, съехал вниз, мазнув, оставив на её шее сукровицу и графический след вроде штриховки. Он неуклюже перевалился через её плечо и, визжа, опрокинулся, скатился по ступеням. Лестница нашего коттеджа всегда была источником травм. Я настаивал на деревянной, хоть это и не вписывалось в модерновый интерьер. Может, Линда потому раньше и не оскальзывалась, что липла грязью? — а я ж ей насильно ноги вытер.

Младенец шлёпнулся на пол, ну, то были его проблемы, наверно, он убился.

Я почтительно накрыл, наконец, сестру одеялом и спустился.

Меня не столько интересовал ребёнок, сколько телефон.

Тут я увидел, что череда странностей не закончилась: новорождённый продолжал ползти. Разумеется, он был полумультяшкой-получеловеком, как иначе, а потому выжил. Он полз к стене. Проектор светил впустую. Прислонившись к краю белого квадрата, стоял его отец — точнее, чёрно-белый силуэт в пустоте после титров последнего эфира. Я легко узнал Вандербоя в профиль. Дитя кричало и тянуло к нему руки.

Тогда-то я наконец вышел из роли наблюдателя. Сделал то, что должен был ещё шесть часов назад.

Я кинулся в прихожую, в закуток с электрощитком. За спиной спятившим оркестром грянула тема сериального интро. Я ударил по рубильникам. Зло истребить нельзя, но можно в своём доме отрубить питание. Персонаж исчез. Дитя завизжало.

Теперь я уловил вторую странность в его представлении: крик был каким-то плоским, монозвук.

Я старался не глядеть на него, но оно, как пятно на сетчатке, непрерывно было моим раздражающим спутником. Куда бы я ни посмотрел, там оказывался этот ублюдок.

Я набрал скорую, а потом вызвал и полицию, пока он маячил рядом. Я оставил точные указания. Попытался обрисовать событие ясно, чтоб у диспетчеров не возникло замешательств. К сожалению, моя заявка больше всего походила на пересказ какой-то серии «Вандербоя».

«Сегодня ночью около полуночи герой сериала поимел мою сестру. И она немедленно разродилась. Роды прошли головоломно: Зевс-молот-Афина. Боюсь, она мертва. Я вызываю бригаду именно для неё. Адрес, ориентировки на местности…»

Голос в трубке поинтересовался: сколько мне лет? что я употребил на ужин? и как я могу звонить по домашнему, если электричества нет?

Я положил трубку.

К тому времени тварь сносно научилась ползать. Должно быть, через четверть часа будет ходить, а к утру я услышу первое слово. Это в порядке вещей, ведь в кино растут не по дням, а по минутам, так? Мне не нравилось, что ублюдок оставляет на чистом полу влажные следы, и я стиснув зубы отправился в ванную. Снял щётку со швабры, взвесил рукоять, подхватил и совок.

Он бодался со слепой стеной, как и положено мальцу, орущему оттого, что родители там закрылись. Ещё бы. Слюна текла замазкой для чернил, мигом высыхала.

На что эта тварь годна? Чего добивался её родитель? Того, что теперь она будет жить по обе стороны кинескопа? Какой может быть толк от этого «поиметь»? Жизнеспособен ли этот образ, твою мать?..

Как и положено невыспавшемуся человеку, что перебрал и прямо сейчас потерял родственника, я пребывал в некотором отупении.

Малец начал флюоресцировать, как планктон на канале BBC. Зарябил.

Один мой приятель находился в служебной командировке на Балканах, там, в частности, пристрастился к дайвингу и морской кухне. Он говорил, что самый правильный способ приготовления осьминога — это достать его из воды и тут же отбивать что есть мочи чем-нибудь твёрдым. Тогда после прожарки мясо будет мягким и сочным. Не уверен, читал ли он Линьцзи?

Я бил шваброй нашего ублюдка, пока не взмок.

Тем не менее, когда поддел совком и выбросил его через окно в траншею для труб под орошение газона, не знал, точно ли он мёртв. Мы, кстати, ёмкость для полива устроили в подвале. Там же был вентиль и насос. Труба выходила из подвала и петляла дальше по газону. Для порядка я ещё вышел и как следует присыпал яму землёй, надеясь, что тварь не просочится в трубопровод, с ней не угадаешь, куда угодно может пролезть.

Честно говоря, моей задачей было выкинуть мусор из дома. Дождаться полицию и скорую. Но я проявил малодушие, потому что мусор таки остался на моём участке.

Вообще, куда бы ты его ни выкинул — он на твоей земле. Даже если далеко увезти, то та земля всё равно окажется родственной этой. «Всё — одно, колокол бьёт по тебе», — я бы так сказал и оказался куда проще, мудрее этой Дерриды. Так и с людьми, и с вещами.

По поводу земли и народов, что ею владеют, сестра много читала, пока я готовил еду для нас. Например, что у аборигенов всегда актуальна задача определения родства. То есть встретил чужака — рассмотри, изучи, расспроси. Если он никогда не был в этих краях — встречал ли он другого человека, возможно, твоего знакомого? А может быть, встречал просто белого? Да? Так этот белый, должно быть, родственник того белого, которого ты знаешь! Дело чистое, всегда можно зацепиться.

Если свой — пляшем дальше. А если чужак без связей, из ниоткуда, из пустоты — его придётся убить.

Эти мысли мне не понравились, потому что тревожили.

Когда я слегка утрамбовал почву над ублюдком, звёзды уже померкли. На плечи свалилась двойная усталость. Я вошёл в дом, очистил обувь от мокрой травы, а потом уселся на лестнице рядом с Линдой.

Линда принимала внутрь это насилие с экрана, и я почему-то думал: чем же она отличалась от Вандербоя, если с удовольствием, с интересом следила за ним? Если один убивал другого, а она смотрела и переживала — чем она отличается от убийцы? Граница-то между нами — кинескоп, стекло, тень. Ну, ещё смерть. Она на той стороне, я на этой.

Наступал рассвет, и ход моих мыслей теперь сильно отличался от ночного.

Туман в голове развеялся.

За минуту до того, как пропели соседские петухи, в дверь постучали.

Я не слышал шороха колёс. Я знал, кто это. Уверен, у мальца такая же морщина протянется между бровей — от боли или страдания. Он будет бледный, с нечеловеческой улыбкой. Что ж, я ещё смогу убраться до приезда родни.

Я отпер дверь.

Он скрипел на деревянном поддоне вместо крыльца, мялся на своих двоих. Почувствовав моё настроение, ринулся навстречу… и обвил ручками мою ногу. Уткнулся лбом в колено. Мокрый и ревущий, на ощупь он был как целлулоид. Шелестели пластиком неровные ленты волос. Почва отлипала от него комочками. Замёрз.

В левой руке я держал молочно-белый планшет сестры. Симку заранее вытащил. Не хотел, чтоб он убежал по Сети к отцу, и не потому, что Вандербой совершил зло с моей сестрой — раз, даже и не потому, что сестра сама открылась этому злу, — два.

Просто я не выношу сор из избы.

Не уверен, что в будущем смогу доверить малышу хозяйственные функции по дому, но определённо он справится с любым мусором в электронной начинке гаджетов. Также эта тварь способна влезть в любую телепередачу. Пусть это будет как раз тем радостным случаем, когда я, переключая каналы, улыбнусь: надо же, куда ни глянь, везде моих показывают!

Планшет проснулся и пиликнул колыбельной, это раз. В правой руке я сжимал стакан воды, меня всё ещё мучила жажда. Сквозь ряд тополей, росших по периметру дачного участка, вставал рассвет. Под очередное кукареку солнце пробилось, дотянулось лучом и ударило о золото моего нагрудного крестика. Сияние солнечным зайчиком пошло по запотевшему стакану — и осветило чистую воду насквозь, это два.

Пара капель сорвалась племяннику на макушку.

Номинация Поэзия

Первое место

Александра Шалашова

Инанна спускается в ад. Сборник стихотворений

* * *

а мы завтра купим творожных сырков

и готовый кулич в палатке череповецхлеб,

а вечером станем смотреть мультфильмы.

приходит к маме соседка и говорит:

там ваш муж пьяный валяется,

на лестнице между вторым и третьим.

мама стоит молча, не переодевшись после работы,

в чёрной юбке со шлицей и сером джемпере.

продолжает соседка:

да вы что, вообще не волнуетесь,

мне бы такое самообладание, спокойствие олимпийское.

всё, что случается с близкими,

пропускаю через себя ниточкой сквозь игольное ушко,

что никак не лезет, хотя уже послюнила пальцы.

и как боялась, когда ванечку забрали в инфекционное

и две недели разрешали только сухари, сушки и сухое печенье,

а он давился, выплёвывал,

не мог

и боялся смерти.

а мы идём забирать папу

на лестницу между вторым и третьим.

и пахнет, пахнет так —

хлоркой,

заскорузлыми половиками,

апрельской вербой.

* * *

танцовщик александр годунов

остался в сша

а его жена вернулась в союз

потому что в первую очередь он был артистом балета

а мужем уже во вторую

так хочется знать

кто ты в первую очередь

в первую

очередь из автомата

начальная скорость вылета пули

ствол из алюминия

цевьё из ударопрочного пластика

а сама не могу представить

как это — выстрелить в живое лицо

с акварельно-синим под глазами

с пушком на щеках с трещинкой над верхней губой

во вторую

очередь к открывшейся кассе

бегут мужчины

наравне с девятиклассницами

опережая молодых женщин

отталкивая старух

в третью

очередь думать о своём женском

о том чтобы вырастить и взлелеять

научить говорить на человечьем и ангельском

и на всех языках

купить гитару чтобы звенела

купить куклу чтобы плясала

держать за руку но не сжимать

в четвёртую очередь

а что если голос весь выйдет кончится

и будешь шёпотом и станешь шёлковой

не пройдёшь с поднятой головой?

за чем стоим

что привезём в маленькие города

стоящие по берегам великих рек?

номер написанный на руке химическим карандашом

стирается от горячей воды

* * *

Инанна спускается в ад

Инанна снимает золотые очелья кольца драгоценный жемчуг

выловленный тремястами ныряльщиками

плащ шитый серебром

платье

сандалии с ремешками из кожи ящерицы

ибо каждый нисходит сюда обнажённым

честным перед собой

слабым как дитя

отец мой Энлиль

не дай погибнуть в подземном мире

хочу пройти и вернуться по фиалковым лепесткам

что рассыпала чтобы найти дорогу назад

сестра моя Эрешкигаль

верни мне моего мужа

пришедшего без времени

гляди он сидит

на каменистой земле и ловит рыбу

но она выскальзывает из его пальцев

оставляя блёстки чешуек

они сияют звёздами

падают исчезая в пыли

гляди как он стоит на заиндевевшей траве и пасёт овец

но они разбегаются

оставляют шерсть на растопыренных ветвях

она белеет клочьями облаков

облака не несут дождь

гляди он не видит меня

моего белого тела

моих чёрных волос

гляди он не слышит меня

моего нежного голоса

моего тихого оклика

ибо принадлежит отныне иным берегам

иным пастбищам

сын мой

когда в подземный чертог я сойду

на холмах погребальных заплачь обо мне

* * *

помни город, в котором родился

алёна михайловна при всём классе говорит

ты смирнов дурак и не лечишься

так и стал дурак на десять лет после

словно приклеили и пришили

белыми нитками на синий пиджак

купленный в магазине школьник

как у всех но отличающийся

чем-то невыразимым

помни город, в котором

на углу победы и энергетиков

пацаны пинали собаку

она скалилась но

что-то сильнее боли

заставляло лаять кусаться

и рвать штанины

не убегать

помни город, в который

не вернёшься униженный

не пойдёшь занимать очередь

в центр занятости населения

к восьми тридцати

не будешь стоять за женщиной

в каштановом парике

перед мужчиной со звёздами оспинок

по всему лбу

* * *

мальчик пяти лет держит красный воздушный шарик

с надписью Вurger King и бьёт им по полу,

по пустующим сиденьям, по моим коленям.

когда шарик стучит особенно громко,

когда я, ойкая, тру покрасневшую кожу,

мама мальчика говорит что-то

на незнакомом мне языке.

на ней выцветшая футболка,

длинные вельветовые штаны,

синие сланцы.

у неё и у мальчика — плоские лица,

высокие скулы,

раскосые глаза.

и что нам здесь, в этой Москве,

отчего приехали и остались?

мальчик поворачивается к маме.

бала ойнап жатыр,

смущённо говорит она мне,

бала ойнап жатыр.

я понимаю.

* * *

вдохнула воздух

такой зимний уже

острый

вспомнила как ходили за мандаринами через вьюгу

подбирали в снегу

тоненькие еловые веточки

и безразлично

с кем я теперь

замужем или нет

родила или до сих пор

москва вокруг

пустые клумбы красные башенки

или родной город

чёрный дым заводские трубы

но неумолимо близится рождество в котором иду одна

в ботинках на тонкой подошве

в джинсах и кофте с люрексом

в китайском пуховике

со старым ранцем

и такое яркое счастье чувствую

что губами потрескавшимися

и вымолвить не пытаюсь

* * *

женщине лет пятьдесят

на шапке её помпон

такой знаете не из ниток

а типа дорогой

из серого меха

кролика

кто придумал только

она думает что выглядит

юной и беззащитной

а ни фига

только жалкой

до боли жалкой

как будто городская сумасшедшая

этакая марья тимофеевна

подсела на скамеечку рядом

и пахнет её шаль прелыми нитками и духами

и бумажные цветы на шляпке

выкрашены в акварель

вот и настало время

терять себя

автобус

следует до станции

метро озёрная

и блин не знаю

что делать

когда доедем

когда снежинки стекут по стёклам

грязной водой

* * *

не сиди на холодном

станешь бесплодной

полой

пустой

напрасной внутри

негодной

волоком тащи себя

прочь

от бетонных плит

и бордюров

чтобы не вытянули

тёплое

безмятежное

обещающее

хорошее

подходили спрашивали

покатайте на лошади

девочку

а сама боялась

высоты и запаха

прикосновения

к вытертому седлу

тёмной шкуре

испещрённой прикосновениями

многих

разбредшихся уже по скверу

ушедших с чужими дядями и тётями

а кто та маленькая

в белой куртке

щурюсь

солнце в глаза

разглядеть мешает

покатайте девочку на лошадке

лошади кончились

умерла бабушка

торговавшая земляникой

выкорчевали киоски

союзпечати

нам ни дочки

ни памяти ни печали

* * *

кем останусь

когда никого не выйдет

ни пожарного

ни балерины

племянница соседки

на первом курсе гнесинки

поёт ариозо лизы

откуда эти слёзы

зачем оне

сашенька

что от тебя останется

ничего не останется

рука не поднимется

глаза вытереть

гелевая подводка

от bourjois paris

24 часа

держится на ваших веках

* * *

ладушки-ладушки девочка едет к бабушке

девочка переезжает с одной

съёмной квартиры на другую

девочка скотчем приклеивает обои

пришпиленные к стенам плакаты с любимыми

кинозвёздами комкает и выбрасывает

кап-кап из крана вода капает в белую раковину

оставляя следы заржавленные кровавые

девочка разбирает коробки с обувью

(вот сапоги зимние купленные на авито

набойки стёрлись нужно отдать в ремонт

вот босоножки песком пересыпанные

с прошлого лета)

среди всего она находит лаковые

светло-кремовые туфельки на каблуке

новые надевала два раза

на катину свадьбу и

сонечкины крестины

а больше нечего

девочка думает

и куда в них пойду теперь

по первому снегу

выпавшему поверх грязи

в районе фили-давыдково

* * *

мы выйдем за проходную

череповецкого металлургического комбината

встанем в грязи по щиколотку

на автобусной остановке

где ещё пятнадцать таких как мы

ждут не дождутся

ждут не дождутся

в октябрьский дождь

жёлтых глаз автобуса номер девять

мы поедем

туда где трава

цепляется за сандалии

где вода стоит в колеях

пахнет влажной глиной

где родителям едва за тридцать

где мы сажаем дерево

чтобы выросло

выше общежитий семейного типа

выше топливных башен

выше страшного синего факела

горящего день и ночь над городом

чтобы от дождя укрыло всех стоящих на автобусной остановке

пока небо не проснётся не просияет

чтоб шелестело

нам объясняя

о нас

* * *

подставила руки под кран полный воды — но не смыть того

что случилось осенью

пятнадцатого октября

в три двадцать пять

в старшей группе детского сада кораблик

у кого пойдёт кровь из носа

во время тихого часа

тот пройдёт в белых трусах и короткой

майке в синий горошек

между кроватями мальчиков

по липкому полу

чтобы все посмотрели и посмеялись

ни стыда ни отчаяния

ни дома отчего

так идёт бычок качается

так идёт бычок качается

и доска не кончается

и тихий час не кончается

никогда не кончится

* * *

через сорок лет мы переедем в двухкомнатную квартиру

твоей сестры и будем получать пенсию: ты — двенадцать,

я — семь.

будем покупать макароны «красная цена», майонез, белый

хлеб, лук,

будем просиживать в поликлинике в очереди к терапевту или

эндокринологу: ты — три часа, я — два с половиной.

на восьмое марта, новый год и медовый спас будем покупать

конфеты «праздничные» в ярких обёртках,

будем идти до ближайшего к дому парка: ты — пятьдесят минут, я — тридцать.

там просидим на лавочке под мелким, почти неощутимым

дождём: я — час, ты — две тысячи лет.

встанем и выйдем сквозь разросшиеся папоротники, палатки

«блины» и «кофе с собой», сквозь руины древнего города

к морю.

* * *

ехала

вспоминать волосы кукол похожие на мочалку

собирать тряпкой иголки пластиковой ёлки рассыпанные

по ковру

комнатные растения стоят у батареи

чувствуют сухой жар

опадают жёлтыми ссохшимися

ехала

доставать из холодильника

двухсотграммовую баночку майонеза

китайские мандарины

советское игристое

пальцами чувствовать напряжение

гирлянды замотанной изолентой

но горит никак не сломается

ехала

рассматривать детские фотографии

где сижу в хэбэшных колготках

собравшихся складками под коленями

с пластиковой пирамидкой

с изгрызенным красным кольцом

где стою с игрушечным зайцем в человеческий рост

вот-вот зареву но велели не шевелиться

ехала

ходить по колкому насту высоко поднимать ноги

искать среди пятиэтажек ту которую помню

там жёлтые окна на третьем

но ни одного

останусь ходить по городу

где улица механизаторов

где улица энергетиков

снег один на всём божьем свете

* * *

и вроде только что проходили творчество

леонина и перотина, школу нотр-дам, органум,

а уже шёнберг, новая выразительность,

додекафония, драма крика.

так пробежали мимо семи веков музыки, изредка

останавливаясь возле достопримечательностей,

отмеченных в путеводителе, так пробежали

в белых кроссовках, рваных джинсах,

коротких юбках, сфотографировались на память,

но когда пройдём новейшее, для которого

ещё названия не придумали, — что нам останется делать

среди учебников издательства «мысль»,

среди тетрадей, исписанных мелким почерком?..

* * *

родился: в 1903 году, горьковская обл.,

ардатовский р-н, с. выползово; русский

работал: учителем русского и литературы в средней школе

проживал: белохолуницкий р-н, трудпосёлок № 1

приговорён: кировский облсуд 29 марта 1943 года

по статье 58.10 УК РСФСР

(пропаганда или агитация, содержащая призыв к свержению,

подрыву или ослаблению советской власти

или к совершению отдельных контрреволюционных

преступлений, предусмотренных статьями 58.2–58.9

настоящего кодекса)

приговор: 10 лет лишения свободы

с поражением в правах на пять лет

с конфискацией имущества

реабилитирован: 18 марта 1960 года

так выхватила из темноты истории

жизнеописание незнакомого,

нестарого мужчины и подумала,

что и моему отцу могло быть сорок лет,

когда всё это началось, разметало, высушило,

ушло с дымом

то прошло не полвека с лишним,

а на секунду глаза закрыла

Номинация Проза

Второе место

Сергей Кубрин

Мирный житель. Сборник рассказов

Швей

Тюрьма его не исправила.

За шесть лет он лишь дважды нарушил порядок (курил в неположенном месте), но принципиально не подавал на условно-досрочное. Дома никто не ждал, а просить не любил. Не умел. Вот и просидел от звонка до звонка простым мужиком.

Во время сидки Шамиль сварганил, наверное, тысячу полицейских шапок и сколько-то парадных кителей. Руководство МВД заключило с дружественной ФСИН контракт, и теперь заключённые заботились о внешнем виде следователей и оперативников.

— Они нас садют, мы их надеваем, — возмущался то один, то другой.

— «Садют», «надеваем», — бурчал Швей. Он много читал и со временем стал замечать безграмотность заключённых. Было дело, поправил одного блатного, но получил под дых. Хорошо, не в почки.

— Ты не воруй — садить не будут.

— А я, может, не ворую. Беру и забираю.

Голосовой шторм сбивал к вечеру с ног. А утром всё повторялось: цоканье игл, вибрация механизмов. Каждый раз, когда Швей придавал шапке форму, то представлял голову своего следака. Голова без тела — брошенная, как мяч, на пустом футбольном поле. Швей старательно затягивал швы.

Каждый месяц на специальный счёт ему сыпалась копеечная зарплата. И вот сейчас он выходил на свободу с достойной суммой, которую мирный житель получил бы за две рабочих недели.

Вернулся в однушку. Получил у соседки ключи — та ни слова не сказала, молча протянула связку. У них прежде имелась договорённость: следить за порядком — ну, чтобы труба не потекла, проводку не замкнуло. Соседка достойно выполнила задачу, поскольку знала Шамиля с малых лет, и родителей его знала, пока те были живы. Сейчас же свято надеялась, что бывший зэк не станет тревожить её скромное пенсионерское существование.

— Надолго ли вернулся? — спросила всё-таки.

— Нет, — старался никогда не обманывать, — скоро опять заеду.

Соседка махнула и закрыла дверь.

Швей пил разливное пиво, ел ржаной хлеб и пельмени с майонезом. В мирской сытой жизни он хуже соображал.

Утром наведался на автомойку, где брали ранее судимых. Сейчас там трубил Трактор, а прежде Жук и Глазик. Все они мотали срок в родной ИК-5 и знали, что такое строгий режим. Трактор сказал, вакансий нет.

— У нас кум новый, — обозначил тот, — принципиальный. Штрафует ни за что.

— Я нормально буду, — зачем-то объяснялся Швей, хотя понятно было, Трактор ничего не решает.

— Впрягусь, попробую. Нужны будут шишки — обращайся.

На зоне Швей вроде бы завязал с наркотой. Но Трактор соблазнительно рассказывал о качестве товара и достойной цене. Прикинул, сколько осталось денег. На пару коробков. Кивнул. Надо чем-то разбавлять свободу.

Гашик крутанул его против земной оси. Пыхнул жар, насытился цветом вечер, дождь пролился радугой. Швей бесцельно мотался по району. Ни одной знакомой рожи: одни вымерли, других посадили. Теперь бывший босяк стал никем — никто его не узнавал.

У «Красного-Белого» встретил шайку молодой гопоты. Хотел стрельнуть сигаретку, но один из них опередил и сам предъявил за свободу передвижения.

— Ты кто по жизни? — спросил плечистый, высоченный.

Швей улыбнулся.

— Я, — сказал, — с той станции, куда ты, пацан, не доедешь.

Первый удар не почувствовал. Пролетел меж глаз тяжёлый скалистый кулак. От второго пошатнулся, но тоже ни боли, ни сожаления. Били в бочину и живот. Обкуренный Швей ухохатывался.

— Какой-то непробиваемый.

Он лежал возле остановки в осенней луже. Вечер пытался его спрятать, но выдавали проклятые фонари. Приход отступил, трезвость принесла ощущение. Тело ныло и сверлило. Вот она, жизнь. Живой и настоящий.

Обнаружил пред собой знакомые берцы — соседний цех батрачил на поставку ведомственной обуви.

— Пацаны, — засмеялся Швей, — родные мои! Здарова!

— Здравия желаю, — произнесли пэпээсники.

Никогда раньше он так не радовался мусорам.

* * *

— Колян, ты слышал, да? Швей на свободе.

Степнов сразу не сообразил, о ком речь. Потом вспомнил одно из первых дел. Ну да, был такой Шамиль Варгаев. «Ш.В.», отсюда и прозвище. Разбой с применением оружия. Тогда пришлось не спать почти трое суток. Все эти неотложные следственные действия, задержания, ходатайства в суд.

— Рад за него, — пробурчал Степнов, не понимая, чем так впечатлён Жарков — оперативник из УгРо.

— Я тебе говорю — Швей откинулся. А это что значит?

— Что значит? — монотонно повторил Степнов. У него горел срок, и утром дело по очередной краже следовало передать в прокуратуру.

— Да ты чего, ты заработался, что ли? — суетился Гоша. Он приблизился к столу следака и захлопнул ноутбук.

— Нормально? Я только… И не кури в кабинете. У меня тут цветы, и вообще…

Но Жарков не обращал внимания на его недовольство и восторженно кружил по кабинету, будто получил незаслуженную премию или добился права на встречу с новенькой из канцелярии.

— Вчера заявили грабёж.

— Я в курсе, — перебил Степнов, — вместе выезжали.

— Да, — согласился Гоша, — вместе. Я потому к тебе и пришёл. Ты понимаешь?

— Слушай, мне вечером Калечу докладывать по делу. Либо говори, либо иди работай. И ещё, что там по моему поручению? Ты отработал гаражный массив?

Опер менял точки дислокации и повторял: «ага-ага». От стены с доской, где Степнов рисовал обычно следственные схемы, к другой стене, у которой почти в офицерский ряд стройно были расставлены горшки с фикусами и какими-то ещё комнатными растениями.

— Это Швей! Сто пудов, — обозначил Гоша.

— С чего ты взял? Мало ли утырков на районе.

— Так шьёт только наш портной, — хохотнул оперативник, — почерк, Коля, не подделаешь. Дерзко, прямо у магазина. И Швей только освободился.

Ударил кулаком в стену, осыпался кусок древней штукатурки.

Старое здание на улице Белинского доживало свой профессиональный срок. Раньше здесь собирались декабристы, потом, до прихода советской власти, жил священник, а теперь обитал полицейский отдел. Личный состав ждал переезда в соседнюю постройку с тремя этажами и потихоньку уже собирал вещи в надежде, что в новом месте начнётся новая жизнь с высокой раскрываемостью и достойной оценкой служебной деятельности.

Степнов убедился, что трещина сохранила прежние размеры, и кивнул оперу на веник.

— Да ладно, — махнул Жарков, — я преступление раскрыл, а ты… Спорим на штукарь, он явку напишет? Через час принесу! Спорим, а?

— Ты ещё пятихатку торчишь, не забывай.

— Да помню я, помню, — забормотал оперативник и спешно покинул кабинет, растворившись в коридорной пыли.

Степнов разбудил компьютер и вернулся к работе. Если никто не станет отвлекать, через пару часов закончит. Хотел на ключ закрыться, но с приходом Калеча — нового начследствия, прибывшего из забытого северного города, — возбранялось любое проявление инициативы. Утренняя планёрка теперь начиналась не в восемь, а в семь тридцать пять, к шести вечера — письменный отчёт о проделанной работе, а ещё дресс-код. Калеч распорядился, чтобы каждый следователь носил тёмные брюки и белую рубашку с галстуком, а единственную девушку обязал перейти с джинсов на юбку ниже колен. Поощрялось ношение формы, но форму никто не любил: размер зачастую не соответствовал, материал моментально изнашивался — мешковатые куртки, тесные штаны. Казалось, шили форму целенаправленно плохо, с презрением и оправданной ненавистью.

— Вы, — говорил Калеч, — лицо нашей службы. Белая кость, голубая кровь.

Почти российский триколор, не иначе, — следаки особо не радовались. Но с подводной лодки никуда не денешься: ипотека сама себя не погасит, семья не прокормится. Нужно терпеть.

Капитан Степнов не был женат, потому особо не переживал по факту возможного лишения ежемесячной надбавки за сложность и напряжённость. Жить на ментовскую зарплату он в принципе научился: продукты строго по списку, два раза в месяц можно зависнуть в баре, и даже останется на обязательные брюки со стрелками. Работу свою любил, старался преуспеть и всякий раз по-настоящему расстраивался, когда получал взыскания.

Он спешно бил по клавишам — итоговый процессуальный документ подлежал утверждению для последующего предъявления в суд.

Калеч обозначил:

— Успеешь — получишь выходной. Нет — извини.

Возможный выходной Степнов планировал провести с отцом. Каждый вечер мчал в больницу, говорил что-то необязательное и бестолковое, как обычно бывает, вроде «держись и выздоравливай, всё нормально будет», потом напряжённо молчал, и часы приёма — уже не часы, а минуты — несправедливо истекали.

Отец с благодарностью кивал. После перенесённого инсульта разговаривал максимально плохо, и Степнов при каждой его попытке выдавить хоть слово испуганно приставлял к губам указательный палец. Не надо, береги силы, столько ещё впереди.

К шести успел. Старенький лазерный «самсунг» жевал бумагу, истерично трещал, но всё-таки выдавил через не хочу девяносто обвинительных листов и потому заслужил прощение. Сшил в пять дырок белыми нитками, залетел к начальнику. Разрешите — получите — задачу выполнил.

Калеч сказал, что занят, но к утру ознакомится. И не приведи бог, там что-нибудь неправильно.

«Всё чётко, товарищ подполковник».

Степнов опаздывал в больницу. Стучал массивным каблуком уставных ботинок.

— Пол пробьёшь, — сказал Калеч и разрешил идти.

На самом выходе из отдела возле неприступной дежурной части его остановил Гоша и потребовал деньги.

— А я что говорил? Что я говорил? Ты посмотри, посмотри!

Оперативник вертел листом бумаги с рукописным текстом. Степнов разглядел знакомую формулировку: «добровольно хочу признаться…».

— Ну, что теперь скажешь?

— Слушай, давай завтра.

— Ага, — возмутился оперативник, — завтра.

Степнов понимал, что «завтра» признание может обесцениться, жулик откажется от своих слов. Надо работать, пока горячо. Крепить доказуху, возбуждать дело. Он мог по-братски рассказать про отца, и, скорее всего, Гоша согласился бы перенести запланированные мероприятия. Но у каждого сотрудника имелись личные проблемы, которые никак не сочетались с характером службы.

Ладно, хрен с тобой.

Швей головы не поднял, когда проревела тяжёлая металлическая дверь. Казалось, в холоде допросной ему было максимально комфортно. Осталось только широко расставить ноги и сложить руки у груди — делайте что хотите, мне по барабану.

— Ну, здорово, Шамиль, — сказал Степнов и кивнул оперативнику. «Всё нормально, можешь идти, дальше я сам разберусь». Гоша хотел насладиться добытым признанием, но решил, что покурить на милу душу или заглянуть на чаёк в канцелярию куда приятнее.

Швей молчал очень естественно и аккуратно: слово — серебро, молчание — золото, а сам без гроша за душой. Когда он всё-таки разглядел лицо следователя, когда понял, что перед ним тот самый Степнов, то дёрнулся, кулаки сжал.

— Тише-тише, — спокойно произнёс Коля.

Он вспомнил прошлый допрос Варгаева. Тогда Степнов только-только получил лейтенантские погоны и каждое следственное действие проводил с особой церемониальной важностью. Разъяснял права и обязанности, пытался найти возможные противоречия, предъявить доказательства и всё такое. Сейчас же целый капитан, уставший и возмужавший, предпочитал не говорить, а слушать.

— Давай, мусорок, работай, — прохрипел Швей. — Давно хотел с тобой перетереть.

Степнов не реагировал. Посматривал на часы. Скоро окончится приём посетителей.

— Ты же палку на мне сделал, помнишь?

Степнов не помнил. Каждый день одно и то же. Никто не виноват. В тюрьмах сидят святые люди, которые любят матерей и свою страну. Один только он — следователь райотдела — главный злодей в их непростой воровской жизни.

— Если б ты, старшой, тогда разобрался нормально. Включил бы голову.

Надо заехать в магазин: купить фруктов и, наверное, чего-нибудь сладкого. Отец наверняка хотел курить, но сигареты не разрешали. Может, коньяк разрешат. Нет, в самом деле, какой коньяк после инсульта.

— Ты зелёный был. Хрен ли тебе предъявлять. Начальник сказал — шавка сделал. Это сейчас тут сидишь. Пузо отрастил, нога на ногу. Весь такой типа деловой. А я могу сказать — невиновен. Тогда был невиновен и сейчас — тоже.

В принципе, продолжал Коля, говорят, алкоголь в умеренных количествах полезен, расширяет сосуды. Надо спросить врачей.

— Так, ты признаёшь вину или нет? — вернулся к жизни Степнов.

— Нет, — вскочил Швей, — нет и ещё раз нет! Я ни за что просидел шесть лет. Я на тебя, мусорок, пахал просто так. И сейчас должен?

— Явку зачем писал?

— Да засунь эту явку, — рассмеялся Варгаев, — тебя хотел увидеть, в глаза твои мразотные посмотреть. А! Аа-ааа! Убивают! — закричал Швей.

Степнов наблюдал, как нелепо беснуется задержанный. Показания не дал — харкнул на протокол, растёр пальцем — вот и вся подпись.

В допросную летел Гоша. Рубашка расправлена, пуговицы расстёгнуты. Не лучшее время выбрал Швей для показательных выступлений.

— Чего тут? Как?

— Тыщу гони, — усмехнулся Степнов и наконец ушёл.

На Кирова попал в вечернюю пробку, хотел проехать через «Катюшу», но там вроде ремонтировали мост, и пришлось ждать, пока рассосётся движение. Он бы мог оставить в потоке машину, метнуться в магазин и так далее, но нет. Терпеливо наблюдал, как фыркают полудохлые машины и не происходит ничего.

В приёмное отделение пустили, но сказали, что теперь только завтра. У пациентов — режим, сон по графику — лучшее лекарство. Степнов знал — отец не спит. Дома-то шатался до полуночи, а на чужой больничной территории подавно не мог заснуть. Пробовал договориться, показал удостоверение. Неприступные медсёстры как заворожённые повторяли «приходите завтра», «с шести до восьми», «не положено». Двести раз по кругу.

Домой вернулся уже в ночи, решил не ужинать. Сполоснулся быстренько, опрокинул стопочку для крепкого отдыха. По-дурацки стоял перед зеркалом и втягивал живот.

Проснулся, когда и намёка не было на рассвет. Взял телефон: три ночи. Налил воды из крана, проглотил за раз-два, уставился в окно. Дождь тарабанил ночную песню, бульк-бульк. Район дремал. В отражении тишины услышал голос капель. «Невиновен, невиновен», — клацали они.

Покурил в форточку, постоял на холодной плитке и снова прыгнул в кровать. Одеяло разлилось по телу, и думать стало необязательно.

Вместе с будильником обнаружил два пропущенных от Жаркова. Собирался перезвонить, но утренний подъём — пока спичка горит — в общем, забылся-закружился, опомнился, когда зашёл в отдел.

Он проходил мимо КАЗа — камеры административно задержанных — и не сразу разглядел Швея, то есть помнил, само собой, что Варгаев торчит в отделе, но преждевременная планёрка убедила проскочить мимо. Только потом, когда Калеч отчитывал следаков за неважные показатели, Степнов воспроизвёл картинку. Быть такого не может. Помятый Швей с разбитым лицом, опухший глаз, губы — вишнёвые, чёрные.

— Степнов, ты с нами? Алё, гараж!

Расслышал, поднялся. Так точно.

— Разрешите, я отойду. Мне надо…

— Разрешите, отойду, — возмутился начальник, — ты трезвый? Ты мне что-то не нравишься. Дело твоё проверил. Вот объясни, — хотел загрузить по полной, но Степнов достал из кармана телефон, изобразив, что у него срочный звонок, и покинул кабинет.

— Степнов, ты ваще? — услышал вдогонку, но не остановился. Пролетел на первый этаж, дёрнул в коридор.

Жарков не пускал. «Подожди, я нормально объясню. Такое дело, понимаешь. А как иначе? Мы тут не затем, чтобы вести приятные разговоры».

— Ты не понимаешь. Ты где работаешь? У нас что, жульё во всём признаётся, что ли? Ты фильмов насмотрелся?

— Да при чём тут… Это Швей! Фраерок уличный, ему цена — две копейки. Я бы понял там… Отойди!

Степнов зашёл в камеру. Швей кивнул первым и вытянул руки — веди на допрос. Синий, лиловый. Глаз заплыл, шея в клетку из царапин.

— Кто?

— Никто. Сам, — ответил Швей.

— Сам?

— Да. Упал. Взял и упал. Допрашивать будешь? Неси, я подпишу. Только не закрывай, а? По-братски. Дай подписку. Дашь?

Будто заведённый, просил и просил, не видя пред собой ничего, кроме пола и потолка. Туда-сюда. Голова как маятник. Уйди Степнов — не заметил бы, продолжил молить: не надо в СИЗО, пусти домой, я всё расскажу.

Принёс воды, заставил пить и умыться. Швей недоверчиво хлебнул из горлышка, ещё раз, вылил остатки на бритую голову. Ручейки стекали по лбу.

Степнов предъявил за обнаруженный при личном досмотре коробок. Швей не стал отрицать, что опять торчит и чувствует себя превосходно.

— Это ещё плюс три как минимум. Незаконное хранение.

— А мне без разницы. Я же ничего не отрицаю. Ты меня, главное, пусти домой, старшой. Два месяца на воле, пока ты делюгу шьёшь. А так я подпишу, давай свои протоколы.

Отдел привычно жил. Толпились обиженные граждане у дежурной части, свистели участковые, галдели опера. Сержантик из роты рассказывал на всю курилку, что ночь провёл со старушкой из сорок пятого дома. Одинокая пенсионерка вошла в тот возраст, когда мир перестал подчиняться любым законам. Почудился неизвестный у порога, после прихода которого из дома исчезли… наволочки и простынь, а ещё… что-то было ещё, но сержантик не мог вспомнить.

— Ночь с бабулей, — смеялись ребята, — долгая бессонная ночь.

Степнов получил в магазине видео и остановил круглосуточную запись в районе десяти вечера. Время совершения преступления, вот он — высокий и худой, точно не местный. Кто угодно, только не Швей. Потом попросил экспертов ускориться с заключением дактилоскопии. Совпадений по базам не обнаружил, а уж пальцы Варгаева точно забиты в систему.

Решил, пока не истекло время задержания, отвлечься на другие дела. Достал одно — тяжкие телесные, второе — телефонное мошенничество, третье или пятое — присвоение и растрата. Полистал, выписал, заложил. Остывший чай с обидой посматривал из чашки.

Постучались как положено. Промолчал как полагается. Дверь открылась — свои. Жарков провёл в кабинет двух человек.

— Вот, принимай, — сказал оперативник, устремив взгляд на горшки с цветами, — они всё подтвердят.

Женщина с широкими бёдрами и бледным лицом сказала, что работает в швейном ателье и видела, как вчера вечером из «Красного-Белого» выбежал мужчина.

— Как бы вам сказать. Очень странно, когда из магазина именно выбегают. Обычно же выходят, я думаю. Да, правильно? — она пыталась найти поддержку своим размытым убеждениям, но Степнов не реагировал. Почему-то именно сейчас думал, что делать с холодным чаем. Раньше выливал в цветы, но сотрудница из криминалистического отдела, заметив однажды, строго-настрого запретила, обозначив коротко и ясно — завянут.

— Вы разглядели этого мужчину?

— Ну… да, то есть… я как бы могу, наверное, опознать. Мы будем проводить опознание?

Степнов достал из ящика три фотографии, на одной из которых был отпечатан Варгаев. Гоша хотел возмутиться, что стоит привести живого Швея, но промолчал.

— Узнаёте кого-нибудь?

— Ну, вот этот, — показала на первую фотографию, — похож. Да, и ещё на третьей, мне кажется, я видела. Может, не вчера, а когда-то раньше, но, скорее всего, вчера тоже.

— То есть выбегали двое мужчин?

— Нет, выбегал один. Я просто не уверена, что…

— А тут? — показал на второе изображение.

— Ой, не знаю, — женщина упёрлась в ладонь, выпятив локоть, — а есть другие фотографии? Или другого качества?

Наблюдавший за процессом мужик внутренне решил отказаться от статуса свидетеля и на вопрос, имеет ли какие-нибудь дополнения, помотал головой. Гоша встал рядом и устремил на него свой холодный взгляд.

— Разве что, — опомнился мужчина, — я видел в магазине человека с татуировкой. Черепушка и змея, прямо на запястье, и какие-то слова. Я особо не рассматривал, извините.

— Этого достаточно, — улыбнулся Гоша.

— В самом деле, — подтвердил Степнов и разрешил свидетелям идти.

— То есть тебе мало?

— Внутреннее убеждение.

— Да катись оно, — бросил Жарков.

Холодный чай оказался даже приятным. Пахло замороженной клюквой, сахар оседал на языке.

* * *

— Татуировка ничего не значит. Ну был Швей в магазине, а дальше?

По четвергам они собирались в «Бир-хоме» и как бы отдыхали от работы. На деле же только и говорили о нераскрытых преступлениях и прочей служебной суете. Орала музыка — за соседним столом отмечали. Гоша пытался докричаться до официанта, объяснить, что водку можно сразу, а пиво потом, не наоборот.

— Он же даёт расклад. Свидетели какие-никакие. Ещё подтянем, закрепимся.

— Подтянем. Закрепимся, — кивал Степнов, наполняя рюмки.

Выпили. Не закусили. Нарезку долго несли, и Гоша хотел возмутиться.

— Ты в последнее время на суете.

— Да не, — отмахнулся опер, — в порядке. Дома просто какой-то крутец. Жена пилит.

Селёдка пришлась по вкусу, разбавила горечь, соблазнила на следующий подход.

Степнов опять не успел заехать в больницу, но Калеч дал выходной, и завтра обязательно, прямо кровь из носа. Если ничего не случится: не дёрнут, не позвонят, не, не, не.

— Нет, зря ты его отпустил, — задал опять Жарков.

— Не зря, — уверенно ответил Степнов.

Оперативник не слышал, да и ладно.

* * *

Швей сидел на кортах у подъезда и наблюдал, как нежится молодая парочка. Слившись в одно, вечность бы, наверное, не отпускали друг друга. Варгаев громко прокашлял и щёлкнул сигаретой — окурок высоко поднялся, рухнул где-то у ног влюблённых. Полез за пачкой, нащупал в кармане подписку о невыезде. Ехать-то всё равно некуда. Пламя зажигалки красиво съедало печатный лист. Всё горит и сгорает, остаётся ничего.

Ничего ему больше не хотелось — сгоревшая свободная жизнь.

В тот же вечер зашёл в ближайший продуктовый. Спокойно, как порядочный семьянин или достойный представитель общества, набрал в корзину всё что нужно и не очень: майонез, петрушку, замороженную кефаль. На выходе остановился возле алкоголя, добавил дорогого коньячку, а на кассе достал нож и потребовал деньги.

Даже не рыпнулся никуда.

Впереди ждал дом, полицейские шапки, строгий родной режим.

Тихо, мирно и спокойно

Оперативник Жарков всегда торопился, но дежурный сказал, что труп без криминала — можно собираться потихоньку. Время полтретьего ночи. Ни туда ни сюда. В кабинете холодно, батареи в спячке. Покурил в форточку, распечатал протоколы, проверил кобуру. Служебный ПМ глубоко дремал. Тихо, мирно, спокойно. В последнее время оружие применяли только на учебных стрельбах.

«У меня выезд, — написал в WhatsApp, — люблю целую». Без запятой.

Тыкнул на стрелку, сообщение улетело. Стрельнуло, будто нажал на спусковой крючок без реальной угрозы. «Ептв…» — зарядил Гоша. Он перепутал чаты и, должно быть, разбудил жену. А нежность была адресована вечно неспящей Аллочке — неродной, но любимой женщине.

— Ну всё, теперь точно кранты, — сказал вслух, и дежурный ответил:

— Не каркай. Всё под контролем. До утра продержимся, а там новая смена заступит.

Пиликнул телефон.

— Вот, Ч.Т.Д., что и требовалось доказать, — вскипел уставший майор, — вызов прилетел.

Замямлил приветственной речью, открыл журнал учёта. Гоша вслушался. Ничего серьёзного, какая-то бдительная гражданка сообщила о подозрительных лицах на лестничной площадке. Решили отправить наряд ППС. Разберутся.

— А мне что? — спросил Гоша, не сводя глаз с яркого экрана смартфона.

— Карета подана. Езжайте, я пока тут…

Прыгнул в «газель» и зарядил коронное «трогай». Ехали на Батайскую. Известная окраина, раздолье беспредела. Водила рассказывал, что в соседний отдел пронесли взрывчатку, а «нарядный» сержантик просмотрел. Якобы учебные мероприятия, но всё равно теперь накажут. Ещё говорил, что скоро сдавать нормативы по физкультуре и огневой подготовке, — никто не справится, и всех лишат ежемесячной надбавки за напряжённость.

— Как обычно, — поддакивал Гоша и не расставался с телефоном. Жена молчала: либо спала, либо строила цепочку размышлений. Он сам переживал. Никогда ведь не отчитывался, куда поехал и поехал ли. А здесь и «люблю», и «целую», ну разве мог такое сказать жене.

— Кулак, ты женатый? — спросил водителя.

— А то ж, — усмехнулся Кулаков, — уж второй раз, детей три штуки.

— Вот и мне, по ходу, придётся… — не договорил оперативник.

— Детей-то? Дети — хорошо, нормально, — сказал тот и плавно отошёл от темы разговора навстречу очередным служебным проблемам.

Гоша кивнул, хотя говорил не про детей, а про второй раз. Наступит утро, вернётся домой, и, конечно, супруга скажет — развод, не обсуждается. Жить в одиночку не сможет, пробовал — не получилось. Придётся Аллочке делать предложение. Аллочка, может, и красивая, и вся такая невозможная, но жениться… это значит видеться каждый день, объясняться, чувствовать, терпеть.

Он понял, что несправедливо попал в известную западню. Рано или поздно любая ложь становится самой обычной правдой, синонимом жизни.

— Какой номер? — спросил водитель, двигаясь по ошибочным указателям навигатора.

Нашли. Самый невзрачный одноэтажный шведский домик. Их уже встречала маленькая женщина в большом шалевом платке. Она приветственно махала рукой и будто бы специально горбилась, прикладывая к пояснице старую морщинистую ладонь. Легче передвигаться. Гоша тоже, спрыгнув, схватился за спину. Так ныла в последнее время поясница, хоть вешайся. В ведомственной поликлинике сказали, можно взять больничный, со спиной лучше не шутить, но Гоша постоянно временил, завтра-послезавтра, на следующей неделе, после Нового года… теперь вот, наверное, самое время, потому что жена обязательно выгонит. К Аллочке нельзя — она с подругой снимает комнату, и вообще…

— Проходите-проходите, — лепетала женщина. — Там он, в комнате. Я как вернулась с рынка, так и осталась. Умер мой Ванечка, столько лет мы с ним… я сразу вам позвонила. А скорая приедет? Хотя зачем теперь скорая, куда его сейчас, дальше-то что?

Гоша вспомнил эту семью: старый алкаш одно время дебоширил на всю улицу, бил жену, гнобил соседей. Потом вроде успокоился — заболел.

Прошёл в спальню, задел ткань паутины. Пахло сырой кислятиной, горькой старостью. Ветер купался в пустоте. Голый пол, на стене календарь, дрожащая стрелка часов, уверенное безвременье.

Мужик лежал отвернувшись, и темнота скрывала его острый нос и подбородок, впалые глаза, ещё наполненные прежним. Гоша попросил хозяйку покинуть комнату, потому как проводится следственное действие и всё такое. Женщина виновато подняла руки — сдаюсь, дорогой мой, — и убежала в кухню. Хотела вскипятить чайник, но поняла, что сейчас не время для гостеприимства, лучше действительно поскорбеть, сделать вид хотя бы. Она мужа любила только первые два года после свадьбы, потом привыкала к нелюбви, притворялась, что любит, дальше просила уйти, а потом смирилась и просто жила, будто нет ни его, ни её и ничего вообще не существует.

— Вот так, — сказал Гоша, — живёшь себе, живёшь, а потом — бац, и всё.

Он описывал в протоколе комнату, расположение предметов, указывал, что на теле умершего отсутствуют какие-либо следы насильственного воздействия. Так-то можно пригласить судебного эксперта, но ведь ничего серьёзного. Обычная смерть, все там будем.

На всякий случай тронул тело — холодная каменевшая глина, огромный бесформенный кусок.

Гоша сделал несколько фотографий, общий вид и кое-какие детали: наклон головы, направление рук и ног. Камера смартфона неохотно искала фокус, слабый свет заставил включить вспышку. Ослепило, щёлкнуло, застыла ретушь картинки.

— Сойдёт, — сказал оперативник.

Труп согласился, промолчав.

Прохрустело в люстре, вздохнула напоследок лампочка, и стало совсем темно. Гоша, в принципе, закончил, тронул дверь, толкнул, навалился, но выйти из комнаты не получилось. Он задёргал ручкой — хоть бы хны, постучал, пнул ногой.

— Эй, женщина. Я тут… дверь закрылась. Алё!

Простоял без движения минуту или две, прежде чем хозяйка отозвалась.

— А, да? Что-что? — проскрипела противно и высоко.

— Я говорю, дверь. Кажется, замок пошёл. Вы посмотрите там, попробуйте.

— Да, сыночек, сейчас, подожди.

Посмотрел в телефон: связь отрубило, дышала одна палочка, интернет показывал букву «Е».

«Епрст», не иначе.

Он сел на край дивана, подложив рабочую папку, и зачем-то поправил одеяло, укрыв голые ступни умершего мужика.

— Такие дела, — произнёс вслух Гоша. Крикнул, долго ли, что там и как движется, и женщина повторила вновь:

— Обожди, сыночек.

Кажется, стояла она прямо за дверью и не собиралась ничего делать, искать ключ или какую-нибудь проволоку — что угодно, просунь в щель, а дальше-то сам. В какой-то момент расслышал — дышит, стоит и ждёт чего-то. Приблизился, дыхание застыло.

— Гражданочка, вы долго тут будете?

Стоило отойти, и вновь живой скрежет, ощущение присутствия. Чего там делает. Ждёт, ждёт, не дождётся.

Всё-таки зацепил колышки связи и набрал водителю:

— Дребедень какая-то. Зайди-ка, меня, кажись, замуровали.

Кулаков неразборчиво прохрипел сквозь слабый сигнал. Вот уже постучался, громыхнул металл забора. Не захочешь — услышишь.

Гоша оценил прочность двери. Дощатая ставенка на двух петлях. Была не была. Разбежался, насколько позволяло пространство, выставил плечо, направил ногу, ударил, и прямо в коридор.

— Ах, дорогой мой, милый, — залепетала старуха, — да ты зачем? Да я же сейчас.

Она вдруг завыла и застонала. Гоша поднялся, весь в пылевой стружке, с уверенной дыркой на рукаве бушлата. Хозяйка отошла, измерила безопасную дистанцию.

— Я вас прошу, товарищ полицейский, не наказывайте. Я не смогу молчать, тяжко. Он сам виноват. Житья с ним никакого. Вот что теперь делать, — махнула и разрыдалась. На этот раз плакала глухо, старчески тяжело. — Ненавижу, — булькнула сопливо и слезливо.

Нет сомнений. Гоша спросил, каким именно образом.

— Таблетки размешала и водкой разбавила. А ему нельзя вообще. Вот и улетел. Да и пусть летит. Что мне теперь будет? — спросила.

Оперативник замолчал и отвернулся. Он слышал, как настойчиво стучит в дверь водитель.

— Мы ведь раньше хорошо жили… тогда ещё, давно. Я не помню когда. И дети у нас, и внуки. Ой, божечки. А дети узнают? Вы им расскажете? Меня же посадят, да? Узнают, конечно. Позор-то какой, господи прости. Да зачем я — ну нашло. Я же не хотела, да ладно… хотела, конечно. А уж он, как выпил, я поняла — зря. И так бы скоро умер — больной же, осталось-то два понедельника. А мне что, ну не могу, не могла больше. Ну честное слово.

Гоша неуверенно держал меж пальцев шариковую ручку. Он сходил за папкой в комнату, где лежал несвоевременно ушедший, достал бланки и вроде бы принялся что-то протоколировать — то, после чего обязательно необходимо указать «с моих слов записано верно и мною прочитано», но так настойчиво бился в дом Кулак, что хозяйка не выдержала и открыла.

— Поехали давай, — раскричался водитель, — у нас там бытовуха, тяжкие телесные. Дежурка до тебя дозвониться не может. По громкой передали, опоздаем — нам хана, в любом случае хана. Поехали, поехали.

Сказал, что вернётся позже, а пока… сидите и ничего не трогайте. Женщина кивнула и вновь укуталась в свою тяжёлую кольчужную шаль.

Гоша почти не слушал напарника и только следил, как убегает из-под колёс «газели» худая осенняя дорога. Кидалась щебёнка, ветки старых деревьев царапали по крыше, и так же скрипело где-то внутри, под форменной курткой и свитером с вышитым двуглавым орлом.

Пролистал список пропущенных: «дежурка», «дежурка-2», «дежурная часть», «работа». Жена молчала. Гоша не любил молчание. Он был готов слушать крик и ругань, череду претензий и, может быть, не очень обидных оскорблений. Если же молчит, значит, всё по-настоящему плохо. Нет никаких причин выяснять отношения, всё умерло, родилась невозможно долгая, издевательская тишина.

— Ну и что? Вон дом, иди. Мне машину покидать нельзя, я уже нарушил инструкцию.

Оперативник вздохнул и направился на очередное место происшествия.

Во дворе толпились постовые сержанты. Гоша терпеливо поздоровался, протянув каждому руку. Прежде чем узнал детали произошедшего, разглядел у порога нож, мирно лежащий в свежей лужице красно-бурого цвета, и многозначительно произнёс: «Дела, дела…»

Дверь была открыта, первый этаж сегодня не спал.

— А мы завтра пойдём в школу? — спросил мальчик, когда Гоша прошёл в квартиру.

Молодая совсем девушка ответила, что уроки никто не отменял, и едва кивнула — так она обозначила приветствие. Видимо, столько сотрудников приходило за последний час, что он — руководитель оперативной группы — не вызвал никакого особенного интереса. Только мальчик восторженно пристроился рядом и поинтересовался, настоящий ли пистолет.

— Мама-мама, у дяди пистолет.

— Хорошо, — согласилась девушка, — не мешай. Иди умывайся, спать пора.

Мальчик протянул «ну-у-у». Гоша, в принципе, не возражал против присутствия ребёнка, разве что стоило оградить его от участия в следственных действиях.

— Вы только мамку не забирайте, — попросил мальчик и, взяв зубную щётку, выбежал в пространство коридорного холода.

— Люда, — представилась девушка.

Жарков не представился.

Вся общага шепталась. Пока оперативник осматривал кухню и санузел в поисках возможных предметов, которые имели бы процессуальное значение, то получил целый перечень версий: от покушения на убийство до причинения телесных повреждений по неосторожности.

— Это пусть следователь разбирается, — улыбнулся Гоша.

— Она сама его, сама. Та ещё девчуля, — шептала толстая неприятная женщина с явными признаками стойкого перегара.

— Не парься, командир, — твёрдо настаивал пьянющий сосед, — баба хорошая, так уж получилось.

Каждый хотел что-то сказать, намекнуть, добавить. Выходили из комнат, шли прямиком и докладывали. Гоша внимательно слушал. По крайней мере, делал вид. Повторял за собеседником, издавал невнятные восклицания вроде «да ладно», «не может быть» и «как же так». Тощие перекрытия, прогнивший пол — сколько раз за годы службы он видел подобные коммуналки, сколько здесь крови разливалось.

— Начальник, — раскинул руки известный бедолага по кличке Жук, — здаров, ты как вообще? Ты к Людке, что ли? А-а-а… — понимающе кивнул тот, — ну, занимайся, я тут ни при чём.

Людка слышала каждую реплику. Комнаты располагались так тесно, что захочешь поймать тишину — не получится. Он вернулся на протокольный разговор, отказавшись от чая и кофе.

— Брезгуете, наверное, — догадалась Люда.

— Да… — растерялся оперативник, — нет, конечно, о чём вы говорите.

— Ладно уж, я понимаю.

Люда и впрямь понимала чуть больше, чем требовалось. Не стоило объяснять, что придётся нести ответственность, преступление — тяжкое, не выкрутишься. Она только сказала:

— Довёл, понимаете. Не могу больше. Ребёнка жалко, а его — нет.

— Ребёнок — смягчающее обстоятельство, — произнёс Гоша.

Мальчик прервал разговор. Вбежал, радостный, в комнату, прыгнул в кровать и укрылся одеялом.

— Спать так спать, — пропищал, — спокойной ночи.

Люда выключила свет, они переместились в кухню, где ещё доживали прежний день соседи — курили, пили, говорили о чём-то безусловно важном.

— Освободите, — строго сказал Гоша, и мужики без разговоров покинули помещение.

Говорила без оправданий. Руки распускал, пил, сыном не занимался. Сегодня вернулся готовый, назвал как-то. Надо было терпеть, столько лет терпела. Психанула, нож взяла, и всё тут.

— Есть у вас сигарета? — спросила Люда, и Жарков незамедлительно достал пачку. Замолчали. Оперативник заметил, что иногда тишина вполне уместна. Выкурил две, прежде чем достал бумагу и попросил изложить обстоятельства произошедшего. Девушка аккуратно исписала целый лист. По совету полицейского добавила, что признаётся «чистосердечно, в целях оказания содействия следствию».

— Понимаете, — оправдывался зачем-то Гоша, — дело всё равно возбудят. Закон такой.

— Я понимаю, понимаю. Много дадут?

— Главное, чтобы выжил.

— Он-то? Выживет. Такие не дохнут, — сказала Люда и вновь посмотрела на пачку. Гоша кивнул, подышал недолго табачным дымом и попрощался.

По дороге в больницу даже не заглянул в телефон, даже не включил экран, даже не подумал ни о чём личном.

Жизнь действительно любила потерпевшего. Врачи сказали на своём волшебном языке: «Пневмоторакс, гематомы».

— Ага, — согласился Гоша, — тяжкий вред.

Пустили на десять минут под единственным предлогом, что расследование требует незамедлительных мероприятий. Медсестра не понимала, о чём таком важном говорит оперативник. Просто он вызывал интерес у женщин любого возраста и мог, наверное, вообще ничего не объяснять.

Долго всматривался в лицо пострадавшего. Обычный пьющий мужик, работяга с босяцкой щетиной. Спросил, как случилось. Подтвердил показания супруги. Говорил с трудом, каждое слово тяжело пронзало грудь.

— Может, сам напоролся на остриё? Случайно. Бывает же всякое.

— Случайно? Сам? — мужчина попытался выдать смешок и хватился за бок.

— Да, — повторил оперативник, — не заметил и наткнулся.

— Ты что тут гонишь?

Гоша нагнулся, чтобы терпила расслышал и запомнил наверняка.

— Бухать заканчивай, вот что. Налакаешься, потом виноватых ищешь.

— Я понял, — прохрипел мужик, — она и тебя охмурила. Шлюха! Много взяла? Или ментам бесплатно?

Ничего живого не осталось в живом теле. Затянется порез, только и всего.

— Я эту мразь, шалаву эту, засажу. И тебе хана, мусор. Напишу куда надо. У меня знакомые везде! — кричал на всю палату. Духота разливалась бездушием.

— А ребёнок? — спросил Гоша, но мужик не ответил. Может, и не спросил на самом деле: ответа испугался.

Дежурная «газель» медленно плыла по пустым дорогам. Ночь сдавалась, утро не хотело просыпаться. Горело небо бессмертным солнцем, сквозь тяжёлую смоляную гуашь проступало красным и золотым.

— Теперь куда? Всё? На базу?

Проезжали по Батайской, мимо дома с ночным трупом. Волнительно горел свет сразу во всех окнах. Гоша думал остановиться, зайти и доработать материал, доложить, по крайней мере, в управление о совершённом убийстве. Так ведь это называется? Убийство же? Или что?

Водитель без подозрений свернул, умчал по прямой.

— Вон там, в посадках, останови, — попросил оперативник.

— Невтерпёж? В отделе, может, сходишь? — предложил Кулаков.

— Останови.

Машина заняла обочину, заморгала нервно аварийка.

«Приспичило ему», — недовольно подумал Кулаков.

Гоша скрылся в голых тупиковых кустах.

Кулак в принципе умел ждать, пока следственная группа часами работает на местах преступлений. Он обычно залипал в киношку на планшете или играл в телефон. Но сегодня получилась слишком длинная ночь. Завтра же, то есть сегодня, надо тренироваться. Турник, пробежка. Если не сдаст итоговую аттестацию, то лишат на полгода процентной надбавки, а семь тысяч на дороге не валяются. Тогда опять придётся таксовать по ночам, и не приведи бог, если вызов поступит от начальника или штабного управленца, — донесут, заложат, уволят на хрен. А ведь ещё огневая. На стрельбах Кулаков почти всегда выбивал три из четырёх, но не укладывался в норматив по сборке-разборке автомата. Советовали развивать мелкую моторику и не особо нервничать.

Он представил, как выйдет на огневой рубеж и по команде достанет оружие. Всё легко и просто, главное, не торопиться. Раз-два-три, и…

Подорвались невидимые птицы, словно извергла их старая земля. В тревожном карканье, гуле, свиристели Кулаков распознал звук выстрела. Один понятный и объяснимый звук.

— Гошан! Ты чего?! — он рванул с единственной мыслью — не может быть, не бывает, не должно.

Оперативник лежал на земле, вывернув неприятно голову. Пистолет ещё крепко сжимала рука. Опять стояла тишина, и должно было что-то обязательно произойти.

— Ты чего?! Гошик! Ты?

Оперативник смотрел и улыбался.

— Нормально всё, — сказал Гоша, — извини. Устал я что-то. Честное слово.

* * *

Утром жена прочитала сообщение. Может быть, она и удивилась внезапной нежности. Может, женское чутьё накрутило что-то там. Ничего не сказала, мирно копошилась в кухне. Гоша отдыхал после дежурства. Мягкий диван трогал его больную спину, бормотал приятно телевизор. Дали отопление, тепло заполняло квартиру. Было по-настоящему хорошо.

Стажёр

Степнов ходил в церковь, ставил свечку, просил. Наверное, стоило как-то иначе просить. Он особо не разбирался.

— Всему научишь, обо всём расскажешь, — приказал Калеч и, как всегда, слинял, не оставив права на ответную реплику.

В кабинет вошёл молодой совсем парнишка с выбритым кантиком. Подтянут как струна, в руках кожаная папка, ботинки начищены, галстук.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — на одном дыхании произнёс, — это… меня к вам прикрепили. Сказали слушаться, вникать потихоньку. Я после академии. Вот.

— М-да, — протянул Степнов, — нормальный такой понедельник. Ну, садись. Чай-то хоть принёс?

— Принёс, — обрадовался стажёр и достал две коробки. — С лимоном пойдёт? В пакетиках.

— Пойдёт, — одобрил Степнов.

Стажёра предупредили былые выпускники, что к следакам не ходят с пустыми руками. Крепкий чай — залог успешной работы.

Заварили. Стажёр аккуратно подносил ко рту чашку, лишь бы не нарушить уставную тишину. Степнов изучал новый материал, дав понять, что на разговоры не настроен, да и вообще не особо рад появлению молодого.

— Николай Саныч, — попытался тот наладить контакт, — разрешите…

Степнов поднял указательный палец — молчи и не мешай.

По факту никакого материала не было. Новоиспечённый наставник усердно рассматривал страницы личного дела вчерашнего курсанта.

— Значит, каэмэсник. Значит, бегаешь хорошо, — проговаривал Степнов, — ещё и отличник, награждён памятным знаком…

— Так точно, — подтверждал стажёр.

— Зря ты, Лёша, сюда пришёл.

— Никак нет, — возразил было, но Степнов недовольно посмотрел: не перебивай, сиди и слушай.

— С твоими характеристиками не в ментовку надо. Шёл бы вон к прокурорским или в госбезопасность. У нас тут люди простые, самые обычные. А ты, посмотри-ка, участник международной конференции по праву, лауреат всероссийского конкурса… да ну на фиг.

Степнов посмотрел на молодого с известным сочувствием.

— Ничего тут хорошего нет, Лёха. Иди, пока не поздно.

Стажёр никуда идти не собирался и, набравшись смелости, предложил помощь. Может, допросить кого-то или что-нибудь там.

— Допросить, ага.

Следователь бросил массивный том уголовного дела. Нужно составить опись.

Шёл невнятный рабочий день. Стажёр уверенно колотил по клавиатуре. Степнов не мог сосредоточиться.

— Куришь?

— Нет.

— Ну понятно, кто бы сомневался.

— Надо — закурю, — ответил стажёр.

Как всегда, без стука в кабинет нырнул оперативник Жарков.

— Здаров, — сказал с порога и тут же без объяснений вышел. Постучался, подождал, снова зашёл.

— Здравствуйте, — произнёс максимально серьёзно, обратившись к неизвестному, даже не к молодому человеку — больше к его костюму и галстуку. — Проверка, да? Проверка? — шёпотом спросил Степнова, будто проверка бы не расслышала.

— Садись, Гоша, не паникуй. Знакомься с пополнением.

— Алексей. Здравия желаю, — поднялся стажёр и протянул руку.

— А, ну это хорошо. Думал, управа опять приехала. Такой ты, конечно, в пиджаке, все дела, — объяснился Гоша, — очканул немного.

Принялись обсуждать наверняка важную тему. Стажёр не очень понимал, о чём говорят его старшие товарищи.

«Граммеры сдали магазин. Скоростухи больше, чем на Гидре. Там — всё: шихи, клады, таблы, диски с фактурой, камень зачётный. Короче, стаффа на пятую часть».

К такой лексике полицейская академия не готовила. Лёха растерянно забродил по страницам Уголовного кодекса, хотя знал, наверное, каждую статью и каждый подпункт.

— Информацию надо проверить, — объяснил оперативник, — человек нужен.

Не сговариваясь, посмотрели на стажёра, но Степнов возразил:

— Нет, не думай даже. Я против.

— Да ладно! Самый вариант. Барыги нас каждого знают. Кто ты, где ты, на какой машине, где ночуешь, где водку пьёшь. А это — свежачок! Лёха! Ты готов?

— Готов, — ответил стажёр, — а что надо?

— В первую очередь надо переодеться. Свитер у тебя есть?

* * *

Нужный свитер Лёха не нашёл. Выбирали между кардиганом на трёх пуговицах и шерстяным пуловером с дугообразным воротником.

— В таком на работу не ходи, — усмехнулся опер, — гардероб, конечно, так себе, не очень ментовской.

Стажёр растерянно пожался, предложил на выбор несколько рубашек, но Гоша обозначил ещё раз: только свитер.

Нашли дома у Степнова. Старый, вытянутый, с затяжками, на груди — прописная буква «Д».

— Динамо! Не запалится?

— За кого болеешь, Лёха?

— За Краснодар, — гордо произнёс тот.

Пришёлся по размеру. Стажёр намекнул, что свитер неплохо бы простирнуть. Степнов напомнил, что впереди не званый ужин, а полевой выход.

— Причёска ещё. Выбритый весь. А ботинки-то… снимай!

Нашли старые «адидасы», в которых следак иногда ходил на футбол. Протёртый нос, худая подошва.

— Так, значит. Ещё раз. Ты — кто?

— Я Лёха Старый. Пришёл от Дохлого.

— Что нужно?

— Камень нужен. Камень — это гашиш.

— Пояснять не надо. Узнаешь, что ещё там. Должен быть мефедрон и химия. Особо не нагнетай. Плавно работай, естественно. Понимаешь? Оперативная работа — это искусство, это театр. А ты — актёр, вот и действуй.

— Я так-то на следователя учился, — заметил Лёха.

Не стали выяснять. Дело за малым. Всего-то нужно зайти, передать меченую купюру и получить товар. Проверочная закупка, а дальше видно будет.

Пока ехали на точку предполагаемой наркозаставы, Степнов раза три повторил, что будет рядом, припаркуется у соседнего дома. Бояться не надо, но бдительность не терять, никакого героизма. Получится — хорошо, нет — ушёл спокойно, и ладно.

— Я за тебя отвечаю, если что. С меня Калеч спросит.

— Да забей ты, Коля, — трещал оперативник, — такого пацана вырастим, в розыск его заберу.

— Заберёшь, размечтался.

Стажёр не выдал радости, что всё-таки понравился наставнику. Главное — результат. Потом будет легче. Он, скорее всего, особо не переживал. В академии рассказывали что-то похожее, про такие вот операции, и вроде бы каждый через это проходил. Обычная служебная обязанность.

Гоша сопроводил до места и скрылся. В отделе его ждал агент с какой-то важной информацией.

— Ну, сами понимаете, — оправдался и пообещал, что вечером обязательно проставится за услугу.

Степнов ещё раз провёл инструктаж. Прикинул, стоит ли, нет… но уже приехали, уже обговорили, и ладно. Махнул рукой и на выдохе бросил: «С богом!»

* * *

Минут через двадцать позвонили с городского. Степнов высокомерно обронил: «Слушаю» — и тут же потянулся к замку зажигания.

— Состояние ухудшилось, ухудшается. Приезжайте, если можете.

Он ответил — конечно, может, какой разговор. Уже надавил на педаль сцепления. Сейчас, сейчас. До десяти буквально досчитаю. После считал до пятнадцати, ещё минуту, две, три… Подъезд сыто молчал, проглотив стажёра.

«Туда и обратно, — вслух произнёс, — ничего уж, наверное, не случится». Рванул по внутреннему двору, минуя предупреждающие знаки дорожного движения, судьбы, предчувствия.

Отец, сколько помнил Степнов, всегда готовился к смерти. Умру молодым, не доживу до сорока. Когда отметил пятьдесят, решил, что будет жить вечно, раз такое дело. В принципе, любил жить, но не видел особой причины. Да, был сын, который вроде всегда крутился на расстоянии вытянутой руки и чуть что, приезжал, разговаривал, помогал. А так — ничего особенного: с первой женой развёлся, вторая ушла первой, с третьей в брак не вступил, но виделся иногда, очень редко. Потом пустота, пенсия, сбежавшие годы, отсутствие внуков, новые болячки и вот, пожалуйста, товарищ инсульт.

Степнов, пока ехал, представлял, как закрутятся ближайшие три дня, если всё-таки произойдёт сегодня. Уже обдумывал, есть ли знакомые ритуальщики и всё такое. А поминки… надо же организовать.

Он сначала не пропустил пешехода, потом тронулся на уверенный красный. Сигналили. Тяжёлые морды кричали что-то максимально откровенное.

«Мог бы подождать, — думал, — приспичило именно сейчас».

Мысли эти Степнову не нравились. Стало обидно за отца, себя и стажёра. Крикнул по слогам «су-ка», но вселенная не услышала и потому, наверное, не обиделась.

Отца срочно перевели в реанимацию, и Степнов опять не успел хоть краем глаза, хоть минуту, хоть сколько-нибудь там. Зачем тогда звонили. Наверное, так положено. Может быть, о случившейся смерти легче говорить в лицо, чем по телефону.

Пытался остановить медсестру, но медсестра не остановилась. Упорхнула, приподняв руки. Улыбнулась как могла, и всё тут. Пробовал заглянуть в палату — дверь закрыли изнутри. Хотел подняться к главврачу, передумал. Постоял, опустился на кушетку, ещё постоял. На первом этаже нашёл автомат с кофе. Выпил, захотел курить.

О чём он думал, зачем вспоминал. Когда Степнов только начинал работать, его забросили на неделю в пригородное село, где всегда было и тихо, и мирно, а потом случился масштабный ужас. Порезали две семьи, зацепок — никаких. Молодого следователя закрепили на точку в местной церквушке, потому как имелось наивное предположение, что убийство произошло почти случайно, а виновник обязательно придёт на исповедь. И вот днями и ночами Степнов крутился внутри, рассматривал иконы, роспись потолка и стен и надеялся, что убийца мудрее великозвёздных руководителей и не будет искать прощения.

— Я боюсь, — признался Степнов, а священник ответил: — Все боятся.

Наверное, стоило сказать, что страх — это грех и бояться ни в коем случае не нужно, лучше довериться Богу. Но священник предпочитал говорить правду.

Что-то ещё происходило в этой церкви, но Степнов не помнил. Точнее, помнил, но не хотел задумываться: отголоски чуда, присутствие того или этого, необъяснимое и ладное. Убийца не появился. Его нашли потом мёртвым, собрали наверняка важные доказательства. Степнов не вникал и забыл почти о той первой неделе и не думал, что придётся вспоминать.

Но вот сейчас пришлось. Совершенно к месту дрогнули колокола, и Степнов тоже дрогнул. Понёсся теплый пряный ветер, распуская аромат ванили, какой встречается в уютных домах только, может, в пасхальную неделю, но почему-то и сегодня случился, проступил, и стало хорошо, хотя ничего хорошего быть не могло, не должно, по крайней мере.

Телефон вибрировал в кармане. Степнов стоял у больничного цоколя, ни о чём не думая. Потом всё-таки осознал, что отключился, пришёл в себя и ответил на звонок.

— Коля, ты охренел? — разрывался оперативник. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

— Да, да? Что?

— Стажёра нашего, короче, всё, мля… Ты где вообще, мать твою, находишься?

Колокола перестали, и всё опять пошло своим чередом.

* * *

На вечерней планёрке начальник спросил, почему не пришёл стажёр.

— Он, это… — замялся Степнов, — поехал разносить повестки. Я поручил там…

— Завтра пусть зайдёт, — потребовал Калеч.

— Зачем?

— Затем! Я докладывать должен? Тебе?

Вопрос не требовал ответа. Всё равно Степнову нечего было сказать. Он кое-как досидел, дослушал оправдания коллег по поводу нарушенных сроков расследования и отсутствия нужных показателей. Потом первым вылетел в коридор и поднялся к Жаркову.

Гоша работал с информатором — местным алкоголиком с тяжёлой седой бородой. Степнов открыл форточку, но ветер не справился со стойким запахом конченой жизни. Мужик неприятно икал и просил сто рублей.

— На фанфурик.

— Дай уже! — психанул Степнов, и Гоша достал деньги.

— Завтра придёшь — расскажешь. И смотри у меня, — оперативник проводил бродягу.

Не говорили, только спустились в дежурную часть и получили оружие.

— На задержание, что ли? — поинтересовался помощник дежурного и, не дождавшись ни полуслова, махнул рукой — все какие важные стали, послать некого.

Ехали тоже в тишине. Степнов не выдержал и разорался.

— А думать надо! Нашёл кого отправлять! Ты видел? Пацан ещё!

Право на разговор теперь стало официально разрешённым, хотя Жарков еле подбирал слова, всё больше вздыхал. Степнов тоже заткнулся и защёлкал пальцами. Громко, до дрожи и раздражения.

Помялись на лестничной площадке. Закрытая дверь пыталась их сбить с толку. Степнов предложил ломать. Жарков сказал, что бесполезно — в квартире никого.

— Пальнулся пацан, — мычал. — Ну хочешь — сломаем.

— Хочешь — сломаем, хочешь — сломаем, — нервничал следак.

В машине дремал холод и ничего конкретного не происходило. Только убегало время. Куда оно, чёрт возьми, убегало, почему вообще вздумало бежать. Кто ему дал право, этому времени, так стремительно нестись в ничто и ни за что. Схватить бы, сжать в кулак и держать, пока не сдастся, пока не прекратит, не остановится. Да только в одной руке — отец, в другой — стажёр несчастный. Руки заняты, голова кругом.

Он рассказал про отца, оправдался типа. Гоша предложил отвезти в больницу. Всё равно хрен знает, что делать, но Степнов отказался.

— До утра, скорее всего, не проживёт.

— Да ну, — оперативник вцепился в руль.

— Делать что будем? Что-то же надо делать, — взывал следователь, — ну нельзя на месте сидеть.

— Надо шерстить район, — только и мог предложить Жарков, — поехали потрясём контингент. Должен кто-то знать.

Они сначала наведались в панельную пятиэтажку, где в одной из квартир недавно возрос очередной притон. Там их встретил худющий старик. Жарков к нему обратился по имени, потребовал информацию, но старик, который вовсе не был стариком, а просто преждевременно кончился благодаря «фену» и дезоморфину, ничего не сказал, и Гоша пнул его сильно — тот грохнулся и застонал «ай, ай».

После работали в ночлежке на окраине. Там за полсотни рублей коротали ноябрьские ночи уличные колдыри, любители чего угодно: краски, лака, строительного клея, но, хоть ужрись, отвечали «не знаю», даже так — «не наю, не наю», и хотелось каждому разбить жалкое пропитое лицо.

Осень предательски темнела и пускала ночь, как старую подругу. До утра не справятся, значит, всё окончательно пропадёт. Степнов звонил, уже не различая, правильно ли поступает. Телефон отказался давать показания без единого намёка, что потом всё обязательно получится. Всё получится. Обязательно получится. Но только почему-то потом.

* * *

Голова его тяжело клонилась. Малиновое, фиолетовое, чёрное — всеми цветами переливалось лицо, кровоподтёки сияли под глазами, с обидой таращился в сторону сломанный нос. Хорошо, дышал, несмотря на пробитый грудак, и не понимал: ну разве так можно — оставаться живым, когда тебя убивают. Сидел в какой-то другой уже квартире. Дёрнулся. И дёрнуться не получилось. Руки сжимал металлический трос, пришпоренный узлом к батарее.

Лёха «агакнул» или «окнул». В общем, издал вполне себе громкий звук, особенно сносный в его мучительном состоянии.

Никого и ничего. Никто, кроме Лёхи, не ответил ему самому. На этот раз выпустил «ах» и зашевелился как мог. Ватное отёкшее тело. Зашумел, заколотил подошвами «адидасов», одной, второй. Понеслась кровь, закололо тут и там, везде. Кое-как потянулся. Уже темно, уже, наверное, самая настоящая ночь, а сколько времени прошло, да кто же знает.

Он помнил примерно всё. По крайней мере, так ему казалось. Как прошёл в квартиру, точнее, его завели, взяв за руки. Как представился. И вроде бы первые сколько-то минут достойно развивал сценарий, а потом внезапный сюжетный ход, вопросы, которых не было в списке. Так и пришлось молотить что вздумается, а после — терпеть сколько можется.

Где же прокололся, в какой момент ушёл в отказ. То ли слово какое-то вставил неуместное или слишком правильное, то ли перепутал гашиш с канабинолом, и разлилось молочко конопли, и поскользнулся на ровном месте. А может, Лёху Старого никто не знал, или откинулся тот, или сидел где-нибудь на «семёрке», и не мог стажёр-отличник справиться с задачей повышенной сложности, где звёздочка над цифрой уже не просто символ, а живая офицерская звезда.

— Ты — мент, — вспомнил Лёха, — кранты тебе.

И он бы мог, конечно, оправдаться, поскольку до настоящего мента ему как минимум ещё предстояло пройти стажировку. Как максимум — выжить. Скорее всего, он пытался возразить или, по крайней мере, хоть как-то убедить, что не имеет отношения к этим «мусорам», а всего-навсего хочет взять «вес», и вот, пожалуйста, деньги, пятитысячная купюра, от которой не осталось ничего в какие-то считаные секунды. Разорвали на кусочки.

Ему сейчас было везде одинаково больно, абсолютно весь он представлял цельную боль и потому не мог ни соображать, ни пытаться подумать, как выбраться отсюда, ведь как-то можно, в конце концов.

Заговорил дверной замок. Раз и два, а потом ещё один — верхний: раз и два и три. И, не разуваясь, кто-то зашёл и дальше двинулся.

Раз-два, раз-два. Почти армейской поступью таранил пол тяжёлый шаг. Лёха увидел и вспомнил опять — да, тот самый, кто бил больше остальных. Вот он, совсем рядом, так близко, что ближе не может, не должно быть.

И возразить не смог, и хотя бы корпусом повести, да что угодно — лишь бы этот не позволил, не смог, перестал, оставил, отпустил. Опять ударил — да так сильно. А казалось, сильнее быть не может, а вышло, что предела нет. Лёха снова потерялся и только почувствовал на запястье влагу, а чуть выше — тонкий, писклявый, острый холодок. Злодей нежно давил на шприц, и никто не мог ничего поделать.

Он себя видел на огромном чистом плацу. Трубил самый настоящий и самый живой оркестр: бородатый трубач и добрый барабанщик, а за ними возвышался главный корпус его родной полицейской академии. Там из окон за Лёхой наблюдал всякий и каждый, курсанты и офицеры, сержанты и генералы, и кричали — иди, иди, иди. Он скомандовал сам себе: «Прямо́!», наклонив корпус, зашагал строевым, разбивая асфальт в горячее крошево. На центровой разметке, когда торжественный марш прекратился и вдруг заиграл российский гимн, Лёха поднял ногу, занёс вторую, и не стало асфальта, и растворился плац. Он понял, что летит, и воздух стал единственной опорой. Так ему было замечательно и свободно, и единственное, о чём думал, — не вылететь бы за пределы колючей проволоки, ограждающей ведомственное учебное заведение от мирной гражданской жизни.

А потом разлилась темнота, и Лёха упал и лежал до самого утра. Только одни колокола вторили — живой, живой, поднимайся.

* * *

Не стоило заходить в церковь пьяным. Они напились. Залили неудачу в надежде, что, может, легче станет. Долго не давало по шарам, потом ударило всё-таки, и понеслось.

— Да всё будет хорошо. Найдём. И отец поправится.

Степнов так налакался, что отвечал размыто и пространно, трезвый бы не понял, а Жарков разобрал.

— Конечно, — отвечал, — какие вопросы. Ты мне брат или кто?

— Рад, — соглашался, не расслышав.

— И я рад! — восклицал оперативник.

Администратор попросила расходиться, потому что время работы истекло. Гоша пытался договориться, но Степнов сказал, что действительно хватит. До утра совсем ничего, и надо было кровь из носа трезветь.

Они шли в обнимку по улице. Приветливо хлюпали лужи. Дождь моросил, смывал усталость, и пахло нежной землёй, пропитанной влагой.

— А свитер-то, — проронил Степнов, — свитер динамовский, это моего отца свитер. А теперь мне какая разница. Никакой.

Они шатались по району. Попрощались, разошлись.

Степнов стоял у самого входа и не знал, можно ли пройти внутрь. А кто бы ему запретил. Кто сейчас мог возразить. Он шагнул и опять остановился. Свечи мирно стояли, как солдатики в сомкнутом строю, и огонь ласкал их одинаковые головы.

С кем он говорил сейчас, пьяный-пьяный Степнов. Может, с тем пацаном, который не смог найти себя в гражданской жизни. Или с тем принципиальным лейтенантом, который верил когда-то в справедливость. Или с собой — настоящим, с кем говорить не имело смысла, потому как ни одно слово не может ничего в принципе.

— Господи, господи, господи, — сказал.

Он стоял перед какой-то наверняка чудотворной иконой, с которой строго смотрел наверняка всемогущий и всезнающий, всеобъемлющий и какой-нибудь ещё, но Степнов не знал ровным счётом ни одной молитвы и потому сказал как умел, как его никто никогда не учил, но как разговаривал каждый день, в таком вот невозмутимом и многозначном тоне.

— Да сделай что-нибудь, хоть что!

Разлетелось «что» на микро «о», загудел шум, и всё равно никто его не остановил. Он вдруг подошёл к свечкам и, набрав воздуха, дунул сильно-сильно, как пытаются затушить свечи на праздничном торте в надежде, что желание исполнится.

Потом плакал вроде бы и до утра сидел в рабочем кабинете. Никто не отвлекал. Только утром Калеч собрал планёрку и пришлось опять изображать, что всё в порядке.

Начальник особо не трогал и даже похвалил личный состав за хорошую работу в ноябре. На самом деле никаких особых достижений следователи не имели, разве что направили в суд запланированное количество дел и вроде как заслуживали хоть сиюминутных добрых, ну, или нейтральных слов.

«Молодцы, так держать. Закроем год, в следующем станет лучше».

И каждый поверил в своё собственное лучшее, о котором лучше не думать, чтобы не спугнуть, не сглазить, не заговорить. То ли мимоходом, то ли невзначай, между слов и как бы второпях, Калеч обмолвился, что в январе планируется командировка на Северный Кавказ. Неприятно зазвучала смущённая вынужденная тишина.

— Степнов, — вспомнил начальник, — а где твой стажёр? Пусть зайдёт после планёрки.

Кивнул, принял — зайдёт обязательно.

Он вернулся в кабинет и слов подобрать не смог. Никто бы не смог.

Стажёр не поднял головы, не поздоровался, не подорвался, не подскочил. Не спеша листал дело и что-то выписывал осторожно и внимательно в свой толстый новенький блокнот.

Степнов сел напротив, достал две чашки и заварил чай. Монотонно оседал сахар, тянулся ко дну.

— Тебя Калеч вызывает, — сказал Степнов и разглядел наконец его синее, с проблесками жёлтого лицо. — Не ходи, я придумаю.

Они молчали пока что, но знали, сейчас обязательно зайдёт в кабинет оперативник Жарков и, скорее всего, разговор завяжется, разовьётся и станет полегче. А сейчас — ничего. Тихо, тихо, тихо.

Степнов теперь ждал, когда ему позвонят из больницы и скажут: «Николай Александрович? Плохие новости. Ваш отец…» Он не стал вспоминать и тем более рассказывать — себе даже, что там, в церкви, когда задувал совсем не праздничные свечи, то между отцом и стажёром выбрал несчастного Лёху, которому не пойми за что пришлось… а что пришлось, да хрен знает, честное слово, думал — какая уже разница. И зачем выбирал, словно кто-то предоставил необходимость выбора, словно обязательно было нужно выбирать, а не просить сразу за двоих.

Не вспоминал, не думал, не говорил.

Стажёр тоже не распинался. Рукава его свежей рубашки скрывали синяки и крохотный неприметный островок укола.

— Лёх, — позвал его Степнов, — будешь курить?

Долго дышали в окно. И надышаться не могли.

Живой не живой

Он протрезвел, как только случился удар. Машину крутануло влево, потом вправо. Мелькнула разделительная полоса. Пешеходный переход застыл в его больших добрых глазах. Грохнул тяжёлый звук, и тело мальчика бросило к тротуару. Отпустил педаль. Тут же газанул. Жизнь вместе с ним убегала сквозь боковое зеркало. Скрылся за двумя поворотами, проехал несколько метров, встал у подъезда и заплакал. Лобовое стекло, полное дождевых капель, переливалось кровью. Издыхающий дворник отчаянно пытался стереть остатки смерти.

Жена уехала на выходные к подруге. Он вбежал в пустую квартиру и закрылся на ключ. Включил свет, щёлкнул обратно. Разулся, разделся, бросился на диван, накрылся подушкой. Пролежал сколько-то, открыл глаза. Может, ничего не случилось. Причудилось по пьяни. Глянул в окно. Старый «ниссан» покорно стоял у дерева с разбитой мордой.

Всё-таки был удар, и ребёнок был. Точнее, не было ребёнка. Теперь, наверное, не было. Не стало. Решил перегнать машину в гараж, но остановился на пороге. Меньше паники, больше действий. Позвонить кому нужно. Были же знакомые и там, и здесь.

Он пролистывал список контактов. Этому или тому: этот не поможет, а тот наверняка. Попросит много. Ничего, есть вещи поважнее денег. Перебил входящий звонок с надписью «Любимая» на экране.

— Да… да, — ответил растерянно, — привет, как ты?

— Привет-привет, — залепетала жена, — я добралась, хорошо всё. А ты как? Ты где?

— Я… я дома, я пораньше сегодня.

— Ты какой-то не такой, — определила «любимая», — ничего не случилось?

— Нет-нет, ничего, — собрался и соврал, — какие новости?

— Новости просто огонь, — не терпела жена, — я всё-таки ходила на УЗИ. Девочка! Слышишь? У нас будет девочка! Как и хотели. Алё-алё?! Ты здесь? Ты слышишь?

Он, конечно, слышал и сказал, что теперь не уснёт, будет выбирать имя.

— Подожди ещё, — строго указала, — давай не будем торопиться. Столько впереди анализов, ты бы знал. Как только, так сразу, ага?

Попрощалась. Утром, сказала, позвонит. В холодильнике — щи и картошка с голубцами. Поешь обязательно.

Кусок ему в горло не лез. Ждали две «Балтики» по ноль пять. Пшикнул клеммой, выпил и всё-таки набрал сообщение.

«Мне нужна помощь. Я сбил человека».

«Ребёнка».

«Я уехал, что делать — хз».

Потом удалил текст. Сам себя закапывает. Никто не должен знать. Камер там вроде нет, были встречные машины и, может, ещё пешеходы. Ну, и что дальше.

Вода ласкала его тело. Распаренный, вылез он из душа, разложил диван и взбил подушку, чтобы скорее проститься с этим неприятным вечером. Но куда там. Стоило лечь и притвориться, что вот-вот уснёт и всё обязательно кончится, как всплывал пред глазами мальчик. Маленький совсем, с рюкзаком, должно быть, первоклассник.

Он поднялся и опять было заплакал. Не вышло, слёз на всё не хватит. Живи теперь и думай как. Прямо на домашнюю тельняшку, в которой спал, накинул куртку. Без носков в ботинки прыгнул. «Ниссан» виновато стоял под деревом и тоже не мог уснуть.

Не стал тревожить без того убитую (горем ли, жизнью) машину, потопал уверенно к перекрёстку, где случилось, и, когда дошёл, встал на тротуаре как случайный прохожий, стараясь не выделяться особо. Ну, оцепили участок проезжей части. Ну, приехали сотрудники. Вон, проводят осмотр. Подумаешь.

— А что тут? — спросил.

— Ребёнка сбили.

— Насмерть?

Женщина курила и не торопилась отвечать. Спросил ещё раз.

— Живой? Ребёнок-то?

— Да я откуда знаю! Говорят, так нёсся быстро. Не остановился даже. А мальчишка-то чего, крохотный. Не знаю, — махнула женщина, — живой не живой.

Тогда он ближе к дороге подошёл, будто могло это что-то значить. Мальчика давно увезла скорая, и теперь только следственная группа работала на месте ДТП, фиксируя возможные детали и обстоятельства. Он услышал, как высокий худой мужчина в синей форме докладывал по телефону, что видеозапись изъята и вот-вот будет изучена.

— Товарищ полковник, так точно! Известен, известен! Госномер, повторяю, известен. Так точно. Дали! Ориентировку дали.

Он кивал, будто сотрудник с ним разговаривал, а потом приблизился максимально и спросил:

— А мальчик что? Живой?

— Ды!.. — махнул рукой следователь (не мешайте, гражданин). — Покиньте территорию. Видите, мы тут!

— Вы скажите только. Живой мальчик?

Не ответили.

Он прошёлся вдоль дороги. Им известен номер. Сейчас загрузят базу, и всё, будет известно имя. А потом придут и заберут.

Но никто не приходил. Никто его не забирал. Всю ночь он слонялся по квартире, из комнаты в кухню, из прихожей в зал. Стоял на лестничной площадке, смотрел сквозь пролёт. Ни шага, ни звука, ни-ко-го.

Думал, справится ли жена. Нервничать нельзя, а тут — такое.

Бегал по новостной ленте. Только две заметки про ДТП. Подробности выясняются. В комментариях нашёл несколько оскорбительных выражений в адрес виновника, то есть — себя. Хотел возразить, что не виноват. Точнее, виноват, но разве специально, скажите, умышленно, что ли. Не заметил просто, выпил лишнего, выехал, проехал… а тут мальчик.

Он пролистал, поднялся вверх, задержался, перечитал… пере…

«Мальчик навряд ли выживет, — писали в комментариях, — тяжёлое состояние».

Выпил вторую банку «Балтики». Проглотил. Стояла крепкая ночь, и ничего не осталось в ней, что могло бы спасти или подсказать — не делай этого. Напротив, так тихо было, невозможно просто, и мысль безголосая звучала громче любых слов.

Ему нравилось имя Лера или Вика. Не мог определиться, надеть брюки или остаться в спортивных штанах. Примеривал отчество и фамилию, проговаривал уменьшительно и ласкательно: Лерочка, Викуся. Между синими слим-фит и чёрными классическими выбрал вторые, а после долго примеривал рубашки: розовую, мятную, ещё какую-то, жена говорила, это цвет марсала. Бордово-красный оттенок ему напомнил кровь, в сочетании с коричневым — кровь на теле. Жене нравилось. Ей сложно будет, а потом нормально, потом встретит кого-нибудь, к тому же у него банковские счета, работать не придётся.

Он видел в зеркале по-прежнему молодого, но какого-то другого себя. Стоящего даже не перед выбором, а на пороге выбора, за его пределами, уже там, куда никогда раньше и откуда никогда потом. Ещё молодой, но вот пожалуйста — седые виски, лёгкая залысина. Пожил достаточно. Столько натворил.

Пока чистил ботинки (вспомнилась армейская ветошь и вонючий гуталин), думал — как? Видел в кино, где всё просто, где будто бы всегда под рукой находилась верёвка, пришпоренная к потолку. И табуретка по высоте и габаритам. У него же — ничего такого, только ремень кожаный с металлической бляхой.

Он приложил к шее, по размеру затянул. Как будто садомазо. Не хватает женщины с плёткой. Рассмеялся. Вспомнил, что в баре давно томится нетронутый коньяк. Выпил, занюхал рукавом, упрятал нос в складочках манжета. Заиграло живое тепло в его живом теле, и мысль — тоже живая — опять прояснилась и снова уверила — пора.

Затянул сильнее. Так, что горло стало под натиском. Почти заметно, едва ощутимо, но — да, вполне себе естественно.

Он думал. Вот ведь как бывает. Ещё вчера так радовался отъезду жены. Представлял, как проведёт свободный вечер, планировал позвонить и тому, и другому, сходить в бильярд, расслабиться. А сколько планов на потом: ремонт в новой квартире, Таиланд или Куба, собственная база отдыха на загородном пруду.

Мальчику, наверное, лет шесть было, семь. В шапчонке с капюшоном, шарфик на ветру. Про шарф, наверное, придумал — как бы рассмотрел на такой скорости. Сообразить не успел, а шарф, конечно, запомнил. Ну да, ну да.

Ремень сдавливал шею. Словно змея, восставшая из недр смерти, напала с расплатой за мирские грехи.

Там переход вполне себе заметный. Налево посмотрел, направо. Правильно, как в школе учили. Вот и светофор загорелся с зелёным человечком. Шаг, второй, третий. Довольный такой, домой бежит с пятёрками. Да хоть с двойками. Какая вообще разница, если тут откуда ни возьмись — он — пьяный — на газу — бах, и нет ничего, и не было будто.

Одного только не хотел — чтобы нашли его таким вот невзрачным. Глаза, налитые кровью, выпятятся. Распухнет шея, раздавит её глубокая борозда. Покроет кожу жёлтый налёт. Серый, чёрный — будет лежать на полу в красивой своей рубашке, начищенных до блеска лакированных ботинках.

Может, тюрьма и лучше. Не сомневался. И знал, ничего там страшного нет. Друзья сидели, и нормально, вышли, справились. Другое дело — сидеть за мошенничество какое-нибудь или незаконное предпринимательство. А тут за смерть ребёнка придётся отвечать. Никакой срок не спасёт. Жить-то как.

Он давил и сдавливал. Больно и страшно. Сейчас, сейчас пройдёт. Придёт и пройдёт. Минуту выдержать, даже меньше, и улетит. Легко и понятно, будто сто раз прежде уходил из жизни таким вот способом, словно вообще когда-то умирал. Сиреневой стала комната, зелёным — потолок. Сердце билось до последнего. Он жил ещё и понимал.

В дверь позвонили. Уже чувствовал рвотный приход. Позвонили снова — расслабил кисть, руку опустил. Ремень сполз. Еле устоял, попятился, схватив рукой опору воздуха. Застучали, зазвонили, открывай-открывай.

Открыл.

Жарков представился и показал удостоверение.

— Надо проехать. По какому поводу — сами знаете.

— А с ребёнком что? Что с ребёнком, а? — надеялся до последнего.

— Пошли давай, — сказал оперативник.

Просыпалось утро. Не кончалась жизнь.

Молодая жена

Жена сказала: «Напьёшься ещё раз — можешь не возвращаться». Пить он никогда не умел, но старательно учился. Ежедневные тренировки особого результата не приносили, зато уверенно вели к разводу.

Стоял на лестничной площадке. Синий от алкоголя, красный от спелых ударов. Весь помятый и кривой, с порванным воротником, ободранным подбородком. Кажется, в драке вытащили кошелёк и… ключи.

Приблизился к двери. Прислушался. Тишина убедила подождать.

С верхнего этажа, словно с небес на грешную землю, спустился сосед, вытащил из кармана фанфурик.

— Бушь?

Кивнул и выпил. Быстро и горячо. Зачем-то смял стаканчик, на что сосед выдал невнятное возмущение. Виновато дунул, вернув пластику форму, и не заметил, как опрокинул ещё, а потом ещё и ещё, много раз по пятьдесят.

— Не очкуй. Меня сто раз выгоняли. Скажи, что любишь. Жить не можешь. Хочешь, вместе зайдём?

Отказался, и сосед разочарованно ответил:

— Как хошь.

Наступил второй приход. Пить пьяным — всё равно что изображать любовь, когда разлюбил. Зачем вообще женился. Кутил бы, как раньше, и не думал, что дома — ждут. Умерла единственная лампочка в подъезде. Пошатнулся, нашёл стенку. Всё нормально — живой.

Он беспричинно пил всё лето. Начальник, смирившийся с его ежедневным похмельем, как-то понимающе объяснил, что причина есть всегда.

— Работа, жена, квартира. Чего тебе не хватает? Молодой, вся жизнь впереди.

Пообещал, что обязательно завяжет.

Жена уже не верила обещаниям. Сначала обещал, что сделает её самой счастливой, потом говорил, что всё наладится, теперь — что выберутся, выберется, уберётся.

Поднёс кулак и вроде бы решил постучаться. Раз-два-три. Поймёт? Не поймёт! Не победить, не оправдаться.

Обидно заныла рука, в затылке сжалось. Всё прошло и наступило снова. Круговорот дерьма в природе.

Нырнул в карман, обнаружил немного денег: хватило бы на цветы или конфеты. Но прощение не купишь, и он тихонечко постучался.

Щёлкнул замок. Понял, что можно зайти. Ни крика, ни сцен.

В кухне гудел холодильник, звенела вода. Жена мыла посуду, ссутулившись и согнувшись.

— Давай помогу?

Она выпрямилась, будто хотела сказать что-то, но ничего не сказала.

— Прости меня. Я смогу. Ты только верь, пожалуйста.

— Да ладно, — ответила, — привыкла. За столько-то лет.

Он был совсем рядом, когда повернулась. На чужом лице с рябой морщинистой кожей разглядел её вечную родинку. А глаза не узнал. Ни запаха, ни тела, ни себя рядом с ней. Совсем старая и совсем нелюбимая. Обняла его, даже не обняла, а только прикоснулась к плечу и холодно поцеловала в шею.

Хотелось выпить, вернуть молодость, а больше ничего не хотелось.

Сердце Чечни

Пиво им не продали. Сказали, купить можно только утром. С девяти до десяти.

Жарков взял минералку, потому что в поезде — пили, и теперь похмелье, все дела. Степнов попросил «бомж-пакет» — лапшу быстрого приготовления.

Они выбрали скромную гостиницу между проспектами Путина и Кадырова. Молодой человек со жгучей плотной бородой не очень приветливо передал ключ.

— Номер на двоих?

— На двоих, — подтвердил Жарков.

Администратор многозначительно хмыкнул и попросил расписаться в бумагах: с порядком проживания и пользования общим имуществом ознакомлены.

— Курить можно? — спросил Степнов.

— Во дворе, — ответил чеченец, — здесь написано.

Скромная комнатка на втором этаже. Хорошо хоть кровать не общая. Им выдали по триста рублей на сутки — ешь не хочу — и две тысячи на проживание. Командировка. Крутись как хочешь.

— Всё равно бухать нельзя, — Степнов искал плюсы, — проживём.

— Предлагаю по-быстрому. Туда-сюда, и домой. Проедем, найдём. Здесь он, точно.

Грозный жил неспешной жизнью. Разве что шумели дороги. Резвые «тазы» гнали на красный, опережая чёрные «камрюхи» и белые «крузаки».

Они встали у «Сердца Чечни». Мечеть щедро заглатывала всех и каждого: правоверных и не очень, туристов и местных.

Не пошли. Топтались рядом. Не знали, куда и что.

— Салам алейкум, — сказал один. Потом повторил другой и третий.

— Малку сала, — неразборчиво ответил Жарков, словно мог, понимал, умел говорить на чужом и страшном языке.

В полдень имам благодарил Всевышнего Аллаха за мир, стабильность и благоденствие в Чечне.

«Бисмилляхи Рахмани Рахим», — слышалось отовсюду.

Выяснили, что нужно сесть на «сто первый», а там пешком. С площади Минутка уходили автобусы. Нашли свой, расплатились сразу. Жарков хотел занять свободное место, но Степнов шепнул: «Не надо» — и указал на женщин, вползающих внутрь.

Женщины шумели. Стали тише, когда заметили их — чужаков: светлых, выбритых, обычных. Степнов указал на сиденье возле окна, и одна, молодая, сразу села. Остальные, чуть старше, разбрелись поочерёдно. Потом зашли местные мужчины, и снова поднялся живой насыщенный разговор.

Молодая прятала взгляд. Тёмный платок покрывал голову и шею, а лицо светилось розовым. Жарков смотрел и смотрел, без стеснения. Степнов толкнул его, девушка заметила, и розовый стал красным.

Вышли на пятой где-то остановке. Спросили водителя, здесь или нет. Старый чеченец с седым щетинистым подбородком кивнул и произнёс на весь автобус: «Улица Даудова».

— Летом здесь, наверное, лучше.

Ветер раздувал свежую морось, серое небо готовилось к дождю, блестел чёрный январский асфальт.

Совсем другой Грозный — стоило покинуть центр. Советские пятиэтажки, тупиковые дворы, ларёчки с вывеской «Шаурма халяль». У дороги бегала ребятня. Мальчики с оружием: две дощечки, наскоро прибитые, вот и весь Калашников.

— Акрам! Умар! — кричал самый мелкий.

Жаркову послышалось «Аллаху Акбар», он обернулся.

Мальчонка расстрелял его криками «дыш, ты-би-дыщ». Подошёл Степнов, перекуривший по-быстрому за гаражным боксом. Выстрелы прекратились.

— Двадцать третий дом? — спросил Жарков.

— Угу, — ответил мальчик и убежал к своим.

Постояли в подъезде, прислушались. Первый этаж.

— Что думаешь?

Степнов постучался. Кажется, постучались в ответ. Протопали по кафельному полу.

— Здравствуйте, — произнёс Жарков, и девушка, не отпуская дверной ручки, кивнула тихонечко и осторожно.

Показали удостоверения. Спросили, дома ли Аслан.

— Аслан здесь не живёт, — уверенно сказала хозяйка.

Она стояла без платка перед чужими мужчинами и знала, что Аллах обязательно её накажет, но всё равно разрешила пройти.

— Я не знаю, — ответила на вопрос, где может находиться её муж, — хотите чаю?

Степнов отказался, а Жарков согласился.

— Хватит на всех. Пожалуйста, не стесняйтесь, — попросила и, отвернувшись, одним движением покрыла голову плотной лиловой тканью.

Приятно пахло. Заварка из сухофруктов и домашние рогалики с вареньем. Жарков расслабленно прижался к стене. Степнов на привычном взводе сидел на табуретке и прислушивался к любым сторонним шорохам.

— Вы одна? — спросил.

— Да, — улыбнулась, — мальчики на улице с самого утра.

Мальчики стреляли в них из игрушечных автоматов, но казалось, что прямо сейчас появится самый старший, уставит настоящий прицел и выстрелит.

— Извините, а где у вас?.. — недоговорил Степнов.

— Прямо по коридору, — поняла девушка.

Он неспешно мыл руки, потом выглянул в прихожую. Две комнаты, туда и сюда. Одна просматривалась, вторая — нет. Дёрнул — закрыта изнутри.

— Аслан, — прошептал, — мы тут, прекращай.

Не прекратилось, не началось. Гул разговора прилетал с кухни. Вернулся, но к чаю не притронулся.

Девушка рассказывала, что официального брака между ними нет. Сделали «никах» в мечети.

— Никак, — повторил коряво Жарков.

— Я же не знала, что получится именно так. Аслан — хороший парень и добрый муж, но бывает всякое, никто не застрахован.

Ни разу не посмотрела на ребят. Сторонилась, извивалась: то кипяток добавит, то заглянет в холодильник. Молодая и красивая, верная жена.

— А что он опять натворил? Я надеюсь, никого не…

— Нет, — опередил Жарков, — ничего серьёзного.

Переглянулись — лучше не рассказывать. Жарков кивнул — что там, чисто или нет? Степнов неуверенно пожал плечами.

— Значит, не видели уже месяц.

— А то больше. Два или три, — отвечала хозяйка и копошилась, копошилась. После зацепила через окно кусочек двора и закричала в форточку на чеченском. Детский писклявый голосок надрывно объяснялся.

— Извините, — сказала, — нужно кормить детей.

Поняли, что пора. Долго обувались, прежде чем Степнов спросил, что там, в той вон комнате.

— В той комнате? — переспросила, будто не расслышала. — А! — махнула. — Да там…

Она потянулась и вроде бы хотела открыть дверь, но вбежали в квартиру дети с дощечками в руках. Визгливо заполнили коридор. Один забыл снять кроссовки, и мать загремела на Умара или Акрама, не разберёшь.

Степнов сказал, что комнату придётся осмотреть.

— Хотите вы или нет.

— Да, конечно, — растерялась девушка и поправила платок.

Старший сын что-то проговорил, но мать отмахнулась.

— А где ваш папка?

Младший отвернулся. Второй смотрел уверенно, задрав подбородок и сжав кулаки.

Зазвенела ключом. Низко просвистел ветер. Ворвался удар сквозняка. Дети вбежали в комнату, следом залетел Жарков и проронил: «Ушёл!»

Степнов рванул из квартиры.

— Ушёл! — прокричал. — Ты хоть понимаешь? Ты понимаешь хоть?

Слов не подобрал, хотел выругаться, но дети… уже не дети — настоящие воины. Обступили мать оборонительным валом, горным хребтом. Она держалась нерушимо и плакала.

— Уходите, — просила, — я больше не могу.

— Твой муж, слышишь, — не мог успокоиться Жарков, — твой правоверный Аслан, твой настоящий мусульманин…

Ему бы прекратить и бежать вслед, но знал, что не догонят. Ушёл, упорхнул безвозвратно.

— Аллах тебя покарает, — выдал и сам не понял, откуда понабрался таких выражений.

Они шли и не знали, куда идут. Чистые тротуары вели к магазинчикам и сувенирным лавкам. Напротив приветливо играла народная музыка.

«Нохчи чьо», — прочитал Жарков название кафешки.

— Зайдём?

Они заняли свободный столик и заказали жижиг-галнаш, о котором ещё в родном отделе им рассказал начальник. Для чеченцев, говорил тот, ничего не бывает вкуснее.

«Чтобы есть жижиг-галнаш, нужно думать, как жижиг или галнаш, — смеялся полковник, — вы поймёте».

Они, кажется, поняли сразу. Принесли обычные галушки с мясом в трёх больших тарелках. Отваренное мясо, бульон и растёртый с солью чеснок. Степнов недовольно разжёвывал тягучую баранину.

— Вкусно? — хохотнул Жарков и отодвинул приборы, прежде проглотив пару галушек.

Вокруг стояли чечены. В очереди и рядом с ней, у входа и выхода. Каждый из них наблюдал, как двое русских обращаются с их священным галнашем. Встань из-за стола, оставь недоеденным — соверши преступление.

Попросили пакет и сложили внутрь содержимое всех трёх тарелок. Уходили, как предатели, и в спину им что-то шептали.

— Домой надо, — сказал Жарков, — хватит, нечего тут делать.

— Доложим как есть, — поддержал Степнов, — пусть другие разбираются. Мы — люди простые, нам кражи да грабежи раскрывать.

Они помолчали и согласились, что работать на чужой земле тяжело.

— Но мы почти смогли, — сказал Степнов.

Интернет ловил только в гостинице, возвращаться не хотели. Пешком добрались до центра, где к вечеру перекрыли движение и прежний проспект стал оживлённой пешеходной улицей.

В каждом встречном видели Аслана и могли бы, наверное, задержать любого, но повсюду ходил местный патруль: высокие, здоровенные чечены — гордость республики. Они шли степенно и гордо несли самих себя. Вроде посмотрите, какие мы, — настоящие служители закона. Их уважали, к ним подходили, благодарили и улыбались. Мирная жизнь в спокойном городе.

— Что за?.. — остановился Жарков.

Зашумели приёмники раций, фыркнули патрульные машины, засверкали маячки, и хлопок металла вновь раздался откуда-то издали.

— Вот тебе и!..

Они продолжили движение, но шли теперь быстрее и уже через минуту-вторую добрались до «Сердца Чечни».

Ботинки оставили на коврике перед входом. По образу и подобию. Поздоровались, точнее, ответили на дружественный «салам» скромным кивком. Пожались нелепо внутри, прошлись по мягким просторным коврам.

— Фотографировать можно? — спросил Жарков чеченца.

Тот зашевелил отчётливо губами — не мешай мне думать, то есть молиться.

Не мешай никому жить, Жарков, живи лучше сам.

Изливался широкой волной голос. Присели на корточки. Убедились, что можно, и опустились ниже.

Так устали, что Степнов почти заснул, блаженно прикрыл глаза. В этой полудрёме стало хорошо и понятно, единственная мысль обратилась в просьбу к кому-то тому, и он проговорил: «Пусть всё будет хорошо». Домой захотелось ещё сильнее.

Гоша ни с кем таким не говорил. Лишь пытался определить высоту уходящего купола. Рядом прошёл толстый хвостатый кот, и всё иное перестало волновать оперативника.

В гостиницу вернулись к ночи. Администратор насторожился, но ничего не сказал.

— Как думаешь, есть на свете Бог?

Степнов разбирал свою кровать, взбивал подушку, натягивал простынь.

— Не знаю, мне как-то.

— Я вот думаю, что есть, — признался и хотел перевести разговор, чтобы не выдать свои сокровенные убеждения, но Жарков всё равно не слушал. Он пытался ввести пароль от вай-фая, страницы не грузились. Тогда спустился на ресепшен, объяснил ситуацию, но чеченец развёл руками. Ничего не знаю, ничем помочь не могу.

Вернулся в номер.

— Его задержали, — сказал Степнов, — на Яндексе в топе.

Живее всех живых возродился вайфай, прилетела новость, и спать расхотелось.

«Аслан Загоев, находившийся в международном розыске, задержан сегодня в Грозном. Он обвиняется в организации незаконного вооружённого формирования».

Экраны смартфонов горели в темноте. Прозревал свет надежды, крепла невинная ночь. Жарков вдруг вспомнил о жене: своей, потом о жене Аслана, трёх мальчишках с дощечками-автоматами. Зря он так резко сказал. Откуда ему знать про гнев Аллаха.

— Я хочу перед ней извиниться, — сказал Жарков, — рано пока уезжать.

Степнов долго не отвечал, старался уснуть, а потом ответил:

— Хорошо, только надо завтра успеть за пивом.

Кольнуло в сердце, и так стало непонятно как, что хоть раскричись от боли.

Мирный житель

— Я не мафия, — кричал Жарков. — Я не мафия!

Опять выпал снег, и ничего не предвещало.

Гоша скользил по утреннему гололёду. В банке ему одобрили кредит с минимальной процентной выплатой. Одно условие: погасить долг в течение месяца. На самом деле планировал рассчитаться уже завтра, потому как вечером вполне себе мог стать миллионером. Милиционером-то стал давно, а вот жить богато — никогда не жил.

Кто его только подсадил на эту игру. Вроде началось месяц или два назад, когда друзья жены рассказали: есть мафия, есть мирные жители, добро должно победить. Должно так должно. Угадывал, выявлял, просчитывал.

— Как ты это делаешь?

— Я же опер. Поработайте — поймёте.

Потом выбирал другую карту и сам принимал роль убийцы и при наступлении очередной ночи просыпался и указывал то на одного, то на другого. До самого последнего живого игрока. Никто не мог распознать в спокойном и рассудительном оперативнике вымышленного злодея.

Так и проводил выходные: беззаботно потягивал пивко, без напряга срывал маски. И всё бы ничего, но непонятно как — может, в интернете наткнулся или рассказал кто (он ничего не помнил после) — узнал про тайный мафиозный клуб, где играли на деньги, и — так было указано — играли по-настоящему.

Жарков позвонил и договорился на вечер воскресенья. Собирались только раз в сезон.

— Сами понимаете, — говорила по телефону, должно быть, милая девушка с высоким, слегка дрожащим голоском, — организация, процедуры, потом уборка, вся эта грязная работа.

Прислали сообщение с деталями и условиями: наличный взнос, полная конфиденциальность, никаких вопросов, личная ответственность, отсутствие дальнейших претензий и судебных споров. Гоша особо не вчитывался — какие могут быть споры. Он только сбросил свой адрес, и в пять вечера за ним приехали.

Двое мужчин в высоких драповых пальто — стоило выйти из подъезда — сопроводили в машину, мирно похрапывающую на тротуаре. Не рассмотрел ни лиц, ни марку автомобиля не запомнил, и даже сопротивления не оказал. Сел на заднее сиденье и молча наблюдал за улицей сквозь тонированное окно. Улица бежала, спасалась, и внешний шум шептал — и ты спасайся. Но Гоша ничего, конечно, не слышал.

Приехали относительно быстро. Его опять проводили — пришлось спуститься по цокольной лестнице в неприметный подвал жилой пятиэтажки. Тяжёлую металлическую дверь открыл почти киношный возрастной карлик в белом пиджаке. Карлик улыбался максимально красиво, но красиво улыбаться не получалось, и Гоша постарался улыбнуться в ответ, но тоже особо не вышло. Пахло душным, скорее всего, дорогим парфюмом, разливалась немая электронная музыка, и приглушённый свет, исходящий от зеркального потолка, разбивался о пол розовым и синим цветом. Он положил телефон в металлическую ёмкость и сказал: «Здравствуйте».

— Добро пожаловать, — ответила девушка, и Гоша сразу понял — это с ней разговаривал по телефону. Стояла она в длинном вечернем платье с разрезом, вся такая невозможная: длинные-длинные ноги, бесконечные просто, стройные каблуки, и сама — прямая, холмистая, неприступная. Он охотно передал толстый конверт с деньгами и умышленно коснулся её ладони. Играть почти передумал и поинтересовался, может, они попьют кофе или чего-нибудь там. Но девушка мелодично провела рукой, указывая на проход в зал.

Жарков занял кресло под номером восемь, растерянно кивнул всем и каждому. Мужчины в строгих пиджаках и галстуках, женщины — опять же в длиннющих платьях с блёстками и стразами, и он — простой оперативник в старом свитерке с высокой горловиной и ношенных второй год джинсах. Смиренно таращились в пол, как, бывало, таращился Гоша в приёмной у генерала, и тишина кромешная, жадная до мелочи, стояла и зрела.

Жарков почти бросил неуместную шутку, чтобы как-то хоть растревожить всеобщий нервяк, но свет опять заиграл, а потом стих, и стало неприятно темно, пока не смирился глаз с наступившей ночью.

Ровный, почти офицерский голос приветствовал участников и разъяснял правила игры. Ничего нового Гоша не услышал. Не слушал. Изучал игроков, пока те представлялись и рассказывали о себе.

Первый работал учителем физкультуры и занимался горными лыжами. Вторая или третья четырежды были замужем. Пятый и шестой учились на одном курсе физмата. Остальные призывали к разумной логике, потому как ставки слишком высоки, чтобы руководствоваться доброй волей или, хуже того, интуицией, которая, как правило, всегда обманывает. Гоша совсем немногословно сказал, что обязательно вернётся в следующий раз, если вдруг по каким-то причинам останется сегодня без главного приза. Участники засмеялись. Ведущий поблагодарил за чувство юмора, кто-то признался, что завидует такому оптимизму перед началом игры, а Жарков ничего больше не сказал.

— Уважаемые участники, — произнёс голос, — пришло время распределения ролей.

Гоша, посматривая, что делают остальные, последовал примеру, поднял подлокотник и достал карточку, где чёрным по белому с красным ободком значилась буква «М» — мафия. Так даже лучше. Он всегда чувствовал лёгкое наслаждение, определяя мимолётный ход игры и судьбу всего города.

Наступила ночь, комната совсем утонула в чёрном. Ведущий попросил надеть маски, будто можно было хоть что-то рассмотреть. Гоша послушно выполнил указания и сидел не двигаясь минуту или две, пока не прозвучало: «Мафия просыпается».

Почти не раздумывая, указал на физкультурника. Самый обычный мужик, ничего плохого не сделал. Просто Жарков не сдал последний зачёт по боевым приёмам и решил, ну, может быть, косвенно отомстить представителю спортивного братства.

Снова приставил к лицу маску. Пришло утро, и проступил толстый свет.

— Мафия сделала выбор, — произнёс ведущий традиционную фразу.

Жарков заметил, как вжались в кресла игроки. Физкультурник, словно чувствовал беду, так напрягся, что на лице его раздольно заиграл нервный тик.

Проревела дверь, и в зал прошёл карлик. Гоша сперва заметил, как волочатся по полу края длинных, сшитых не по размеру брюк, и только потом обнаружил в маленьких руках автомат Калашникова. Карлик встал по центру, чтобы каждый участник был на одинаковом от него расстоянии, передёрнул затвор, развернулся и, устремив прицел, произвёл три последовательных выстрела в учителя физкультуры. Шибанула кровь, пролился запах живого тела, зарыдала девушка в красном, и девушка в зелёном тоже захныкала, мужчины отвернулись, а Гоша просто охренел, хотел, наверное, закричать или броситься на карлика, но не бросился, конечно.

Двое мужчин в пальто положили физкультурника на носилки и унесли его за пределы игрового поля. Карлик посмотрел куда-то в потолок, где, скорее всего, прятался невидимый кто-то: ведущий или ведомый, улыбнулся громадными лошадиными зубами и, ковыляя и прихрамывая, протопал обратно и скрылся до следующего утра.

* * *

Может быть, не стоило просыпаться. Полежать ещё какое-то время с закрытыми глазами, остаться там — за пределами короткометражки, стоящей на повторе уже восемь лет, которые майор Жарков проживал с чувством долга и жаждой к переменам. Почему-то именно сегодня, в эту очередную зиму, этим февральским утром так легко продувал ветер в открытую форточку, так заигрывал с занавеской и пускал почти сказочный, лавандовый запах, что Гоша всё-таки сдался и решил встать немедленно.

Он сначала сидел неподвижно, смотрел какое-то время в пустоту. И только после церемониального отстранения себя от пространства и пространства от себя, в момент, когда бессмысленно было уже сидеть, словно кто-то мог заметить его, растерянного, с голой задницей на краю двуспальной кровати, нервно натянул трусы и вроде бы окончательно проснулся.

Надо было непременно куда-то бежать, куда-то двигаться. Но никуда Жарков не двинулся, а остался один в своей просторной по меркам полицейского квартире. Потолок смотрел на него и улыбался, то есть улыбался, конечно, сам Гоша, а не потолок, но если, предположим, потолок мог бы улыбаться, наверняка бы тот улыбнулся. Всякий раз по утрам приходила Жаркову какая-то навязчивая мысль, всегда безумная, и преследовала вплоть до первой чашки кофе.

Прежде чем отсидеться положенные пять или десять минут, Жарков как-то не очень приятно зевнул, набрав воздуха больше, чем ожидал, и, увидев то, что находилось перед ним, — и тут, и там, и над, и под, — так и остался сидеть, как говорится, с открытым ртом, не смея больше ни дышать, ни двигаться, ни думать.

Он сначала решил, что не проснулся до конца. Так бывает — даже если открыл глаза и вроде бы шагнул в несовершенство очередного утра, — что ещё витаешь в невесомых переулках, где всегда хорошо. А ведь сейчас так стало хорошо, так невозможно хорошо, так, в общем… он даже почувствовал неуместное возбуждение, мягкость в ногах и колики под сердцем (а ведь было, было сердце), глядя, как здоровая бесформенная глыба американских денег возвышается над ним, дотягиваясь до самого потолка.

Залез под одеяло, укрывшись им с головой, и боялся выглянуть даже, сам не понимая, чего боится: того, что деньги останутся или исчезнут так же внезапно и непонятно, как появились. Наконец, когда стало предельно жарко, он вытащил сперва нос, потом подбородок и всю голову, скинул одеяло и задышал часто-часто, как в моменты первой страсти в отношениях с новой женщиной. Но возникшее чувство, конечно, не могло сравниться ни с чувством влечения, ни с послевкусием любой вообще близости, ни даже с забытым состоянием кайфа после второй или третьей затяжки самокрутки, набитой сухой кубанской травой, которую в его родной станице по известным причинам называли «марахуей».

Он боялся приблизиться к деньгам. Их, казалось, стало ещё больше за то время, пока Жарков прятался в одеяльной тиши. Неуклюже валялись на полу, липли, как вялые мухи, к стенам, даже к нему самому — бедному прежде майору — прижимались. Легко, естественно, по-братски. Он вдруг понял, что всё пошло не так, что нарушена система, когда высокий лоб Бенджамина Франклина приятно погладил его где-то в области паха. Стодолларовая зелень могла стать ему одеждой, фиговый лист прикрыл бы его от стыда перед всем несовершенством мира.

Сколько было этих денег — проще определить, сколько не было. Казалось, заполонили всю спальню, и кружили-кружили от лёгкого ветерка, и пахли лавандовым полем, чисто и непорочно.

В стояке зашумела вода. Он включил кран, залез в ванную и стоял под душем, пока не догадался, что нужно сдвинуть переключатель. Не чувствовал, как холодные струи царапают тело, не корчился от прорвавшегося кипятка. Всё ему стало безразличным. Сам даже, казалось, не ощущал себя больше как отдельную единицу, как живого человека. Потом опять заглянул в спальню, не решаясь зайти полностью. Деньги жили своей собственной жизнью, о которой майор не мог знать, да и знать не хотел.

Стукнула оконная рама, будто воздушный кулак ударил по стеклу. Закашлял ветер, и вздыбилась опять старая занавеска. Жарков почувствовал свежесть, полную лавандового шума, будто ветер вовсе не ветром был, а кем-то непонятно кем, кто говорил с ним вот таким вот образом: через лёгкие постукивания о подоконник, шорох в полу, царапанье по шее. Ветер зашумел и замычал, а потом запел, и слушать его низкий голос стало невыносимо. Захлопнул раму и силой повернул старую ручку. В контрастной тишине вдруг окаменел. Руки его задрожали.

И тогда он вспомнил.

— Я не мафия, — повторил, — честное слово, не мафия.

В дверь стучали. Кажется, давно уже стучали. Кажется, настолько давно, что помедли ещё, и дверь сломают. Улыбался, улыбался. Не открою, говорил, не открою.

* * *

Его отпустило. Но не отпустили. Разорался, как потерпевший. Чуть не сказал, что мент. Хорошо, не признался. Точно бы стал следующим.

— Да вы чего, ребята, вы чего? — кричал громко, а получалось почему-то тихо, и ребята не откликались. Ни один. Только сидящий по правую сторону молодой относительно мужчина в жилетке с брошью повернулся и сказал чуть слышно, а получилось более чем ясно.

— Успокойся, братан. Самое страшное — впереди, береги силы.

Жарков послушно кивнул. Он бы сейчас на всё согласился, только прекратилась бы игра. Душно стало. Рукава засучил. Потный свитер излучал живой телесный запах. Живой.

— Совершенно верно, — опять заговорил ведущий, — участник номер шесть — единственный среди вас, кто играл прежде.

Шестому дали минуту, чтобы тот поделился хоть какими-то советами. Женщины скулили и просили прекратить. Не думали, что будет именно так. Надеялись на реалистический квест, а когда случился выстрел и кровь… пожалуйста, просили, мы больше не хотим. Шестой сказал, что мафия — одна, потому распознать её сложно. Опыт показывает: если первым убивают мужчину, значит, мафия, скорее всего, женщина. Скулить перестали.

— Нет, ни в коем случае, — зачастила девушка в зелёном, — я не виновата.

— Пожалуйста, — взмолилась в красном, — только не меня.

Гоша прикинул, что настоящая мафия, как правило, оправдывается первой. Посмотрел на бывалого шестого, тот спокойно пожал плечами — твоя правда.

— Либо всегда молчит, — добавил, уставившись на двух студентов с физмата.

— Я пытаюсь понять логику, — оправдался первый математик.

— Теория хаоса, — заметил второй, — гласит, что сложные системы зависимы от первоначальных условий, а незначительные изменения в окружающей среде могут привести к самым непредсказуемым последствиям.

— Ты имеешь в виду, что… — обратился первый.

— Именно, — подтвердил второй, и никто не понял, о чём говорят студенты.

Все смотрели на возрастную женщину с аккуратной причёской: виски выбриты, чёлка до самого носа. Женщина часто, по-собачьи дышала и, не выдержав больше, вдруг перестала и опустила голову к груди. Нос её в одно мгновение стал острым, а чёлка, показалось, седой.

— Вот именно, — подытожил один из математиков.

Снова появились мужчины в драповых пальто. Красивые и одинаковые, как два гестаповца, они стащили мёртвую на пол, взяли за руки (один за одну, второй за вторую) и вынесли туда, откуда пришли, откуда все пришли и куда не могли уйти сейчас. Когда открыли дверь, Жарков хотел броситься и спастись, но происходящее всё ещё казалось большой ошибкой, выдумкой, сном. И, как во сне, вырваться, ускориться, пошевелиться не получилось.

Тихо, тихо, тишина. Такой стала понятной, такой ощутимой, что можно было поднять руки (сдаюсь) и взять её, в кулаки сжать и не отпускать, как единственную надежду, пока не просочится, не выльется, не превратится в очередной убийственный звук.

— Надо вызвать полицию, — проронила девушка в зелёном, а девушка в красном шепнула: «Не помогут».

— Не помогут, — подтвердил ведущий, видящий и слышащий — всё. — Я должен вас огорчить, уважаемые игроки, — мафия до сих пор жива, а нас покинул ещё один мирный житель. Ах, да, — продолжил, — извините, — прокашлял (кажется, выпил воды, донеслось звучное чмоканье), — я не разъяснил право добровольного ухода, которым может воспользоваться мафия.

Жарков следил за всеми и каждым и видел не меньше, чем мог рассмотреть ведущий. Студенты не подавали признаков присутствия и монотонно смотрели в пол, будто там, на ровном плиточном покрытии, они обнаружили спасительную формулу и теперь могли решить это непростое уравнение с одним неизвестным и заявить уверенно, что мафия — он. Девушка в зелёном подняла руку, девушка в красном повторила, а шестой зашмыгал и достал носовой платок.

— Пожалуйста, — просила в зелёном, — а мирный житель может добровольно уйти?

— Да! Может? Мирный житель? — не сдавалась вторая.

— Увы, — отчеканил ведущий, — мафия имеет право вскрыться и тем самым спасти остальных. Но мафия должна понимать цену такого признания.

— В таком случае мафия тоже получит пулю, — объяснил шестой.

Затихли, поняли, что мафия навряд ли решится на такую добродетель. Жарков не решился.

— Примером динамического хаоса может служить любое общество, — ожил задумчивый математик, — например, наш вымышленный город.

— Не такой уж и вымышленный, — заметила красная.

— Для хаоса важна чувствительность, — отметил второй студент, — чувствительность к начальным условиям. Близкие между собой объекты в будущем имеют, как правило, значительно различающиеся траектории движения.

— По-моему, нас пытаются заговорить, — предположил шестой, и Жарков мысленно согласился. Он молчал и думал, что любое слово может быть использовано против него самого.

— Господа, — обратился ведущий, — время принимать решение. Пожалуйста, по порядку. Игрок номер один.

— Я думаю, это… это, я не знаю, я, честное слово, не знаю, — лопотала и, кажется, действительно не могла знать. Следующая поддержала прежнюю мысль и выбрала одного из студентов. Один математик указал на второго, второй — на первого, его поддержал шестой. Жарков молча кивнул на бывалого игрока, и тот, как обычно, равнодушно развёл ладонями.

— Будто бы крылья, — нашёл сравнение математик, — эффект бабочки, — сказал на прощание он.

Карлик выстрелил всего раз, и голова раскололась, как глиняный горшок с живой водой, красной от стыда. Гестаповцы долго копошились, прежде чем смогли собрать остатки, должно быть, гениального мозга. Поднялся запах, неприятный, но терпимый. Шестого спас забитый нос, а девушки почти не дышали.

Жарков притворно выдал «…ять» в ответ на заявление ведущего об очередном уходе мирного жителя.

— Вы снова ошиблись и убили не того.

— Так не должно быть, давайте прекратим, — по-настоящему плакали девушки.

Шестой смотрел в глаза Жаркову. Гоша считал взгляд, полный подозрения, и, решив обороняться наступлением, кинул дерзкое:

— Чего ты вылупился?

Единственный теперь математик ещё не мог смириться с уходом товарища. Он растерянно смотрел куда-то сквозь, пока по команде ведущего не наступила ночь, и пришлось опять изображать вынужденный сон в ожидании возможной смерти.

— Город засыпает. Просыпается мафия.

Жарков по правилам был должен указать номер игрока, загнув пальцы, но сейчас он спрятал руки в узких карманах. И только начал понимать, что за какой-то мимолётный час убил двоих, и даже больше. Может быть, не сам лично убил, но чем отличается заказчик преступления от исполнителя.

Вспомнил, как убивал прежде. Приходилось же убивать. Впервые при задержании, когда отстреливался и попал. Потом был Кавказ и выход, где закрывали «боевые». Тогда все стреляли и он стрелял. И, наверное, убивал, потому что все друг друга убивали. И просто смерть, очень близкую, видел: умирали на глазах потерпевшие от телесников, передозные наркоманы умирали, случайные (почти как сейчас) без вины, не к месту, кем-то определённые жители его не самого спокойного района.

А сейчас вот определял — он, будто наделил его кто-то особыми полномочиями. Словно стал тем, кто вправе решать, кому жить, кому не стоит, — хватит, пожил, дай теперь другим нажиться.

— Мафия должна сделать выбор, — требовал голос.

«Я не мафия», — хотел произнести Гоша, но тогда бы игра закончилась его моментальной смертью. А ему в принципе не только хотелось, но и нравилось жить. С женой окончательно помирился и, кажется, был готов к предстоящему отцовству. Работать любил, потому что труд, как известно, облагораживает. Он раньше людей защищал, а теперь убивал их и сам не понял, как так получилось. Не в боевых условиях, не на службе, а в мирное время, в дурацкой игре, в мразотном подвале. Он прямо вот-вот мог убить очередного, очередную, очередных.

Очередь требовала смерти. Выгодно убрать шестого, который начал догадываться, но убить его — значит подтвердить собственный статус для остальных. Порешить студента — нет: молодой совсем и умный, разве можно. А девушки, женщины — да зачем вообще пришли сюда, ненормальные.

— Необходимо помнить, — настаивал ведущий, — если мафия умышленно молчит, выбор всё равно состоится. В таком случае город ждёт двойное убийство.

— Да выбери ты уже кого-нибудь, — бросил сквозь сон шестой участник.

— Только не меня, умоляю, — шептала сама себе женщина в красном. Она поняла: проси не проси, а смерть всё равно придёт.

Жарков осторожно вытащил из кармана руку. Подумал, как вытаскивает руку и как это неправильно и страшно звучит. Решил, если выбирать, то всё-таки шестого. Приподнял локоть, выставил ладонь, но ведущий его опередил и обозначил:

— Мафия отказалась делать выбор. Наступает утро, и решение принимает голос.

Красивые гестаповцы и некрасивый карлик шли строевым шагом, едино ударяя подошвами и каблуками о прочный звучный пол. Они заняли центр, карлик нарушил ряд и сделал шаг вперёд. Жарков видел его красные бычьи глаза, белую сахарную кожу, толстые африканские губы. Карлик улыбался и, казалось, испытывал настоящее человеческое счастье, когда заряжал пистолет. Он занёс высоко руку, остановил движение и, прищурив левый глаз, устремил ПМ в Жаркова.

— Я не мафия, — сказал Гоша, но карлик всё равно выстрелил.

Жарков успел рассмотреть, как два гестаповца поочередно расстреляли женщину в красном и женщину в зелёном. Шестой бросился на карлика, но гестаповцы опередили, и того не стало. Математик даже не боролся — его убили последним. Завыл прочный шум. Ни крика, ни свиста, ничего не услышал. Упал и перестал.

* * *

Стучали в дверь. Тук-тук — билось сердце. Бац-бац — колотилось оно. Задёргали ручкой, ударили ногой.

На цыпочках подошёл к двери. Так, наверное, поступали жулики, когда он сам приходил на обыск или задержание, когда брал и забирал, и не разбирался, за что и почему. Неслышно, не дыша, одним глазком — в глазок рассмотрел. Они. Трое. Гестаповцы-красавцы с цветами и уродливый карлик с вечной улыбкой. Красные розы с длинными зелёными стеблями, по четыре у каждого, и ещё один плотный мясистый бутон, прицепленный к белому пиджачному лацкану.

— Я не мафия, — сказал Жарков и сам испугался. Неужели вслух сказал, неужели не шёпотом даже. Карлик опять потянулся к дверной ручке, а гестаповцы стояли не двигались, как две нерушимые колонны древнего храма истины.

Бам-бам-бам — стучал крохотный сильный кулак. Жарков вернулся в комнату и спрятался за стройной денежной горой.

Мирные жители его называли по-всякому. Родственники злодеев, которых он кольцевал, кричали (литературно): «Сука!» — и добавляли (жизненно): «Сдохни!» Обиженные заявители, кому Жарков по разным причинам не мог помочь, с удовольствием (словно другого не ожидали) говорили: «Оборотень!», зачем-то растягивая первую «о». Потерпевшие, которым помочь удалось, незаслуженно бросали: «Ещё бы не помог! Мы платим налоги», будто сам Жарков никаких налогов не платил. Случайные прохожие могли проронить сквозь зубы «Мусор!», сквозь дворы — убежать, сквозь время — вернуться в отдел и выдать: «Спасите!» Не выдать — потребовать, потому что избили, ограбили, обманули, развели, а полиция должна приходить на помощь — незамедлительно и каждому.

— Мы законы знаем! Мы жаловаться будем!

Без повода и с причиной, и так по кругу: что только не слышал про себя Жарков.

Может, одни только жулики называли его по имени-отчеству и не желали ничего такого. «Георгий Фёдорович! Начальник! Сукой буду — не вру!»

Иногда он думал, почему так. Будто действительно творит произвол или, как выразилась активная девушка из штаба оппозиционной верхушки, «взрывает Россию изнутри». Она тыкала в его доброе лицо камерой телефона, сторонники кружили рядом и тоже снимали, как обычный полицейский пытается успокоить нарушающих порядок граждан.

— Ватник! — кричали одни.

— Полицай! — орали вторые.

Третьи, четвёртые, пятые бросались чем попадётся: мусором в мусора.

— Ватная отрыжка! Мусорный бак!

А он и ватником-то не был, и на выборы не ходил, потому что всегда работал, и совсем, быть может, не поддерживал никакие правительственные интересы и только считал, что власть меняется, а полиция существует всегда.

Или, может, зря так загонялся. Может, действительно — форменный бандит, а не хранитель права и порядка. Ведь зачем-то допустил смерть одного и второго, а потом сразу двоих, и в себя тоже позволил выстрелить. Только вспомнил, как снова таранили дверь. Должно быть, гестаповцы взяли карлика под руки и монотонно колотили его большой и страшной головой о плотное металлическое покрытие.

Деньги сыпались с потолка, не выдерживая ни высоты, ни массы. Откуда-то с пола Жарков хватил сигаретную пачку и выскочил, раздетый, на лоджию. Закурил, вдохнул, пропустил первую тягу. Он высунул сигарету в окно, чтобы щелчком по фильтру стряхнуть пепел, но там, внизу, на голом асфальте обнаружил — их.

Мирные жители.

Они смотрели на него снизу вверх, а казалось, наоборот, свысока. Смотрели осуждающе, с ухмылкой, вроде «вот и попался, что теперь ты будешь делать». В толпе увидел женщину в красном и женщину в зелёном. Вертелись рядом друзья-математики: один рисовал на асфальте мелом цепочку цифр, второй топтался, проверял, высчитывал. Разминался физкультурник, молчал шестой — бывалый, и все молчали, а потом заговорили. Первый, третий, какой-то там…

— Я не мафия, — в который раз повторил Жарков, но его не слышали.

Мирные жители требовали расплаты.

— Иди сюда, если не трус! Разберёмся по-мужски!

— Испугался, испугался!

— Конец режиму!

Жарков докурил и пульнул сигарету. Она пролетела над вольной толпой и приземлилась у чьих-то ног. Крохотный горбатый старик поднял окурок и затянулся. Тогда мирные жители один за другим бросились на старика, сорвали дырявую ушанку, разбили тяжёлый морщинистый нос, оторвали пуговицы с куртки.

— Стойте! — заорал Жарков. — Отставить!

Он рванул в комнату, схватил пачку, стянул резинку.

— Отставить, — повторил и бросил в улицу деньги. Плотная пачка разлетелась по ветру. Закружились купюры, и глухая мелодия пролилась. Он схватил ещё одну, потом ещё и ещё. Только и успевал.

Так много было денег, что за какой-то час-получас весь двор покрылся ими, как снегом, а потом и город впустил настоящую зиму, и стало светло. И в дверь перестали стучать.

* * *

Ударило в груди, он очнулся. Ба-бах! Задышал жадно-жадно, пока хватило воздуха. Плотный седой дым стоял твёрдым полотном. Не лилась, а сыпалась кровь твёрдой крупой. Он полз по игровому залу мимо мёртвых женщин и мужчин. Они стеклянно смотрели и не смели ничего сказать.

— Я согласна выпить чаю, — испуганно обронила девушка с высоким тонким голоском, когда Жарков наконец выбрался.

Пропущенные звонки от начальника, дежурной части, ребят. Ему надо было работать. Он отказался.

Вещественные доказательства

* * *

Один из бывших подопечных прислал сообщение.

«С Новым годом. Тебе — удачи скорой, мне — фарту воровского».

Его сложно считать «подопечным». Я в сыновья гожусь ему. Он по тюрьмам полжизни (больше).

— Сукой буду, — говорил мне когда-то, — я столько всего видел, но ты, Серёга, единственный нормальный мент.

После праздников у него суд. При встрече сказал, это последний заплыв будет. Там и сдохнет.

Когда я только начинал, мне объяснили: главное, чтобы тебя потом уважали не только потерпевшие, но и обвиняемые.

Меня многие хотят убрать, а другие — не хотят. Я расследую дела, которые не имеют резонанса для всей России (и слава богу), но влияют на обстановку в городе и районе.

Не знаю, зачем опять говорю об этом. Хотел написать рассказ про «последний заплыв», но подожду пока. Может, выдержит и выйдет ещё, и поздравит меня с Новым 2026-м.

* * *

Если задуматься, сколько времени я провёл в СИЗО, получится вполне себе приличный срок. Как-то целых полгода я практически дневал и ночевал в колонии строгого режима. Сейчас бы прийти домой, лечь на диван и гуглить фото цветных носков, а я стою в районном суде и ходатайствую об очередном избрании меры пресечения в виде заключения под стражу.

* * *

Начальник раздаёт бумагу. Каждому по пачке.

— Товарищ подполковник… — хочу обратиться, не успеваю.

— Понял-понял, — говорит, — писателям по две.

Дают — бери. Не поспоришь.

* * *

Спросил у начальника, можно ли прийти на работу в цветных носках. Теперь дежурю в субботу. Нельзя, короче.

* * *

Телефон третий день требует провести «очистку мусора». Боюсь нажимать, мало ли что.

* * *

На прошлой неделе помог двум заявителям из Краснодара. Так холодно было, а они в лёгких куртках. Голодные. Весь день с ними промотался. Вечером посадил на поезд и сам захотел вернуться на Кубань, где учился защищать гостайну. Доехали, добрались. Пишут: «Будешь в наших краях — сообщи». Не буду, скорее всего, и не напишу. Но почему-то так хорошо мне, вы бы знали.

* * *

Иногда я захожу на «Хедхантер», смотрю вакансии и не представляю, где бы мог работать, кроме. Учился, до сих пор учусь, а ничего подходящего нет. Потом допиваю кофе, говорю: «Заходите, присаживайтесь» — и начинаю. Люди (десятки людей) говорят о своих бедах и жизнях. Жизнь продолжается. Ничего нельзя изменить.

* * *

Меня читают исключительно сотрудники полиции. Теперь они узнают в моих персонажах друг друга.

«Это про тебя, такой же ленивый».

«А про меня там есть?»

«Напиши нормально, чтобы всё чётко было».

Это очень весело.

Один признался. Говорит, прочитал три страницы и стал играть в телефон.

Так лучше.

* * *

Встретил в подъезде соседку.

— Здравствуйте, Серёжа, — говорит испуганно, — не знаете, кто пакет оставил?

Смотрю, у лестницы действительно лежит пакет. Ну пакет и пакет. Лежит и лежит.

— Не знаю, к сожалению.

— Но там же не тротил? Мы не взлетим тут?

Стою молчу. Потом копошусь в пакете.

— Не взлетим, — отвечаю, — обычный мусор.

— Мусор, — повторяет соседка.

Смотрю подозрительно. Звучит как оскорбление. Улыбаюсь, ухожу.

* * *

Сказал активной девушке, представителю доблестной оппозиции: «Вам нужно много учиться, раз вы решили заниматься таким непростым делом». Обиделась, оскорбилась. Десять человек снимали меня на видеокамеры своих крутых телефонов. Никогда раньше я не был так знаменит.

* * *

Раньше спрашивали, раскрыл ли я дело, теперь — написал ли новую книжку. Даже не знаю, на какой из вопросов легче ответить.

* * *

«Пятёрочка». Очередь на кассе. Пьяный бездельник беснуется. Доходит до меня.

— А это, наверное, офицер. Подтянут и выбрит.

Я устал и не могу ему кинуть ответочку. Только прошу у кассира «винстон» с кнопкой. Потом на улице меня догоняет этот знаток человеческих душ, просит сигарету. Мы курим, он рассказывает анекдот про двух проституток, которые стоят на минном поле у таблички с надписью «мин нет». Я устал и не смеюсь.

Напоследок спрашивает:

— Ну, я угадал? Офицер?

Думаю: я никогда не хотел быть офицером. Кем угодно, только не. А потом что-то случилось. И ты не знаешь, что и почему. Ухожу молча.

Мужик кричит вслед: «Угадал! Угадал!»

* * *

Одинокий бродяга спросил, не будет ли у меня мелочи. Я очень злой на самом деле и нервный человек. Ответил резко и однозначно: нет. Потом вернулся, отсыпал сколько-то в его маленькую грязную ладонь и подумал, что каждый просто обязан быть счастливым.

Ещё я всё-таки надеюсь откупиться от литературы. Избавиться от искушения. Мелкими шагами. Хотя бы таким вот образом.

* * *

К сожалению, я очень известный следователь. В какой бы городской отдел ни приехал, обо мне уже знают. Только услышат фамилию, и понеслось.

— Ты тот самый, кто стихи пишет?

— Да не стихи он пишет, а рассказы. Да, Серёга?

Я не знаю, что отвечать. Мне всегда неудобно от подобных вопросов. Говорю, что не понимаю, о чём идёт речь. Вы меня с кем-то путаете, ребята. Иду, короче, в отказ.

* * *

Женщина в «Пятёрочке» постоянно советует мне, что купить на вечер, напоминает про карту, где у меня, наверное, уже миллион баллов, и радуется, когда не беру пиво или сигареты. Если честно, я не очень люблю, когда у неё рабочая смена. Хотел сегодня хотя бы ноль пять выпить, а не взял, неудобно как-то.

* * *

Я говорю ему: наркотик — это враг, который умеет ждать. Очень терпеливый враг. Но человек сильнее любого наркотика.

Молодой совсем парнишка.

Я не знаю, зачем это говорю. Им всем. Я даже сам не особо верю в свои слова. Литература и жизнь.

* * *

«Вы так красиво идёте», — сказала мне сотрудница УФСИН и улыбнулась. Шёл я по узкому коридору следственного изолятора. Было мне почему-то очень плохо. Походка моя намекала, что не дойду до кабинета. Надо было вести допрос. Я сказал жулику: «Не труби мне мозг», — и тот во всём признался.

Потом шёл обратно. Видимо, уже не так красиво, потому что сотрудница никак не оценила мой ровный уверенный шаг. Было мне чуть лучше, чем утром. А когда вышел из следственного изолятора на свободную улицу, решил, что во всех этих закрытых пространствах, тюрьмах и СИЗО мне очень комфортно. Шёл я по дороге совсем некрасиво, стало мне безразлично и всё равно.

Потом возвращался домой. По дороге в аптеке купил согревающую мазь. Спина разнылась как девочка. Пил чай с вафельным тортом, смотрел кино. Дождик старался идти красиво и уверенно, а ему никто ничего не сказал.

* * *

Птенец не смог взлететь. Лежал, ослабленный, в траве. Я поместил его в свою изношенную полицейскую фуражку и принёс в кабинет. Напоил водой. Опустил на карниз. Не взлетает. Не летит.

Удивлялся равнодушию сотрудников, заходящих ко мне с какими-то второстепенными вопросами. На предложение скормить стрижа кошкам предложил выйти и заходить впредь только по стуку.

Опять уехал работать с «контингентом». На обратном пути позвонил в зоопарк. Сказали напоить водой и выпустить, подбросив вверх. Взлетит — хорошо, не взлетит — извините, естественный отбор.

Вернулся. Напоил. Отнёс в тенистую аллею. Долго решался, прежде чем подкинуть. Знал: если упадёт, значит всё. Решился. Подкинул. Не взлетел. Упал камнем. Даже крыльями не шевельнул. Ослаб совсем.

Отнёс к речке. У нас напротив отдела — река. Свежесть и чистота. Оставил на пригорке. Посмотрел и ушёл.

Я не верю в естественный отбор. Я привык, что слабый становится сильным, а сильный помогает слабому. Я этому в армии научился и других потом учил.

Я не знаю, во что верю. Я даже не знаю, зачем об этом думаю и зачем об этом пишу. «Человечество — прислуга для красоты». Не больше и не меньше.

Знаю лишь одно: где-то там, где нет никаких отборов, где нет ни слабых, ни сильных, ни хороших, ни плохих, он летит, летит, летит и понимает, понимает.

* * *

Командировка. Сижу в тамбовском кафе «Лес». Играет песня «Мент на меня газует». По кайфу, короче.

* * *

Проснулся от злого шума. Увидел, как мой напарник разрывает на части «Литературную газету». Хотел ему что-то сказать, но не смог. Только придумал сюжет для рассказа. С поставленной задачей справились. Спокойной ночи.

* * *

Вчера встретил бывшего «подопечного». Летом он сидел у меня на допросах. Тело его, руки и ноги разъедали язвы. Наркотики, 228, часть вторая. Дали условный срок, и слава богу. Сейчас — другой: свежий, опрятный. Устроился на работу. Говорит, пока держится, терпит, ничего не употребляет. В тюрьму нельзя, нужно ухаживать за больным дедушкой. Люблю такое: мне кажется, всё будет хорошо.

* * *

Утром дорогу перебежала чёрная кошка. Весь день выезжал на происшествия. Сейчас приехал к потерпевшим египтянам. На стене висит изображение чёрной кошки — священное животное. Круг замкнулся. Египтяне — единственные в нашей стране, кто уважает полицейских. Приятно общаться, когда есть доверие. Хочется помочь. Помогли. Потом говорили про этимологию слова «хабиби». Надеюсь, до утра никто не совершит никаких преступлений.

* * *

Кто-то настойчиво постучал в дверь и (возмутительно) дёрнул ручку. Пока надевал штаны, этот кто-то скрылся. Сижу готовлюсь к обороне. Я в кино про полицейских разные штуки видел.

* * *

Всю ночь выезжал на происшествия. Приехал к одной женщине, которая чуть не стала жертвой мошенников.

— Ой, спасибо вам, — говорит, — чай или кофе?

— Да нет, — отвечаю, а сам бы не отказался.

— Ну, тогда водки?

Молчу.

Потом пьянющий мужик пытался убедить меня в несовершенстве мира.

Молчал, держался.

В четыре утра захожу в квартиру к пенсионерке. Рано встают пенсионеры, ищут внимания.

— Ой, какой молоденький, — заявляет с порога и улыбается, улыбается.

В шесть утра выпил кофе. Понял, что мир всё-таки совершенен. Устал что-то.

* * *

Допрашивал свидетеля, молодую маму. Пришла с ребёнком (мы после вас на детский праздник, говорит). Мальчик Егорка. Год с небольшим. Когда настало время читать и подписывать протокол, девушка смело протянула мне Егорку. Я сперва растерялся, а потом с Егоркой мы гуляли по отделу. Показывал ему всякие интересности. Крохотный такой. Внимательно слушал мои истории про преступников и смеялся.

* * *

Увидел сейчас, как мужик шагнул из маршрутки, остановился и горько заплакал. Даже не заплакал. Я не знаю, зарычал, что ли, замычал тяжело и больно. Так плачут настоящие мужчины, мне кажется. Он стоял некоторое время, а потом сделал шаг, и голос его опять дрогнул. Я понял, у него болят ноги до такого вот ужаса. Но самое ужасное, что я к нему не подошёл и даже не попытался помочь. А давал присягу. Обычный мужик в старой заношенной куртке.

* * *

Узнал о действительном существовании фамилии Негодяев. Захотел такую же.

Здравствуйте, вас беспокоит следователь Негодяев.

Или так.

Негодяев написал новую повесть.

Про негодяев.

* * *

Когда я вышел из поезда, покурив натощак в Гудермесе, меня тут же подобрал таксист по имени Арсен. Потом он стал моим провожатым по всему Грозному и за его пределами. На вокзале заштормило. Я так устал от Карачаевска и Черкесска, в которых было и шумно, и пыльно, что мне в первую очередь хотелось отоспаться. Но что-то произошло. Я забыл пин-код, карта заблокировалась, наличных почти не осталось. В Грозном очень мало банкоматов и очень много полицейских. Арсен довёз меня до банка. В очереди я простоял почти час. Карта ожила. Вечером зашёл в магазин. Хотел сказать «салам алейкум», но выдал обычное «здравствуйте». Старенькая хозяйка в тяжёлом синем платке спросила, женат ли я. Потом сказала, что в Чечне сейчас хорошо, и только потом продала лимонад.

Хотел выпить пива, но, оказалось, его можно купить только утром, с девяти до десяти. Думал, что быстро отключусь. Ничего подобного. «Бисмилляхи Рахмани Рахим».

* * *

Перед входом в мечеть нужно разуваться. Я оставил кроссовки на специальном коврике, где хозяйские ноги ожидала ещё сотня пар обуви.

Надо сказать, пока я был внутри «Сердца Чечни», не мог сосредоточиться, чтобы оценить, как там всё сверкает и блестит. На тот момент я уже потерял документы и переживал, что сейчас кто-нибудь возьмёт (пусть даже по ошибке) мои новые кроссовки, и свой путь я продолжу в одних носках.

Ну только представьте: стоит непонятный крендель в самом центре Грозного. Без обуви, без документов, с почти умершей зарядкой.

К счастью, кроссовки мои никто не тронул. Я стоял возле дороги и думал, где тут можно курить. Курить хотелось до ужаса. Прошёл один и сказал мне: «Салам алейкум». Прошёл второй и тоже поздоровался. Я ещё не знал, что в Чечне принято здороваться с незнакомыми, поэтому на третий «салам» я ответил неразборчиво, тихо и максимально серьёзно что-то вроде «малку сала», чтобы мой русский акцент никто не заметил.

Арсен сказал, я похож на чеченца, и стал ругаться, что до сих пор не попробовал жижиг-галнаш.

Лучше бы не пробовал.

* * *

Я говорю что-то вроде: «Лёша, ты точно сядешь, куда ты опять попал?» А он — дай сигарету, у меня ничего нет.

* * *

Допрашивал цыганку. Узнал, что никаких гаданий не бывает. Мой мир никогда не станет прежним.

* * *

Время от времени ко мне заходит начальник и спрашивает, читал ли я «Мир как воля и представление» Шопенгауэра. Нет, говорю, не читал. У меня в производстве двадцать четыре уголовных дела. Какой ещё Шопенгауэр.

Он забывает и опять спрашивает, не читал? Не читал.

Прочитай обязательно.

Он очень любит немецкую философию.

Сегодня зашёл, осмотрелся, кивнул. Ну? Нет?

Нет.

Думаю, надо прочитать. Может быть, там секрет какой. Что он так переживает.

* * *

Нашёл в социальных сетях.

«Кубрина прочитаю, если отзывы слишком хорошие будут. У меня из-за общения в последние годы с нашим местным следователем возникла стойкая неприязнь к этой уважаемой и нужной профессии. Понятно, что проза Кубрина и сам Кубрин здесь ни при чём, но я пока повременю с чтением».

* * *

Дудь спрашивает Шило, есть ли полицейские, которые слушают «Кровосток»? Будто бы полицейские только и делают, что слушают гимн России и смотрят «Улицы разбитых фонарей».

* * *

Общаюсь с одним. Говорит:

— Я за неделю был на двух конференциях, сначала в Тель-Авиве, потом в Берлине… А ты что, как?

— Я?.. (Теряюсь.) Я за день побывал в двух притонах, сначала в алко, потом в нарко.

Ещё хотел куда-то, но забыл.

* * *

Допрашиваю женщину в качестве свидетеля. Спрашивает:

— А среди следователей есть писатели? Детективные истории, все дела.

— Есть, наверное, — отвечаю, — заняться им больше нечем, этим следователям.

Смеётся. Смеюсь.

* * *

Вчера какие-то великозвёздные сотрудники учили меня жизни, пытаясь объяснить, что нужно делать выбор: либо служба, либо литература.

Иногда меня учат жизни крутые писатели, требуют определиться, потому что литература не прощает, а служба не красит.

Было время, когда я слушал и этих полковников, и тех писателей. Я даже переживал когда-то. Теперь первым говорю, что мне безразлично их мнение (звёзды падают), а вторым улыбаюсь в ответ и молчу.

— Это кто? — спрашивает вчера один тип.

— Кубрин? Кубрин — это тот… (Думает. Подбирает. Снова думает.) Это тот, кому я готов втащить, но не могу. Потому что это Кубрин.

* * *

Позвонил один полковник из студии писателей МВД и сказал, что хочет опубликовать мой рассказ в журнале «Советская милиция», то есть «Полиция России». Такая вот литературная жизнь.

* * *

В 23:58 поступил вызов. Никогда ещё Новый год не был так близко. Сейчас я вернусь на базу и наконец выпью кофе.

* * *

Такая обычная жизнь. Как было написано. И всё в порядке. Мне говорил один бывалый: «Я расстраиваюсь только первые пять минут после приговора». Нам всё равно, что будет завтра. Завтра мы будем лучше.

* * *

Заходит один сотрудник.

— Серёга! Расскажи, что ты там написал? Весь интернет про тебя пишет.

— Ну… — отвечаю, — написал что-то, да…

— Вот, — говорит он другому, — а ты двадцать лет сидишь тут и ни хуя не написал.

— Ты, что ли, до хуя написал? — возмущённо кричит второй.

— Ну-ну! Помолчи! А Серёга вот у нас писатель! Его теперь слушай!

* * *

Звонит начальник.

— Я прочитал, ты Букеровскую премию получил.

Смеёмся.

— Дело когда закончишь?

2019–2020

Номинация Поэзия

Второе место

Евгения Ульянкина

Такое дело космос. Сборник стихотворений

* * *

облако без окон без дверей

медленный убыточный огонь

сном наружу липкие глаза

сядем и похлопаем пилоту

ты чего не дышишь дорогой

маешься чего-то

у твоей берёзы лёгкая слеза

у твоей осины шапка набекрень

твой терновник вот он

* * *

глушь какая ни лесочка ни реки

только тощие от солнца стебельки

крестики железные жилые парники

я уехал ты уехал мы уе

мы уё мы нехорошие внучата

(были бы солдаты аты баты

родина бы нам вполне)

наступает по соседским по дворам

медленная сорная трава

вспышка справа

брат укроет брата

* * *

говори но только коротко

будто слово это облако

камень дерево дыхание

нерасходный материал

или грамота охранная

кто такое в клюве ворона

мясо розовое поровну

безутешным матерям

вот пришли сырые бо́сые

ляжем в землю как попросите

если примет нас земля

* * *

эту песню пусть поют глухие

травы пальцами сухими

мы запишем лучшие слова

муравьишки бабочки грибочки

митингом выходят за права

запятой и точки

а на стыке облачных страниц

лётные учения у птиц

жги оркестр маршевую музу

за её волшебные дела

не для нас та лилия цвела

памятный завязывала узел

жгучие рубашечки плела

* * *

какой тебе ещё защиты

барбоса в будке

зайца в утке

скорлупку-сейф как у лещины

горшок растрескался в печи

о сколько сил в одной песчинке

от нервной музыки огня

поют сверчки и морячки

они спасут меня

* * *

после горения холодно будто зимой

будто все умерли и в записной

книге пустая страница как раз для тебя

лучше бы ты эту книгу совсем потерял

было бы легче

чёрные кошки гордые головешки

ходят по свету в темени тихо сидят

пчёлы и голуби душная наша семья

будем делить что осталось от нашего леса

что тебе снится стеклянное сердце

пение первого соловья

* * *

Не смотрит сны, а слушает: зима

(которая — белила и сурьма,

крупа, вода и папоротник бледный)

идёт на ощупь то ли по земле,

то ли по небу; звук один и тот же:

скрип и дыханье напряжённых рам.

Сон дожидается утра,

и кожа

оказывается нехороша:

не бережёт, и ест его с ножа,

и режется, и просыпаться нечем.

куда девались все твои овечки

бессонная душа

Филиппок

когда рассвет когда я снег

мне снится еду на лопате

как птица-тройка в леденцах

которые дают на взлёте

и сердце успокаивается

у самой замерев границы

— марьванна я родную речь согнул в дугу и сунул в печь

теперь мне страшно возвратиться

* * *

ходит по воздушным половицам

ветер из окна в окно

входит и выходит

правда замечательно выходит

иногда немножечко застрянет

а потом нормально так выходит

трубным гласом

голосом утробным

говорит:

не спи а то застанешь

перемену мест живых и мёртвых

утро нас встречает где придётся

и на том спасибо

* * *

а если говорить по чесноку

я целый чемодан его припёрла

из города который мне оплакать

каникулы-каракули-кар-лаг

дед масляную допивает юшку

этсамое а ты чего не ешь

ну как не ем глотаю воду с солью

и вашу речь записываю тайно

на валики из мертвенного воска

ну ёлки-палки женя не гони

* * *

тётка слева смотрит осьминога

мальчик справа держится за воздух

едет едет синенький автобус

через воду через гул и воду

край далёкий свет необратимый

скажешь тоже что-нибудь погромче

ничего не слышно

было время по небу ходили

в час полночный дикие как мыши

праздничные звёзды

не боись такое дело космос

улыбнёмся в дуло как Гагарин

и помашем

* * *

День хромой вороны, короткой белки,

дождик ломкий и воздух мелкий.

«Шёл бы ты, чувачок залётный,

не то превратишься в лёд», —

говорят они, а вода и правда

так тверда, что почти поёт.

И мотивчик-то ну такой знакомый,

как вернуться домой

из дома.

Все по норам, одни вороны

цык-цык ногой.

* * *

А.К.

с прощанием беда

и с пением беда

кому сейчас легко

тот дышит как вода

когда без берегов

в траву уходит лес

дорогой муравья

безропотной тропой

по-видимому здесь

и есть моя земля

* * *

облако а в нём окно

камень из воды и ваты

отпускай! кричат внизу

мы летим пока темно

мы ни в чём не виноваты

в голубом глазу

Номинация Проза

Третье место

Екатерина Какурина

Маркетолог от Бога

Повесть

Глава 1

Вообще, я не думала менять работу. Мне нравилось работать дома, вставать без пяти десять утра. Включать компьютер, причёсываться одной рукой, а другой застёгивать все пуговицы на белой рубашке и так садиться за стол: сверху — выглаженная рубашка, снизу — розовые пижамные шорты в белый горошек. Так я выходила в скайп на связь с директором и с серьёзным лицом обсуждала задачи на день. Мне нравилось оформлять по телефону сделки на двести тысяч, сидя на кухне в носках и трусах. И завтракать с одиннадцати до двенадцати мне тоже нравилось. И потягиваться полчаса. Красить глаза по часу каждый, а потом набрасывать одежду и бежать на склад. Направлять движением руки в зону отгрузки огромные фуры, набитые мебелью, и командовать грузчиками. Я считала на тот момент, что жизнь удалась. На работе меня любили, потому что я ни разу не назвала клиента лохом и не послала в пень. Учитывая уровень сервиса наших конкурентов — других интернет-магазинов, — этого было достаточно. И всё было хорошо. Но.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Соня.

Я не знала.

— Мне кажется, тебе могли бы платить больше. — И посмотрела на меня с прищуром. Да, это правда. Могли бы. Могли бы как миленькие. Я молодой, безотказный, дико талантливый специалист, которого ещё поискать. В конце концов, именно я подняла на ноги московский филиал питерской мебельной фирмы, и мой интернет-магазин сейчас в топ-пять по оборотам — ну разве не заслужила я аплодисментов или хотя бы удвоения оклада? Заслужила, но, кажется, моему любезному директору всё равно. Кажется, он ответит мне: «Шиш». Я ведь уже спрашивала пару раз. Ладно, семь.

— Пожалуй, ты права. Кину резюме на «Хедхантер», — ответила я, и это не реклама «Хедхантера», просто я так ответила.

Итак, я — величайший интернет-маркетолог нашей с вами современности — выхожу на тропу в поисках работы мечты.

— Круто! — сказала Соня и встала с дивана от радости. — Я напишу тебе резюме!

Соню недавно отчислили из Российской экономической школы, и она судорожно искала себе занятие. В тот день она ходила по комнате взад-вперёд, загибала пальцы и быстро говорила: «Так. Это круто. Теперь я могу заняться чем хочу. Могу прочитать Джойса в оригинале, могу ходить на семинары по Витгенштейну, так, могу записаться в тренажёрный зал, могу начать вести дневник каждый день… Боже мой! Я даже могу пить!» В итоге мы плотно занялись только последним. Ну и в зал она записалась. Это да.

— Желаемая зарплата, — читаю вслух, сидя над резюме. — Сколько?

Соня ответила: «Пиши сто писят миллионов. Мы же в Москве, е-е-е-хоу!» В тот вечер мы уже нормально накидались этим чёрно-белым ликером, который её брат привёз из Испании. Самого брата с нами не было, он вообще жил в Питере, а мы в Москве, е-е-е-хоу, как уже было замечено выше. И в квартире не было никого, кроме серого кота по имени Эрик, который драл наши обои, и мы его за это прозвали Педрилой. Но мы любя. Он нас тоже любил — это выражалось в том, что он никогда не гадил в комнате, а только строго в коридоре. Ну да ладно, кошачий туалет — это не тема данного сочинения.

Короче, написала я резюме, а там, глядишь, и четыре утра, мы с Соней легли в кровать, начали строить планы на будущее, вспоминать прошлое, посмеялись, растрогались, заснули.

Я проснулась от звонка.

— Алло, — бодренько отвечаю, как будто и не засыпала.

— Надежда? Меня зовут Мария.

Мария? Правда? Просто голос мужской.

— Та-ак… — говорю.

— По поводу вашего резюме. Удобно подъехать на собеседование?

И мы с мужиком по имени Мария договорились на завтра, в девять часов утра. Метро «Третьяковская». Это центр, совсем рядом со мной. Сто писят миллионов! Е-хоу-у!

Ну вот, насчёт собеседования договорилась, теперь можно посмотреть в окно. Час смотрела в окно. На улице пурга. Столько снега…

Я думаю, это конец света; хотя календарный конец света обещали два месяца назад, но это же Россия, здесь всегда так. Лето вот в прошлом году тоже на два месяца задержалось.

Я смотрю в окно на небоскрёбы бизнес-центра «Белая площадь». Через полчаса становится не видно… вообще ничего. Белая площадь такая белая.

Соня проснулась. У нас хорошее настроение, мы ленимся долго. Полчаса играем с котом по очереди. Соня не пошла в универ за обходным, хотя вчера собиралась. День быстро пролетел — за окном было и так темно, а потому не стемнело. Пришло время готовить ужин. Получилось вкусно, я старалась. Я вообще научилась готовить, пока работала дома. Теперь умею все известные супы, мясо, рыбку, гарниры. Раньше моим фирменным блюдом была лажанья. Не путать с лазаньей. Лажанья готовится из любых продуктов, которые вы залажали. Например, я делала её из подгорелого борща с полусырой капустой или из курицы, зажаренной в кастрюле до углей. Но сейчас всё съедобно. Сегодня русский стиль: молодая картошка со сливочным маслом и зеленью, селёдочка и салат из свёклы с черносливом и орехами.

Соня пускала слюни и вилась рядом, а я била её по рукам: «Погоди, петрушку добавлю».

Готово. Мне казалось, что не хватает солёного огурца.

Соня вышла из душа и сказала, что не хватает водки. Я переспросила:

— Водки?

— Водки.

Не-е. Ну мы же приличные вроде девушки. Водки? Не-е-ет. Мы же не алкоголики. Забавно. Водку мы ещё вместе не пили.

Соня говорит:

— Если хочешь, я схожу.

— Да ладно, не смеши меня… А у тебя голова мокрая?

Соня пошла в магазин и вернулась с бутылкой «Столичной». Со стороны это выглядело так, как будто мы начали спиваться, потому что её отчислили из университета, а мне слишком мало платят. Грустно то, что я не могу сказать: «На самом деле всё иначе». Но нам весело в этой снежной крепости под названием Москва, мы есть друг у друга, и впереди что-то новое и интересное.

Начали. Мой тост: «Чтобы те времена, которые мы сейчас переживаем, в будущем стали нашими самыми приятными воспоминаниями». «Одними из самых приятных, — поправила Соня, — я хочу ещё более приятных».

Я согласилась. Мы выпили. Водка тёплая и очень мерзкая. Покашляли. Соня отнесла бутылку в морозилку. Сидим и разговариваем. Я смотрю то на её толстые коленки, то в её карие глаза. Она похожа на мою подругу детства: такие же тонкие тёмные волосы, которые никак не растут ниже плеч, секутся и срезаются — терпения не хватает. Ещё у Сони очень бледная кожа. Однажды в Питере я спала у неё в гостях, проснулась ночью и увидела её лицо в свете луны. Это могло быть красиво как поэзия, но я до смерти перепугалась. Мне показалось, что это гипс, что, пока я спала, Соня подложила мне в кровать гипсовую куклу, а сама сидит в углу, ждёт и хихикает в кулачок. Но нет. Это Соня такая бледная. Кажется, я сейчас описала какого-то уродца: бледная брюнетка с секущимися волосами и толстыми коленками. Нет, Соня довольно милая, на мой вкус.

Мы навернули ещё водки, но уже холодной и с апельсиновым соком. Соня предложила пойти гулять и валяться в снегу. Я задумалась.

В итоге — какой-то пустой парк! Под снегом спят цветочные клумбы, кованые лавочки. Очень красиво, только не видно. Памятник? Кому? Идём к нему и проваливаемся. По колено в снегу, по пояс в снегу, снежинки за шиворот, хохочем, она всё снимает на телефон (зачем?), валимся в снег, задыхаемся от смеха. Забрасываем друг друга снежными волнами, мы уже совсем охрипли, поднимаемся, я отряхиваю её пальто. Она говорит: «Не надо, всё нормально», — но на самом деле у неё весь задний фронт белый, от воротника до пяток. Идём дальше. Голова кружится. Вокруг очень красиво…

Не думала, что в центре Москвы есть место, где можно поваляться в снегу, но этот парк идеально подходит. Хотя, наверное, после бутылки «Столичной» найдёшь такое место везде.

Проходим мимо снежных горок. Чёрные дороги с жёлтыми фонарями и эти сине-белые троллейбусы. Пустые улицы в снегу, и мы тоже все в снегу. Заходим в бар «Дорогая, я перезвоню». Мало людей, все какие-то некрасивые. С «Дорогой» всё понятно, уходим. Садимся в такси, которое Соня ловит криком «Извозчик!» и щелчком пальцев.

Мы дома, и Соня говорит: «А давай позовём Никиту?»

— Давай. Я не против. Никита милый.

— Да, Никита милый… — повторяет Соня.

— Он на щеночка похож.

— Почему? Потому что глаза карие?

— Точнее, он похож на молодую овчарку, знаешь, у которой тело выросло, а глаза ещё щенячьи.

— Да. Он юный… у него даже кожа другая, не такая, как у тебя. И он такой непосредственный.

Так и сказала «не такая, как у тебя», слышали? Кожа ей моя не нравится, видите ли. Стерва. Ладно. Ей повезло, что я отходчивая.

— Прямо наш с тобой любимый типаж, — говорю. — Непосредственный. И кожа. Как у щенка. На животике.

— Ох уж эти щенки с мягкими животиками.

Мы смеёмся и переглядываемся горящими глазами. Никита — её новый знакомый, который учится на втором курсе «собаки». Я недавно узнала это слово, и мне нравится им щеголять. Вот и сейчас. «Собака» значит «совместный бакалавриат Российской экономической школы и Высшей школы экономики». То есть он учится в двух лучших вузах одновременно. Это очень круто, Соня так сказала. Никита, кстати, тоже из Питера, но встретились они с Соней в Москве, в лифте РЭШки. Она спросила, есть ли у него зарядка для айфона. У него не было ни зарядки, ни айфона. Потом они познакомились, потом он пришёл к нам в гости, сейчас второй раз придёт.

Вот что удивительно: мы втроём жили в Питере на соседних улицах. Я и Соня ходили в бассейн напротив дома Никиты. Никита ездил на Владимирскую играть с одноклассником на гитаре, а я работала в офисе в этом же здании. Наверняка мы проходили близко. Возможно, чёрными глазами нас видел Достоевский в камне на площади, но в тот момент мы друг друга не знали. Сейчас мы в Москве, и вот тут-то мы встретились.

Собственно, в первый раз мы только тем и занимались, что перечисляли места, где могли встретиться, но не встретились. А ещё краснели. Первое, что мы сделали, когда познакомились с Никитой, это покраснели. А потом он залез под стол. Ну, не сразу. Я сказала, что стол шатается, и раз уж ты, парень, пришёл к нам в комнату, то глянь, чего там. И он мигом залез под стол. Это было удивительно и мило. Он сказал из-под стола, что нужна крестообразная отвёртка. Я дала ему такую. Нет, эта отвёртка не поможет. Что, недостаточно крестообразная? Нет, дело в том, что у вас полы кривые, а тут мои полномочия всё. К этому моменту мы уже раскраснелись до неприличия.

Забыла сказать: Никита отлично вписывается в нашу компанию неудачников — его недавно бросила девушка.

Хватит про Никиту. Вот он — уже пришёл. Сидим втроём под высоким потолком этой квартиры в центре и пьём вино. Приключения петербуржцев в Москве. Каждый привёз с собой кусочек меланхолии, интеллигентности, серого дождя. Меня и Соню уже немного отпустило от водки. Говорим про литературу. От Бунина к Толстому, от Толстого к Достоевскому. И был такой спор, который я запомнила, потому что… сами поймёте почему.

Интересный получился разговор. Мы начали с категории свободы. Что для вас значит свобода? Соня говорит: «Ну смотри. Свобода — это когда тебя ничего не сковывает: ни снаружи, ни внутри. Ты родился на необитаемом острове, и у тебя нет барьеров в голове. Ты никому ничего не должен, всё разрешено, никакой морали. Вот это свобода».

— Нет, — говорит Никита. — Это не так. Свобода значит любовь.

Соня такая: «Обоснуй». А Никита ей: «Сейчас объясню, что я имею в виду». И объясняет:

— Всем нужна любовь. Все же любят лайки, так? Лайк мы воспринимаем положительно, дизлайк — отрицательно. При этом мы не можем думать лишь о любви к себе самим, потому что мы рождены с сочувствием, сопереживанием. Понимаешь?

— Ага…

— Человек рождён, чтобы любить и получать любовь. Это то, что делает его спокойным и счастливым. Любовь — это путь, по которому нужно идти. Следуя этому пути, ты будешь счастлив. И не только ты — все сразу! И, действуя в этой парадигме, ты абсолютно свободен. Злость, леность, грехи, искушения, какие-то неверно понятые жизненные ситуации сковывают тебя и мешают тебе следовать истинному пути. Но если ты избавишься от них, то почувствуешь настоящую свободу.

Никита закончил. А потом добавил:

— Это то, как я воспринимаю христианскую теорию.

Неплохо. Соня не согласна.

Тут наступает моя очередь говорить. Вообще, у меня нет своего мнения по большинству вопросов. Я не думаю впрок. Зачем делать домашнюю работу, которую не задавали? «Надя, что такое свобода?» — окей, сейчас придумаем. А Соня и Никита ещё так пристально смотрят, как будто я должна их рассудить. Я говорю: «Мне ближе точка зрения Никиты».

Отлично. Что дальше? Почему я так считаю? «Ну я согласна с Соней в том, что грех — это искусственная категория. Но в то же время, мне кажется, человек изначально добр. Зло — как защитная реакция. Я за мир во всём мире».

Короче, аргументы Никиты мне ближе. К тому же у него очаровательная улыбка. Никита рад. Соня злится: «Ты? Говоришь про мир? Да что ты вообще делаешь для мира?! Продаёшь мебель?»

А вот это уже обидно. Я знаю, почему она злится. Не за победу истины она так переживает. Она думает, я клею Никиту: соглашаюсь с ним во всём, говорю про «мир во всём мире» как на конкурсе красоты, в которых я участвовала столько, что впору считать меня глупышкой / сладкой конфеткой. Но Соне не о чем волноваться, она ошибается. Никита мне не нужен. Как она не понимает? Он же ботаник. Зачем мне Никита? Он не подсадит меня ночью на ограду закрытого парка. Он не станет кататься со мной наперегонки на велосипеде зимой по замёрзшей Неве на рассвете. Он не поможет мне закинуть на сцену лифчик в солиста группы Yogo-yogo. Он вообще не пойдёт со мной на Yogo-yogo. Он же всё время учится! Зачем он нужен?

Но Соня не умеет читать мысли. Она всё негодует: «Как вы можете говорить про такую вот свободу? Это же надстройка! Это то, чему ты подчинён!» Никита спорит: «Да нет же. Это свободный выбор. Это то, что выше надстроек». Он поворачивается ко мне и говорит: «Именно об этом писал Достоевский в „Братьях Карамазовых“. В главе „Великий Инквизитор“».

Он милый, этот парень. Из школьной программы я помню только, что там был Иисус, был Инквизитор, и они разговаривали. Всё. Прошу объяснить. Никита всё-таки к школе ближе по временной шкале — ему девятнадцать.

— Не помнишь? Правда? Ладно. Суть в том, что вот, времена инквизиции. И тут появляется Иисус. Не второе пришествие, а просто пришёл. Он идёт, под его ногами распускаются цветы, слепые прозревают, мёртвые оживают. Что делает Великий Инквизитор? Он приказывает его взять и посадить в тюрьму. И тут случается диалог, один из самых крутых в мировой литературе. Вернее, монолог. Инквизитор спрашивает: «Зачем ты пришёл нам мешать?»

Тут Никита делает паузу, чтобы прибавить значимости.

— Инквизитор говорит: «Зачем ты пришёл? Мы в тебе больше не нуждаемся. Мы сделали людей счастливыми. У нас есть Чудо, Тайна» и ещё что-то. Что же там было… Ладно, не важно… Авторитет! Да, Чудо, Тайна и Авторитет. «Ты отверг их, когда Злой Дух искушал тебя в пустыне, но мы не побрезговали». Помните момент, когда Дух говорит Иисусу: «Ты идёшь к людям с обещанием какой-то свободы, которую они не поймут. Возьми лучше камни и преврати их в хлеба, тогда за тобой пойдут люди». Помните?

Я киваю.

— «Или спрыгни с вершины храма. Люди увидят, что ты остался живым, поверят, что ты сын Божий, и пойдут за тобой». Но Иисус не хотел подкупать людей чудом, он оставил им свободу выбора. Тогда Дух такой предложил ему взять меч Кесаря и стать царём, но Иисус отверг и его, потому что хотел равенства, а не преклонения, вот. И потом Инквизитор признаётся, что все эти дары Церковь взяла себе. Они заставили людей поверить в чудо, они признали свою власть и не спрашивают с голодного человека добродетелей.

Так Никита минут пять вольно пересказывает Достоевского. В пылу беседы он снимает свитер и случайно стягивает футболку, показав симпатичный пресс. Никита застрял в свитере, и мы не спешим ему помогать, смотрим на него, потом друг на друга и улыбаемся, как непойманные извращенки. Как девушки, у которых полгода были лишь безрезультатная учёба и низкооплачиваемая работа. Когда Никита выпутывается и спрашивает, в чём дело, мы обе хихикаем и отводим глаза.

Вернёмся к разговору про церковь. Мне мысли Никиты нравятся, я говорю:

— Мне нравятся твои мысли. Что ты скажешь про нашу церковь? Она ведь… совсем не про то.

— РПЦ? Я думаю, это не та церковь, которая нужна людям.

— Почему?

— Зарабатывают на всякой ерунде, занимаются не пойми чем, власть поддерживают, «Пусси Райот» сажают. Это если вкратце.

— Понятно. Знаешь, в детстве я читала Библию с картинками, такая голубая… у вас, наверное, тоже такая была…

— Ага.

— Я любила её читать, там много классных сюжетов. Ну, так вот, для меня это была книга про волшебного Бога и волшебного парня, который творит чудеса и неясно выражается на устаревшем языке. Постарше я прочла «Евангелие для детей» Льва Толстого и поняла, какие крутые идеи излагал Иисус. И ещё кое-что поняла. Что с нулевого года ничего не изменилось. Всё те же фарисеи совершают свои ритуалы, но уже под крестом Иисуса — великого мыслителя и философа. Такой селебрити-маркетинг. Нельзя было просто так взять и… взять Иисуса себе на вооружение. Как Чебурашку для олимпиады. Я всегда думала, что лучше бы считать Иисуса человеком, чтобы каждый мог требовать от себя того же. Но нет — никто от себя многого не требует, всем нужно чудо и успех. И люди идут в храм за чудом, за огнём с неба. А каждая церковная лавка — это лавка чудес.

Мы с Никитой посмотрели друг на друга, и между нами проскользнуло что-то: может, взаимопонимание, может, Соня. Две бутылки вина, шутка ли. Свобода, Любовь, Достоевский, Церковь, Иисус, угу… Потом мы с Никитой полчаса спорим, оба раскраснелись. Если вы меня спросите о чём — я не помню. Хорошо, что в конце спора мы понимаем, что мнения-то у нас одинаковые. И такое бывает. Пять часов утра, о чём я думаю?

Потом меняем тему, выходим курить в подъезд и смеёмся, уже над чем-то совершенно другим. Спать ложимся все втроём. Руки поверх одеяла. Я не смотрю на часы, чтобы не расстраиваться, что так мало времени осталось поспать. Всегда так делаю.

В итоге на собеседование в восемь утра я встаю с похмелья, но в целом бодро и свежо. В метро пытаюсь вспомнить, чем вообще занимается та фирма, в которую еду. Кажется, подарки. Может, ювелирка? Ювелирные подарки. Посмотрим.

В девять ровно я была только у метро «Новокузнецкая», а навигатор говорил, что пешком ещё пятнадцать минут. Я позвонила Марии, сказала, что опоздаю. Она всё тем же мужским голосом ответила, что всё хорошо, я могу не торопиться, а то придётся ждать её — она сама ещё не на работе. Я обрадовалась, свернула не туда, потерялась, запаниковала, два раза обошла какой-то отель, успокоилась. На набережную вышла через полчаса. Там было громко от машин и Кремль виден как на ладошке, через реку и мост. Я стала под указателем навигатора, позвонила Марии. Она спросила: «Что вы видите?» Я видела золотые купола, они везде. «Вы видите колокольню?» Я видела только строительные леса. «Это и есть колокольня! Проходите внутрь». Я прошла под арку мимо строителей, которые при ближайшем рассмотрении оказались непривычно русскими. За аркой были двор, сторожевая будка со шлагбаумом, несколько дорогих автомобилей и… церковь? Да, это церковь. Перед ней ледяные фигуры: женский силуэт (высотой с меня), младенец в люльке, несколько зверей и ангелы — рождественский сюжет. Ладно. Мне, видимо, идти дальше. Вдруг я слышу со всех сторон: «Господипомилуй-господипомилуй-господипомилуй» — это ещё что такое? Мария снова звонит: «Я через десять минут освобожусь. Вы можете пока зайти в храм, погреться, там сейчас служба». Теперь я поняла, откуда звук: под крышей храма, снаружи, такие маленькие колонки, через которые транслируется служба. Вот оно как.

Предложение зайти в храм меня сильно смутило. Последний раз я была в Исаакиевском на экскурсии, но это не в счёт. Я не надевала платок. Получается, по-хорошему, последний раз я была в церкви, когда меня крестили. Мне было где-то восемь лет, я ничего не понимала и, ясное дело, не могла сказать «нет, спасибо». Я жила себе дальше со своим крещением, ничего не поделаешь, — как ветрянкой переболеть: приятного мало, обратно не вернуть, а в жизни может пригодиться…

Не так уж холодно. Всего минус 11. Пожалуй, здесь постою.

Я стала ждать у доски объявлений. «Приглашаем молодёжь на чаепитие с батюшкой, каждый четверг в 19:00» и сверху такая картинка с чайником и чашкой, скачанная из интернета. «Пф-ф», — думаю. Это смешно. Кому придёт в голову пить чай с батюшкой? Ещё эта рамка от демотиватора. Как-то неловко мне стоять в этом месте. Ладно, успокойся, смотри вокруг. Повертела головой, оценила взглядом машины на парковке, недешёвые такие машины. Одна с буквой «Д» на капоте. «„Д“, — думаю я, — „Д“ — значит „Духовность“».

Пока я стояла и слушала бесконечное «господипомилуй», один странный вопрос начал меня мучить. Заходя в церковь, нужно креститься. Зачем — не знаю, но, говорят, надо. А входя в церковную лавку? Там ведь тоже есть иконы, так? В Питере я видела бабушек, которые крестятся перед входом в метро. Зачем они это делают?

Мария снова позвонила. «Зайдите на внутренний двор. Сейчас спущусь». Я стояла и вертела головой, искала Марию. В дверях была только миловидная девушка, а я ждала плечистую особу с толстой шеей и короткой стрижкой — вот что может идти в комплекте с мужским голосом.

«Надежда», — обратилась ко мне девушка. Меня передёрнуло. Это была Мария — моей комплекции, средний рост, узкие плечи. Она повела меня за собой, по металлической лестнице наверх, в кабинет. Я ей сразу понравилась, это было видно. Во-первых, потому, что мы похожи друг на друга как двойняшки. У меня большие карие глаза и у неё тоже. Светлая кожа. Красные губы. У неё длинные русые волосы, и у меня. Даже оттенок похож. А, нет, у меня рыжее. Мы зашли в маленький кабинет, узкий, похожий на келью, с компьютерным столом и книжной полкой. Я сняла платок, очки и пальто, заметила в её глазах, как она подчеркнула про себя наше сходство.

Она села за компьютер, а я рядом. Рассказала про компанию: организована десять лет назад, производство, крупная мастерская за МКАДом, коллектив — двести человек, ювелирка качественная, не какой-нибудь там Китай, маржа высокая — предметы религиозного культа не облагаются налогом. А потом добавила: «Только не подумайте, что мы тут круглые сутки молимся. Это не так». Я ответила: «Угу».

Я думала в этот момент: «Не пахнет ли от меня водкой? Или джином? Джин тоже вчера имел место быть».

— Вроде всё рассказала, — так она себя проконтролировала вслух, судорожно и лениво одновременно. Мне показалось, она тоже не выспалась.

Мария взяла лист А4 с моим распечатанным резюме и начала читать вслух, неинтересные моменты заменяя на «бла-бла-бла». Она удивилась, что я писала диплом по теме «Продвижение бренда в интернете». Оно и ясно: таких дипломов в те времена было немного — слишком новаторская тема. Ей понравилось.

Мы немного посмотрели друг на друга, поговорили о перспективах и о том, чем мне нужно будет заниматься. Я ничего не поняла, а переспрашивать не хотела, так как тоже не прочь была поспать и все силы уходили на то, чтобы делать бодрый вид.

В итоге она сказала, что завтра у меня второе собеседование — с коммерческим директором. Нужно будет ехать в Мытищи к двенадцати. Прибавила, что она взяла бы меня прямо сейчас, но должность в компании новая и директор должен одобрить.

«Ладно. Поеду. Посмотрю», — подумала я и почувствовала смесь подъёма настроения, интереса к жизни и восторга.

Мария проводила меня к выходу и начала рассказывать, как идти к метро, чтобы я снова не запетляла.

— Так, мы здесь, — она нарисовала палкой на снегу точку, — сначала нужно повернуть направо, потом ещё раз направо…

Она рисовала палкой по снегу, а когда снег закончился, перешла на дерево, на воздух, на язык жестов. Это очень развеселило её, и я тоже стала улыбаться, чтобы не показаться грубиянкой.

Глава 2

— Бизнес при Церкви? — раздельно переспросила Соня.

— Да, — подтвердила я. — Странно, что они вообще затеяли какой-то бизнес, ведь у них уже был самый выгодный из возможных.

Соня подумала.

— Они и так гребут немерено.

— Знаю. Может, у них цель собрать алтарь из пачек денег, как в сериале «Во все тяжкие»?

Мы сделали ту теплоактивную маску для волос, которую Соня украла в салоне красоты за то, что её плохо постригли и обсчитали. Обмотали волосы пакетами и полотенцами и лежим головами к батарее.

— Короче, такой бизнес-план, — начала я. Такими словами мы частенько начинаем разговоры, с тех пор как обломались наши прошлые планы. — Под Пасху строим бюджетный храм из веток. Туда набивается народ. Нанимаем актёров на роль священника. Собираем с людей деньги: крестим, венчаем, отпускаем грехи — профит.

Соня кивает:

— На Пасху точно окупится.

— Нет, правда. Почему я не могу так сделать, а кто-то может?

Она пожала плечами — я поняла это по звуку шуршащего пакета.

— Поеду завтра на второе собеседование, — говорю. — А прикинь, меня возьмут? Буду продвигать в интернете эту контору. Покупать рекламу у всяких пабликов типа «Родина Царь Православие».

— Такие существуют? — удивилась Соня.

— Да, я уже видела несколько. И за рекламу они просят немало, как будто сам царь будет её выкладывать.

— А что, если… — потянула Соня, — нам сделать паблик? Заработаем денег.

— Про царя?

— Нет. Ты ведь будешь лазить в этой своей конторе, а она, между прочим, одна из самых крупных, я посмотрела. Наверняка там полно говна всплывёт. Интересный контент. Мы будем выгодно отличаться от других пабликов.

— То есть ты мне предлагаешь на работе продвигать бренд, а после работы его задвигать?

— Чёрный пиар — тоже пиар, — попыталась оправдаться Соня.

— Ладно, — говорю, — меня ещё никуда не взяли. Но мне больше нравится идея с храмом.

На следующее утро я снова проснулась с похмелья — «Столичной» осталось полбутылки, нужно было что-то с этим сделать. Поэтому мы снова «дали рок». Снова с Никитой. Никита уехал в универ чуть ли не в семь утра. Я встала позже, меня немного штормило и мутило. Приготовила завтрак для Сони и поехала в Мытищи на электричке. Зачем я делаю завтрак для Сони, если она и сама может? Тут просто так не расскажешь, нужно лирическое отступление. Два года назад в Питере, когда мне было двадцать два, мы с друзьями поехали на Ладожское озеро, и с нами была Соня. Обычная девушка, которая в профиль похожа на Ахматову. Она мне сразу понравилась. Если бы мне было тогда что отдавать, я бы всё отдала, чтобы дружить с ней. Но отдать было нечего: всё, что у меня было, — это съёмная квартира, кеды «конверсы», стоптанные под плоскостопие, пачка сигарет и мои вечные панические атаки. Она плавала и играла в пляжный волейбол, такая красивая в чёрном купальнике, а я нырнула прямо в шортах, футболке и вернулась на берег. Зачем я на неё смотрю? Я стою на берегу, слежу за ней, думаю: «Какая же ты красивая» — и боюсь о чём-то говорить. Мокрая одежда аплодирует мне на ветру. Аплодирует моей смелости и браваде.

Соня дружила с ребятами из коммуны на Лиговском, где стены расписаны стихами и лозунгами. Акционисты, медиа-художники, активисты, социологи, философы. Поэты, которых вы никогда не узнаете, пока ваши внуки не станут учить их стихи на уроках литературы. Вот увидите, станут. А вы им будете помогать, потому что это, так скажем, не самые лёгкие для заучивания стихи. Ребята из коммуны участвовали во всей этой околополитической штуке: митинги, акции, хеппенинги, перформансы, монстрации. Эти люди, о которых вы, может быть, слышали, но, скорее всего, они имеют полное право поприветствовать вас главным лозунгом оппозиции, фразой, которую придумал один из них: «ВЫ НАС ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ».

В общем, Соня была из мира, который был настолько же мне интересен, насколько незнаком. За два года я хорошо узнала её, мы подружились, вместе ходили на открытые лекции, в бассейн и на концерты. Я никогда так близко ни с кем не дружила. Мы гуляли все белые ночи: заходили в клубы на Думской и Лиговском, где дешёвый коктейль «Куба либре» и на входе вешают на руку бумажный браслет, знакомились с иностранцами и нашими, играли в кикер, давали рок. Утром засыпали у неё на Маяковского, где сладко пахло корицей, мы, по локоть в этих бумажных браслетах.

Когда Соня сказала: «Знаешь, я переезжаю в Москву учиться», — я ответила: «Да? Мне тоже туда нужно», — и судорожно стала придумывать зачем. «А в Москве такая же валюта, как по всей России?» «Да, — ответила она. — Только курс четыре к одному». Я предложила: «Давай будем жить вместе, и тебе не нужно будет много платить за съёмную квартиру. А я наконец-то буду учиться в Литературном институте. Давно хотела». Я очень люблю Соню. Так и случилось.

Теперь я в Москве, еду на электричке в Мытищи и незаметно возвращаюсь к основной линии повествования, где описываю, как устраиваюсь в православный интернет-магазин. Я на проходной советского завода. Охранник взял мой пропуск:

— Вы куда? На четвёртый? Наверное, заказали себе новый крестик?

— Нет, я устраиваюсь.

— А вы молитвы знаете? Они там по три раза в день молятся. А ещё перед праздниками вообще всегда. Как намолятся…

Он говорил так, как будто вместо «молятся» он имеет в виду «пьют». Такая злая ирония была в его голосе. Вообще, мне этот тип не понравился, слишком советский, как и то место, где он сидит.

Мария встретила меня, провела в планово-экономический отдел и посадила на широкий кожаный диван. Сказала, что коммерческий директор скоро освободится. Окей, говорю. Диван был удобным, и я совсем не против подождать. Сижу, смотрю по сторонам. Обычный офис: светлые фальшпанели (назовём это так) и панорамный плакат с Москвой-рекой, стеллажи с толстыми папками и учебниками по 1С. Три иконы на полке и один православный календарь. Девушки за компьютерами одеты как обычные офисные чики: джинсы, блузка, поверх неё вязаная жилетка. На одной из девушек была юбка в пол, шерстяная, православная довольно-таки юбка. Но, в принципе, такую можно увидеть в любом другом месте — обычная офисная мышка, довольно милая.

Икон мало. Удивительно мало. На этом всё. Я просидела там сорок минут. Потом Мария пришла за мной и отвела в кабинет коммерческого директора. Там я просидела ещё сорок минут. Что за свинство? Уйти, нет?

Кабинет открыт, и мимо ходит красивая блондинка в фиолетовой кофте и чёрной узкой юбке по колено. Она смотрит на меня с сочувствием, когда проходит мимо пятнадцатый раз. Я хочу пожаловаться ей: «Ваш коммерческий директор — вонючка». «Москва — златые купола» у кого-то на рингтоне. Москва — звонят колокола. Москва. Верчу шариковую ручку. От нечего делать я стала изучать листы на столе. Если это секретные бумаги — сами виноваты, нечего так долго где-то гулять. На самом деле это письмо на английском от итальянцев, которые просят прайс-лист, и стопка анкет. Маркетинговые анкеты для продавцов из розничных магазинов, там были такие фразы как: «Девочки, для управления ассортиментом икон напишите, пожалуйста, какие святые пользуются наибольшим спросом» и другие перлы православного маркетинга. На популярных святых можно сделать наценку побольше, ну вы поняли.

Какое-то время я подглядываю в анкеты, но когда кто-то проходит у двери — сижу прямо, как девочка с персиками. Зашёл мужчина, сказал: «Ещё пять минут» — и убежал.

Было уже 16 часов, я не ела со вчерашней ночи, а всю вчерашнюю ночь я пила водку на морозе и бегала по сугробам. Какие разговоры о святых? О чём вы? Ещё полчаса, и я сама умру смертью мученицы. Он думает: Иисус терпел, и вы потерпите? Нет уж… Я уже думала уйти, сослаться на то, что у меня ещё одно собеседование сегодня, но тут он наконец пришёл.

Коммерческий директор оказался красивым худым мужчиной с седыми волосами и совершенно невероятными голубыми глазами, лёгкий загар, печать доброты и спокойствия на лице — он походил на святого с иконы, которая стояла рядом на полке. На хорошо одетого святого.

Он сказал «простите за ожидание» с улыбкой, и это было так честно, что я сразу всё простила. Мы поговорили немного и, когда он понял, что я адекватная, перешли в соседний кабинет, где сидела женщина — генеральный директор, похожая на Рину Зелёную. Такая же пожилая и непосредственная. Мы сидели втроём, беседовали. Я чувствовала, что сейчас будут вопросы вроде «ты веришь в Бога?». Но я ещё не знала точно, сколько за это будут платить. Мария сказала, что должность новая. У меня было два ответа: «православие или смерть», если зарплата будет больше ожидаемой, и «Бог умер», если меньше раза в два.

Но гендиректор задала вопрос, ответа на который я не приготовила:

— Ты ходишь в церковь, вообще?

— Нет.

— А чё так? Некрещёная?

Я опешила, но потом собралась:

— Крещёная, но с возрастом я поняла, что не хочу привязываться к конфессии.

— Это кто тебя научил?

— Никто не научил, — говорю я и добродушно улыбаюсь. — Сама пришла к этому. Я просто понимаю, что религия — это личный выбор каждого, но тот, кто уважает чужой выбор, и сам достоин уважения.

Это были заготовленные слова. Я видела их в блоге про путешествия. Шикарная фраза, да?

— Красиво, но неправильно, — сказал коммерческий директор, и они рассмеялись. И смеялись долго — я уже подумала, не перестанут.

— А почему, вы считаете, неправильно? — спросила я аккуратно. Мне хотелось вывести их на кровавый религиозный спор.

— Это расхожее мнение, — сказал он.

— И оно совсем не оригинальное, — добавила она.

«Не оригинальности ради я выбираю себе жизненную позицию», — подумала я, но решила помолчать.

— Это многие так говорят, — продолжала она, — я тоже так думала, но на самом деле… на самом деле всё познаётся с опытом. К тому же ты крещена в православной вере, так почему бы не изучить этот вопрос.

— Мне это интересно, да, есть такое.

Тут вмешался он:

— И если говорить откровенно, то при работе с нашими изделиями не получится быть отстранённым — либо в одну сторону качнёт, либо в другую.

— Да, это точно, — подтвердила она, — это во-первых. Наше предприятие неотделимо от епархии — все мы являемся детьми церкви и каждое воскресенье ходим в храм, причащаемся, исповедуемся. Всё в порядке в этом отношении.

«Опа, ничего себе, — думаю, — я попала в самую настоящую живую коммерческо-религиозную структуру. Интересно».

— Поэтому не получится работать, не пропуская через себя это содержание. Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

Она махнула рукой: «А, ну ясно всё с тобой».

— Думаете, всё ещё впереди? — улыбнулась я.

— Ага.

Потом был ряд вопросов, обычных для любого собеседования: «Почему ушла с прошлой работы?», «Что там делала?», «Ничего себе», «И по рекламе можешь? Хорошо», «И статьи пишешь?»

После всех моих ответов она сказала ему: «Эта девочка нам нужна. Запиши её телефон. Обязательно». Это «обязательно» она сказала так, как будто это их кодовое слово и значить оно может всё, вплоть до полного отрицания. Меня смутило.

Они обещали позвонить, и коммерческий директор записал мой телефон на листочек.

Я уезжала обратно на электричке в наушниках и глубоких мыслях. Сдаётся мне, что меня не возьмут в эту православную фирму. Какая жалость, послушаю «Кровосток».

Короче, меня взяли. Тем же вечером позвонила Мария и сказала: «Что вы там им наговорили?» Я присела. Неужели всё так плохо? «Они в восторге…»

Деньги, которые они предложили, мне понравились.

Прощай, родная мебель! Теперь я буду работать на православие!

Глава 3

Первый день на работе потрачен. Я прошлась по сайту компании, написала три текста по 1000 знаков и поела постной еды. И потом меня ещё отпустили на час раньше, потому что стажировка. Я довольна. День был классный. Мне понравилось с самого начала. Утром я спросила Марию, во сколько приходить завтра. Она ответила: «А завтра приходить не надо. Завтра Сретение».

Ах да. Сретение. Не знаю, что это, но мне уже нравится. Оказалось, Сретение — это праздник. Организация настолько православная, что живёт по православному календарю, и каждый Великий праздник — выходной.

С детства я хорошо помню только один православный праздник — Сороки (с ударением на первую «о»). В этот день мама пекла булочки в виде птичек с глазами из изюма. Помню, я всегда первым делом отковыривала изюм. Ещё в моём детстве была Пасха, когда все приезжали на кладбище и напивались в дрова. Ну и Рождество, хотя это последнее, что приходит на ум. Больше я праздников не знаю.

И вот их, оказывается, целых двенадцать. Пасха и Сороки туда, кстати, не входят. Девять из них «непереходящие», три — с плавающей датой, но всё равно я буду отдыхать ещё дополнительно 12 дней в году. Это успех. Придётся запомнить разные Преображение, Успение. Чувствую себя гимназисткой в дореволюционной России.

Ещё прочитала море статей о житиях святых. Каждая вторая заканчивалась словами «все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились».

Этим всем я занималась до обеда, пока не отведала постной еды.

Постная еда — отдельная тема, поэтому я напишу про неё отдельным абзацем. На первом этаже есть небольшая тёплая комнатка (к слову, в этой постройке напротив храма, где я работаю, все помещения небольшие и скромные). Узкая комната с длинным обеденным столом, в одном конце — «красный угол» с разными иконами, в другом — окошко, через которое две милые женщины подают еду. Там можно хорошо пообедать совершенно бесплатно, за 50 рублей. Теперь про саму еду. Представьте безвкусные варёные овощи в пресном бульоне без масла. Представили? Хорошо. Так вот, это совсем другое. Я не понимаю почему, но это очень вкусно. Хотя всего-то простая картошка с морковкой, каша и овощная нарезка. Для меня так и осталось загадкой почему.

В общем, в трапезной я впервые и прокололась. Дело было так.

Я вошла, пожелала всем приятного аппетита, взяла еду, приборы и села за стол. Пока всё нормально. За мной вошла женщина, перекрестилась, пошептала тихо и села есть. За ней — другая, тоже перекрестилась.

Когда зашёл четвёртый человек и перекрестился, я поняла, что у них тут такой порядок. В какой-то момент мне захотелось перекреститься, но сразу расхотелось. Это зеркальный нейрон работает, тут всё ясно. Я не понимаю, зачем они это делают, и если я вдруг начну креститься перед обедом, то буду чувствовать себя заводной обезьянкой. Это не нужно ни мне, ни кому-то ещё.

Я смотрела в свою тарелку, когда кто-то строго сказал мне:

— Так, девушка!

Ну вот, сейчас начнётся: поняли, что я не православная, будут коситься, претензии предъявлять. Да не умею я в православие! Ну давайте, кто первый?

Внутри готовлюсь к перепалке, поднимаю глаза, вижу недовольного седого мужчину, похожего на Санта-Клауса, который сердито спрашивает: «А почему вы наши ложки взяли?» Я говорю: «Позвольте?» — таким тоном, которого я от себя не ожидала, — максимально вежливым.

И через секунду я вижу, как он расплывается в улыбке, вижу добродушного дедушку, который сильно постарался, чтобы сыграть строгость.

— Да вот же! Здесь тоже стоит корзинка с ложками и вилками, а вы весь стол обошли.

Он начинает задорно смеяться. И он такой добрячок, что вся моя оборона рассыпается, как щит из подсохшего песка.

— Мне ваши ложки больше понравились, — улыбаюсь я. — На самом деле я просто не заметила.

— Вы первый раз здесь, да?

— Да, я пока на стажировке.

— На стажировке? Ну, Божией помощи вам.

Не знаю, что принято отвечать на такую фразу и что она вообще значит. Вряд ли он так пожелал мне смерти, поэтому я ответила «спасибо». Хотела добавить «и вам», но постеснялась. Я вообще частенько стесняюсь, когда трезвая.

Ем дальше и слушаю разговор Санта-Клауса и другого бородатого мужчины, похожего в своём шерстяном свитере на лесоруба. Они сидят прямо напротив, всё отлично слышно.

Санта-Клаус:

— Сколько у батюшки Сергия детей? Четыре?

Лесоруб:

— Теперь пять.

— Уже пять? Вот умница!

«Пять детей, ничего себе», — думаю я, смотрю на стол и понимаю, о чём они. В тарелках лежат зефир, курабье и прочие сладости, а рядом — «записочки»: «Во здравие Сергия, Маргариты и млад. Алексея». Это, видимо, угощение от Сергия и его супруги Маргариты в честь рождения у них младенца, которого назвали Алексеем. Элементарно.

Пока думаю, насколько я крутая, немного упускаю диалог и возвращаюсь, когда Лесоруб говорит:

— Это уже седьмая пара венчается. Всё после этого началось, после чаепитий с батюшкой.

Так, это я помню. «Приглашаем молодёжь на чаепитие с батюшкой» — надпись на доске возле храма.

— Их там человек восемьдесят всего. Седьмая свадьба за год. А сейчас февраль. Седьмое венчание!

— Так, может, ему медаль сообразить за заслуги?

— Да его вообще, это, качать надо! — говорит Санта и хохочет.

Теперь мне становится ясно: вот кто ходит пить чай с батюшкой — это клуб православных знакомств. Наверное, забавное зрелище.

В разговор вступает женщина справа от меня:

— Скажу своей старшенькой, может, тоже захочет сходить. Всё жду, жду, когда её выдам. Хорошая она, да только никто ей не нравится.

— Знаете, — говорит Лесоруб, — как старец Тихон сказал: «Ад полон гордых девственников». По всем правилам живут, всё соблюдают, но гордость их губит.

Ну и разговоры за бизнес-ланчем. Женщина справа придвигает ко мне большую миску:

— Девушка, попробуйте винегрет.

— Нет-нет, спасибо.

— Ну смотрите, я из дома взяла побольше, думала, поделюсь.

Что-то необычное есть в её интонации. Она говорит с теплотой, которую разве что от родной бабушки услышишь, и то когда у той хорошее настроение. Сложно отклонить такую атаку. Сижу, ем винегрет. Вкусно. Лесоруб наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Ангел за трапезой.

Я киваю ему, улыбаюсь, делаю вид, что жую винегрет и поэтому не могу ответить, а сама думаю: ″???″ А это что такое было? Таких комплиментов мне ещё не отвешивали. Да он просто пикап-мастер, старый негодник.

Тут заходит девушка, крестится и говорит всем машинально: «Ангела за трапезой». Ах вот оно что. Это значит «приятного аппетита» на их языке. Понятненько. Кто-то отвечает: «Невидимо предстоит». Вот это и скажу в следующий раз.

Вообще все, с кем я сегодня познакомилась, мне понравились. Первым был парень Рома, похожий на молодого Олега Табакова в фильме «Шумный день». Такой же весёлый, звонкий, разве что не чёрно-белый. Он отыскал меня и спросил:

— Это тебе можно сказать, если нашёл ошибку на сайте?

— Да, мне.

— Ты знаешь, что у нас там образок «Иверская» бракованный?

— Знаю, — говорю гордо. Мало того, я уже всё исправила.

Там и правда была царапина на фото. Я подумала: «Так не пойдёт» — и быстренько всё потёрла в фотошопе, залила на сайт и осталась довольна собой.

— А ты знаешь, что он раньше был нормальный, а теперь бракованный?

Чёрт. Оказалось, по легенде, в девятом веке один из иконоборцев ударил копьём по образу — и потекла кровь. Воин пал ниц, все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились. С тех пор Иверскую изображают с небольшой раной на щеке, которую я, по доброте душевной, удалила.

— Ладно, — говорю, — сейчас нарисую обратно.

Рома смеётся. Сложно не отметить, что он симпатичный.

— Ты, значит, тут недавно? И как тебе?

— Круто, — говорю, — двенадцать лишних выходных, кому не понравится?

Он стал серьёзней:

— Ты, значит, ещё не знаешь главного здешнего секрета?

— Какого?

— Да так, — он помотал головой, — в другой раз. — И заторопился.

Познакомилась с Ксенией, оптовым менеджером, которая угостила меня коврижкой. Она сидит слева от меня в кабинете. Все её разговоры по телефону звучат примерно так: «Здравствуйте! У вас долг двести тысяч, нужно до первого числа оплатить. Храни вас Бог!»

Познакомилась с Мариной, оператором интернет-магазина, которая ничем меня не угостила, кроме холодного взгляда. Марина сидит справа от меня, и она какая-то надутая. А когда я подошла к принтеру сзади неё, вообще недружелюбно спросила, долго ли я собираюсь там стоять. Ну и пошла бы она, в принципе.

В остальном приятные люди. С утра они заинтриговали меня словом «чернь». Утром кто-то обронил, и всё чаще они так кого-то обзывали. Я не могла разгадать — кого? Кого они так называют? Конкурентов? Гомосексуалистов? Конкурентов-гомосексуалистов?

— Кто звонил?

— Да чернь.

Или:

— На выставке в Питере слева и справа от нас была чернь, окружили.

Чернь должна была приехать к двум, я ждала. И чернь приехала. Это были два молодых человека. Я искала в них признаки заднеприводности, но не нашла. Потом случайно увидела их фирменную печать ООО «Северная чернь». Они оказались питерским производителем изделий из серебра с чернением.

Короче, знакомилась, общалась, неплохо проводила время, пока не выкинула икону. Кто же мог подумать, что нельзя? Со знанием семьдесят третьего правила шестого Вселенского собора я не рождалась. Напечатала для одного дела страницы сайта на принтере, а потом выкинула и была спокойна. Пока Ксюша не сказала мне:

— Ты клади такое в коробочку на сжигание. Там, где иконы напечатаны, — это можно только сжигать, чтобы в мусор не попало.

Коробка на сжигание, оказывается, есть во всех кабинетах. Довольно странно, но мне это понятно. Я лично до сих пор не могу выкинуть пыльные жёлтые семейные фотографии, хотя электронный архив был сделан ещё пять лет назад. Мне как-то некомфортно думать, что фотографии лучших моментов моей семьи будут валяться где-то на помойке. Моментов этих было так мало, что в будущем мне нужны будут реальные доказательства, чтобы их помнить. Поэтому нежелание кидать рядом с бананьей кожуркой то, что дорого, — можно понять, это не диагноз.

В кабинете уютно. Здание старое, никакого тебе бетона и пластика, свежо, как в музее. Красивый плакат на вон той стене с молитвой… «Живый в помощи Вышняго…» И эта табличка с цитатой возле меня. Из чего она? Из дерева? Мне нравится. «Выше Закона может быть только Любовь. Выше Права — лишь Милость, и выше Справедливости — лишь Прощение». Это сказал Алексий Второй, прошлый патриарх. С ним здесь, видимо, знались: на сайте я прочитала, что это он дал благословение на создание ювелирной мастерской.

В кабинет часто заходят священники — кто-то в простой чёрной рясе, а кто-то в полностью прокачанном облачении. Вот заглянул лысоватый мужчина с чёрной бородой и блестящими глазами. На нём что-то вроде голубого плаща с белыми узорами и нечто похожее на серебристый шарф двумя концами вперёд. Сегодня я прочитала, что этот шарф называется «епитрахиль» (ударение на последний слог, а не на букву «а», как я сначала подумала). Мужчина сказал «здравствуйте», посмотрел вокруг и убежал. Это напоминает мне артистов за кулисами: священники, кто-то ходит взволнованный, кто-то сидит расслабленный, совсем не такие серьёзные, какими должны быть в храме. А я смотрю в окно на тающий снег и думаю, что когда девочек из «Пусси Райот» поймали, тоже был конец зимы, как сейчас. Помню, мы тогда с Соней сидели на Пушкинской, 10, в ГЭЗе, и ждали перформанса каких-то питерских художников. Сначала выступали панки, потом пришёл Вова и сказал, что девчонок из «Войны» задержали. И хотя всем было пофиг, он сказал, что не будет сдаваться и споёт в знак солидарности свою новую песню «Иисус спасает, Патриарх карает». Выступал он в одних только семейных трусах и носках (он всегда так поёт). Забавная песня, но всё-таки мне было немного грустно. Мне всегда грустно, когда кого-нибудь сажают. Плюс я думала, что если бы я занялась акционизмом, а не прозой пару лет назад, то вполне могла бы стать какой-нибудь пятой «Пусси Райот». Но нет! Я продала душу дьяволу за литературный гений и, как вы уже успели догадаться, проиграла.

Но сейчас не об этом. Все эти разбирательства, плевки и ругань в сторону неправославных, короче, вся эта песня с припевом как будто отнесла меня на десять световых лет от православия, на противоположную сторону, к тем, кто тоже не прочь поставить церковь на место. И вот у меня даже есть шансы. Этим и займусь. Но не прямо сейчас, конечно, сейчас мне пора домой — рабочий день закончился.

В коридоре я наткнулась на двух попов. Один повыше, другой потолще, и тот, что потолще, был совсем как из детской книжки «Сказка о попе и работнике его Балде». Рыжий, в чёрной рясе, с массивной золотой цепью и крестом. Я сказала им «здрасьте». Они не отреагировали. Никак. Просто молча посмотрели на меня. Странно. Ну ладно.

Это всё, что смутило меня за первый день. Ещё микроволновка с надписью, назвавшей меня сестрой. «Братья и сёстры! По окончании рабочего дня, пожалуйста, отключайте печь от электросети, т. е. вынимайте вилку питающего электрошнура из розетки». Я посмотрела на это и подумала: «Окей». Сфоткала, выключила и пошла домой.

Суть этого дня пока в том, что я так и не поняла, почему постная еда такая вкусная. Но я чувствую, скоро будет интереснее. Вот вам мой прогноз: начинается что-то новое и заканчивается что-то старое. Ещё вспомните мои слова.

Метро. Три остановки. Что бы вам рассказать, пока едем в метро? Начнём с того, что я неудачница.

Сейчас я вам поведаю историю. Однажды в Питере, на восьмой линии Васильевского острова, ко мне подошла старая цыганка. Она посмотрела на меня и сказала: «Я знаю твою судьбу». А я ей: «Пф, да я и сама знаю». Она чуть не присела от удивления, а я такая: «Моя судьба — тусить». Был бы у меня кассетный мафон, я бы включила The Bee Gees — Staying Alive и станцевала у неё перед носом победный танец. Но у меня не было мафона. Цыганка ничего не ответила, а только стрельнула мелочь на метро и ушла. Может, домой, может, из профессии. История закончилась. Но эта встреча была неслучайной. Ведь тогда я поняла, что́ считаю своей судьбой.

И было так. Сейчас мне моя жизнь в Питере кажется одной большой тусовкой. Питер, где каждая вторая дверь — это вход в бар, просто создан для веселья. Как я тусила! Какие это были тусовки, полный треш. Не то чтобы просыпаешься в курятнике и первого встречного человека спрашиваешь: «Какая это страна?», — но вроде того.

Теперь я в Москве, и последние полгода у меня был трудный день. Я приходила домой со склада после вечерних отгрузок и падала на кровать лицом вниз, вытянув руки вдоль туловища, не для того чтобы сделать фото в стиле планкинг, а потому… потому что… тише, я сплю.

Более ста тысяч москвичей за два года переехало в Питер, какого чёрта я забыла в Москве? Так я думала, когда шла пешком мимо пятикилометровых пробок.

Всё должно было быть круто. Но я слишком серьёзно относилась к работе, а Соня поступила в магистратуру РЭШ, в этот шаолиньский монастырь для экономистов. Последние полгода я прожила как в школе пифагорейцев. Подъём, зарядка, работа, бобы, вечерний моцион, сублимация. Разве что от имущества не отказалась, но это потому, что у меня никогда ничего не было своего, кроме зубной щётки.

Сейчас я вам расскажу, что такое магистратура РЭШ. Туда поступают только умные, а выпускаются самые упёртые. Из ста человек после второй сессии остаётся шестьдесят. Не успеешь с кем-то познакомиться, а он уже отчислен. А ты только вчера запомнил его имя. А он уже собирает вещи и едет обратно в свою Республику Коми, например.

РЭШ — это когда ты приносишь домашнюю работу, препод говорит «спасибо», смотрит на часы, кладёт её в урну с мусором и добавляет: «Это — ноль баллов». Потому что ты опоздал на две минуты. А ты эту домашку делал пятнадцать часов, ты не спал, не ел, на тебя смотрит вся аудитория…

Нужно зачеркнуть два года своей жизни, чтобы закончить РЭШ. И кто-то зачёркивает. Ведь так ты сможешь устроиться в крутейшую консалтинговую фирму и, работая по двадцать часов в сутки, через десяток-другой лет такой вот своей-несвоей жизни заработать денег столько, что хватит переехать на виллу в Калифорнию и до конца дней покупать кокаин и женщин, курить сигары, в общем, получать от жизни лайки всеми известными способами. Кто-то сразу понимает, что это не для него. Как друг Сони, который однажды на вопрос «Ты сделал вторую задачу?» ответил: «Я хочу ездить на велосипеде по полям и лугам» — и забрал документы.

В общем, тут нужно очень захотеть, как, впрочем, в любом деле. Когда Соня уставала ботать, она садилась на диван и просила меня замотивировать её. Она укладывала голову ко мне на колени, и я начинала рассказывать:

— Ты закончишь РЭШку, тебя пригласят в «Голдман Сакс»…

— Не хочу в «Голдман Сакс», хочу в «Блумберг».

— Хорошо. Ты уедешь в офис в Лондоне и там будешь огребать бешеные деньги. Снимешь квартиру-студию в центре, и у тебя будет парень рок-музыкант, который будет таскать тебя по андеграундным тусовкам.

— О да, продолжай!

— Хах. А дальше я не знаю.

Вот так мы полгода просидели дома. Я расстроена, что Соня вылетела из РЭШ? Очень, да. Но как бы… нет. Потому что моя судьба — тусить, а делать это вдвоём всегда было веселее. И теперь не держите меня. Я буду гулять и бить стаканы.

«Белорусская». Наша остановка, выходим.

Глава 4

Свет в окнах не горит. Похоже, Сони нет дома. Недавно мы шли с ней вот здесь, у светофора, и она посмотрела наверх, как я сейчас, и в шутку начала рассуждать, как будто меня нет рядом: «Темно. Видимо, Наденька ещё не вернулась с работы». И было очень мило узнать, что она, довольно сдержанная в общении со мной, в мыслях называет меня «Наденькой». У меня чуть слёзы не навернулись.

Хитрый соседский кот. Валяется прямо у лифта кверху пузом — западня, холодный расчёт: думает, я увижу его и буду гладить. А я ведь буду.

Дома пусто. Звоню Соне. Она на Чистых прудах и просит меня посидеть с ней в «Кризисе жанра», это кафе-клуб. Хорошо, я еду на Чистые. Позже к нам присоединится Никита. Хорошо. Я еду. Что происходит? Помню, когда они только познакомились, она часами переписывалась с ним и хихикала. Но после их первой встречи Соня почему-то сразу решила подружить нас, привела его к нам в гости, из которых он теперь не вылезает. А зачем? Что она хочет этим сказать? Не знаю, какие планы у Сони на Никиту и почему мы так много времени проводим втроём. Всё идёт по какому-то странному сценарию к какому-то странному финалу. Не страшно, даже если вдруг начнётся противоестественный свистопляс. Это было бы весело, а всё, что не весело, мне неинтересно.

Сейчас мы с Соней в «Кризисе». Это кафе, где всегда темно, много деревянной мебели и играет инди-рок. По вечерам тут зажигают маленькие свечи на столах, становится громко и начинаются танцы. Ещё тут вкусно. Я заказала гамбургер с огромной котлетой, Соня — суп-пюре. Она бы тоже хотела гамбургер, но пару месяцев назад поставила себе брекеты на все зубы, а с ними особо не поешь. Так что она мешает суп ложкой и жалуется. Я молча нарезаю гамбургер на крохотные кусочки и кормлю её с вилки. Её это умиляет.

Пришёл Никита, болтаем и много смеёмся. Нам как-то по-особому классно вместе. Я не одна так чувствую, Соня и Никита тоже, мы это обсуждали. Не могу описать, как это. Могу сказать банальные слова «как будто знаем друг друга всю жизнь». И, пожалуй, я так и сделаю. Не собираюсь разгадывать эту магию, хочу только, чтобы она продолжалась.

Платим по счёту, гуляем по Чистым прудам. Едем на «Маяковскую», где нас ждёт друг Никиты, Толик. «Очень крутой парень, вы должны с ним познакомиться», — серьёзно говорит Никита. Окей.

Толик, студент Физико-технического, похож на тринадцатилетнюю девочку с каре и бородой. Невысокого роста, чёрная куртка на размер больше. Зрелище не очень. Мы называем свои имена и идём. Я только и думаю: «Бо-ро-да». Это даже не борода, а какие-то жидкие усяшки и тёмный пух на подбородке. Меня бесит и эта борода, и весь парень целиком.

Мы выходим из метро «Маяковская» и двигаемся к Патриаршим прудам, чтобы сделать запасной ключ от дома в мастерской «Минутка» и купить бумагу для табака. В итоге мы проходим пешком по морозу чёрт знает сколько и оказываемся в кафе «Маяк». Это такое место возле театра. За столиками полно немолодой творческой интеллигенции, а по стенкам стоят старые буфеты с белыми тарелками. Скучно, холодно. А больше всего меня вымораживает этот парень, Толик, который мне по плечо, его длинные волосы и глухой бас, как будто с помощью этого баса он старается казаться круче. И он постоянно пытается приблизиться ко мне. Задаёт какие-то общие вопросы, я отвечаю всякую загадочную ерунду, которая заставляет разговор дегенерировать. На моё счастье, он сливается искать банкомат (в кафе не принимают карты), и несколько десятков минут я провожу в спокойном состоянии души с Соней и Никитой. Хочу, чтобы этот четвёртый вернулся как можно позже. Лучше — никогда.

Втроём хорошо. Я смотрю меню и, когда Соня за чем-то уходит, немного болтаю с Никитой. Никита прелесть, а ещё он фавни — у меня своя система ранжирования парней, потом расскажу. Я ему что-то вру, он верит как маленький и удивляется, потом я признаюсь, что соврала, и он снова смешно удивляется. Мне нравится. Не могу до конца понять, в чём дело, но этот парень — очаровашка. К тому же внешне он похож на всех моих бывших, но Никита не такой раздолбай. И у него неплохое тело и вкус (за исключением разве что привычки пихать всё подряд в передние карманы джинсов). Зачем-то я долго смотрю на него. Слишком долго, пора завязывать. Он симпатичный. У нас похожие свитера: вязаные с такими, знаете, горизонтальными полосками — орнамент в скандинавском стиле. Я свой купила в H&M; интересно, где он — свой? Я бы поцеловала его прямо сейчас, пока никто не видит. Не знаю, умеет ли он хранить секреты.

Соня возвращается, за ней Толик. Я выбираю суп из грибов, и парни хором заказывают то же самое. Они берут пиво, так как до двадцати одного года здесь не наливают крепкий алкоголь, а этим ребятам по девятнадцать. Соня пошла по хардкору — взяла ром с колой. Я потягиваю мохито.

Много говорим про учёбу и то, кто как с кем познакомился. Я вкратце пересказываю, откуда узнала Соню. Что-то про наших общих друзей и то, как мы ходили в бассейн. Толик меня спрашивает, каково было первое впечатление. Я отвечаю, что оно было хорошим, но потом были моменты, когда мне хотелось убить её, а труп сбросить в сточную канаву и поджечь. Сразу добавляю, что это шутка. Хотя это правда. Я про такие моменты, когда она меня троллит, а Соня постоянно меня троллит. Помню как сейчас тот момент: солнечный день на Невском, когда она взяла мою руку в свою тёплую ладонь и предложила бросить парней и пойти гулять вместе. Как только я согласилась, она сразу сказала: «А я пошутила». Тогда я добавила, что тоже пошутила. Мы посмеялись. Странно, с тех пор прошло почти два года, и мы живём вместе, спим в одной кровати и у нас типа дружба, но она до сих пор позволяет себе такие двусмысленные шутки.

Помню, недавно я спросила её, удобно ли целоваться с брекетами. Соня ответила скромно: «Не знаю, я ещё не пробовала», — и застеснялась. Я тоже застеснялась. Мне хотелось предложить ей попробовать прямо сейчас. Мы сидели на кровати рядом. Если бы она согласилась, я бы ответила: «А Я ПОШУТИЛА», и это было бы Самое Крутое Отмщение в моей жизни. Но я сказала «давай загуглим», и мы загуглили. Оказалось, не очень влияют, если вам интересно. Моя симпатия к ней стала принимать новый облик: мне надоели взаимные насмешки, теперь мне нравится заботиться о ней, поддерживать. Ещё мне нравится её запах. Иногда, заглядывая в шкаф, я чувствую, как пахнут её футболки, и борюсь с желанием положить в них лицо. Но это никому знать не обязательно. И ты забудь.

Так что вернёмся за стол. Мы беседуем про кино и кинотеатры. Никита говорит, что любит во время фильма поворачивать голову и наблюдать реакцию того, с кем он пришёл, ему интересно попытаться чувствовать, как другой человек. Считаю, это хорошо. Почему-то представляю нас в кино вдвоём, как мы сидим рядом в своих похожих свитерах. И в зале больше никого.

Никита жалуется, что хочет текилы. Соня предлагает купить. Типа, ему же нет двадцати одного года, поэтому она закажет, а он выпьет незаметно от официанта. Но Никита не сразу понимает схему, думает, что это она ему предлагает самому себе заказать текилы, и серьезно говорит:

— Мне нельзя.

— Почему? — не понимает Соня.

— Потому что мне ещё нет двадцати одного.

Мы с Соней переглядываемся и начинаем смеяться в голос, а фраза «Мне нельзя!» становится мемом вечера.

Ребята выпивают по текиле, а потом ещё по одной. Я уже доцедила свой мохито. Толик предлагает зарубиться к нему в общагу Физтеха. Я не хочу, потому что мне не улыбается ехать на электричке в заМКАДье, чтобы сидеть с кислой миной и наблюдать с одной стороны щенячьи лица Никиты и Сони, форсирующих каждую шутку, а с другой стороны — статичное забрало этого Толика. Мне страшно смотреть на человека, у которого выражение лица не меняется. Я всегда думаю, что с таким вот лицом этот человек может делать всё что угодно — например закапывать мой труп. Даже не знаю. Никита обещает, что будет весело, он сыграет на гитаре. Это меня подкупает. К тому же завтра никуда не нужно, впереди у меня три выходных, так что — почему нет.

В холодной полупустой электричке мы пьём вино и веселимся, передаём бутылку по кругу. Никита хочет отобрать у меня вино, которое я ещё не глотнула, я говорю «Не-не-не, тебе нельзя!» — и качаю пальцем. Толик пародирует меня и потом улыбается. Это первая его эмоция за весь вечер. А значит, у него всё-таки есть мышцы на лице, ну надо же. Мне спокойнее.

На станции «ОченьдалекоотМосквы» темно и опасно, на первый взгляд. Мы идём мимо гопарей и общаг разного вида, Толик подбрасывает комментарии: «С этого здания постоянно падают», «А здесь живут бакалавры Факультета аэрофизики и космических исследований — ФАКИ. Мы называем их просто и изящно: „ФАКИ-мудаки“». В таком роде. Наверное, это смешно.

Толик отдаёт блок сигарет охраннику, и мы проходим без пропусков. В лифте он говорит: «Люблю коррупцию». Смеёмся. Мы пьяные и весёлые.

В комнате на последнем этаже с номером, кажется, 532 две двухэтажные кровати и три письменных стола. Галстуки на спинках стульев, флаконы с мужским парфюмом. Лёгкий бардак — обычная комната парней. Мы открываем вино и наполняем кружки, пьём и открываем.

Никита начинает играть на гитаре, и у него выходит очень даже неплохо. Он талантливый и симпатяжка. Толик подтягивает откуда-то электрогитару, настраивает её, начинает играть и петь, и за полминуты становится понятно, кто здесь царь. Он играет невероятно круто и поёт, как настоящий блюзмен со слухом и повадками профессионала. При этом он выглядит уверенно и красиво, впервые за все часы нашего знакомства он безоговорочно прекрасен. Итак, возьмём некрасивого человека и заставим его делать то, в чём он мастер, — поздравляю, вы синтезировали красивого человека. Толик пел все рок-хиты, ни секунды не лажая. Соня сказала: «Чувак, ты классно поёшь!» — и обняла его. Он ответил: «Спасибо. А обнимашки от Нади?» — и посмотрел на меня. Неплохая попытка, парень. Я похлопала его по плечу.

Мы спели много, очень много песен: «Knockin’ on Heaven’s Door», «Rape Me», «Help», «Californication», «Rock’n’Roll Queen»; ещё были «Стена» Pink Floyd и два вида Иисуса: чёрный и персональный. Я удивляюсь, глядя на Толика, как можно запомнить такое количество песен. Меня вообще восхищают люди, которые могут петь и играть на гитаре одновременно. Мне это не дано.

В перерывах между песнями мы спускаемся в курилку. Не сказать, что это прям курилка, просто лестничный пролёт. Но в общаге всё курилка — любое место, где стоит пепельница. Сейчас допсессия, здесь только самые весёлые студенты. Мы познакомились с парочкой таких. Они в заношенных спортивных шортах, полуспальных футболках вроде тех, что раздавали на благотворительном забеге РЭШ, с бардаком на голове — короче, выглядят по-домашнему. Все такие же красивые, как Толик. Один из них, толстенький, с высоким голосом, — вылитый чувак из комедии «Суперперцы». Я шепнула это на ухо Никите, он засмеялся и сказал: «Да-да-да». А потом улыбнулся мне так очаровательно, что я на минуту выпала из реальности и вернулась, только когда Соня сказала: «Пойдём».

Поднимаемся наверх. Парни учат меня вступлению из песни: 0–3–5–0–3–6–5–0–3–5–3–0. Это, кажется, Pink Floyd. Заходят два чела, которых мы встретили в курилке, и они (тут мы с Соней просто рухнули от смеха!) причесались и приоделись! Теперь на одном красная футболка с круглым гербом, на втором — свежий серый кардиган на пуговицах; да, видимо, девушки в этой общаге не частые гости. В комнату подтягивается народ, тащат выпивку, знакомимся, кто-то приносит ещё одну электрогитару, становится громче. В комнате полно людей. Я мучаю струны. Соня уже довольно пьяная, трогает и гладит мои волосы, говорит, что они классные. Я не хочу на этом концентрироваться, пытаюсь перевести внимание на гитару. Но чувствую её касания и, чтобы остановить это, встаю и наливаю ещё вина.

Дальше ночь пошла отрывками. Вот я и Соня идём по длинному коридору. Стены с толстым слоем зелёной краски, я на ходу барабаню пальцами. Соня смеётся, висит у меня на шее и говорит:

— Мы останемся с тобой вдвоём, нам никто не нужен. Давай будем только вдвоём. Будем вместе. Давай?

Она несерьёзно, но эти слова меня смущают. Я отшучиваюсь, говорю: «Мне нельзя». Соня уже совсем некондишн. Я поняла это ещё тогда, когда она в пустом женском туалете пела песню «Надюшка-Наденька, красивые глаза», и микрофоном ей служил вантуз.

Не знаю, стоит ли говорить ей, что мне нравится Никита. Я в дрова. Она тоже. Может быть, это не настоящая любовь? Любимые слова моего питерского друга-наркомана, его совет, который мне так и не пригодился: «Если решишь попробовать таблетки, будь осторожнее с экстази. Помни: это не настоящая любовь, утром она пройдёт».

Сейчас я пьяная в такие щепки, что только это и вертится в голове. Осторожнее с алкоголем. Это не настоящая любовь. Утром она пройдёт.

Позже, часам к трём ночи, Соня вдруг начала нервничать. Загоняется, пытается уехать и вызвать такси. Как будто кто-то переключил рычаг с «весёлой Сони» на «злую Соню». Ближе к утру они с Никитой куда-то подевались. Пытаюсь не думать об этом, стою в курилке. Рядом со мной парень в белой футболке, на ней рисованная обезьяна в цилиндре. Студенты говорят на свои темы, почти всегда одинаковые: кто из преподов нормальный, на какие пары можно не ходить, «а ты что не сдал?», «а кому сдавал?». Я спрашиваю у того парня в футболке: «Это у тебя обезьяна?» — «Да. Моя бабушка думает, что это бульдог». Мило. Парень симпатичный. Он поглядывает на меня. Познакомиться? Нет, слишком пьяная. Еле держу стакан. Кто-то наверху поёт грустную песню. Иду искать пустую комнату, чтобы лечь спать.

Лежу в кровати на верхнем ярусе и понимаю, что я здесь не одна, слышу, как они перешёптываются. Они сидят на одной кровати… фак… Никита и Соня… Соня и Никита. На соседней кровати. Пытаюсь подслушать, но ничего не получается, и это меня злит. Чувствую себя ужасно. Как будто в меня выстрелили из двустволки и я при этом осталась жива. Они через письменный стол от меня. Не понимаю, что происходит. И никогда не узнаю. Подождите. Почему меня это волнует? Поток мыслей резкий как рвота: она любит его, а он её? Нет. А мне-то что? Кого к кому я ревную?

Кажется, начинаю слышать… разобрала вопрос Сони: «И что ты думаешь делать?» А он, как назло, начинает говорить тихо-тихо, так что ну ничего не понятно. Я хочу свеситься через перила кровати и крикнуть на него: «ГОВОРИ ГРОМЧЕ!» Ненавижу это дерьмо. Ненавижу.

Сейчас они сидят в позе лотоса, и с ними лысый мужчина, похожий на Мистера Пропера. Ох нет, мне всё это снится. Сейчас вырвет от злости. Больше не могу. Полный треш, сердце сейчас разорвётся. Пить и курить одновременно? Знаю, практикую.

Утром стало яснее, хотя злоба никуда не делась, она просто упала на дно, как распухшая чайная заварка. Горькая и ненужная. Я проснулась, когда Толик громко возился с кружками. Села за стол и уткнулась взглядом в стену, на которой висит бумажка со стихами. Вернее, две бумажки: на одной стихотворение Тютчева, а на другой — то же самое стихотворение, только на английском. Видимо, кто-то таким образом учит стихи.

Silentium!

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне…

После слова «оне» мне стало дурно (без обид, Фёдор Иванович, это не оценка стихотворения, а моё состояние). Не знаю зачем, но я сфотографировала этот листик. Наверное, чтобы не разговаривать с Толиком, типа делом занимаюсь. Будни интроверта. Мы пьём кофе. Говорить с ним всё-таки придётся — у меня разрядился плеер. Нужно зарядить его раньше, чем я сяду в электричку.

— Да, — говорит Толик, — без проблем.

Я протягиваю ему плеер, но в последний момент понимаю, что не хочу отдавать своё сокровище. И получилась такая вроде игра, знаете, когда даёшь человеку вещь, он за неё хватается, а ты, вместо того чтобы отпустить, сжимаешь сильнее, и такой: «Аха-ха, обломись». Это очень смешно, да. Но я не специально.

Сейчас я вам расскажу про плеер, хоть вы меня об этом и не просили. Я люблю свой плеер. Он похож на флешку. Это такой прямоугольный чёрный корпус с металлическим колечком, которое можно надеть на палец и потом не снять. Плеер называется Cowon, и внутри у него четыре гигабайта заполненной памяти, из которых почти всё музыка и два мегабайта — мой личный дневник за последние пять лет. Всё, что я пишу, — я пишу в него. Всё, что вы читаете, написано в него. На этом плеере вся моя жизнь. И я люблю этот плеер, как только может женщина любить кусок пластика.

И вот он у Толика в руках. А Толик вдруг говорит: «Но в нашей комнате нет компьютера, я могу отнести его ребятам». Каким ещё ребятам? Толик, конечно, не знает всю драматургию ситуации. Да и ребята вряд ли знают, так что бояться нечего. Ладно.

И мы прошли пол-общежития, три длинных коридора, пока нашли нужных ребят. Дверь слева, дверь справа, дверь слева, дверь справа… кухня. Дверь слева. Дверь справа. Не люблю коридоры. Мы вернулись. Соня и Никита всё так же спят на кровати в одежде. Они проснулись, только когда я, стоя рядом, спросила у Толика шёпотом: «У тебя есть маркер?» Я хотела нарисовать им усы. Соня тут же сказала: «Я всё слышу!» — и открыла глаза.

Завтракаем вчетвером. Этот бутерброд с сыром возвращает мне любовь к жизни. Немного мутит и хочется в душ. Соня смотрит в зеркало, а потом на меня и спрашивает: «Как у тебя получается так хорошо выглядеть?» Я отвечаю: «Ой, ну прекрати!» Сама не понимаю, как я могу выглядеть красиво, когда на душе так погано. Наверное, это всё от моего кокетства.

По пути к платформе Толик спрашивает, понравилось ли нам. Я отвечаю, что было неплохо. Потом он вспоминает про плеер и бежит как оголтелый обратно. Ясный зимний день и много голубого неба. Мы в придорожном ларьке. Никита покупает сигареты, от которых меня уже тошнит, я беру шоколадку «Пикник», длинную, как скалка. Поезд подходит, прощаемся с ребятами, Толик еле успел вернуться с плеером. Никита остаётся здесь, потому что проспал все пары. Я организую обнимашки, чтобы на прощанье почувствовать запах Никиты, а Толик в свою очередь пытается обнять меня. У него не получается. Лошара.

Теперь в прохладной электричке мы вдвоём, я и Соня. Пусто: кроме нас только трое в вагоне. Серые кресла под цвет моих сапог, а сапоги у меня под цвет сумочки. Мне нравится этот вагон, он мне идёт. Светло, как на севере в полярный день, во всех окнах плывёт снег. Соня просит и отламывает у меня кусок шоколадки, мне не жалко — я люблю, когда она ест мою еду. Честно. Смотрит в окно. Немного говорим о том, что было вчера. Я спрашиваю, почему она загналась где-то в три часа ночи, — она сползает с темы. Я спрашиваю, чем закончилось выяснение отношений с Никитой, — она говорит, что он недавно расстался с девушкой, ему тяжело, между ними ничего не может быть, они будут друзьями. Дальше улыбаемся и молчим, я пишу в блокнот, пытаюсь послушать музыку. Вот я и узнала. Что теперь? Мне почему-то от этого не легче. Не тяжелее. Вообще никак. Не нужно рассказывать ей про то, что мне нравится Никита. Просто не говорить. Это не противоречит моим жизненным принципам, которых у меня, кстати, нет. Эта любовь пройдёт. Не этим утром, так другим.

Она сидит в интернете со своим 4G и показывает мне чью-то запись вроде шуточного объявления «Сниму угол в любовном треугольнике». «Забавно», — говорю я. Это весело. А знаете, что ещё весело? Если бы она узнала мои мысли, возможно, эта шутка показалась бы ей не такой смешной. Дальше едем молча.

Глава 5

Чёрт побери, этот парень что, собрался с нами жить? Никита опять едет к нам. Сейчас десять вечера, а когда мы расстались, было два. Я не против.

Весь день я провела с Соней. Гуляли по Камергерскому, говорили о любви, пили кофе в «Старбаксе». Мне нравится с ней жить. Каждую секунду так комфортно, как с собой. Это судьба улыбается мне после долгих лет нервного проживания с родителями. Сейчас я чувствую себя в эмоциональном санатории. За долгое время Соня — первый человек, который меня не бесит. Скоро придёт второй человек, Никита.

— Как тебе Никита? — вдруг спрашивает Соня.

— Никита? Этот Никита? Который сейчас приедет?

(Ну а какой ещё? Ты вообще много Никит знаешь? Вряд ли Соня спрашивает про твоего крёстного или одногруппника, которых она никогда даже не видела.)

— Да, этот.

— Он хороший парень, — отвечаю быстро и серьёзно. Не спалилась. Перевожу взгляд на булочную. Мы идём по Второй Тверской-Ямской. А может, по Третьей. Не пойму.

— Знаешь, — говорит Соня, — он мне сначала очень нравился. Мы весь январь переписывались, это было так круто. Но когда мы встретились… я поняла, что это совсем не то. Он слишком похож на сама знаешь кого (на её бывшего), и это уже сама знаешь что… (не знаю, но догадываюсь).

Соне сейчас тяжело. На выходных она даже была у психоаналитика. Сказала мне по секрету. Видимо, я ей очень близка. Вряд ли скажет это кому-то ещё. Говорит, у неё проблемы: не может забыть прошлое и боится, не понимает чего. Мне кажется, ей просто нужен парень.

— Я знаю, — кивает Соня, — нужен. Но это так трудно — найти человека без пустых предрассудков. Как быть? Он (её бывший) был таким чувственным. Мы ругались, плакали, потом целовались, иногда просто набрасывались друг на друга. Это была настоящая страсть. Понимаешь?

Понимаю. Она продолжает:

— Мне нужен парень, который бы не пытался меня контролировать. И я не буду от него ничего требовать. Чтобы мы могли в любой момент уйти друг от друга. Я даже не стану спрашивать к кому. Я смогу, я знаю. Настоящая свобода, понимаешь? Я хочу быть свободной, максимально свободной… как… что называют символом свободы?

— Статую Свободы?

— Как птица, да. Я не хочу этого занудства, разговоров про ипотеку… Я хочу страсти, драйва. Чтобы можно было с ним отрываться в среду днём, а не в пятницу вечером, чтобы мы могли болтать и летом гулять всю ночь по набережной. Чтобы он мог накуриться и не жаловаться, что ему завтра рано вставать. Хочу такого парня, который сможет рисковать, делать необдуманные поступки… пить…

— Заложить квартиру, — подбрасываю я.

— Накурить детей…

— Продать детей.

— …Да, пропьёт детей и бросит меня одну. — Соня задумалась.

Проходим мимо парка, где валялись в снегу, — сейчас там полно людей.

— Но не могу я хотеть того, к чему меня не тянет. Это как есть шпинат, потому что это здорово. Кто станет есть шпинат по собственной воле?

— Тот, кто понимает, что болен, — отвечаю я.

На этих словах мы зашли домой. Сегодня я поняла три вещи. 1) Соня мне доверяет. 2) У Сони нет серьёзных планов на Никиту. 3) Я до сих пор не понимаю, к чему всё идёт у нас троих.

Почему Никита к нам зачастил? Может, он в меня влюбился? Довольно нескромно с моей стороны. Я никогда не считала, что в меня просто влюбиться, но Соня уверена, что я красивая. Мне бы её уверенность. У Сони есть качества, которые не помешали бы многим мужчинам: она смелая, решительная — настоящая ведущая сила. Когда на концерте мы пробираемся через толпу к сцене, Соня берёт меня за руку и идёт впереди. Так всегда: я, она и её рука, которая куда-то меня ведёт. И вот Соня убеждает меня, что я симпатяга. «Посмотри: куда бы мы ни заходили, все мужчины смотрят на тебя». Я замечала, но всегда думала: «Видимо, с причёской что-то не так». И медленно поправляла волосы, как в рекламе. Мужчины от этого смотрели дольше. Теперь я понимаю: может, и так. Может, я действительно ничего. Все мои прошлые парни говорили мне то же самое, но я им не верила. Ведь они любили меня; с чего вдруг человеку, который любит тебя, говорить тебе правду, так?

Может, и Никите понравилась моя внешность. Хорошо бы. А что, если не хорошо? А вдруг Никита такой, как Глеб? Глеб — это молодой учёный-политолог, лучший друг Сони. Сейчас будет немного пошловато, но мы же тут все взрослые люди, да? Когда я увидела Глеба в первый раз, мы мило побеседовали, он сказал мне, что я интересный человек с хорошим чувством юмора, а как только я отошла, спросил Соню: «Как ты думаешь, она согласится на секс втроём?» Это мне потом рассказала Соня, с таким вопросом-утверждением: «Ну ты же не согласилась бы?» Нет. Ты что. Глеб несимпатичный, и у него совсем нет вкуса в одежде. Помнишь ту его шапку, которая была настолько ужасной, что ты её спрятала, ахаха. Да и вообще, я… ты… мы… это… как-то странно… Нет, не согласилась бы. Ты ведь тоже отказалась? И тут Соня здорово замялась.

И вот теперь Никита появляется у нас каждый день. Не то чтобы я очень против, но мне нужна информация, чтобы быть готовой ко всему.

Нет. Нет. Ну нет же. Всё-таки Глеб — чёртова питерская богема. Никита не такой, он намного серьёзнее и… чище. Вот он сидит передо мной. Мы втроём на кухне, ужинаем. Никита ест, и у него всё остаётся на губах: кусочки петрушки, специи. Нет, этот парень не может замыслить что-то коварное. Я смеюсь над ним, показываю, где нужно вытереть, он вытирает, но всё не там. В итоге вытираю сама. На ужин вок-лапша с острой курицей, овощами и пряным соусом, который нужно добавлять отдельно. Но Соня не добавляет, жуёт всухомятку, хотя… Я говорю: «На, добавь соуса», — а она: «Нет». Не понимаю, почему она капризничает. Всё же было нормально. Соня напряжена.

Но нам хорошо втроём. Знаю, что уже десять раз об этом говорила. Это не потому, что я тупая (хотя от этого никуда не денешься); просто хотела сказать, что сегодня тоже. Если бы Вселенная состояла из нас троих, в ней была бы гармония. Кажется, я поняла, как можно это описать. Сейчас попробую. В детстве я посмотрела фильм про переселение душ и подумала: «Да как так?!» Население Земли постоянно растёт. За какой-то период, небольшой по вселенским меркам, численность людей выросла в три раза — что получается? Две трети рождается без души? Или, может, каждый рождается с одной третьей частью души. Душа распыляется по миру? И вот сейчас как будто бы одна такая душа, рождённая в трёх разных местах, скитаясь, собрала себя в одну точку, здесь в Москве. Это и есть мы.

И, хотя Соня сегодня ведёт себя с холодком, всё круто.

— А давайте поиграем в свободные ассоциации, — предлагает она. — Я буду говорить вам слова и записывать первое, что вы скажете. Отвечать нужно быстро, игра на время.

— Психоаналитик научил? — подшучивает Никита.

Я молча поворачиваюсь к нему и понимаю, что Никита, чёрт побери, тоже знает секрет про психоаналитика. И, видимо, узнал об этом раньше, чем я. И, видимо, Соня считает его более близким другом. Хотя они знакомы… месяц! А мы — два года. Ну здравствуйте. Успокойся, не подавай виду.

Ладно, играем. Соня настроена серьёзно. Включила секундомер, взяла лист бумаги и ручку. Она называет слова, рандомные и простые. Никита хорошо справился. А вот мои ассоциации ей не понравились.

— Ты портишь игру.

Что? Как? Нельзя же винить человека в ассоциациях — они же бессознательные!

— Это нечестно, — налегает Соня, — зачем ты отвечала в стихах?

— Но это первое, что приходило в голову! — оправдываюсь я и тихо добавляю: — Может быть, у меня стихотворный дар…

— Послушай, что ты ответила:

Мир — мечта.

Грех — бред.

Бог — пустота.

— Я всё объясню, — говорю, — смотри. Мир-мечта: это у меня с детства такая мечта — мир во всём мире. Дальше. Грех-бред, потому что грех — это бред, человек приходит в общество, а ему такие: «Слушай, мы тут придумали кое-какие правила, так вот по этим правилам ты — лох и всем должен».

— А почему Бог — пустота? — аккуратно спрашивает Никита, гораздо добродушнее, чем Соня. Они как злой и добрый полицейский на перекрёстном допросе.

— Не знаю. В детстве я ещё как-то представляла Бога, а сейчас у меня на этом месте пустота.

Никита вспоминает:

— Сартр писал: «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её…»

— Вкусняшками? — обрываю я.

— Да.

Мы с Никитой смеёмся.

— Короче! — прерывает Соня наш милый смех и перетягивает внимание на себя. — Мы решили сделать паблик.

Никита заинтересован.

— Будет называться «Русский православный цирк». И там будут шутки про фокусы с появлением автомобилей у священников.

— И исчезновением часов у патриарха, — подбрасываю я. — Ну и спёртые из других пабликов, как обычно.

— Круто! — говорит Никита. — Админы делают миллионы на пабликах. Тем более на таких горячих темах.

— На то и расчёт, — говорю я, — срубим денег.

— «Мир во всём мире», — передразнивает меня Соня.

— Заработаем, — серьёзно отвечаю я, — станем миллиардерами, купим все страны и объединим в одну!

Эти двое смеются. Никита снова переключается на меня.

— Ты до сих пор веришь в свои детские мечты?

— Да. А ты?

— В общем-то тоже да. Я мечтал найти ответы на вопросы. Я и сейчас мечтаю об этом, но вопросы уже другие.

— Понятное дело. Я вот честно верю, что мир во всём мире возможен.

Да. Я правда так думаю. Не надо надо мной смеяться. У вас самих-то есть мечты и цели? Какие они?

— И вообще я люблю людей, — продолжаю я. — Всех люблю. Я бы хотела посвятить жизнь человечеству.

— Лучше умри за наши грехи, — злобно смеётся Соня.

— Заколебёшься за ваши грехи умирать.

— А ты попробуй.

— Даже пробовать не буду.

Никита хохочет над нами, а потом вдруг предлагает:

— А давайте посмотрим «Криминальное чтиво».

И это символично. Никита прервал наш диалог, такой же пафосный и комичный, как все диалоги в «Криминальном чтиве». Наверное, это продолжение ассоциативного ряда Никиты. Прекрасного ассоциативного ряда, ведь у него такие хорошие ассоциации, не то что у некоторых, правда, Соня? Она не читает мои мысли.

Хорошо, загружаем «Чтиво». Когда в фильме стреляют с вытянутой руки, а потом разговаривают о Библии, это всегда хорошо. Но мы дошли только до середины фильма, хотя лично я внимательно смотрела первые десять минут, а остальное время думала, специально ли Никита коснулся моей руки. Его территориальная близость меня с ума сводит.

Дальше хуже. Ему стало жарко, он снял рубашку и остался в футболке. Сейчас, когда он вышел, Соня зачем-то поднимает рубашку с дивана. Зачем-то протягивает мне. Наверное, чтобы я повесила в шкаф. Я зачем-то беру из её рук и зачем-то нюхаю. Я вообще всё нюхаю, что мне дают. Даже в гостях, когда меня чем-то угощают, я сначала понюхаю, а потом поем. Хозяйки на это обычно обижаются, но речь не о них, а вот о чём — я подышала рубашкой. С этого и начинается вся история. История про девушку-оборотня. У меня проступают жилы, вырастают когти, округляется спина. Подшёрсток лезет. Я втянула запах с закрытыми глазами, а когда открыла их, зрачок стал узкий как у змеи.

В комнате Соня, и она смотрит на меня. Всё окей. Все предметы на месте, как раньше, и я — это я.

— Э-э… ну как? — спрашивает она.

В моей голове одна фраза из фильма: «Вставляет точь-в-точь как первоклассная дурь».

— Нормально, — говорю.

Ой, зря ты, Соня, дала мне рубашку. Зря. Как только мы с Никитой на секунду остаёмся одни, я экстренно выпрашиваю рубашку. Он отдаёт её взамен моего любимого свитера с оленями. Его рубашка пахнет… красотой. Если бы у древнегреческих скульптур был созвучный их идеальной красоте запах, это был бы именно такой запах. А я бы больше времени проводила в Пушкинском музее.

А теперь момент истины этого дня. Соня и Никита вышли покурить на лестницу, пока я умывалась, и долго не возвращаются. Ладно, посижу на кровати, в пустой комнате. Нет, выйду. Иду к двери на цыпочках, немного качаясь от стука сердца и страха; первыми словами, которые я услышала, были: «Ты можешь серьёзно мне ответить? Только на полном серьёзе». Это говорил Никита. Соня молчала. «Что, если я… с Надей?»

Я затаила дыхание. Ну почему я не услышала самое важное, блин, слово?! Что это было за слово? Уйду? Останусь? Пересплю? Станцую? Ладно, тише, что Соня ответит? «Ну сам-то ты как думаешь?» Молчание. «Конечно, мне будет неприятно как девушке…» Дальше я не стала слушать, потому что побоялась, да и Соня говорила слишком тихо.

Возвращаюсь в комнату, быстро сажусь за ноутбук, надеваю наушники, как будто так и было. Заходит Никита и тоже садится за ноутбук, только за свой.

— Вы бы потише говорили, — замечаю я.

— Да?

Молчим. Я снимаю наушники.

— А что ты слышала?

— Я? Я слушала песню, — прикидываюсь глухой.

— Нет. Что ты услышала?

— Ничего. Просто громко. На лестнице слышно. В ванной слышно.

Сидим дальше. Проходит минута. Я спрашиваю:

— А что Соня ответила?

— М-м?

Он молчит, я молчу, и мы ходим по тонкому, очень тонкому льду.

— Если ты хочешь узнать что-то конкретное, тебе нужно просто задать конкретный вопрос.

Эту самую фразу я сказала ему полчаса назад, когда он пытался окольными путями узнать у меня нечто сокровенное. Вот сучонок, меня — моим же оружием. Сладкий сучонок…

Соня заходит. Она переоделась, и мы ложимся спать. Разговариваем про компьютерную игру «Червячки», про базуку и Суперверёвку, которую почему-то называем «суперрезинкой», и хихикаем. Чёрт знает что, но забавно. Нужно как-нибудь сыграть в «Червячков». Тем более в эту игру можно играть не только вдвоём. Хочу уснуть, но сердце бьётся слишком быстро.

Глава 6

Признаться честно, на выходных я немного скучала по своей богадельне. Сегодня понедельник. Сижу в кабинете Марии, так как сама она заболела. Закинув ногу на ногу, читаю православные глянцевые журналы. Оказывается, такие бывают.

Сканирую те страницы, на которых упоминается наша компания, чтобы заполнить на сайте раздел «Пресса о нас». Их довольно много, этих журналов с названиями вроде «Фома», «Наследник». На обложках то и дело мелькают актёры и ведущие, а я думаю: «И этот православный? И эта? Том Хэнкс?» Отвлекаюсь на заголовки. Молитва в большом городе: как победить мегаполис? Христианство и магия несовместимы! О несчастных и счастливых — что обещают друг другу влюблённые? Особенно меня повеселила одна обложка — крупное фото ремня с металлической пряжкой и рядом надпись: «Тема номера: как любить детей?» Наверное, есть в этих журналах над чем потешиться. Почитаю на досуге.

Но не сейчас. Сейчас я буду рыться в кабинете Марии. Полки с книгами, начнём с вас. Так. Целая книга чёрно-белых фотографий монастырей. Тоска. Тлен. Безысходность. Дальше. «Псалтирь» (всегда читала это слово как «пластырь») — книжка без картинок, пропускаю. «Русская иконопись», с картинками, уже лучше. Открываю первую страницу — что-то про Смуту. Помню, в школе писала доклад на эту тему. Ну-ка: «Трёхдневный пост и усердная молитва перед Казанской иконой Божией Матери преклонили Господа на милость, и на следующий день ополчение выбило поляков из Китай-города, а через два дня был освобождён Кремль». Однако. В школе нас по-другому учили.

Так. Что тут ещё? Церковнославянский словарь? Скукотища. Так. А это что? Тонкая брошюрка времён перестройки «Как провести Рождество и Святки». Открываю первую страницу — оладьи капустные. Полистала ещё — вареники с картошкой. Ну всё. Это знак, пора обедать.

Выхожу из кабинета и встречаю очень любезного пожилого мужчину с седыми усами. Он похож на почтальона Печкина. На довольного жизнью почтальона Печкина. На Печкина, у которого уже появился велосипед и зверушка, которая ждёт его дома.

— Вы уходите? А я как раз к вам.

Он оказался инструктором по пожарной безопасности. Я сразу запомнила его имя, тут даже не пришлось сильно напрягаться потому, что зовут его Александр Сергеевич.

— Вы ведь Надежда? Наденька, тогда пойдёмте вместе отобедаем, а потом я вас займу буквально на полчасика.

Идём. Но сначала я заглядываю в уборную помыть руки. Приходится немного подождать: раковину чистит старушка. Ещё в прошлый раз я заметила, что здесь, на третьем этаже этого ветхого кирпичного здания у храма, живут люди. Наверное, она одна из них. Не знаю, кто они, но я точно видела двух девушек.

Старушка замечает меня и улыбается. Вытирает зеркало, вид у неё абсолютно счастливый. Я мою руки.

— Одна девочка повыше, а другая пониже, — смеётся старушка и показывает на следы зубной пасты вверху и внизу.

Я тоже улыбаюсь, хотя внутри у меня легкий диссонанс. Этим утром я радовалась, что Соня теперь встаёт позже меня и я могу спокойно чистить зубы, не вытирая за ней зеркало. Потому что она всегда пачкает зеркало. Всегда. Не понимаю, как так можно? Ну почему нельзя отодвинуться на полшага или чистить зубы над, чёрт побери, раковиной? Или хотя бы убрать после себя. После меня всегда чисто. И как вообще можно быть довольным жизнью, когда вытираешь за кем-то зубную пасту? Но сейчас передо мной эта счастливая старушка, и мне на секунду не верится, что мы с этой бабушкой — один биологический вид.

Ладно. Прихожу в трапезную, Александр Сергеевич уже обедает. Начинает меня расспрашивать.

— А вы работаете в интернет-магазине?

— Можно и так сказать. Вообще я занимаюсь продвижением, — вижу, он не знает такого слова, — я делаю так, чтобы больше нужных людей в интернете узнали о нас. Это часть маркетинга, я интернет-маркетолог.

Хотя на прошлой работе моя должность звучала как «менеджер по развитию». Проще говоря, делаешь всё, что только можешь. «Альфа и омега вашего интернет-магазина». Интересно, если бы я так и написала в резюме, меня позвали бы сюда на собеседование? Так или иначе, я уже здесь.

— О, это хорошо, это полезно. А я как-то давно подрабатывал в нашем интернет-магазине курьером. И, знаете, работа сложная, но есть в ней один очень приятный момент, когда вручаешь человеку изделие. — Он так и сказал «изделие», а не товар. — А он на него смотрит и радуется. А как они радуются! — Он расплылся в улыбке. — И самому светло на душе становится. Я много потом должностей сменил, но эту всегда с радостью вспоминаю.

— Вы с самого начала в компании?

— Да. Как и многие прихожане. Приход, да. Потом мастерская открылась, и я, знаете, то там помогу, то здесь.

— Значит, вы давно в церкви?

— В храм хожу? Получается, давно.

— И вам всё нравится?

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Он не понял, к чему я клоню.

— …Ну, там… что в церкви происходит…

Надеюсь, мне не придётся перечислять, а то до завтрашнего утра не управлюсь.

— Что вы, Надюшенька, — замахал он, — мне бы с самим собой разобраться. Как батюшка Серафим говорил? — Он улыбнулся, как будто вспомнил друга. — «Спаси себя, и хватит с тебя».

Ну да, я бы ещё спросила ту бабушку, которая мыла зеркало. Ладно.

В трапезную заходят несколько мужчин. Садятся обедать и что-то горячо обсуждают. Александр Сергеевич тоже подключается к их разговору. Я, само собой, слушаю. Они принесли свежие новости — о менеджере по имени Ксения.

Дело в том, что один человек, который закупал наши изделия у Ксении, скажем, по 2 рубля, продавал их на своем сайте, скажем, по 2,50. И всё бы хорошо, но на нашем сайте эти изделия стоят 5. А это уже непорядок. Генеральный директор, как полагается, расстроилась, да ещё и решила, что Ксения была в курсе и такие дела проворачивала с пользой для себя. То есть она им по 2 рубля, они продают по 2,50 и 10 копеек дают ей. Тоже обычная схема, но на самом деле такого не было. Ксения не знала, что те продают подешевле. Она услышала об этом только сегодня от генерального директора по телефону.

Вот такая история. Забавно, как взрослые бородатые дяди переживают за Ксению. Александр Сергеевич тоже проникся, охает. Хотя ему-то что? Не знаю, какое отношение эти мужчины имеют к ситуации, но инструктор по пожарной безопасности здесь точно не при делах.

Взволнованный получился обед, но он закончился.

Потом идём вдвоём, но не в кабинет Марии (тем более что там ничего интересного), а в большой кабинет, в котором я сидела в прошлый раз.

В коридоре прижимаемся к стенке, чтобы пропустить двух мужчин в серых рабочих куртках. Они заносят в кладовую высокий картонный стенд в виде цыплёнка с дыркой для лица. У таких стендов есть мудрёное название на «Т», и я, блин, обожаю эти штуки.

Борюсь с желанием пойти за мужчинами и попросить сфоткать меня в цыплёнке. Но нет. В кабинете слушаю инструктаж внимательно, потому что он со мной не просто вежлив, а ласков, как с внучкой. Стараюсь не отвлекаться, хотя меня то и дело смешит его язык: технические термины вперемешку с христианской речью.

— Милостью Божией, у нас тут все провода изолированы…

— …храни тебя Бог от прямого поражения электрическим током — страшная вещь…

— Не приведи Господь, случится пожар, поэтому везде, куда заходишь, подмечай пути эвакуации.

Теперь я знаю, кто автор того объявления на микроволновке: «Братья и сёстры, вынимайте вилку питающего электрошнура из розетки». Под конец своего монолога он сказал: «Храни тебя Бог, искренне надеюсь, что у тебя всё будет хорошо». Уютный человек. Чувствуется в его словах такая забота, какой я давно не видела, даже у людей, отвечающих за пожарную безопасность.

— А теперь, Ксения, я к вам, — с этими словами он оставляет меня и подходит к оптовому менеджеру, которая сидит неподалёку.

— Я ведь тысячу раз проходила инструктаж, — смеётся она.

— А я по другому поводу, — улыбается Александр Сергеевич.

И тут у меня в голове схлопнулось. Ксения из рассказа в трапезной и Ксюша, оптовый менеджер, которая в прошлый раз угостила меня коврижкой, — один человек. Она сидит слева от меня. Подслушиваю, о чём разговаривают.

— Я не понимаю, как так получилось. Я даже представить не могла. Этот человек был здесь, каждую неделю приходил и так бесстыдно мне в глаза смотрел.

А он её утешал и подбадривал. За несколько часов сменилось ещё человек семь, таких, кто приходил её выслушать и помочь. И все они, даже те, что со стороны выглядели сурово, в разговоре оказывались добряками. Меня, мягко говоря, удивило такое тёплое отношение между менеджерами в коллективе. А симпатичный Роман, с которым я тоже познакомилась в прошлый раз, вообще на полминуты её обнял.

А дальше совсем улёт. Представьте двух мужчин в офисе, которые целуются в щёку при встрече. Я вот смутилась. Но гугл мне помог. Наверное, я первый человек, который забил в строку поиска: «христиане целуются три раза мужчины что это». Троекратное христианское целование. Обычное приветствие в христианской общине.

Я и раньше половиной мозга понимала, что они православные христиане и у них тут вроде как община. Но именно сейчас я наконец спросила себя: «Что я тут делаю?» А главное — почему мне здесь нравится? Мне нужно контролировать всё вокруг, чтобы их доброта не засосала меня в мир, из которого я уже не смогу вернуться. Это страшно.

Но. С другой стороны, я здесь, я вижу этих людей, открываю нечто новое. Они по-особому спокойны, как будто нет ничего, что может сильно испортить им жизнь. Они радуются. Чему они радуются? Просто жизни? Своей однотонной жизни? Мне сложно это понять. Но в какую-то секунду я хочу бежать за ними, как Нильс за дикими гусями, и кричать: «Эй, христиане, возьмите меня с собой в радостную жизнь!»

Сеанс моих мыслей прерывает двухметровый батюшка, который заходит в кабинет. Нереально высокий, просто как Пётр Первый. Мы разболтались. Рассказал, как в начале работы мастерской налаживали поставки в регионы.

— Приезжаем, значит, и каждому менеджеру по закупкам — по «Хэд энд Шолдерсу». Шампунь такой. Что с ними творилось! «Это же тот самый „Хэд энд Шолдерс“! Машка, поди глянь, что нам московские подарили». Довольные, и все наши изделия сразу закупали. Они этот шампунь только по телевизору видели, а его уже месяц как у нас в Подмосковье разливали. Аха-ха! Да-а-а, сейчас такой номер, конечно, не пройдёт.

Его отвлекала Ксюша, которая до этого разговаривала по телефону.

— Отец Сергий, я прямо-таки о вас молила.

— Вот я и пришёл.

— Мне нужен ваш духовный совет.

И они отошли.

Через пару минут я получила сообщение от Марии — новое задание. Наконец-то что-то серьёзное, а то я уже начала чувствовать себя офис-менеджером. Итак, мне нужно завести страницы бренда во всех возможных социальных сетях. Я буду заставлять людей лайкать крестики. Никогда бы не подумала.

Поехали. Так, «Фейсбук» распознает лики на иконах как лица и предлагает мне отметить их как друзей. Нет, «Фейсбук», кыш отсюда! Пойди займись чем-то более полезным, например, переведи правильно окончания, неграмотная ты социальная сеть.

Теперь «ВКонтакте». Только создала рабочую страницу, как начали добавляться в друзья всякие православные люди и приглашать в свои православные группы. «Таинство исповеди» хочет добавить вас в друзья. Эм, нет, «Таинство исповеди», я ещё не готова.

Удивительно, но православный «Контакт» огромен. Подписчики паблика «Православие», кто вы такие? ВК создан для того, чтобы деградировать и качать нелегальный контент, перестаньте тут духовно расти! Вижу под постом не ироничный комментарий, а слова «Пресвятая Богородица, моли Бога о нас!» и сразу ищу, в чём прикол. Раньше я знала только один паблик, содержащий в названии слово «православный», — «Православный мемасик». И, отбросив ненужную скромность, скажу, что была даже автором нескольких мемов для него. Первый — про космос, второй — про эволюцию, третий — про патриарха. И это не предел, скажу я вам.

В итоге у меня получилась лента новостей, совершенно противоположная моей личной. Рабочая: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды. Всё у вас да будет с любовью». И моя: «Никогда не ложитесь спать, если вы поругались друг с другом! Бодрствуйте! Тогда вы сможете ещё и подраться».

Оказывается, православные тоже любят картинки с мотивирующими надписями и цитатами. В основном это слова из Библии или цитаты святых отцов. Окей. Пришло время делать первый пост. Возьмём цитату, в которой будут слова-аттрактанты, вроде «жизнь», «радость», «мама» (ставь лайк, если любишь маму). Например, вот эту: «Любовь долготерпит, любовь не гордится, любовь не завидует, любовь не превозносится, любовь не раздражается, любовь всё переносит, любовь никогда не перестаёт». Отлично. «Долготерпит» — что за слово такое? Может, без него, чтобы ровнее было? Ладно. Цветочки на заднем плане, лёгкий блёр, больше яркости, тень под белыми буквами, всем понравится. Отправила Марии, она ответила: «Хорошо, и сделайте ещё какой-нибудь пост-разоблачение». Я напряглась. Кого будем разоблачать? Патриарха? «Про гороскопы», например, им понравится. Или такой: «Можно ли с крестиком носить знак зодиака?» — «Поймайте там какого-нибудь батюшку и расспросите». Окей, знаю тут одного.

Пошла искать отца Сергия. Он сидит в соседнем кабинете у стола с чайником, куда все складывают разные православные гостинцы из дальних монастырей — вроде сухариков, освящённых на мощах, — и перебирает пачки с чаем.

— Так, чего бы у вас выпить? — как всегда, театрально говорит он. — Это у нас что? Чай «Благодать». Помогает при повышенном давлении, бессоннице, истерии, чего только не придумают, артрите, похмельном синдроме, это точно про меня, гастрите, язве, прости Господи, простатите. Пейте сами, — он отбросил пачку, — у меня пять детей!

Я подхожу и рассказываю.

— Пост? — переспросил он.

— Пост. Вам знакомо это слово? — говорю я и только потом думаю.

— Да слышал, — улыбается он, — один раз.

Он выслушал вопрос и ответил:

— Отец Василий, он у нас богослов с образованием. Но он сейчас в тюрьме.

— За что?

— Спокойно. Работа у него такая. Заключённых исповедует. Я вот своё отысповедовал, пришёл сюда передохнуть. — Он расселся на стуле поудобнее. — Но дело хорошее, а то у нас никто ничего не знает, но все православные. Ладно, давайте подумаем. — И перевёл стрелки на меня: — Сами как считаете? Работают эти гороскопы и совместимости?

Я запустила мыслительные процессы.

— По мне, так нет. Особенно мне нравится, когда говорят: «Не сошлись характерами, потому что я Телец, а он Овен». Это как? Я сама лично не раз опрокидывала эту теорию — могу разругаться с человеком любого знака.

Он усмехнулся.

— Да, знак зодиака с христианством не бьётся. Либо одно, либо другое. Либо верим, что жизнь зависит от того, как встанут на небе звёзды…

Я начала записывать.

— Либо верим в Бога, который дал нам знания, как следует жить, но оставляет свободу, следовать ли нам им.

«Красиво стелит», — проскальзывает у меня в мыслях. Мне даже на секунду захотелось выучить матчасть и стать такой же крутой, как отец Сергий. «Такой же крутой, как отец Сергий» — не думала, что слова в моей голове когда-нибудь сложатся в такую фразу.

— Ох, меня сейчас понесёт, — он махнул рукой. — Давайте на почту напишу? — Он достаёт небольшую книжицу в кожаном переплёте и листает её. — Вы мне пришлите этот вопрос, а я письмом отвечу.

Он всё листает, в конце книги пошли страницы, сплошь исписанные именами, просто именами без телефонов и чего-то ещё.

— Это как в «Ералаше»? — решаю заполнить паузу. — Записываете тех, кто обидел?

— Да, — вздыхает он, — те, кто обидел, тут тоже есть.

«Вот моя почта», — наконец показывает он. Я фотографирую.

Иду обратно. Пока я болтала, все православные паблики скопировали мой пост с картинкой себе. Проще — своровали. «Не воруй контента ближнего своего» — такой заповеди в Библии, видимо, нет.

— Какая красота! — вдруг говорит Ксюша. Я думаю, она увидела мой пост, но нет. — Идите посмотрите, какие мне новинки передали.

Все, включая меня, дружно встали и подошли. Всего нас в кабинете было двое: я и один из бородатых дядей, который недавно целовался тут с другим.

— Смотри, и крест, и образ, а внутри батюшка Серафим. А на обороте, видишь, «Радость моя, Христос Воскресе».

Я взяла образки в руки. Выглядит стильно, я бы носила, если бы не крест, и образ, и всё остальное. Интересно, что бы сказал Иисус, если бы узнал, что его образ вырезают в серебре и вешают на шею, чтобы защититься от зла?

Держу образки, и только проскользнула мысль, что было бы нехорошо их уронить, как все они падают на пол. Поднимаю и думаю: есть у них какая-то молитва для такого случая? Что принято у них говорить, когда руки кривые? Ничего умнее «прости, Господи» мне в голову не шло. Говорю «извиняюсь». Ксюша помогает мне поднять и, заметив моё смятение, отвечает: «Да не переживай, ты же не нарочно». Действительно, я же не иконоборец.

— На конкурсе кривых рук я бы уронила приз зрительских симпатий, — ворчу я.

Ксюша посмеялась. Нужно сказать, что она мне сразу понравилась. Стройная, в приталенном синем платье к голубым глазам и с волной кофейного цвета волос. Она называет меня «дружочек» и угощает шоколадкой. А как только узнала, что я интернет-маркетолог и «ловлю в Сети людей», обращается не иначе как «Ловец человеков».

Ксюша красивая. Я, поговаривают, тоже ничего. Если и так, её красота другая. Стендаль писал, что красота — это обещание счастья. Моя красота только и умеет, что обещать. Осчастливить мне мало кого получилось, а вот разочаровать или стукнуть лбами — пожалуйста. Как сказала мне школьный психолог, когда жестоко отшитый мной одноклассник ушёл на неделю из дома: «Не научишься задумываться о жизни — так и будешь вредить людям». И она была абсолютно права: я не научилась задумываться о жизни. В Ксюшиной же красоте нет подвоха. Она такая как есть, типа: «Да, я красивая, и это не обман — я действительно буду добра к тебе». Потому что красота не должна никого губить.

— И сколько ты уже ходишь в храм? — спросила я.

Мы болтали, и мне к чему-то пришлось слово «Ибица», я принялась объяснять ей, что это, но она меня остановила: «Я знаю, я там была». А потом добавила: «Когда бабушка в детстве привела — это далеко не единственный способ оказаться в храме. Не надо так думать». Хотела бы я сказать: «Я так не думала», — но я так думала. Впрочем, откуда мне было знать? Я православных только в интернете видела. Там они… мудаками были.

— Шесть лет, — ответила Ксюша.

В разговоре с Ксюшей мне понравилось отсутствие намёка на то, что она чем-то лучше меня. А она лучше. Некоторые люди на это все силы тратят в разговоре. А тут как будто обратный процесс: чувствуешь себя ценной, значимой. За это я даже готова простить ей походы в храм. Хотя нет, это тот ещё зашквар. На дворе ХХI век, кто вообще ходит в церковь? Ставить свечки, класть поклоны перед досками — как-то сильно упрощает картину мира. Не то чтобы эта ситуация меня очень напрягала. Каждый выбирает заблуждения по своему вкусу. Жизнь — сумасшедшая штука, кому-то удобнее придумать себе зависимость. Счастье рабов — рынок, где можно выбирать себе господ.

— А сколько стоит покреститься в нашем храме? — спросила я, намекая на то, что церковь существует только для выкачки денег.

— Бесплатно, — отозвалась Ксюша, раскладывая цепочки по пакетикам за соседним рабочим столом.

— А венчание?

— Тоже бесплатно. Всё бесплатно: свечи, записки.

— А почему?

Она наконец подняла голову:

— Такая позиция настоятеля, отца Владимира.

«Ваш настоятель, что, уже накопил себе достаточно?» — думала спросить я, балансируя между желанием говорить прямо и нежеланием стать человеком, которого сторонятся с первого дня работы. Хитрый настоятель. Часть прибыли от мастерской идёт храму и, видимо, на всё хватает, но как же не взять денег с людей?

— Это ведь жертвы, которые не нужны Богу, — сказала Ксюша как-то слишком уверенно. Когда это она успела у него спросить? — Богу ведь нужно изменённое сердце.

— Богу — сердце, священникам — деньги.

— Можно целый год в храм ходить и ни рубля не потратить.

— Да не.

— Да-да. Спорим?

— Давай, — говорю. — На что?

— На сэкономленные.

— Нужна конкретная сумма, давай — косарь.

Мы пожали руки, менеджер по книгам разбил.

— Нужно сделать фотографию, — хмыкнула я, — первый поход в храм и через год. Как в полицейских хрониках, когда сел на героин, только наоборот.

— Хорошая идея.

— Я даже знаю как…

Так я заполучила своё фото в образе цыплёнка.

Когда мы возвращаемся по коридору из кладовой, Ксюша саркастично поучает:

— Сидите в своих фейсбуках и ничего не знаете.

— Например?

— Что есть не какое-то лохматое суеверие, а живая вера.

Интересный человек Ксюша: говорит обидные вещи, а не обидно.

— У меня нет «Фейсбука», — говорю я.

— А у меня есть.

Примерно через полчаса рабочий день закончился. Отлично. Хватит на сегодня православия, пора идти тусить. Я собралась уходить, вынула «вилку питающего электрошнура из розетки» и в коридоре столкнулась с коммерческим директором из главного офиса. Он пригласил меня в кабинет на разговор. Присаживаюсь. Сначала спрашивает, как идёт работа. Рассказываю, немного говорю, что́ мы с Марией запланировали.

— Видите ли, — прерывает он, — Мария не сможет работать, ей нужен отпуск по уходу за ребёнком.

Окей. Что ж.

— Нам придётся перенести отдел маркетинга в офис в Мытищах, — с улыбкой говорит он. — Вы как? Сможете ездить в Мытищи?

— Мне нужно время подумать. — Я чуть посидела, потом встала и направилась к двери; он кивнул.

— Конечно. Если что, — он посмотрел на часы в мониторе, — я здесь ещё двадцать минут. Всё это неожиданно и для нас, и для вас. Вы ещё на стажировке, а уже такие перемены. Мы поймём, если вы откажетесь. Естественно, стажировка будет оплачена. Но, честно, не хотелось бы с вами расставаться.

Я вышла и поднялась на второй этаж в кабинет Марии — там осталось моё пальто. Задумалась, глядя в окно через решётку. Солнце светит, птица поёт. Все при деле.

Поехать в святая святых православного производства и своими глазами увидеть, как всё устроено? Или не поехать и пойти работать эсэмэмщик на телеканал, куда меня пригласили два дня назад? Однако роман о телевидении уже написан Артуром Хейли, а роман о православном маркетологе — ещё нет. Но фиг меня потом позовут на телевидение — завтра этой вакансии уже не будет.

В дверь постучали, зашла Ксюша.

— Ну что, ловец человеков, много ты сегодня наловила?

— Кого-то поймала. Немного. Человек, может, сто.

— Так и спастись недолго.

Я не смогла оценить глубины её иронии, но улыбнулась.

— Уже выходила на крышу? — спросила она.

— Нет. Как это сделать?

— Очень просто.

Она простучала на каблуках ко мне, приподняла плечом старую раму и распахнула окно. Решётка откатилась наружу сама. Ксюша сняла обувь и аккуратно вылезла. Я посмотрела: крыша почти плоская, да и невысоко — второй этаж. Грохнусь — зайду обратно через дверь. Вылезла за ней. Красота, благодать, солнце греет. Какой же сегодня охеренный день. Закурить?

— Какой сегодня отличный день, — говорю, глядя вокруг. Ксюша соглашается.

Кто его знает, какие там работники в Мытищах? Это здесь они при храме, все такие хорошие, не растерявшие благодать. Может, оно и к лучшему — для паблика. Ладно, чего я боюсь? Я ж писатель. Мы отбитые люди. Лезем во все истории. Арабский квартал? Надо прогуляться. Нелегальные бои роботов в Москве? Иду. Заброшенная психиатрическая больница в центре Питера? Я уже на третьем этаже, бегом сюда, смотри, что я нашла! Настоящий писатель, когда его ждут серьёзные проблемы, не думает, как их решить, он думает: «Как всё это описать?»

А меня явно ждёт нечто новое. Возможно, это сильно изменит меня. Князь Владимир говорил: «Я был зверь, стал человек». Эк его переключило. Вполне вероятно, что изменения необратимы. Но когда это я чего-то боялась, кроме пауков?

— Это тоже относится к храму? — спрашиваю я и показываю на участок с деревянным домом, огороженный забором, у которого закудахтали куры.

— Не. Там человек живёт.

— Прям живёт?

— Да. Это его дом. У него и купить пытались, и пару раз поджигали. А он всё равно тут живёт.

Я смотрю на этот серый домик. Через реку — Красная площадь. Вокруг — отели, рестораны, бутики. И этот человек, который не хочет оставлять свой дом. Какие деньги ему предлагали? Страшно подумать.

— Вот умру я, а ангелы такие: «Эту в ад, она променяла православие на телевидение».

Ксюша поморщилась:

— Мой тебе совет: не высмеивай то, в чём недостаточно разбираешься. Начнёшь разбираться — так дико стыдно будет за собственное невежество. По себе знаю. Потом будешь вспоминать себя, как ребёнка, который лепетал ерунду.

— Почему ты так уверена, что я хоть что-нибудь пойму? — оскорбилась я.

Ксюша рассмеялась. Улыбнулась и я.

— Я пойду, — говорит она.

Правда. Рабочий день-то давно закончился.

— Давай. Я ещё посижу.

Я хотела-таки покурить, но не знала, как она к этому отнесётся.

К тому же здесь есть какая-то тайна. И я не про тайну ухода от налогов. Такая есть у любой компании. Мытищи… Буду каждый день из центра ездить туда, где даже волки боятся справлять свои нужды. Окунусь в российскую действительность. Хватит уже, не выходя за пределы Садового кольца, прогуливаться со стаканом из «Старбакса» от одного локейшена до другого, повторяя избитую шутку, что за МКАДом обитают мифические животные. Пора отбросить стереотипы и поехать в Мытищи. Возможно, я встречу василиска.

Спускаюсь. Перед уходом заглядываю к коммерческому директору. Его уже нет.

Глава 7

Не подумав, зашла в полупустой последний вагон, где ко мне подсел ублюдский дед и предложил пятьсот рублей за то, чтобы потрогать мою коленку. Сука. Ненавижу метро. И почему так мало?

Не терпелось прийти домой и рассказать эту историю Соне. Но она оказалась не дома, а в суши-баре «Япоша». И, когда я подъехала туда, там был уже и Никита, сидел напротив — я вижу их через витрину. А они меня — нет, что мне на руку, ведь так я могу легитимно курить и пялиться на Никиту, пока Соня ещё не отошла от отказа и у меня не появилось полного юридического права.

Его уже очень много в моем дневнике. За последние два дня я поняла, что он очень красивый. Не знаю, как это описать. Знаете, во всех книжках есть такие описания вроде «на нём был синий сюртук, жёлтый галстук» и так далее. Я не люблю описания, они у меня всегда на троечку выходят. Но давайте попробуем. Итак, у Никиты большие губы. Красные. Боже мой, а какие ещё?! Ну не жёлтые же? В общем, красные губы, да, чуть краснее обычного. Тёмно-русые волосы, светлая кожа, карие глаза, рост примерно метр восемьдесят, одет в джинсы Levi’s и свитер Top Shop. Красив как идеал мужской красоты, древнегреческий Антиной. Ладно, хватит. Это не важно, как он выглядит. Важно то, что меня к нему тянет с непреодолимой силой. Когда я говорю «непреодолимой», я не имею в виду, что её нельзя преодолеть. Может, и можно, просто я не буду. Меня тянет к нему, и я не остановлюсь. К тому же Соня недавно сказала, что «не питала по отношению к нему никаких фаллических надежд» (что бы это ни значило). Я дико обрадовалась, хотя виду не подала. Честно, я впервые встречаю такого парня: он умный, красивый, воспитанный, и другие качества, которые я приписываю ему из-за моей полной очарованности им.

Я села к ним.

— Библиотека, — говорит Никита.

— Пляж, — продолжает Соня.

— Пятый этаж Дома кино, — выдаю я.

Вопрос был «самое необычное место, в котором ты занимался сексом». Разговоры у нас пошли совсем откровенные. Ещё бы: последнюю неделю мы втроём стали как родные (нет, ближе: родным я таких вещей про себя не рассказываю). И между нами нарастает какого-то рода напряжение, эти шуточки, откровенные разговоры. Мы тянемся друг к другу. Не можем перестать общаться.

Я приехала недавно, а Соня уже уходит на концерт своей любимой группы, и видно, как не хочет нас оставлять, тем более на такой ноте. Но билет куплен ещё полгода назад.

— Смотрите, не баян? — говорит Соня, чтобы сменить тему, и показывает мем.

Фото православного храма и надпись: «Обнаружена церковь РПЦ, где все услуги бесплатны, — Зальцбург, Австрия. Всё просто: австрийские законы запрещают коммерческую деятельность в религиозных учреждениях».

Никита одобряет. Я тоже киваю.

— Хотя это не совсем правда, — говорю. — Храм, при котором я работаю, — в нём тоже всё бесплатно.

— Да пофиг, — отвечает Соня.

— Да пофиг, — соглашаюсь я.

Соня выкладывает в нашу группу и уходит.

И вот мы с Никитой впервые остались вдвоём.

Честно сказать, я чуть от скуки не уснула. Но только сначала. Зачем-то я спросила, как он расстался со своей девушкой. Зря. Он рассказал мне ВСЁ. Про то, как это произошло, как плохо ему было, что он делал. Если вкратце: она его бросила ради парня, который читает со сцены Бродского. Спала с тем какое-то время, а потом призналась и ушла. Никита с другом даже караулил этого парня после спектакля (взял друга на случай, если дойдёт до драки, ха-ха).

— Я спросил у него: «Зачем ты это сделал? Ты же знал, что мы встречаемся».

«Ты бы ещё у тополя спросил», — думаю я.

— И ты представляешь, — продолжает Никита, — что он мне сказал? Просто отвратительную фразу, ты, наверное, слышала такую. «А что ты ко мне пристал? Если сучка не захочет, то кобель не вскочит». Как это так? Мы ведь люди, а не сучки и не кобели!

Это лишь небольшой отрывок. Но Никита не упускал мелких деталей. Сначала мне было скучно, потому что я знаю все эти истории: проживала их много раз, правда, с обратной стороны — на месте девушки. Но потом я прониклась. Он стал рассказывать, как пытался вернуть её.

— Представляешь, я простил ей всё, абсолютно всё, попросил вернуться, а она мне ответила: «Хватит думать только о себе, ты не пуп земли!»

— А что, думаешь, пуп? — спрашиваю я.

— Нет. Но я любил её. Для меня она была всем.

Мне стало жаль этого мальчишку. Я подумала: «Эх, мальчик… как плохо тебе ещё будет». Это ведь была первая несчастная любовь. А впереди у него ещё я. Он говорит, что читал ей Достоевского. Перестань, молчи. Мне захотелось обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Мне захотелось забрать его от злых и грубых людей и заботиться о нём. И если бы каждый сделал так, то все были бы счастливы. Но я сижу и ковыряю палочкой имбирь.

После «Япоши» мы немного прогулялись в сторону дома. Он рассказывал, как учился в физико-математическом лицее. Как на выпускном сыграл свою любимую песню группы Red Hot Chili Peppers. Как однажды утром узнал результаты ЕГЭ и понял, что поступил во все лучшие вузы страны. Я рассказала, как в семнадцать лет устроилась ночным продавцом в магазине DVD и за год посмотрела всю классику кинематографа и арт-хауса. А в девятнадцать начала работать в питерском модельном агентстве и за полгода заработала столько, что потом два года не работала вообще.

Сначала разговор был размеренный. Но как только я упомянула, что учусь на заочном в Литературном институте, Никита заметно оживился. Никогда бы не подумала, что этим можно привлечь парня. Обычно разговор об этом выглядит так: «И что ты пишешь? Фэнтези?» — «Нет». — «Детективы?» — «Нет». Больше жанров в литературе не существует, поэтому тема закрывается. А Никиту даже не смутило понятие «литература мейнстрима». Вау. Пообещала провести его на лекцию по философии. Совершенно не уверена, что смогу так сделать, но сейчас это не важно. Нам легко и хорошо вместе. В тот момент, когда мы подошли к дому, уже стало абсолютно понятно: весь секрет нашего крутого общения втроём содержится в нас двоих. И мы оба понимаем, что он сейчас не уйдёт.

Он говорит: «Давай досмотрим „Криминальное чтиво“». Я отвечаю «Давай». И думаю: «Без Сони? Она так обидится! Но это он предложил, я тут ни при чём. Так и скажу, если что». И мы поднимаемся.

Мне и в прошлый-то раз было сложно лежать рядом, а сейчас, когда мы наедине… А его, кажется, вообще не пробирает. Как будто я ему неинтересна. Нужно что-то делать. В любую минуту может зайти Соня. Слишком мало времени, чтобы дать ему понять, что он мне нравится! Стоп. Мне ли паниковать — времени достаточно. Просто мне нужен турбо-экспресс-подкат.

— Можно я обниму тебя? — аккуратно спрашиваю я.

— Да, — максимально сдержанно отвечает он.

Я таки обнимаю. Как-то дипломатично получилось. «Позвольте». — «Пожалуйста». Моя рука лежит у него на груди. Забавно: я чувствую, как колотится его сердце, хотя сам он замер, пытается не дышать.

Тут, как специально, в фильме начинается эротическая сцена. Чёрт. Он предлагает сделать паузу и покурить. Отлично. Уламывает меня покурить прямо в комнате, хотя мы обычно так не делаем. Сидим на подоконнике, медленно пускаем дым, разговариваем. Вдруг врывается Соня, вся как на ускоренной перемотке. Сначала прыгает и поёт «Do you wanna party?», потом орёт на меня: «Почему Никита курил в комнате?» — как я такое позволила, я даже ей никогда не позволяла! Я пожимаю плечами. Потом она снова прыгает, смеётся. Я долго смотрю на неё и улыбаюсь. И в эту секунду началась бесконечная сумасшедшая кучерявая ночь.

Дома сидеть было неинтересно, и мы решили переключиться в режим «гуляй, рванина».

— Просто так идти гулять скучно, — тянет Соня.

— Давайте поменяемся одеждой! — предлагаю я.

И мы меняемся. Никита в моём коротком серебристом пуховике, как провинциальный посетитель московского гей-клуба. Соня в его куртке болотного цвета, как грибник-любитель. И я в её чёрном пальто, как нормальный человек, который просто любит носить вещи на два размера больше. В таком виде мы покидаем квартиру и спускаемся на медленном лифте вниз.

Это был настоящий рок-н-ролл. От этой ночи у меня остались лёгкое похмелье, рваные штаны и видео, на котором я снимаю собственную руку, лежащую на подоконнике. Не знаю, зачем я её снимала, но тогда мне это казалось красивым. Ночь была сумасшедшая, я хорошо помню три момента. Первый — я сижу на крыше дома, и в одной руке у меня сигарета, а в другой голубь. Второй момент — я позвонила своему парню и спросила, что это за фигня, правда ли он идёт в театр с какой-то девушкой, как это написано на его странице. Мой парень ответил: «Ты поехавшая?! Сейчас три часа ночи! Мы уже полгода не встречаемся. Ты сама меня бросила и уехала в Москву продавать мебель! Не звони мне!»

Так я узнала, что уже три часа. Меня это немного расстроило; чтобы отвлечься, я слепила маленькую некрасивую снежную бабу, на которую Соня потом случайно наступила.

До этого мы пытались попасть в «Солянку». Пройти внутрь не удалось, потому что клуб закрыт, но мы не расстроились, на самом деле нам было плевать. И так весело. Мы шли по пустой Тверской, шутили и смеялись до хрипа.

Третий момент вчерашней ночи — мы с Никитой смотрим друг на друга в парке, пока Соня лежит в сугробе. Чёрная ночь, и мы вдвоём под колпаком из снега и света фонаря. Моя мечта сблизиться с ним, пока Соня не видит, осуществилась буквально. Она была настолько пьяна, что скидывала ботинки, а мы надевали их обратно.

Когда мы подошли к дому, у меня в руке был дворник от машины, у Никиты — черенок от лопаты, а у Сони — ничего, она вообще еле стояла на ногах.

Мы зашли в лифт, я нажала дворником кнопку «1», и пять минут мы не понимали, почему лифт не едет. Я сказала:

— Ничего не соображаю.

— А я вообще нет, — ответил Никита, и это, скорее всего, значило «я тоже». Мы посмеялись.

Дома Соня упала замертво на кровать, а мы, хоть и легли, долго не могли заснуть, смотрели друг на друга и улыбались. Я закрывала глаза, но чувствовала, что он смотрит, снова открывала и хихикала в одеяло. Мы лежали лицом к лицу и не могли перестать глядеть друг на друга. Через какие-то несколько часов уже нужно вставать.

Я проснулась последней. Дико раннее утро, темно. Никита встал и сел за стол с ноутбуком. Соня была на кухне. Она вошла и спросила, что мы хотим на завтрак. Мы сказали: кашу. А она ответила: «Вот сами и делайте». Хм. Очень в духе Сони, когда она не в духе.

Но мои мысли занимало другое. Я и Никита. Заснули мы нормально, а проснулись, держась за руки. Он что, взял меня за руку, пока я спала? Не может быть…

То, что Соня злится, заставляет нас с Никитой стать нуклеарнее. Сидим на кухне и беззаботно проводим утро: показываем друг другу любимые клипы. Как маленькие дети, которые приносят все свои игрушки, когда в дом приходят гости. И хотя наши вкусы абсолютно не совпадают, нас это не смущает — мы слишком увлечены процессом.

А мрачная Соня судорожно собирается в спортзал. Спортзал? С похмелья? В такую рань? Что с ней не так? Она собралась быстрее, чем закипел чайник, и вышла. Я взяла чашку со словами:

— Что-то не так с нашей Соней.

Тут она снова вошла, забыла ключи. Ушла. Продолжаю:

— Мне кажется, между нами с Соней портятся отношения. Она очень остро реагирует, когда знакомит меня с кем-то, воспринимает каждое моё проявление внимания как недобрый сигнал. Ты можешь сказать ей, — я взяла его за плечо, потому что лиса, — можешь объяснить, что мы с тобой просто общаемся, что между нами ничего нет и не будет?

Будет. Тс-с, тихо. Я знаю, что делаю.

— Да, — говорит он, — хорошо. Я просто поговорю с ней, и всё станет как раньше.

Никите к первой паре, мне ехать на работу в электричке на Марс. Мы допиваем чай, и он довольно быстро уходит. Прощаемся в лифте на первом этаже. Я поднимаюсь наверх. Достаю из шкафа его рубашку и обнимаюсь с ней.

Тут в дверь квартиры стучит девчонка — соседка по площадке (у нас с ними общий вайфай) и говорит, что отключили интернет, а ей он срочно нужен. Я понимаю, что кот Педрила опять перегрыз провод от роутера, но перед ней удивляюсь: «Да? Ну надо же!» Не хочу решать этот вопрос. Говорю, что сейчас позвоню в техподдержку. Ищу телефон, нахожу его в кармане пальто, вижу эсэмэс:

«Соня так отреагировала после того,

как я сказал ей вчера, что влюбился.

Я не хотел её обижать, но и не мог

это просто так оставить. Если хочешь,

я скажу, что просто не буду

у вас появляться, или что-нибудь в этом духе.

Но я бы очень не хотел,

чтобы это было на самом деле».

— Подержи мой телефон, — говорю я девчонке, запихивая правую ногу в левую кроссовку. — Мне нужно бежать!

Через минуту я у метро, хотя даже не представляю, куда собралась. Я просто знаю, что Никита сейчас в центре, и хочу его увидеть и сказать, что он мне тоже… Нравится.

Написала ему эсэмэс. Застыла. Не слишком ли вызывающе я выгляжу? Высокие бордовые кеды, узкие бирюзовые джинсы, короткий серебристый пуховик и белая ушанка из кролика. Возможно, нескольких. Японская уличная мода. В Питере я бы так не оделась. Даже для Москвы это слишком дерзко. Ладно, это же центр. Я осмотрелась. Вокруг три человека: девушка в дизайнерских меховых лохмотьях с сумочкой из страз, парень в костюме биатлониста, балансирующий на одноколёсном велосипеде, и азиат в свитере и пляжных тапочках, надетых на шерстяные носки. Всё хорошо.

Успокоилась, присела на скамейку на Белой площади и размякла в порыве умиления от того факта, что я ему тоже нравлюсь. Говорю себе: «Надо же!», смеюсь, кладу лицо в ладошки. Женщина рядом искоса поглядывает. Я в порядке. Снова собрала себя в кучу. Снова посыпалась, когда вспомнила его улыбку. Я сменила три агрегатных состояния, пока ждала ответа на эсэмэс: «Ты так сильно влюбился, что не мог помолчать?» И вторую: «Я не слишком грубо спросила?»

«Нет, что надо =), — пришёл ответ. — Просто после „Криминального чтива“ я понял, что нечто подобное может сделать меня намного счастливее. К тому же я слишком был уверен, что Соня отреагирует не так. Она даже мне как-то говорила попробовать пригласить тебя куда-нибудь».

Фух.

«Ну вот, она теперь чувствует себя третьей лишней. Это очень грустно. Мне так нравилось дружить втроём… с тобой мне тоже нравится, но на фоне грустной Сони… Ты мне очень нравишься».

«Надя, я с ней поговорю. Сегодня. Сделаю всё, что смогу».

«Спасибо».

«Но скажи, ты же не откажешь мне во встрече?»

Так и сказал. Что за порядок слов? Заготовочка?

Мы выпили кофе. Я не помню ни места, ни кофе. Потом ехали вместе в метро. Когда он выходил, я смотрела ему вслед. Через три секунды он забежал обратно со словами:

— Это тебе сейчас выходить, а мне дальше ехать.

Смеясь, мы выбежали вместе и решили проводить меня до пригородного вокзала. Пастернак знал двух влюблённых, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших её.

Мы стояли и смотрели друг на друга под башней с часами на вокзальной площади, возле арки, ведущей к поездам дальнего следования.

— Мне пора идти, — сказал он.

Наверное, что-то происходило вокруг, возможно, люди с чемоданами на колёсиках обходили нас, может быть, шёл снег. Точно не знаю.

— Да, а мне нужно на электричку на семь пятьдесят, — добавила я.

Мы обнялись. Все замерло кругом. Возможно, город посветлел и отключились фонари. Когда мы перестали обниматься, я уже не успела на электричку в семь пятьдесят, потому что было восемь десять.

Мы обнялись ещё раз.

— Я люблю тебя.

Он выдохнул это так тихо, что я могла не расслышать. Можно было принять это за шорох воротника пальто. Но я не спутала бы эти слова ни с чем другим. В то же самое время они крутились в голове у меня самой.

Оказалось, было уже восемь тридцать, светло… Возможно, когда мы стояли там, шёл снег… люди с чемоданами на колёсиках…

Он сказал, что любит меня.

Глава 8

«Всё делается предметом купли-продажи… этой алхимии не могут противостоять даже мощи святых», — думаю я, проставляя скидки на изделия для рекламы. Я теперь частенько вспоминаю эти слова из «Капитала» Маркса. Этой алхимии когда-то не смог противостоять даже Христос. Маркса я слушала в аудиокниге, катаясь летом по Питеру на велосипеде, и той фразой начинался один отрывок. Почему-то он очень любил включаться в режиме перемешивания песен.

Порой мне непонятно: как можно было получить от патриарха благословение на торговлю? Мне просто кажется, что так не должно быть. Использовать веру, чтобы зарабатывать деньги и тешить гордыню. Разве так можно? Они читали вообще святое… подождите, как это пишется… Святое Евангелие?

— Всё равно, — настаивает Ксюша в споре с коллегой, — лучше жить с тем, кого любишь, а любить того, с кем живёшь. Ничего мудрее не придумаешь.

Сейчас я сижу в кабинете розничного отдела, набитого девушками. В этой большой квадратной комнате постоянно разговаривают. Если не говорят друг с другом или по телефону, то начинают говорить сами с собой. Иногда — все пять одновременно. Я пока сижу где попало, место для нового отдела — маркетинга — только готовят. Но здесь мне нравится. Если в других кабинетах я Надежда или Надя, то в этом — Надюша, Надюня, Надёночек и Надюшечка. Пять молодых женщин в одном месте — довольно большая порция нежности. Да ещё и Ксюша. Хотя она бывает в офисе нечасто: её повысили, и теперь она всё больше в разъездах по магазинам.

— А если поймёшь, что выбрала не того? — спрашивает Ксюшу одна.

Другая перебивает:

— Девочки, не знаете, Господь с апостолами уже пришли на склад?

Постоянно представляю себе такие фразы буквально.

— Пришли, — отвечает первая, — сходи посмотри. А бывает ведь, люди меняются, — допытывает она Ксюшу.

— Ой, девки, хорош споры разводить, — вступает прокуренным голосом Лора. — Вы гляньте, какая сейчас у людей любовь. «Балтика»-девятка и та крепче, чем их любовь.

Лора здесь работает недавно, пару месяцев. В церковь ходит столько же. У неё красивое чёрное каре и странные, как будто опухшие розовые ладони. Никогда таких не видела.

— Восемь! Восемь архангелов Михаилов! — негодует очередной кто-то. — Где ж я их столько найду?

Пока я разбираю, с большой ли буквы пишутся Крест и Богородица, они пользуются православным вокабуляром, как только пожелают:

— Помнишь, заказала тебе мученицу Ирину на прошлой неделе? Уже готово? Спасибо.

— Любить ещё надо уметь, — продолжает Лора. — А иначе это как дилетантский полёт на дельтаплане. Пятнадцать минут летишь, а потом ломаешь обе ноги.

Мы смеёмся.

— А ты почему молчишь? — спрашивает меня Ксюша.

— Не знаю… Я думаю, люди слишком разные, чтобы заставлять их всех жить по одной модели.

Не разделяю я этого увлечения темами счастья в браке и тем более не особо люблю слышать о семье (это ведь место, где выедают друг другу мозг, да?). Смысл со мной говорить о традиционном браке? Я настолько против любых традиций, что даже традиционное сливочное масло на полках магазинов обхожу стороной. И переворачиваю зубную пасту, если вижу на ней фото фейковой довольной семьи (разница между детьми и родителями там обычно не больше десяти лет).

— Но ты же можешь предположить, — говорит Ксюша, — что есть то, что объединяет всех людей. Иначе почему они люди?

— Предположить могу.

— Вот об этом и речь.

Я задумалась: а ведь на моей прошлой работе тоже был вечный спор о чём-то. Да, точно: безуглеводная диета.

— Божья Матерь с Младенцем из пробирки когда поступят?

Я прям вздрогнула:

— «Божья Матерь с Младенцем из пробирки»? Что, и такая икона есть?

Они переглядываются и смеются.

— Мы так называем пробирную палату, для краткости.

А жаль, наверняка бы была покровительницей искусственного оплодотворения.

— Ваш сленг меня с ума сведёт, — выдыхаю я.

— Виктор Викторович знает, что там с пробирной, — отвечает Ксюша.

Я слышала о нём совсем немного. Например, что недавно у него родился третий сын («Виктор Викторович Третий», — шутили на набережной). Ещё Ксюша рассказывала, что, когда все летели в командировку, она попала с ним в один самолёт и чувствовала себя абсолютно спокойно, «потому что он же святой человек».

— А кто это? — спрашиваю я.

На мне останавливаются все глаза в комнате. Секунд десять стоит тишина.

— Ты не знаешь Виктора Викторовича?

И началось: «Когда я первый раз увидела Виктора Викторовича…», «Да как можно не знать Виктора Викторовича…»

Я так поняла, что это местная достопримечательность.

— Сходи, — уговаривают меня хором.

— Заодно узнаешь, что там с пробирной, — добавляет Ксюша.

Ладно. Подхожу к двери на третьем этаже и звоню в домофон. Кто-то открыл мне, хотя я не уверена, что этот человек меня знает. Очередное доказательство того, что молодая девушка пройдёт везде. Так я впервые оказываюсь в месте, где отливают серебро и мастерят изделия, — на третьем этаже, посреди производства. Хотя за неделю работы все кабинеты офиса, этажом выше, мне уже знакомы.

У мастерской в этой пятиэтажке бывшего советского завода есть три этажа: второй — цех икон, третий — ювелирное производство, где я сейчас, и четвёртый — офис. На первом этаже пекарня, она к делу отношения не имеет. На пятом пустуют офисы премиум-класса, и двери туда закрыты. Это не мешает редким энтузиастам вроде меня топтаться там и складывать окурки в банку из-под «Нескафе».

Но сейчас — о производстве. Вот оно: впереди длинный коридор открытых дверей. Это похоже на сон. Мне часто снятся коридоры. Пахнет плавленым воском и ещё чем-то, наверное серебром (серебро вообще пахнет?). Налево и направо люди, вернее, их спины в синих халатах. У некоторых над столами висят иконы и молитвы, но немного, не больше чем в маршрутке.

Ладно, мне идти до конца, в кабинет начальника производства — Виктора Викторовича. С ним связана ещё одна интересная история, которую я слышала. Десять лет назад женщине, торговавшей при храме крестиками, надоело закупать их в мастерских, где ругаются матом. Она получила благословение на создание собственной мастерской и попросила прихожан нарисовать котиков, чтобы выявить способных и отправить учиться. Два котика ей понравились — Дашин и Витин. Сейчас та женщина — генеральный директор, Даша — главный художник, а Витя — это Виктор Викторович, в кабинет которого я стучусь.

Никто не открывает. Оказалось, Виктор Викторович стоял в этот момент за моей спиной. Высокий, широкий в плечах мужчина с аккуратной рыжей щетиной. Мы знакомимся. Я провожу в его кабинете пять минут: он даёт мне новых изделий на фото, мы говорим про сайт, я отмечаю, как красиво и в полном порядке развешаны инструменты у него на стене, он отвечает: «Спасибо». Вот и всё. Выхожу из кабинета. Встаю у двери и не могу понять, что это было.

Обычный мужчина, но не похож на обычных мужчин. Говорил просто и прямо, но у меня осталось тёплое чувство, как будто я маленький ребёнок и меня назвали хорошей.

Иду обратно по коридору и смотрю под ноги. Может, он просто нормальный? Однажды писатель Лимонов сказал моему другу: «Юноша, если вы хотите стать настоящим писателем, то вам нужно обязательно побывать в трёх местах: в тюрьме, в психбольнице и на войне». Я бы ответила Лимонову, да жаль, меня там не было, я ж не хожу на митинги, — так вот, я бы спросила: «А можно мне нормального человека посмотреть? Я знаю, куда заводят крайности. А куда приводят сильная воля и чистый разум?» И сейчас я как будто наконец посмотрела.

Возвращаюсь по лестнице наверх в свою канареечную ферму (только так я называю розничный отдел) и даже думаю, что, будь у меня такой муж, я бы никого не искала. Потом, конечно, смеюсь над собой: «Ха, это ты-то, да тебе бы через две недели надоело, у тебя третий взрослый разряд по изменам». Я шагаю, каблуками прибивая к ступенькам слова. Нет. В этом. Просто. Не было бы. Необходимости. Останавливаюсь на последней. Такие мысли, если честно, посещают меня впервые. И я совсем не влюбилась в него, а как будто открыла новый вид людей.

Когда я возвращаюсь на своё место, Ксюша уже собирается «уезжать в поля». Напоследок она берёт со стола листок и обращается ко мне:

— Надя, — она повадилась задавать всем вокруг вопросы из теста, по которому собеседуют продавцов, — где находятся мощи пророка Илии?

И хихикает. Я даже особо не думаю:

— В Москве?

Все смеются от души. Оказывается, вопрос с подковыркой, ответить на него невозможно: считается, что пророк был взят на Небо живым в огненной колеснице (не верите? Я тоже), соответственно, и мощей его нет.

— И что будет с продавцом, если он не ответит?

— Его не возьмут, — говорит Ксюша.

— Я уже здесь.

— А, кстати, — уже в дверях Ксюша вспоминает и подходит ко мне. — Как ты? Начала в храм бесплатно ходить?

— Нет, я думаю, не стоит идти туда на спор.

— Почему?

— Бог дал нам свободу воли, — соображаю я, — и нужно сначала решить для себя, следовать тому, как он предлагает жить, или не следовать.

— Это правильно, — соглашается Ксюша, — Ты молодец. Но денег ты мне всё равно должна.

С этими словами и хитрой улыбкой она уходит.

— Тысяча рублей, — раздаётся протяжно из-за двери.

Спускаюсь в трапезную на второй этаж — здесь ничего не продают, просто место, где все едят то, что приносят с собой. У меня вот сегодня буррито с курицей.

Небольшая продолговатая комната с длинным столом, светлыми старыми обоями и лакированным зеркальным буфетом. Холодильник, микроволновка. В углу у окна светит лампадка перед иконами, пахнет ладаном. Здесь же проходит молебен дважды в день — в начале рабочего дня и в конце. Однажды я случайно зашла на него ранним утром — было человек восемь и гендиректор. Она стояла у окна, в сторонке возле иконы, и тихо плакала.

Раньше на этом ветхом советском заводе работали от звонка до звонка, а теперь — от молитвы до молитвы. Вообще, первый раз собираясь в Мытищи, я боялась именно этого молебна. Краем уха я слышала о нём в офисе на набережной и представляла, что нас будут строить в ряд и бить линейкой тех, кто недостаточно громко молится. Или что меня встретят словами «покайся, грешница». Недавно я узнала, что «грех» значит «промах». А если я никуда не целилась, то и промахнуться не промахнусь — вопросов быть не должно. Это меня немного расслабило. Но в трапезную я всё равно напрягалась ходить. Звала Ксюшу с собой, но она в разъездах. Поэтому я хитрила и ходила на обед до обеда, пока там было пусто, чтобы некому было спрашивать, почему я не молюсь и не крещусь перед едой.

Обычно срабатывало. Но сегодня не помогло. Тут уже сидит этот симпатичный парень Рома, ест суп и рушит мои планы. Я сажусь немного поодаль. И, не крестясь, начинаю есть.

А впрочем, ему до меня вообще дела нет. Хотя минут через пять он всё-таки спрашивает:

— Мне кажется, я не видел тебя в храме. Ты не ходишь?

— Да. Меня набрали по объявлению, — говорю. — Разве обязательно нужно ходить в храм, чтобы здесь работать?

— Да нет, — оправдывается он, — Просто тут в обе стороны: прихожане становятся работниками, работники — прихожанами.

«Но меня вам не поймать», — думаю я.

— Тогда почему ты пошла именно сюда? В смысле, как тебя занесло к православным?

— Папа всегда говорил: в жизни всё надо попробовать, кроме СПИДа и героина. Я периодически сверяюсь с этим списком.

Рома усмехнулся, дожевал, а потом пояснил:

— Апостол Павел писал: «Всё испытывайте, доброго держитесь».

— Я, вообще, так-то далека от религии. Я больше по чему-то новому и нужному.

Он заинтересовался:

— А что делает церковь?

— Ну, выполняют ритуалы, деньги на людях зарабатывают.

— А-а, ты про такую церковь. — Он откусывает кусочек хлеба.

— А что, есть какая-то ещё православная церковь?

— Есть, — отвечает он, отправляет в рот ложку супа и не собирается ничего добавлять.

С громким приветствием «Шалом, православные!» заходит беззаботный бородатый мужчина (я ещё на набережной назвала его про себя «весёлый дядька»). Рома, улыбаясь, привстаёт, и они трижды целуются в щёку.

— Ты б не шутил так, — говорит Рома, — тут отец Сергий ходит, вдруг не поймёт?

— Когда это отец Сергий моих шуток не понимал?

Весёлый дядька достал из холодильника контейнер с чем-то ароматным и начал разогревать.

— А ты как в храм попал? — спрашиваю я Рому.

— Как попал? Очень просто. Понял, что православие — истинная вера, принял её.

— А вы не из храма, так? — без удивления спрашивает меня весёлый дядька; я мотаю головой. — Ну и правильно. Так, раз в год можно зайти, свечку поставить. Главное, на службу не оставаться. Ещё чего доброго совесть проснётся, что с ней потом делать? Придётся в храм ходить. А если ходить в храм, то грешить нельзя. — Он немного подумал. — Если не ходить, то тоже нельзя, но как-то оно спокойнее.

Я замечаю краем глаза, что Рома тихо угорает, и тоже перестаю скрывать улыбку.

— А вы ходите? — спрашиваю дядьку.

— Раз в неделю бываю.

— И давно?

— Да не, — протягивает он, — с девяносто пятого.

Буррито закончилось, а сидеть ради одних разговоров я не люблю. Но всё-таки, пока не ушла, спрашиваю Рому:

— Какая же главная тайна у компании? Ты обещал.

Он стал серьёзнее и помотал головой, типа «не за обедом».

— В другой раз.

Ухожу, каблуки стучат по паркету. В зеркало буфета вижу, что дядька провожает меня взглядом.

— На то и щука, — говорит он парню, — чтобы карась не дремал.

Кого он назвал щукой? И кого — карасём? Это какая-то пошлая присказка? Тогда почему я слышу её впервые? Я думала, что знаю все из них.

Собираюсь покурить на пятом этаже, добираюсь до сигарет. Захожу в соседнюю дверь за Юлей. Юля — менеджер интернет-магазина и единственная курящая из знакомых мне здесь людей.

Юля, кажется, знает о православии всё. С детства она одна из всей семьи ходила в храм. Гадостей про церковь Юля тоже знает побольше моего. Генеральный директор в шутку называет её «отступница». Юля бросила курсы регентов прямо перед завершением и перестала ходить в храм.

Юля говорит: «В монастырях одни геи, это все знают».

Или: «Из православных университетов отчисляют студентов, которые в пост едят пельмени. Что за маразм?»

Или: «Я в Боге не разочаровалась, только в людях».

Мне нравится слушать такие сентенции, они почему-то приводят меня в восторг.

Юля что-то долго объясняет покупательнице по телефону. Машет мне подождать. Я от нечего делать рассматриваю листовки, которые лежат у неё на столе, — памятки по уходу за серебряными изделиями. Такие вкладывают в каждый заказ. «Христианство, — думаю, — и искусство ухода за серебряными изделиями».

Юля наконец набрасывает меховую жилетку, выправляет из неё свои крашенные в холодный блонд волосы, вставляет ноги в туфли на высоких каблуках, и мы выходим. Босиком она едва достаёт мне до плеча. Сейчас же мы примерно на одном уровне.

Поднимаемся на пятый этаж, закуриваем. На стене тут висит наклейка — «Молитва от страсти курения преподобному Амвросию Оптинскому»: «…Да отбежит от меня далече злая табачная страсть…» Я каждый раз бессознательно прохожусь по ней глазами — не работает.

— Звонит женщина, — начинает Юля, — говорит: «У меня венчается дочка, нужно купить икону на венчание». Я ей: «По традиции дарят две иконы: Спасителя и Богородицу. Например, Казанскую или Владимирскую». Она такая: «Казанскую или Владимирскую? Можно выбрать?» Да, говорю. «Хорошо. А какая из них Иисуса родила?»

Я смеюсь в голос. Наконец-то уровень знаний позволил мне оценить хоть один прикол.

— Что за главный секрет компании? — спрашиваю я у Юли. — Рома говорит про какой-то секрет.

Она думает.

— Может, то, что это миссионерство? Что мы подлавливаем людей на покупках и учим православию?

Да, это есть. Правильно шутят о неистребимом желании православного человека что-нибудь освятить и съесть. Есть у него и второе желание — купить что-нибудь духовное, чтобы полегчало. И в этот момент слабости они ловят таких и объясняют им, что к чему. Этим, видно, себя и оправдывают.

— Не, — говорю я, — это не секрет, это на сайте написано на главной странице. — И добавляю: — Продавать — как оружие миссионерства. До такого только православные могли додуматься.

— На главной? — удивляется Юля. — Я из личного кабинета продавца сижу, там такого нету. Тогда не знаю.

Послышались шаги. Мы притаились, спрятали сигареты за спины. По лестнице к нам поднялась Лора, щёлкая зажигалкой. Мы выдохнули.

— Кстати, про секреты, — вспомнила Юля. — Менеджер из франшизы рассказал: наш партнёр в Самаре открыл магазин. А к нему пришли братки, сказали, чтобы он закрывал свою лавочку, потому что это мешает бизнесу местного настоятеля! Представляешь? Самарский батюшка бандитов к конкурентам подослал! Прямо как из девяностых.

— В кожаных рясах? — смеюсь я.

Юля тоже прикалывается.

— И что смешного? — пожимает плечами Лора. — Человек заплутал. То его личная ответственность, а у нас наша. Ошибки все могут делать. И делают. «Соболезнуй о том, кто одержим недугом».

— Да ладно тебе, — пытаюсь успокоить я, — мы же просто смеёмся.

— Пока над попами смеётесь, мимо Христа пройдёте.

Лора быстро затянулась, кинула сигарету в банку и пошла обратно. Я пожала плечами. Юля бросила на меня взгляд: «Не обращай внимания».

По пути в кабинет звоню Никите. Договариваемся встретиться сразу после работы. Включается обратный отсчёт, сердце бьётся громче.

Возвращаюсь и узнаю от девушек, что меня ждёт генеральный директор. В голове на секунду мелькает мысль, что тайна моего курения раскрыта. Но быстро вспоминаю: здесь за это не ругают.

— Смотри, чего у меня есть, — говорит она мне с порога, — иди сюда, покажу.

Подхожу. От неё пахнет церковными духами. От меня, надеюсь, не пахнет сигаретами. Она протягивает мне телефон и объясняет: подписываешься по этому номеру, и каждый день тебе приходит цитата святых отцов. Крутая вещь. Эсэмэс такая штука — не пропустишь.

Каждый день новая хорошая цитата, подходящая для того, чтобы запостить её во «ВКонтакте» или на «Фейсбуке» и собрать много лайков. Супер. Я подписываюсь, в подтверждение приходит первая эсэмэс:

«И потому, что мы любимы, потому, что с нами

случилось это чудо: что кто-то в нас увидел

не дурное, а прекрасное, не злое, а доброе,

не уродливое, а чудесное, — мы можем начать расти,

расти из изумления перед этой любовью,

расти из изумления перед тем, что этой

любовью нам показана наша собственная

красота, о которой мы не подозревали».

Мысленно взвешиваю, на сколько лайков она потянет. Выхожу из кабинета и сразу замечаю на стене репродукцию древней иконы в серебряном окладе. Обычный сюжет: Богородица с Младенцем. Одной рукой она поддерживает Христа, а двумя другими… Двумя другими? Думаю зайти обратно и сказать: «Эм, у вас тут на иконе лишняя рука». Но вспоминаю опыт с «Иверской», машу на это и ухожу. Пусть сами разбираются.

Глава 9

На выходе из метро «Белорусская», на своём любимом месте, сидит бомж с собакой. На площади мужчина опять играет на ситаре. Изо дня в день. Уже немного достал. Почему его не гонят? Он оплатил полицейским абонемент?

На светофоре, возле кофейни, стоит паренёк, на поводке у него белый шпиц в ботиночках. «Милашка», — подумала я про парня. Если есть нимфетки, то есть и фавнята. Но это другая возрастная категория, примерно 19–23, между фавном и фавнёнком. Фавни-бой. Это как зрелый плод, но который ещё не упал и не набил синяков. Это же идеально. Нагло-непосредственный взгляд. Смотрит большими от готовности влюбиться глазами. Взрослые люди не открывают глаза так широко. Хотя могут.

Обогнула метро, чтобы положить денег на телефон в магазинчике. А магазинчика нет. И здания этого нет. Одни руины. Москва.

Прихожу домой и включаю свет в комнате. За окном черно, и я вижу в нём себя. На секунду вспоминаю, как в тот первый день, когда Никита пришёл к нам в гости, я всё пыталась смотреть на него незаметно: на его тень на стене, на отражение в ночном окне. А сегодня смотрела несколько часов совершенно свободно. Мы сидели в очередной «Шоколаднице», в этот раз на Старом Арбате, и смотрели друг на друга, периодически что-то произнося.

Соня вернулась из спортзала, и всё очень плохо. Она ещё никогда не была такой хмурой и грубой. Это не моя Соня… почему она не смеётся и не рассказывает про смешных загорелых парней, которые бегают по соседней дорожке? Она даже не смотрит на меня. Никита… Что же ты сделал… Чуть не плачу. Я хочу жить с той весёлой Соней, которая возвращается домой и начинает очередную забавную историю про то, как она где-то опозорилась.

Сейчас слёзы потекут. Нет. Пойду сделаю спагетти с курицей. Ох. Она принесла бутылку пива. Она смотрит сериал и не разговаривает со мной. Всё очень плохо.

Когда хожу из комнаты на кухню и обратно, слышу, как она говорит с мамой по скайпу и рассказывает смешные истории про спортзал. Мои любимые смешные истории! Рассказывает не мне. Она говорит про преподавательницу, которая вела у неё занятия в РЭШ. Как встретила её сегодня в бассейне. Они стояли в купальниках, и та Соню не узнала. И, чтобы как-то обратить на себя внимание, Соня спросила: «А вы холодной водой умываетесь или горячей?» А она, конечно, не поняла, потому что не знает русского, и ответила: «Excuse me?» Забавно, Соня могла спросить что угодно: «Это у вас лак на ногтях или фломастер?», «Вы выглядите такой старой, потому что курите?» Но спросила довольно скромную чушь. Не похоже на Соню. Я слушала её, но это был не её голос. Как будто зажат, как голос из-под маски.

Я отправляю сообщение Никите. Он обещает написать ей и всё решить. Выхожу. Эта ситуация называется «Вернусь домой, когда сядет плеер».

Плеера хватило на двадцать минут. Но, когда возвращаюсь домой, Соня встречает меня приветливо, и всё сразу становится хорошо. Видимо, Никита поработал. Она даже согласилась пойти на Соррентино в кинотеатр «Соловей», о чём мы думали пару недель назад.

Спускаемся на лифте в чёрную жёлтофонарную Москву. Доходим молча по Большой Грузинской до пустой площади и закуриваем. Соня впервые спрашивает, как у меня дела. Потом свернули на Садовое. Поспорили на пять рублей, что в том банкомате Сбербанка спит бомж. Его там не оказалось. Я выиграла пятёру. В пустом переулке кидаемся снежками в рекламный щит с портретом Елены Ваенги. Я попадаю всего раз, Соня больше, она даже так треснула, что вырубилась одна из ламп. Мимо идёт женщина довольно испуганного вида, она не понимает, что мы делаем, странная такая женщина — сначала мне показалось, что она хочет нас обругать. Мы говорим ей, что ремонтируем плакат снежками. Она идёт дальше, приоткрыв рот.

На самом деле мы пытались выбить снегом слово «вечность», но ничего не получилось, так что эта версия не для публики.

Мы идём по изнанке Садового кольца — по тихой улице с гирляндами. Ныряем в подземный переход и выныриваем снаружи: спускаемся по брусчатке Баррикадной. Здесь, как всегда, скользко, и Соня то и дело берёт меня под руку.

Она спрашивает: «Ты знаешь, что такое огни Москвы?» Водка с шампанским? Нет. Мы идём мимо зоопарка и смотрим на разноцветное небо: там оно розовое, здесь голубое, тут фиолетовое, тут зелёное. Красиво.

И хоть Соня весь сеанс переписывается в телефоне с Никитой, пропуская в фильме все важные сцены, меня это нисколько не смущает. Главное, что её лицо за фильм меняется от безразличия до лёгкой улыбки.

Не видела Соню настолько загруженной с тех пор, как она рассталась с бывшим. Они встречались недолго и ярко.

У меня тоже есть отношения в анамнезе. Но другие, продолжительные. Жуткая вещь. Живёшь, ешь-спишь рядом. Сначала вы влюблены и всё здорово. Потом обиды, чудовищные обиды, предательства, ложь, имитация близости, имитация радости. Безразличие, страх, унижение, ссоры, холод, отвращение, ложь. Такая ложь! Такая иллюзия, что человек тебе близок! С чего вдруг он близок? Вылез на свет один и умрёшь один. А самое главное — скука. Вот что меня пугало. Скука, которую можно пережить только во сне. Ни о чём не задумываешься, и тогда нормально. И впадаешь в такую жрёму. И речь не о еде. Можно всю жизнь прожить под разными простыми наркозами. И пока ты каждый день просыпаешься в полусон, происходят уродливые вещи.

— Сон разума рождает чудовищ, — подбрасывает Соня.

Мы стоим у спящего сказочного замка на входе в закрытый зоопарк.

— Не может быть жизнь только такой, — говорю я. — Я ведь чувствую, что родилась для другого.

Меня не радовала перспектива провести всю жизнь в состоянии жрёмы. Может быть, поэтому, в поисках, я оказалась здесь, в Москве. Жизнь не должна быть сытым сном. В той моей жизни не хватало жизни. В той любви не хватало любви.

— Даня говорит: «Чувствительные скоты», — усмехается Соня. — Гадим друг другу, нам больно, но продолжаем гадить.

Даня — наш общий знакомый из Питера. Мы закуриваем и смотрим, как перетекают один в другой цвета неба.

Это не то, какой должна быть жизнь. Год за годом шло по кругу одно и то же. Как пить воду, прокипячённую несколько раз. Я ей не напивалась. Однажды я и мой будущий бывший шли по гипермаркету. Вся та жизнь была прогулкой по гипермаркету, которая затянулась на несколько лет. Мы стояли в рыбном отделе, когда я сказала ему, что больше так не хочу. Рыба на льду повернула голову, открыла рот и сказала: «Эй, не говори так». Он открыл ей рот пальцем и говорил за неё.

Мимо меня, Сони и замка пролетает несколько машин с мигалками. Я спрашиваю:

— Если смысл моей жизни — одно лишь продолжение рода, то чем я лучше перегноя?

Как-то в Питере я снимала квартиру, настолько пустую, что в ней не было даже холодильника. Каждый день я приносила пакет и каждый вечер выносила его. Вот, собственно, к чему сводится человеческая жизнь. Но ты ведь носишь нечто большее внутри? Какая-то сила двигает тебя по планете. Что, если ты чувствуешь, что это огромная сила? Как вместить этот вихрь в график пять через два? В Питере я несколько месяцев возвращалась с работы домой, писала дневник, ложилась, чтобы ни о чём не думать, и засыпала. Я знала, что так не может продолжаться. Тогда Соня позвала меня в гости — на новоселье её друзей. И там сказала, что уезжает в Москву.

Мы поднимаемся из подземного перехода и проходим мимо пустого зимнего парка. Смотрим на красиво подсвеченное серое здание в тёмном небе. Я спрашиваю: «Это Дом правительства?» Соня отвечает: «Ага».

Когда возвращаемся домой, Соня уже совсем в норме. Она даже съела спагетти с курочкой, которые я приготовила. Успех! Я пишу Никите: «Ты волшебник». Не знаю, что он там ей наговорил, но это сработало.

На радостях я предложила открыть бутылку вина, которую нам ещё осенью принёс один друг. Чуть не сказала на эмоциях, что люблю её, но сейчас это прозвучало бы странно. Решаю подождать более удобного момента.

Чтобы её развеселить, вспоминаю прикол с «кожаными рясами», она смеётся, и мы тратим какое-то время, чтобы найти в интернете подходящую картинку с толстыми попами для иллюстрации мема.

Всё круто, мы сидим на подоконнике, пьём вино из бокалов и разговариваем. Но что-то не так. Чего-то не хватает.

«Давай позовём Никиту».

Я говорю: нет. Он учится. А мы пьём. Пусть занимается, давай не будем ему мешать. Я говорю так, потому что знаю: он точно не приедет.

«Я напишу ему!»

И Соня пишет. Она почему-то уверена, что он сорвётся и прибежит. Я знаю, что ему нужно готовиться к теории вероятности, но не говорю. Мы спорим на сто рублей и жмём руки. Никита не выходит на связь.

Я и Соня наедине. После того как тема Никиты исчерпана, мы смотрим друг на друга и чувствуем неловкость. Мы разучились общаться без него?

Соня захлопывает ноутбук и говорит: «Он приедет. Я уверена. Знаешь, почему он не выходит на связь? Он сейчас спешит на последнюю электричку. Когда там последняя электричка из Одинцова в Москву?» Она принимается искать в телефоне. Её уверенность поражает. Спорим ещё на сто рублей. Итого двести.

Но через пару десятков минут и она перестаёт ждать. Сегодня мы будем вдвоём. Соня предлагает посмотреть фильм. Какой? «Ирония судьбы». «Ирония судьбы»? Но сейчас февраль! Ладно. Я люблю этот фильм, он даёт надежду. Он немного о том, что, если напьёшься и выпустишь всё из-под контроля, то придёшь к лучшей жизни. Соне нравится моя теория. Я сижу и рассуждаю на правах пьющего стрелочника, который, пуская поезда под откос, почему-то думает, что, улетая ко всем чертям, они всё-таки достигнут места назначения.

Хотя. Сейчас мы с Соней пьём вино, и мне кажется, если мы поговорим наконец по душам, всё наладится и эта народная мудрость вполне оправдает себя. Правда, пока фильм загружался, мы уже перехотели его смотреть.

Соня замирает на диване: «Он точно приедет. Я уверена, смотри, через полчаса он будет под этими окнами».

Мы снова спорим на сотку. Триста. Соня предлагает пойти во «Фрайдис», съесть по бургеру. Собираемся.

— Знаешь, всё-таки, мне кажется, он приедет, — выдыхает она, надевая сапоги.

Я закатываю глаза и застреливаюсь из ложки для обуви. Четыреста.

На улице уже не вечер, а густая ночь, воздух стал морозным. Так холодно, что немного больно. Мы идём по пустым улицам. Встречаем чёрную собаку, которая сначала замирает и, кажется, вот-вот залает, но потом как будто улыбается, нюхает наши руки, облизывается. Мы приглашаем её с нами во «Фрайдис», но сзади идёт её хозяйка — маленькая бабушка. Собака остаётся без сочного бургера, приготовленного на гриле.

Дальше идём одни. На улице ни души.

«Ти Джи Ай Фрайдис». Ресторан пустой. Хостес спрашивает: «Вас ожидают?» Она шутит? Кто нас ожидает? Кроме нас, в ресторане никого нет! «Фрайдис» — это не просто ресторан. Это ресторан с официантами в смешных шапочках. Нас обслуживает дико грубый парниша, который, заигрывая как сука, хамит нам на весь зал. В котором, впрочем, никого нет. Понятно, он просто на нас запал. У него шляпка как у заводной обезьянки.

Соня снимает всё вокруг. Предлагает сфотографироваться и выслать фото Никите (её одержимость Никитой выглядит болезненно), но интернет такой слабый, что не получается.

— Электрички уже не ходят, — заключает она, глядя на часы, — но, может быть, он приедет на такси?

Пятьсот.

Мы заказываем два чизбургера, которые случайно оказываются самыми вкусными в моей жизни. Грубый официант спрашивает: «Ну и чё? Вкусно вам?» Мы улыбаемся и тоже подбрасываем по шутке. Я шучу про жалобную книгу, Соня шутит про чаевые.

Сидим. Под стойкой, незаметно для официанта, передаём друг другу маленькую бутылку из-под воды, в которую мы перелили вино. Лучший момент, чтобы поговорить откровенно. Что-то странное происходит между нами двумя и в нас самих, давно пора это обсудить… Нам хорошо вместе: я смахиваю пепел с её колготок, говорю, что ради неё переехала в Москву. Она в который раз удивляется.

Видимо, опасаясь услышать от меня что-то страшное, Соня начинает говорить первой.

— Мне очень нравится, когда мы проводим время втроём. Я просто хочу, чтобы было как раньше.

— Поверь, все хотят.

Мы втроём стали как семья. Дружная пьющая семья. И никто не хочет, чтобы это закончилось. Да, мы с Никитой стали чаще видеться без Сони. И мы тоже боимся потерять её в этом. Но она боится так сильно, что помогает этому случиться.

— Единственное, чего я боялась, что ты бросишь меня ради этого мальчика… что ты променяешь МЕНЯ на этого человека, которого ты знаешь пару недель…

— С чего мне это делать? Я дорожу тобой.

— Теперь я понимаю, но раньше я думала… что вы с ним отвернётесь от меня.

— Не бойся. Что бы ни случилось, я хочу остаться с тобой.

Я сейчас готова что угодно сказать, лишь бы её успокоить.

Соня нервничает. Странные вопросы начинает задавать.

— А-а, — вдруг понимаю я. — Конечно, я не собиралась тайно с ним переспать! Как ты вообще могла такое подумать?! Ха. Хотя это было бы забавно. Совсем как в тот раз, когда ты переспала с парнем, который мне нравился, и только через полгода призналась. Ладно, я обещала не злиться на тебя за это.

Соня моргнула. Коротко. Без раскаяния. Мы улыбнулись. Нельзя дружить двум девушкам, у которых одинаковые вкусы на парней, это же понятно.

— Нет, — говорю, — такого у меня в мыслях не было.

На самом деле было поначалу. Но потом меня стало затягивать со страшной силой, не похожей на те силы, что затягивали меня раньше.

— Тогда зачем? — спрашивает она.

Я долго думаю, подбираю слова, на выходе получаются одни штампы:

— Я, кажется, люблю его и хочу прожить с ним жизнь.

— Пф, — прыскает Соня. — Ты же знаешь, что не сможешь.

— Знаю, что не смогу.

— И на это сомнительное удовольствие ты хочешь меня променять? Мне хотя бы хватило сил это признать и не впутываться!

«Ты просто ему не понравилась! — чуть не вырвалось у меня. — Ему даже твой запах противен».

— Ну так и зачем он тебе нужен? — Мне на секунду показалось, что у неё в глазах блеснули слёзы. — Ты же как кошка: поймаешь птицу, поваляешь, голову ей оторвёшь и пойдёшь.

Да. Соня знает меня. Знает лучше, чем я себя знаю. Я иногда могу забыть, что я дрянь. Соня помнит это всегда. Она напирает:

— И ты променяешь это на нас?

И я променяю это на нас? Я не хочу ссориться с ней. Это хуже, чем ссора в семье. Семьи объединяются по зову гормонов, есть что-то животное в этой связи.

Любовь проходит. Есть у неё такое прекрасно-дерьмовое свойство. Я ли не знаю. Найти человека, с которым готов прожить жизнь, — вот что трудно. Могла бы я терпеть её всю жизнь? И вытирать за ней грёбаную зубную пасту с зеркала? Мы можем уехать из этой холодной страны. Бостонский брак. Мимолётные связи. Тусовки. Не знаю.

Соня говорит:

— Ты же знаешь, что я люблю тебя?

Она наклоняется и обнимает мою шею руками. Я кладу щёку ей на плечо. Мы застываем.

— Я тоже тебя люблю.

И не понимаю, в каком смысле. Мы сами себя не понимаем.

Парень в шляпке, который наблюдает за нами из дальнего угла бара, вообще ничего не понимает.

— Если любишь, — говорю я, — доверяй мне. И всё будет как раньше.

Спрашиваем, можно ли счёт, и грубый официант говорит: «Нет». Соня смеётся: «А, ну тогда мы просто уйдём».

Обратно идём молча. Забавно, как Соня с Никитой перетягивают моё внимание, делят меня, совсем как мои родители, когда разводились. Правда, тогда меня никто не спрашивал.

В подъезде курим, сидя на ступенях.

— Видишь, мы можем быть вдвоём. И без этого ботаника, — говорит Соня.

Я соглашаюсь. Мы поднимаемся. А у нашей двери стоит Никита.

Напитки! Музыка! Громкость на полную. Повсюду сигаретный дым. Смеёмся без остановки. Похоже, мы сошли с ума. Я и Никита всё подбираем момент, чтобы уединиться. Соня чувствует подвох, но всё-таки соглашается сыграть в камень-ножницы-бумага на то, кто пойдёт за сигаретами.

— Я играю по рандому, — говорит Никита.

— А я по прошлой памяти, — отвечает Соня.

— А я просто выкидываю руку.

Несмотря на это, я всё время выигрываю. По волшебной случайности Соня проиграла и, жутко раздосадованная, надевает пальто. Как только дверь за ней закрывается, я спрашиваю:

— Как ты это сделал?

— Было сложно, — улыбается Никита.

— Больше нельзя рисковать, нам нужно вернуть всё как было.

Его улыбка пропала.

— Ладно. Всё будет хорошо, — он как будто успокаивает сам себя. — Она уедет в Питер, мы отвлечёмся друг от друга, а когда она вернётся, будем общаться как раньше.

— Или… мы можем встретиться, когда она будет в Питере, — холодно комментирую я.

Такой радости в глазах Никиты я ещё не видела.

— Да-да-да.

Ты ведь умеешь хранить секреты? Он ответил, что умеет. Он хочет поцеловать меня. Мы совсем близко.

Входит Соня. Мы отпрыгиваем в разные концы комнаты и делаем вид, что всё нормально. Немая пауза.

— Мы тут как раз обсуждали… — начинает Никита, — Кое-что… тебе пока рано знать.

— Подарок тебе на день рождения, — шёпотом объяснила я.

Выглядело убедительно.

— Что-то вы рано, — сказала Соня скептически и выложила сигареты на стол.

Глава 10

Электричка ушла прямо перед носом. Всё, двери закрылись, она отъехала, фак. Ну, я пофакала ещё немного, иду к табло смотреть расписание. Но, только останавливаюсь, слышу мужской голос из-за плеча: «Ну что? На этот поезд ты не успела, теперь только в 9:36?»

Поворачиваюсь со взглядом злой собаки, а это, оказывается, наш Федя-маркетолог. Поднять глаза приходится выше — Федя-то огромный.

С Федей мы познакомились пару дней назад. Коммерческий директор позвал меня к себе в кабинет и представил: Фёдор. Высокий, крупный мужчина, лет тридцати на вид. Извилистая морщина посередине лба, похожая на знак подобия. Вот такая: ~. На Феде была голубая рубашка в тонкую белую полоску. Настолько офисная, что я на секунду заскучала по своей работе дома в пижаме.

— Нас ждёт много интересного, — с азартом говорил он. — Будем работать вместе. Я практически всё время здесь, кроме тех моментов, когда езжу по магазинам.

— Звучит так, как будто вы шопоголик.

Мы посмеялись.

— Люблю распродажи, — подбросил он.

Мы с Фёдором пока вдвоём в отделе маркетинга. Скоро наймут ещё менеджера по рекламе. Нам придётся всё делать с нуля самим. Меня это устраивает: на прошлой работе я занималась тем же, только денег особо не получала.

— Ну надо же! — удивляюсь я, стоя у табло.

Он спрашивает, что со мной. Да так, ничего, испугалась.

Теперь мы у табло. Смотрим на уходящие поезда и арки до конца платформы — это красиво. Он говорит: «Я должен срочно снять это на свой айфон» — и снимает.

Федя не без самоиронии, мне это нравится. Мы разговорились. Он рассказал забавную историю о том, как они с друзьями сплавлялись на байдарках. Я ничего не запомнила, но долго смеялась. Спросила, занимался ли он каким-нибудь спортом. Он ответил: «Раньше я качался, но потом понял, что быть жирным — моя судьба».

Федя и правда крепыш, широкий, богатырского вида паренёк, русый, голубоглазый, с румяным лицом и всеми признаками национальности РФ. Как говорит один мой друг (наполовину азербайджанец), «типичная русня».

Подали нашу электричку на 9:36. Помню, Никита отговаривал меня от работы в Мытищах, потому что сложно будет ездить на электричках. Ничего сложного, скажу я вам. Садишься и едешь. Чисто, тепло, лёгкий запах железной дороги. Общее впечатление может остаться хорошим. Главное — не смотреть на соседнюю платформу, куда прибыл поезд из области в Москву: в нём людей столько, что живые завидуют участи мёртвых. Они идут максимально плотным потоком, согнутые, с опущенными головами, как сгоревшие спички. Федя говорит: «Я назову это фото „Всё тлен“», — и фотографирует.

Поехали. За полчаса в дороге можно узнать о человеке всё. Кто такой этот Федя? Феде двадцать три, хотя я думала, тридцать пять. Но сейчас, когда мы сидим рядом и он отбросил серьёзность, я вижу его беззаботный взгляд и понимаю, что — двадцать три, никак не больше. Но есть у него во взгляде и такая прошаренность, по которой понимаешь, что человек знает обратную сторону Луны. Знакомый нехороший огонёк. Федя тоже слушает «Кровосток». Я это поняла, когда ответила фразой из песни, а он продолжил. Я сказала, что учусь в Литературном институте, — Федя признался, что раньше писал стихи. Довольно упоротые, как он выразился.

— Разные вещи творил.

— А потом? Покаялся? — смеюсь я.

Он вздыхает:

— Да уж, покаялся. Меня так выхлёстывало, что сложно было не покаяться.

Мне нравится слово «выхлёстывало», сохраню его себе на подкорку.

Я сразу поняла, что Федя — мой человек, когда мы проезжали мимо сооружения в виде огромного купола из светлой ткани (кажется, крытый теннисный корт). Он задумчиво сказал: «Интересно, что это?», я совершенно на автомате ответила: «Твоя мамка», а он крякнул: «Ха!»

Болтали про детство. Федя был маленьким мальчиком, он поднял с земли камень, а это оказался редкий минерал. Он удивился тогда, что сокровища могут лежать под ногами.

Добираемся до работы с небольшим опозданием. Садимся по местам в нашем новом кабинете — белой комнате с большим окном. Втыкаемся в компьютеры. Обычная рутина.

Пришёл Рома, похвастался новинками. На этот раз — большой мужской крест и маленькие образки.

— Солидный, — говорит Федя про крест. — Для солидных господ.

Мне больше нравится то, что поменьше.

— Прелесть, — говорю.

— «Прелесть» не наше слово, — поправляет Рома и убирает новинки от меня. — Могла бы и догадаться. Разве не слышала, что дьявол прельщает?

— Окей, — отвечаю я. — Пойду переделаю пятьдесят четыре объявления «Прелестные детские крестики из серебра».

Что за блин.

— Ладно, не расстраивайся, — говорит Рома, — я тебе и хорошую новость принёс.

И рассказал, что видел крестик нашей мастерской во вчерашней серии одного популярного сериала на ТВ. Хорошая идея для поста. Я нахожу серию, нахожу эпизод. Но герой фильма с нашим крестиком всю серию пьёт как чёрт, валяется на полу в клубе, рвёт на себе рубашку, хватает девушек за ноги. Ни одного нормального кадра! Что отсюда взять? Парень с нашим крестом, пьющий водку из горлышка, или парень, ползущий по клубу с нашим крестом?

— Ну ё-моё, — жалуюсь Феде. — Такой инфоповод пропал.

Ведь что ни говори, а такие штуки действуют на людей. И не забавы ради я смотрю пляжные фото Валерия Меладзе.

С утра я, как новый сотрудник, у которого закончился испытательный срок, подписала бумагу о том, что уважаю правила компании и не буду ругаться матом, носить мини-юбки и вешать на рабочем месте плакаты неподходящего содержания (даже мой постер со Сталиным в розовом мундире? Сталина на вас нет!). Так что всё: живём в новом мире и не выделываемся.

Брякнула эсэмэс с сегодняшней цитатой, но и она не радует. «Ты — человек, природа твоя удобоизменяема, соболезнуй о том, кто одержим недугом». С этим лайков не наберёшь. Вообще непонятно, о чём это. Как Гегеля читаешь: в предложении шесть слов, но ни одно не значит то, что обычно. Вот и получается: светят лампочки, зреют яблочки, сила трения, с днём рождения. Слова понятные, а смысла им быть рядом не видно. Одни лишь ложные друзья переводчика с русского на русский.

Ладно. Бестолковая рассылка. Займусь лучше рекламой в поисковиках.

Собираю слова, по которым люди будут искать в интернете наш интернет-магазин, а по каким не будут. Составляю семантические ядра, проще говоря. Это настолько монотонно и скучно, что Федя поймал меня за тем, как я засовываю наушники себе в ноздри.

Параллельно натыкаюсь на всё новые сайты конкурентов, которые растут, как грибы после радиоактивного дождя. В основном они топорные и допотопные. Им далеко до нашего православного маркетинга 2.0. Что тут у нас? Редкая икона, которая исполняет желания? Очередная эксплуатация образа святой Матроны? Мы должны их всех обогнать, чтобы несчастный покупатель не попал в эти ловушки.

— Что делаешь? — спрашивает Федя.

— С «Благочестием» борюсь.

— Как?

— Смотрю фразы, по которым они рекламируются в поисковиках.

— Э, а что это за сайт такой — «Воскресенье»? — вдруг спрашивает Юля.

Кстати сказать, она сидит с нами в одном кабинете.

— Дизайн с нашего сворован и ассортимент такой же. Только цены ниже в два раза.

Мы с Федей подрываемся искать.

— И оператор как-то слишком на Марину похожа, а ИП по фамилии бывшего менеджера из розницы, — вздыхает Федя.

Всё понятно: бывшие сотрудники ушли и сделали свою компанию. Всё как и везде.

— Значит, когда на Ксюшу гнали, в этом же кабинете сидела Марина, которая вообще готовилась всех опрокинуть и свалить в свой собственный интернет-магазин? — удивляюсь я.

— Кто пойдёт рассказывать про это гендиректору? — спрашивает Федя.

«Я нет», — сказали мы все трое по очереди.

— Ладно, давайте на камень-ножницы-бумага, — предлагаю я и проигрываю.

И вот я стою у кабинета директора и подслушиваю. Она говорит по телефону о каком-то парне, который сбежал из монастыря. Якобы он работает у нас в отделе гальваники. Мотаю на ус.

Когда в кабинете настаёт молчание, я стучусь и вхожу.

Директор ничего не ответила на новость, а только вздохнула и закрыла глаза. Сделала мне жест: иди. Для интереса я постояла под дверью, но звуков летающей мебели не услышала и ушла.

Так что вернёмся к работе, хоть она и скучная. Иногда только какой-нибудь тролль пришлёт сообщение «ВКонтакте», разбавит обстановку своим: «На сколько пунктов вырастет моё духовное ай кью, если я куплю крест за десять тысяч?» А так — всё ровно.

И я уже ничего не жду, как вдруг приходит сообщение. Не стану его писать, оно длинное, как самостоятельное литературное произведение. Если вкратце, это откровение молодого парня. Он сатанист, его друзья сатанисты. Но порой, пишет он, «прохожу мимо храма, и что-то внутри переворачивается. Кажется, что моя жизнь эта ненастоящая, а обсудить не с кем. С друзьями боюсь об этом говорить — не поймут».

Я ответила, как положено по инструкции: заходите в наш храм, там всегда дежурит батюшка, он подскажет.

Сатанист прочитал. Ну, думаю, вот сейчас-то он меня и пошлёт. Долго молчал, потом ответил. «Спасибо вам. И спасибо, что не проигнорировали».

— Не знала, когда шла сюда, что мне придётся заниматься такими вещами, — говорю я Роме за обедом. Мы стоим в очереди в новом спорткафе, которое открылось недалеко от офиса. Я, как обычно, пришла пораньше, а он уже тут как тут. — Это ведь может изменить его судьбу, — продолжаю я.

— Ну ты много-то на себя не бери, может, он прочитал и дальше пошёл дьявола вызывать.

Я пожимаю плечами.

— Вот сатанисты, — вдруг рассуждает Рома, — вызывают дьявола. А тут даже не надо заморачиваться с пентаграммой. Заимей добрый помысел, и он тут как тут. Такие порой мысли находишь у себя, такое в голову закидывает.

— У сатанистов, видать, плоховато с добрыми помыслами, — говорю.

— Может, — пожимает плечами Рома. — Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг».

Очередь двигается, мы делаем каждый по шагу.

— Соус из гуляша добавить? — спрашивает Рому женщина на раздаче.

— Не нужно, спасибо.

Я удивилась:

— А ты почему на голой грече?

— Так среда же, день постный.

— Ещё и среда?

— И пятница.

— Никогда не понимала, почему в такой день можно что-то есть, а в другой нельзя.

Взяла с полки мясную нарезку, поставила на поднос и передвинула к нему с полушёпотом:

— Если нет бессмертия души, то всё дозволено.

Он улыбнулся:

— Но «познавшая Бога душа ничем не может удовлетвориться на земле».

И отодвинул обратно. Женщина за кассой посмотрела недоверчиво: зачем мы играем с её мясной нарезкой?

— Все дозволено и когда бессмертие есть, — серьёзно продолжил Рома. — «Всё мне разрешено, но не всё полезно».

— Ну да… Мясо слишком часто неполезно есть.

Он снова улыбнулся. Я спросила:

— Откуда первая цитата?

— Преподобный Силуан Афонский. У меня жена его очень любит.

— Дай-ка запишу, эта, может, лайков и соберёт.

Записала в телефон. Мы расплатились на кассе и сели за стол.

— Такой шашлык вкусный, — снисходительно поглядываю на его гречку, — я прям оторваться не могу.

— Да ты и не пытаешься.

— Это правда.

Я доела шашлык и откинулась на спинку стула, довольная собой. Посмотрела на время.

— Посмотрим, через сколько меня Бог накажет.

Рома, продолжая есть, положил ладонь на глаза.

— Ох. Ты ведь даже не понимаешь, о чём говоришь.

— Я ни о чём не говорю. Для меня слово «Бог» ничего не значит.

— Это так не работает. Есть слово — есть значение. Ты просто складываешь в коробку с надписью «Бог» всё, что услышишь. А если порыться в этой коробке? Что ты реально знаешь о Боге, кроме того, что «бохнакажет» и «он не фраер, он всё видит»? Бог у тебя из фольклора, Иисус — из мемов, в лучшем случае из «Мастера и Маргариты», архангелы — из «Диабло 3», всё — кандидат богословия.

Я усмехнулась. Он продолжил:

— Вот и получается Бог из «Саус Парка» — гибрид кота, гиппопотама и обезьяны. А самое ужасное в этом всём знаешь что? Когда слышишь о ком-то, что он верит в Бога, думаешь сразу: «Мда-а». Мы с тобой про разного Бога говорим. Так что давай не будем.

Он очаровательно улыбнулся.

— Ну давай, скажи мне. Что значит Бог? — спросила я пытливо.

— У меня есть ответ.

— Ну-ка.

— Но ничего нового я тебе не скажу.

Я затаилась.

— Бог есть любовь. Главное, правильно понимать, что значит любовь.

— Ну вот. Теперь это понимать. Всегда так с вами, верующими.

Я отошла за сахаром для кофе и вернулась без сахарницы, но с новой мыслью.

— То есть, — подначиваю я, — если подставлять вместо слова «Бог» слово «Любовь», то ничего не изменится по смыслу?

Он пожал плечами.

— Ну да.

Я достала телефон и нашла в эсэмэс цитату:

— Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Любви, и всякий любящий рождён от Любви и знает Любовь. Кто не любит, тот не познал Любовь, потому что Любовь есть Любовь.

Развожу руками.

— Ну хватит кочевряжиться, — говорит Рома, — ты же меня поняла.

В чём-то, конечно, он прав, этот Рома. Для работы надо научиться говорить как православные, думать как православные. Ладно, спокойно. Всё можно освоить, мозг пластичен. Можно и зайца научить курить. Его мозг тоже пластичен.

— А что там насчёт секрета? — напоследок спрашиваю я.

— Ты для этого за мной ходишь?

— Неправда. Я за тобой не хожу. Ты просто ешь в то же время, что и я.

Когда вернулась в кабинет, стала распечатывать счета на рекламу, а бумаги в принтере нет. Это навело меня на мысль заглянуть под этим предлогом в цех гальваники. Идея странная, всё-таки он в соседнем здании. Но решила рискнуть.

Полутёмное и потёртое производственное помещение. Синие ванны, где на безликие медные оклады нарастает серебро. В прямом смысле безликие — внутри них ликов нет.

— В шкафу, — с ходу сказала Полина Гальваника, — на нижней полке.

«…Там, где смеются волки», — в мыслях продолжила я.

Называть героев так, как записал бы в телефонную книгу, — это моя авторская находка. Итак, Полина Гальваника. Симпатичная молодая девушка с конопатым лицом, в джинсовой юбке по колено. Она руководит химическими процессами в ваннах. Тут же в углу, как раз возле шкафа, за своим компьютером сидит парень. Вид у него немного жалкий: широкая тёмная рубашка не по размеру, мешковатые штаны, длинные волосы и отросшая борода. Среди всей этой повышенной лохматости опрятно смотрятся только брови — две тёмные дуги.

Я тихо обратилась к нему:

— Это ты сбежал из монастыря?

Он молча кивнул.

— Я Надя.

— Дионисий.

Я набрала большую стопку бумаги. Спрашиваю: а пакет есть? Да, говорят, в нижнем ящике. Открываю ящик, а там действительно стопка пакетов. Бутылкой вина придавлена.

— Ничего себе у вас тут пресс-папье.

— Да, это до лучших времён лежит.

— Они ещё не настали?

Мы втроём переглянулись.

Парень нашёл бумажные стаканчики, Полина — кусочек горькой шоколадки.

— Надо избавляться, — в шутку обосновала Полина, — потом будет Великий пост, не до вина.

— А в пост вино нельзя? — говорю.

— Можно. Немного. — Она улыбнулась и посмотрела на Дионисия. — Ну, немного — это сколько? Ящик. На троих.

Я улыбнулась в ответ и забросила удочку в следующий пруд:

— Никогда не понимала пост: почему в один день можно что-то есть или пить, а в другой — нельзя.

— Ну, пост — это исцеление болезней души, — протянул Дионисий.

— А можно попроще?

— Это время трезвения, выявления страстей, стяжания добродетелей. Ещё проще? А ты совсем нет? Да? — спросила Полина, я тряхнула головой. — Тогда расскажу со стороны биологии. Нейрогенез. Слышала про нейрогенез?

Да, так действительно проще. Я знала, что Полина совмещает работу с магистратурой по биохимии в МГУ. Но не думала, что у нас найдётся такой повод об этом заговорить. И на её счастье, что такое нейрогенез, я тоже знала. Мне попадались парни, которые клеили меня своими познаниями в монологах TED.

— Так вот, когда в пище человека понижается количество животных жиров, у него быстрее образуются новые нейроны. Учёные обнаружили это относительно недавно. А монахи так жили сотни лет.

— То есть ты типа отращиваешь себе новый мозг?

— Вроде того. Это неплохая профилактика депрессий, кроме всего прочего. — Она на секунду задумалась. — Мы изменяемы, это и хорошо, и плохо. Смотря как использовать. Поэтому, говорят, не так важен пост, как то, что ты во время него делаешь, — закончила Полина.

— И это всё?

— Для тебя — всё.

Я вытряхнула из бокала в рот последние капли вина. Предложила сходить ещё за двумя. Полина ответила «нет», Дионисий, который вообще от своего бокала даже не отпил, задумчиво посмотрел на меня и промолчал.

Но в этот же день я подловила его на кассе в магазине неподалёку от проходной. Подсмотрела, что он положил, и взяла то же самое — пломбир в вафельном стаканчике.

— Ты не постишься? — спросила я.

— Нет, — тихо ответил он, — я грешу.

Мы разговорились о пустяках. Я пошутила над его одесским акцентом. Оказалось, что монастырь, в котором он жил, был на юге Украины. Оттуда и акцент. Мы вышли из магазина и прошлись по весенним дворам хрущёвок. Ели мороженое. Это могло быть весело, но он был потерянным, хмурым.

— И как тебе то, что в церкви происходит?

Никогда, за всю истории моей работы здесь, я не попадала с этим вопросом так точно.

— Как мне? — он ехидно усмехнулся. — Никак. Вот ты думаешь что? Придёшь в храм, и там будет хорошо? Было бы хорошо, если бы там людей не было. Я помню, ещё когда жил в Краснодаре, ходил там в храм. Два года я ходил, знаешь, с восемнадцати лет. Когда у меня начались мысли… В общем…

Мы подошли к скверу, он постоял немного молча и сел на одну из скамеек. Я продолжила стоять и облизывать мороженое. Он-то своё за минуту проглотил.

— А они помочь ничем не могут, они только повторяют цитаты и говорят, знаешь, как в анекдоте: «Молись и кайся». Знаешь этот анекдот? Ребенок довел бабушку до инфаркта, весь день ходил за ней и говорил: «Молись и кайся». Как выяснилось, он просто хотел посмотреть мультик «Малыш и Карлсон».

Он начал смеяться, повторяя: «Молись и кайся»; я улыбнулась.

— И вот они тебе каждый раз это говорят. Ты приходишь на исповедь, и каждый раз одно и то же. Тридцатый раз приходишь — «молись и кайся». А проблема не уходит.

— Ну а что они ещё могут сделать? — Я решила его подзадорить. — Думают, наверное, что их дело малое, остальное за тобой.

— Ой, не знаю, — отвлечённо тянет Дионисий. — Эти батюшки, они и не хотят никак помогать. Но зато властью своей они пользоваться любят. Вот была у нас в приходе такая Галенька. Она работала в храме, полы мыла за какие-то копейки. У неё двое лежачих больных, она за ними ухаживает. Говорит: «Батюшка, посоветуйте, — он начал пародировать тоненький голос Галеньки, — может, мне пойти куда-нибудь устроиться, чтоб с деньгами было получше?» И знаешь, что он ей говорит? «Нет, Галенька, тебе Бог уготовил спасение, ты не должна его воле противиться, поэтому мой полы, вот тебе твоя зарплата за месяц две тысячи рублей». Потому что понимает, что никто больше за такие деньги работать не согласится. Две тысячи рублей, ты подумай! А она и рада.

Он скрестил руки на груди.

— А ты бы видела, как они получают эти свои копейки! Они чуть не со слезами на глазах: «Да что вы, я недостойна такого». Нельзя так пользоваться своим авторитетом. Воля должна быть у людей! Лучше бы церковь к людям нормально относилась, этим бы и притянула к себе, а то они только веру послабляют. Люди и так слабые.

Он встал, сцепил руки за спиной и стал расхаживать возле скамейки.

— Учить нужно человека. Человек должен сам захотеть исповедаться, это же не обязаловка. Это традиция. Первые христиане исповедовались друг другу, потому что начинали новую жизнь, а в прошлом раскаивались. А они не могут даже научить вере Христовой.

Он повздыхал, сел на скамейку и продолжил:

— Чувствуют свою слабость и поэтому другим послабления дают. Вот и всё, что они могут сделать, — послабить.

— Но это же нечестно, — подбиваю я. — Это же духовный демпинг!

Мы начинаем смеяться.

— А ты разбираешься. Да, что только не делают, чтобы к конкурентам не ушли — к йогам, к экстрасенсам. А всё равно уходят. Так что ты поняла меня. Если в церковь приходить, то вообще на людей не надо смотреть, а приходить только к Богу.

Он со злостью выдохнул и добавил:

— Мне на работе порой просто не хочется собирать и отправлять заказы в епархию. Да ещё и по таким ценам — просто задарма. Я бы лучше какому-нибудь предпринимателю продал. Оборзели эти епархии.

С минуту он помолчал.

— Понятно, — протянула я. — А как в монастыре, расскажи. Кем работал, чем питались? Своё хозяйство было?

— На подаяния добрых людей, — усмехается Дионисий, — Нет, это почти правда. Помню, кто-то раз три мешка картошки пожертвовал, погреб открывали. В другой раз мешок сахара нам принесли. А так, вообще, хорошо жили. Богатый человек не тот, у которого всего много, а тот, кому хватает. Нам всегда хватало, не нуждались. Не было такого, чтобы мы сидели и не знали, а что же нам делать, чем питаться будем. Жертвуют, всякие люди жертвуют. Бандюки в большей мере грехи замаливают. Были раз в Москве в офисе: три стеклянные двери, как в банке, секретарша такая — во-от такой вырез, колготки в сантиметровую сетку, короче, понятно. Я самого этого благодетеля не видел, у него только игумен был, мы с братом-водителем остались в приёмной.

Он вдруг вздыхает и замолкает.

— А вообще, — продолжает он, — сложно было. Я ведь был самый младший в братии. Первые полгода мыл туалет и всё про всех знал. Вот это для меня была пытка. Знал, кто свинья, кто руки не моет. Ну как так можно: ходить в туалет и не мыть руки, — и это монахи! Мне так и хотелось просто подойти к каждому и при всех сказать, застыдить. Отец Филарет, ты ж монах! А потом этими грязными руками еду готовит. Надеюсь, хоть перед службой он их мыл, святые вещи такими руками не трогал.

Он посмотрел сквозь меня, грустно улыбаясь. Немного помолчал.

— Но самое интересное началось потом. Надя, я думал, я сойду с ума. Вот те крест, — он наспех перекрестился. — Думал, меня увезут, как того парня, который был до меня. Он же с ума сошёл! Ему скорую вызывали. Сначала всё было хорошо. Я очень уважал нашего настоятеля. Я все его книги прочитал, так мне его мысли нравились! Я поэтому именно туда и поехал. К нему хотел. И вот уже пожил там какое-то время. И тут я вдруг, представляешь, слышу случайно, как он братьям рассказывает то, что я ему говорил на исповеди! Ты представляешь? Так и сказал: «Про тебя он то-то думает, а про тебя то-то». А как же тайна исповеди? Я… я не знал, куда деться. А там было личное, очень личное. Я сказал ему, что хочу уехать. А он мне знаешь, что сказал? Он сказал: «Если ты уйдёшь из монастыря, жизнь у тебя не сложится». Боже мой, что я чувствовал. Я никогда не чувствовал такого раньше и не дай Бог почувствовать ещё когда-нибудь. Я приходил в келью, и меня просто разрывало изнутри. Я не знал, что мне делать. Я понимал, что я как та Галенька, которая за спасение полы моет. Что он меня просто своим вот этим вот авторитетом держит возле себя. А я же человек. У меня же воля есть!

Он встал и снова заходил.

— Долго я мучился. И, значит, пока служба была, все ушли, там все на службу ходят. Собрал вещи, отнёс, спрятал их. А потом уже просто: нужно было козу выгуливать, ну я и пошёл. Привязал козу, взял свои мешки и давай по сугробам. И тоже ж, меня засекли. Отец Филарет, тот самый, который руки не мыл. Кричит мне вдогонку: «Как же он легко тебя получил!» — дьявол, в смысле. А мне так и хотелось ему крикнуть: «Иди руки помой!»

Он грустно усмехнулся, я улыбнулась. Он посмотрел на меня и сел обратно. Я села рядом.

— У меня к тебе предложение.

— И у тебя тоже? — почему-то спросил он и осёкся.

— Давай напишем статью об этом, анонимность я тебе гарантирую. У нас с подругой есть интернет-ресурс один, там и опубликуем. Людям будет очень интересно узнать откровения монаха.

— Я монахом не был…

— Поверь мне, всем вообще без разницы, — успокоила я.

Когда вернулась в кабинет, Федя купался в куче мелких бумажек. Он вытаскивал их из большого пакета, подкидывал в воздух, обмазывался ими и повторял: «Лидо́чки, мои лидо́чки». Рядом стояла Ксюша и радостно смеялась.

— Откуда лиды? — безразлично спросила я.

Оказалось, он устраивал сбор имейлов и телефонов покупателей в магазинах за подарок, чтобы мы, с их согласия, присылали им новости и рекламу. Согласившихся оказалось немало. Один лид — это одна бумажка — один человек. Продавцы передали в отдел розницы, а Ксюша принесла этот мешок.

Я вывела компьютер из спящего режима и вернулась к работе. Запостила цитату от Ромы, сама же её лайкнула со своего православного фейка (нормально, так все делают, у любого, кто занимается соцсетями, полно фейковых страниц).

Напряглась. Откуда-то у моего честолюбивого, богобоязненного фейка в видеозаписях появился фильм непристойного содержания. Недолго думая, спрашиваю ребят:

— Вы с таким сталкивались?

— Говоришь, не твой прон? — уточнил Федя.

— Точно. Не моих вкусов.

— Да это Славик Сатанинский, — вдруг выдаёт Ксюша.

— Кто такой?

— Человек-загадка, — пожимает плечами она, — взламывает страницы тех, кто оставляет комментарии в православных пабликах. Ну и добавляет им в видео дикого порно.

— Зачем хоть?

— Кто его знает. Посмеяться, наверное. Он как-то наследил, на него даже вышли в интернете ребята из нашего прихода. Но толку-то.

Я задумалась.

— Федь, хочешь ещё лидочков?

Федя, бережно собирающий лидочки с пола, поднимает на меня полные огнём энтузиазма глаза.

— Короче, — объясняю я, — купим у этого Славика алгоритм до половины и будем иметь списки активных православных. А там уже делать с ними что хотим: показывать рекламу, предлагать скидку за контакт. Лидочки!

Глаза Феди воспламеняются ещё больше. Ну вот, день уже не такой бестолковый. Профессия интернет-маркетолога полна неожиданностей.

Немного напрягаюсь, когда звонит коммерческий директор и приглашает меня к себе в кабинет. Может, наша гальваническая попойка раскрыта? Но вспоминаю, что и за такие шалости здесь не ругают.

Прихожу. В кабинете всё как обычно, никаких новых икон не прибавилось. Стоял какой-то парень в углу и пристально разглядывал стеллаж. Я подумала, это очередной оптовый покупатель.

— Мы нашли отличного SEO-специалиста, — говорит коммерческий директор, — и решили пригласить его работать к нам в офис.

О-о-о, нет. Сеошник в офисе — это плохая идея.

— Сеошник в штате, мне кажется, не лучшая идея. Будет штаны просиживать и заниматься своими проектами. Если хотите, чтобы кто-то раскладывал пасьянс «Косынка» в нашем офисе, то давайте лучше наймём для этого человека за меньшие деньги.

— Это ещё почему? — услышала я из-за спины.

— Это Георгий, наш новый специалист по SEO, — быстро сказал коммерческий директор и самоудалился молчанием.

— Ну… — пытаюсь я вытянуть ситуацию. — Брать сеошника в штат разумно, когда есть много направлений или у компании несколько крупных сайтов. В нашем интернет-магазине у него будет недостаточно загруженности, чтобы просиживать пятидневку.

Георгию мой ответ, по понятным причинам, не понравился. Я разглядела его внимательней. Постарше меня, сильно за тридцать. Взрослая рыжая голова в подростковых вещах. Белые кеды, джинсы и залысины. Что ж.

— Здравствуйте. Я Надежда.

Коммерческий директор продолжает:

— Мы подумали, что так будет лучше. У Георгия большой опыт организации работы интернет-магазина.

— А, ну так это совсем другое дело, — я всё ещё пытаюсь поправить положение.

Хотя, судя по тому, как этот Георгий смотрит на меня (как будто я кусок сахара высотой 1,75 метра), он не ожидал увидеть здесь симпатичных коллег.

Коммерческий директор «на минутку» уходит, и мы остаёмся вдвоём.

Я сижу в кресле. Георгий разваливается, нога на ногу, в кресле напротив и рассказывает, какой он хороший руководитель проектов и SEO-оптимизатор. Он продвигал множество магазинов, последний — сайт крупной женской обувной сети, теперь он здесь. И дальше себя нахваливает.

Не люблю я людей, которые используют общение не для обмена информацией, а для чувства собственной важности. Был бы он моего возраста, я бы сказала свою классику: «Чел, в магазин „Всё по 35 рублей“ завезли твои попытки самоутвердиться».

— Что же вы с таким багажом сюда пришли? — спрашиваю я.

Он отмахивается:

— Вы не хуже меня знаете, что частота запроса «купить крестик» за последние полгода выросла в три раза.

Да, это правда. Но я не догадалась выбирать работу по тренду запросов. Хотя это было бы логично. Почему я сама не додумалась?

— Конечно, знаю, — говорю, — поэтому я здесь.

— Ну вот и я. Лёгкие деньги.

— То есть вы не из-за веры сюда пришли.

— Да какая вера, ну ей-богу! Вы думаете, здесь все за веру работают? И веру на карточку получают? Знаете такое — «за туманом едут только дураки»?

Он усмехается.

— Сайт, кстати, отличный, — вспоминает он. — Бери да продвигай. Соцсети, правда, не очень.

— Это почему? — я подняла бровь.

— Ну, вы там пытаетесь впихнуть энциклопедию православной жизни. Надо ближе к народу быть. — Он начинает листать ленту в телефоне. — Вот, например, у ювелирных брендов какие посты? Какой камень подходит Козерогу?

— Козерогу? — переспросила я.

— Козерогу. Я вот Козерог. А вы?

— Человек.

— Дева, вы хотели сказать?

Я промолчала. Пусть будет Дева.

— Вы серьёзно про гороскопы?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Я-то не верю, у меня хватает мозгов. А вот покупатели. Вы их видели вообще? Нет, правда. Они сами не знают, во что верят и чего хотят, им лишь бы помогло.

Я улыбнулась, он это заметил и стал развивать тему.

— Они же такие: «Что купить, чтобы выйти замуж?» или «Спина болит — какую икону купить?» Вы же сами каждый день видите их запросы в поисковике. «Кому молиться, чтобы не обокрали?» Ну и так далее.

— Ну, здесь, — говорю, — к этому так относятся: что слабого в чём-то человека можно научить.

— А вы их-то спросили, хотят они учиться? Они максимум хотят Бога под себя настроить. Крестик правильно освятить, чтобы можно было ничего не бояться и каску на стройке не надевать.

Я уже не могу сдерживать смеха.

— Они ж язычники обычные. Это такой ребрендинг. Обереги на шею — кресты, те же заклинания — только теперь молитвы, свечки в храме поставить — милое дело, грёбаные огнепоклонники…

Тут вернулся коммерческий директор, и его резко переключило.

— А ещё люблю на Пасху ездить в Оптину Пустынь. Знаете, какие там службы? Аж слёзы от умиления текут. А вы, Наденька, бывали в Оптиной?

Я промолчала.

— Вы нашли общий язык? — радостно спрашивает коммерческий директор.

— Конечно! — вскакивает Георгий.

— Да, — говорю я, смотрю на коммерческого и глазами показываю: «Ну не знаю».

Глава 11

Приехала из Мытищ позже на полчаса — электрички какое-то время не ходили. Поезд сбил человека, который шёл в наушниках по путям.

Увидела Никиту через стекло очередной «Шоколадницы», он курил. Затянулся, прикрыл рукой свои большие губы молодого Пастернака. Ах.

Взрослое, недавно развитое тело, юношеские упругие губы, наивность в глазах (я отберу её у тебя). Лёгкие дефекты речи — то, что меня, как любую внучку алкоголика, сильно располагает: Никита говорит иногда слишком быстро, порой сложно понять.

Мы сидим в зале для самоубийц, беззаботно болтаем. Рассказываем друг другу бородатые анекдоты и смеёмся. Я учу его правильно питаться, чтобы хорошо выглядеть, а он смешно удивляется: «Да как это — не пить колу после еды? Но мне же хочется. Что это за обманка Господня? Почему я люблю то, что мне вредно?» Смеёмся. Потом он рассказывает, как пару месяцев назад обчитался Достоевского и античной философии.

— Я ощутил эту идею отказа от потребностей взамен на свободу. В сентябре я много думал об удовольствии и о никчёмности этого пути. Зачем гнаться за удовольствием? Например, курение, — он поднимает сигарету в руке, — это же настолько ненужная зависимость. И вот я два месяца не курил, — он затягивается, — ходил в зал…

До чего же он милый.

— Тебя что-то стукнуло?

— Ну да, я просто поверил в это. Потом у меня началась апатия очень быстро. Но я перебивал её тем, что всё понимаю.

— А потом?

— Потом меня девушка бросила.

Становится немного грустно. Чтобы поднять ему настроение, я рассказываю про свой личный дневник и показываю плеер. Он сразу же оживает и пытается выпросить его у меня.

— Нет, это слишком личный дневник. Я единственный человек, который его читал. Чтобы прочитать, тебе нужно сначала туда попасть.

Мы переглядываемся. А ведь он готов к этому. Сегодня Соня в Питере, и мы оба понимаем, что встретились не просто так. Этот парень, конечно, экстремал. Ему недавно изменила девушка, а теперь он влезает в непонятные отношения со мной. И сейчас мы курим на лестнице возле двери в квартиру.

Никита задумался.

— Ты думаешь, что будет потом? — спрашиваю я.

— Нет, не думаю… — Он улыбается. — Зачем усложнять, если можно быть чуточку счастливее?

Машиниста не судят за то, что он переехал человека, который решил самоубиться с помощью поезда. Машинист просто едет на большой скорости. И я не виновата, что какой-то трепетный юноша положил голову на рельсы. Это моя природа, моя роль в этом зоопарке под названием жизнь. Я просто делаю то, что делаю. Так сложилось. Так сложились мои нейронные связи. И вот мы уже у нас.

За окном темно, в комнате только свет от ноутбука.

— Хорошая музыка, — говорит Никита. — Откуда ты узнала про эту песню?

— Нашла в одном музыкальном паблике.

Паблик назывался «Я хорошо потрахался под этот альбом». Мне нравится головокружение, когда мы целуемся. Поэтому…

Утром обнаружила вокруг следы дикого животного: крышка от кока-колы на подоконнике, пустая сигаретная пачка на столе, на кровати — футболка, ради которой можно простить этот бардак. Мне захотелось просидеть несколько минут, вдыхая воздух через эту футболку, и не было причин, которые могли бы меня остановить.

Недавно на работе я узнала, что после крещения человеку мажут уши, нос, глаза и другие части тела, чтобы наложить «печать от искушений». С носом у меня при крещении явно вышла какая-то накладка. Священник, видимо, схалтурил.

Выпорхнувший из футболки Никита был, вероятно, в душе. Прекрасно. Разве что более волосатые ноги оказались у него под джинсами. Xax. Как у настоящего фавна. Просто, когда я себе это представляла (а представляла я немало), у него были другие ноги. Зато тело. Тело отличное. Его надо запечатлеть в мраморе и поставить в палату мер и весов как идеального фавни-боя. Восхитительный этот мальчик с ногами фавна. Почему такой тип для меня как сахар?

А самое классное в них, таких парнях, что они ещё не знают, насколько круты. Он может сначала не понять: зачем ты на него смотришь? Это лёгкая жертва. Стоит поманить такого пальцем, как он уже подбирается к тебе. Так просто, так доступно. Деструктивно. Зато как прекрасно.

Как-то незаметно я перешла с единственного числа на множественное.

Но в то же время. Странное ощущение. Легко трогать его тело… как своё. Как будто нет разделения между нами. И эта мгновенная лёгкость, когда мы обнимаемся. И как волшебно было засыпать в полном спокойствии, с этим необычным вздохом маленького заплаканного испуганного ребёнка, который наконец-то прижался к матери, которую долго искал. Влюблюсь ли я ещё раз так сильно?

Глава 12

Федя говорит, что, когда я жила в Питере, меня окружали чувственные поэты, которые таскались за мной с придыханием: «Надя, Наденька, вы богиня, вы муза, Наденька!» Поэтому каждый раз, когда у меня что-то получается или мы опережаем конкурентов, Федя вздыхает: «Надя, Наденька, да вы богиня!» Но, когда я притормаживаю или в чём-то ошибаюсь, он с показным недовольством говорит: «Ох, Наденька, ну вы и дурынья», — слово это он выдумал сам.

Я же нарекла его именем Жирнозавр. И все тестовые заказы на сайте отныне подписываю так: Федька Жирный.

В кабинете нас теперь не двое, а четверо, и этот цирк есть кому оценить. К нам подсадили мою курящую Юлю из интернет-магазина. И прибавилась Сабина — постоянно загорелая девушка, которая занимается дизайном и POS-материалами.

Сеошнику в кабинете места не нашлось. Он сел в соседнем, оптовом.

Теперь наш кабинет отличается от всех, как класс коррекции в школе. Он единственный, где с утра до вечера играет музыка. Где периодически все набрасываются на одного сотрудника, начинают его щипать за жирок и щекотать. А он (Федя) кричит «ай, ой». В перерывах между этим мы работаем.

— Смотри, — подходит ко мне Сабина. Я заметила, что она всегда говорит немного «в нос».

Смотрю на симпатичный коллаж из иконы «Троица» Рублёва, трёх изделий с этим образом и берёзовых листьев (символ праздника). Честно отвечаю, что получилось здорово. Она сейчас занимается годовым проектом — листовки-флаеры для раздачи в торговых центрах на православные праздники — и очень старается.

Через десять минут Сабина возвращается после согласования с генеральным директором. От прекрасной листовки остались берёзовые листья и надпись «Поздравляем!».

— А с чем — видимо, придётся объяснять на словах, — недоумевает Саби. — Говорит: «Нельзя писать на флаерах ничего святого. Они же потом в мусоре будут валяться!»

— Добро пожаловать, — улыбаюсь я.

— Первое правило православного маркетолога, — серьёзно начинает Федя, — всегда помни 73-е правило Пято-шестого Вселенского собора.

Сначала мне показалось, что он берёт цифры из головы, но потом проверила — запомнил.

А недавно я вывела второе правило православного маркетолога. Как с сигаретами: некурящим не рекламируем. Реакция неверующих на нашу рекламу бывает жестокой. Некоторых просто в дрожь бросает при виде креста, они дико бесятся. Да, бесятся, подходящее слово. Сначала один парень написал в чат операторам интернет-магазина, что они оказывают услуги интимного характера. А потом и просто кто-то прислал: «Как же вы достали со своим православием». По этим звоночкам я поняла, что где-то неправильно прицелилась в аудиторию, стрельнула не по тем.

Проверила рекламу — действительно. Человек набирает «серебро Максим». Показывается наша реклама с образом Максима Грека из серебра. Вот только искал этот человек группу «Серебро» в журнале Maxim. Срочно добавила минус-слов. Ну ладно, не страшно, зато, может, кто покаялся.

— Что бы ещё брендировать? — размышляет вслух Федя.

— Служебные машины? — предлагаю я.

— За это уволили прошлого маркетолога.

— Разрисовал крестами кузова?

— И диски на колёсах.

Да, непростое дело православным маркетологом быть. Проблема ещё в том, что всё приходится делать самим. Даже фотографировать мы стали сами. После того неудачного раза с модным фотографом: он взял изделия и устроил свэг — по три серебряных браслета на каждой руке, молитвы везде вверх ногами, четыре креста на шее, образки в ряд, как ордена на грудь. Полный фэшн. Спасибо, обошлось без засасывания среднего пальца.

В остальном же мне здесь нравится. Сегодня день довольно приятный. Сижу, как обычно, читаю сайт патриархии, слушаю Salem.

Соня присылает свежий мем. Она каждый день, проснувшись и прошерстив ленту, скидывает мне свежие мемы. Примерно в то же время приходят цитаты святых отцов. Это помогает мне уравновешивать свои взгляды на мир. Информация в наше время не плещется, она идёт направленными потоками. И стоять одной ногой в одном, а другой в другом довольно занятно. Я могла узнать сколько угодно шуток про патриарха, но никогда бы не посмотрела интервью с монахом, который работал в НАСА до ухода в монастырь. Реально работал, не ракеты освящал.

Сегодня «мем от шефа» — картинка с надписью. Девушка у иконы: «Помоги мне». А икона ей в ответ: «Может, хватит разговаривать с доской? Попробуй сама чё-то сделать». Хм. Забавно. Но всё-таки слишком по-язычески, чтобы быть православным мемом.

Соня присылает следующий, новость: «Священник Богородской епархии заявил, что…» Постойте, да ведь такой епархии даже нет. Ладно, может, хотя бы третий мем подойдёт. Вот он, про патриарха Кирилла, отлично. Эй, а что на фото делает прошлый патриарх — Алексий? Они, конечно, похожи — одеваются вообще одинаково, — но не настолько. Что за халтура?

Соня пишет: «Как тебе? Все три берём?» А я даже не знаю, что ответить, кроме того, что у меня, кажется, профдеформация.

Идём курить с Юлей, и я проверяю мемы на ней. Она смеётся над всеми тремя. Вот кто счастливый человек. Я говорю: «Да там же куча ошибок». Юля не понимает: «Что? А, да, действительно». Думаю, на ком бы ещё проверить. Рядом в курилке Лора, предлагает: «Давай мне». Она вдумчиво читает и выдаёт:

— Забавно, конечно. Непонятно только одно. Почему люди себе ищут врагов там, где их нет?

— В смысле? — спрашиваю я.

— Над Алексием II смеются, а он, между прочим, говорил: «Больше храмов — меньше тюрем».

— Не знаю, не знаю, — говорю, — на двух молодых матерей тюрем хватило.

Юля перехватывает мой взгляд и мотает головой.

— Не туда вы смотрите, — заводится Лора. — Думаете, что врагов находите, а на деле сами себе яму роете. Идёте с вилами на церковь, как дикари, а за церковью людей не видите. А эти люди единственные, кто к вам по-людски отнесётся в случае чего.

— Ой, да конечно! — говорю.

— Конечно.

Лора ушла.

— Ты что так резко с ней? — удивилась Юля. — Ты не знаешь, как она сюда попала?

Я пожала плечами.

— Как?

— Тогда слушай. У неё был муж, перенёс операцию какую-то лёгкую, уже шёл на поправку. К нему в палату положили парня, а у того туберкулёз обнаружился. Муж её после операции слабоват ещё был, за каких-то пару недель умер. Она сильно переживала, жить не могла, пить начала. Однажды уснула в сугробе. Её женщина уже под утро нашла. Женщина здесь работает, завскладом, ты её знаешь. Она её сюда и устроила. У Лоры образование хорошее, но видишь — чуть не сломалась.

Под впечатлением от истории возвращаюсь и погружаюсь в работу.

— Что слушаешь? — кричит мне Федя через музыку, я вынимаю наушник. — МС Покайся?

— Православный драм-н-бейс.

Гляжу на часы — пора идти на обед. Рома, мой напарник по ранним обедам, в спорткафе необсмеянный сидит. Непорядок.

— Значит, так, — говорит Рома, мы напротив друг друга за столом у окна. — Есть три вещи: догмат, этика и мистика. Знаешь догматы и этику — окей. Но когда сталкиваешься с живой верой, ты понимаешь, что это нечто не от мира сего. Эта не та мистика, про которую ты думаешь, не НЛО. Это просто то, что в обычной жизни не встретишь. И каждый рождённый человек может это чувство узнать. Потому что Христос стучится в сердце каждого.

— Ой, прям так и каждого? И даже в Гваделупе? Вечно вы, православные, обобщаете. Нельзя всех мерить по себе.

— Но ты же можешь выделить то, — говорит Рома, — что объединяет всех людей?

Где-то я это слышала.

— Ну допустим. Что, например?

— Например, — он пару секунд подбирает слова, — я думаю, каждый знает по себе и чувствовал, что если не владеешь собой, то становишься рабом чего-либо.

— Да, я иногда становлюсь рабом фисташек, — согласилась я. — Я вообще, когда что-то приносит мне удовольствие, этим быстро увлекаюсь. Наверное, это наследственное.

— От Адама, — пошутил Рома и сам посмеялся.

Я впервые слышу, как он смеётся.

— У тебя забавный смех.

— Забавный?

— Моя собака смеялась так же.

— Собаки умеют смеяться?

— Моя умела. Просто я очень смешно шучу.

В спорткафе пусто, как всегда в это время. Только юношеская футбольная команда с ближайшего стадиона (наполовину состоящая из фавни) сидит далеко за отдельным столом.

— Я просто не лгу себе в том, — неожиданно подрываюсь я, — что собственное удовольствие для меня важно. Я не храню иллюзий на этот счёт. Я знаю, что для каждого из нас это самое важное. Такими нас сделала природа. Даром, что ли, люди вокруг тратят столько сил, чтобы получить как можно больше лайков от жизни? Все это испытывают. Я хотя бы не вру себе и другим.

— А кто врёт? — спросил Рома.

«Действительно, — подумала я, — а кто врёт? Я про кого?»

— Понимаешь, — говорит он, — пока серьёзно не задумаешься, живёшь так, будто кто-то скажет перед твоей смертью: «Ну-ка посмотрим, сколько у этого за жизнь выработалось гормона счастья?» И тебе надо отчитаться, ты вспоминаешь: «Да, старался как мог» — и умираешь довольным собой млекопитающим. А выигрывает героиновый наркоман. Мы ищем и бегаем от одной ловушки к другой. И просто хотим счастья. И вечно бываем обмануты.

Я вспоминаю, откуда мне знакомы эти слова:

— Ты прямо как Есенин сказал.

«Глупое сердце, не бейся.

Все мы обмануты счастьем».

Когда возвращаюсь, вижу на столе лист. Разрешение, подписанное директором, — предоставить Георгию доступ к данным покупателей.

Оглядываю ребят.

— Это Георгий принёс?

— Ага. Заходил, как всегда, юморил, — говорит Юля.

— Какой-то вечно весёлый. Федь, может, он наркоман? — спрашиваю я. — Узнаёшь своих?

Федя взглядом показывает: «Он за тобой». Я оборачиваюсь — его там нет.

— Вы будете поститься? — вдруг спрашивает Юля.

— Ну, что, Надюх, будем поститься? — Федя перевёл глаза на меня.

Я замечала, что он хочет выдержать хотя бы один пост от начала до конца, но ему не хватает сил сделать это в одиночку.

— Да ты и дня не продержишься, — стала подначивать я, — спорим на две тысячи.

Мне и самой интересно попробовать. Мы пожали руки. Я говорю:

— Отлично. Живём как раньше, только веганы.

— Веганизация, — говорит Федя голосом робота.

— Спорить о еде с жирнозавром — лёгкие деньги, — рассуждаю я. — А скоро праздники, буду дома есть чизбургеры, ты меня и не поймаешь.

— Ты ещё не знаешь наш график? — удивляется Сабина.

— Грешники будут работать в праздники, — уточняет Федя.

— А если я покаюсь?

— Раньше надо было каяться, — строго отвечает он, — восьмого марта все выходим.

И это, оказалось, правда: здесь отдыхают по православным праздникам, но работают в гражданские. Никаких новогодних и майских каникул? Чёрт! Величайший облом за всю историю православия. Вот, значит, в чём была главная тайна компании?

Рабочий день закончился. Я выхожу и понимаю, что уже опоздала. Не успею дойти до платформы раньше, чем это сделает электричка. А следующая ещё не скоро. Решаю поехать на автобусе на другую станцию, покрупнее. С неё поезда в Москву уходят часто.

Обычно я дохожу до неё за тридцать минут быстрым шагом или за сорок, когда глажу чужих собак и разговариваю с птицами, как диснеевская принцесса. Но сегодня я спешу домой, к принцу, поэтому автобус — мой вариант.

На остановке три парня в одинаково хорошей спортивной форме (но не фавни), с похожими лицами (родственники или братья). Парни моего возраста, я видела их на третьем этаже, на производстве. Вероятно, они работают с серебром. От нечего делать стала неподалёку и начала подслушивать их разговор.

— А у них там в авторемонте лежит мужской журнал. И там, представляешь, — говорит он, а в голосе его ужас и недоумение, — учат парней встречаться с девушками так, как будто ты ей ничего не обещаешь!

«Кошмар какой! — подумала я. — Такие советы ненужные, как будто кто-то не умеет».

Светофор загорелся, машины поехали мимо. Подъехал и мой автобус. Парни остались на месте, ждать, очевидно, маршрутку. Напоследок я услышала только конец фразы, быть может, уже на другую тему. «А в интернете прочитал: если вы легко поймали птицу, значит, птица нездорова».

Глава 13

Прихожу домой и вижу на столе Сонину книгу. Вспоминаю, где же я видела её раньше. Да, летом, мы были в Питере у неё дома и я читала корешки книг на полке. Фуко, Бодрийяр, Наоми Кляйн. Волшебное тесто. Пара книг Паскаля Брюкнера.

Среди них вот эта — Лакан с закладкой. Я спросила:

— Интересная?

— Ты знаешь, — ответила Соня, — очень. Я остановилась на том месте, где он пишет: если один человек подходит к тебе и говорит, что тебя любит, ты уже не можешь жить дальше как прежде. Мыслями ты возвращаешься к этому. Ты не способен об этом не думать.

Сама Соня притаилась на кухне и следит с ноутбука за тем, что снимает камера, потому что совсем скоро придёт Дионисий. Когда я сказала Соне про этого парня, она была в восторге, мягко говоря.

— Монах! Предположительно гей! Который сбежал из монастыря! О-о!

— Ну не монах технически, но — кого это волнует?

— Да какая разница, — отмахнулась Соня.

— Будешь записывать на видео?

— Нет, видео — это не то, мы соберём трансляцию! Порадуем свои… сколько там у нас сейчас… — она посмотрела в телефон, — пять тысяч человек.

Вопрос с анонимностью она решила так: посадим его к окну, против света, а камеру установим на шкаф, напротив. Лицо будет плохо видно, зато слышно хорошо. Так и сделали.

Дионисий с нашей прошлой встречи изменился: привёл себя в порядок, постригся (но не в монахи, хех), сбрил бороду и нормально оделся. Он выглядел не так тоскливо, как когда работал в компании (кстати, он недавно уволился), но всё равно был тихим на первый взгляд.

В руке у него был пасхальный кулич в праздничной обёртке.

— Я тебя очень прошу, — с порога начал он, — передай этот кулич ребятам, с которыми я работал. Когда Пасха будет, съедят. Я там был, даже с директором говорил, прощения просил за всё, она меня простила. А ребят не поймал, они на обеде были.

— Ладно, без проблем, передам, — говорю. — Ты только садись вот сюда, к окну, ага, отлично. Так почему ты сам не хочешь? Может, в другой раз к ним зайти?

— Я в монастырь уезжаю.

«Твою же мать!» — чуть не вырвалось у меня.

— Какой монастырь? С чего? В тот же?

— В тот же. В этот раз — до конца. Всё равно вне церкви жизни нет. Я уже имя себе придумал — Иезекииль.

— Да там же… да тебя же там обижали!

— В миру не хочу больше. Насмотрелся. Знаешь, мой любимый писатель — Андерсен. Вот это настоящий христианский писатель. Только вспомни сказку «Снежная королева». Отогреть сердце человека ото льда. Какой автор, как хорошо чувствовал, у него было чутьё… Жаль, не на всякого Кая найдётся своя Герда. А слово, какое они собирали, — «вечность». А сейчас чему детей учат? Жизнь коротка, «бери от жизни всё». Вот ты же маркетолог. Скажи, как можно было придумать такой лозунг — «Будь собой»? Просто — бери и будь собой. А быть собой — это значит быть скотом. Те, кто придумал этот лозунг, может, были интеллигентнее, они и не подумали, наверное, что всё так перевернётся в мозгах у людей. Или вот этот: «Ведь ты этого достойна». Ну приехали! Женщина достойна помады? Да что это такое? Почему такая девальвация ценностей? Женщина достойна накраситься помадой и чтобы на неё посмотрели? Да женщина гораздо большего достойна! Она любви достойна, внимания к себе, а не к внешности! И такое вот везде. Куда ни глянь, всё беднота духовная. Скоро будем как Запад — там уже собак причащают. Я как в интернете увидел, мне аж дурно стало. Ох, и сейчас дурно, оттого что вспомнил.

Он обмахнулся ладонью.

— Правильно говорят: станешь жить без церкви, понесёт в такую… муру. Вот как меня понесло, я от злости такого наделал. Ты не знаешь даже, а это я контакты всех епархий в магазин «Воскресенье» продал. Перед тем как уволиться, сидел и пальцем тыкал, по одному копировал из базы, там же их нельзя все вместе. Они мне дали вот — сто тысяч, — он вынул из кармана тугой рулон купюр с канцелярской резинкой. — Не знаю, куда их теперь деть, не могу с ними ничего делать. Хоть выкидывай.

— Раздай неимущим, — предложила я.

— Деньги портят.

— Да на доброе дело отдай…

— Знать бы, какое дело доброе. Я вот слишком уверен в себе был, думал, знаю, где добро. Сейчас поумнел — нет, мне это неизвестно.

— Обломалась наша трансляция, — говорю я Соне, которая залезает на шкаф.

— Знаешь сколько людей из группы вышло? Триста. За две минуты. Чёртов монах.

Я смотрю из окна на белую площадь, там Дионисий. Стоит размышляет, выкидывает что-то в урну и уходит. Делать нечего. Сажусь, пью чай, ставлю сериальчик. Подрываюсь. Выбегаю из дома. Подбегаю к мусорке, немного ковыряюсь в ней. Нахожу. Внутри стаканчика из-под кофе бумажные носовые платки.

Глава 14

Смотрю, поезд в метро подъехал — думаю: «Не побегу». И действительно — уходит.

На платформе электричка моя урчит, готовится двери закрыть. Ох, давай без меня. В итоге пришла на работу позже на двадцать минут. Но это не страшно, потому что половины офиса вообще нет. Мы, русские люди, в праздники не умеем работать. Кто сидит в интернете, кто слоняется. Страна отдыхает, работать не с кем.

Через два часа заявился Федя. В голубых джинсах с замытым на колене пятном крови, в широкой белой рубашке (по его собственному признанию, одолжил у бабушки, к которой заехал по дороге принять душ).

— Федь, — говорю я, — ты где бегаешь? Тебя генеральный директор ждёт.

— Как ждёт? — Его голубые глаза вылезли, как у рыбины. — Она говорила, её не будет сегодня.

— Только что заходила.

— Ох, — Федя схватился за голову, — она опять меня будет ругать, что я со своими старыми друзьями встречался.

— А ты ей скажи, — советует Юля. — Христос пришёл не к праведным, а к грешным. Вот и я к своим друзьям пришёл.

— Кошмар, — сокрушается Федя и причёсывается рукой. — Ладно, иду. Как ты там говорила? «Христос пришёл не к праведным, а к грешным. Вот и я к вам пришёл»?

— Ага. Беги давай.

— Я что-то пропустила? — решила уточнить Сабина, когда он вышел. — Ведь в том крыле пока пусто.

— Да, пусто, — говорю я.

Вернувшийся Федя со мной долго не разговаривал. И разговорился, только когда Рома заглянул посидеть на чёрном икеевском диване, который вчера привезли в наш кабинет. Рома пытался отвлечь нас от имитации труда.

— Значит, решили поститься? Так держать.

— Да, — говорю, — у нас челлендж.

— Сорок восемь дней без животной пищи, — проснулся Федя.

— И как вам?

Я говорю:

— Да нормально. Мне ок. Я себя сильно не ограничиваю. Хочу халву ем, хочу — пряники. Если постные.

— А по ощущениям? Есть что-то новое?

— Фигня в голову лезет, — откликнулся Федя.

Я спрашиваю Рому:

— Ты с этим что делаешь? Когда в голове находишь всякие мысли.

— Ну, я отвечаю обычно: «Спасибо за предложение, мы вам перезвоним». Как Господь делал, всё ведь в Евангелии было, — Рома потянулся на диване и устроился поудобнее. — Мысли, они как ягоды в ведёрке. Положил — всё, твои…

— Не положил, — продолжаю я, — идёшь с пустой головой.

— Хотел я вам идею рассказать хорошую. А потом Надя пришла и всё испортила.

— Надя — это я, — замечаю гордо.

Потом исправляюсь:

— Ладно. А вот если ты говоришь: «Спасибо, не надо», — а тебе в ответ: «Как не надо? Раньше-то надо было. Ты же такой-сякой». И давай чихвостить.

— А ты отвечай, как старец Паисий учил: «Когда диавол говорит тебе: „Ты грешница“, отвечай ему: „Ну а тебе-то какое до этого дело?“»

Тут у меня звонит рабочий телефон. Коммерческий директор зовёт к себе в кабинет.

— А я знаю главную тайну компании, — говорю я Роме, выходя из кабинета. Он почему-то начинает хмуриться. Неужели так хотел рассказать её сам?

Сажусь напротив коммерческого директора.

— Вы давали Георгию доступ к данным покупателей? — спрашивает он.

— Нет, — говорю, — бумагу видела, но пока не давала.

— Почему?

— У меня есть подозрение, что он пока не очень освоился…

— У меня тоже есть некоторые подозрения, — кивает он.

«Надеюсь, они не касаются меня?»

— Ладно, — говорит он, — не давайте, пока не убедимся. После того как работник гальванического отдела украл базу контактов епархий… лучше не торопиться.

Когда прихожу обратно, Ромы уже нет, зато сразу за мной входит заплаканная Ксюша, бледная и грустная.

— Ребят, помолитесь, кто молится. За новопреставленного некрещеного младенца Матвея.

— Что случилось? — быстро отозвалась Юля.

— У сестры моей двоюродной. — Она начинает утирать слёзы. — Ехали на крещение. Попали в ДТП, вроде ничего серьёзного, сразу разъехались. Ребёнок сзади в креслице был, его осмотрели — всё хорошо. Поехали дальше. А на месте, когда уже приехали, мальчик без сознания. Скорую сразу вызвали. Оказалось, ударился головой. — Ксюша закрыла глаза рукавом.

— «Новопреставленный» — это какой? — спросила я Юлю, когда Ксюша попрощалась и вышла.

— Это значит недавно умер.

По пути в курилку встречаю Георгия. Он идёт со мной, хотя сам не курит. Стреляет у меня сигарету и начинает выспрашивать:

— Что-то в компании все на стрёме, да? Мне даже данные покупателей не дают. Как работать — непонятно.

— Мы эти лиды добываем по́том и кровью.

— Я знаю, как вы их добываете. Кстати, сдаётся мне, этот человек не знает, на что они идут. А если бы узнал?

«Если бы узнал, то не стал бы на нас работать, понятное дело».

— Так что достаются они вам легко, а даром взяли — даром отдавайте. Слышали такое?

— Хватит. Они вам не нужны, — говорю.

Он замолкает и смотрит удивлённо. Я продолжаю:

— Это вы коммерческому директору можете рассказывать, а я-то понимаю.

— Так-так, — заинтересовался он.

— Дионисию сто тысяч заплатили, а меня хотели бесплатно обойти?

Он заулыбался.

— Почему же бесплатно? На этот случай тоже есть бюджет.

Он затягивается и выдаёт:

— Но зачем его тратить, если можно просто спросить, как там поживает ваш паблик с мемами?

«Вот же… Кто ему про паблик-то рассказал?»

— Так что подумайте. Лучше работать здесь, но без лидов? Или работать нигде и без лидов?

Он улыбнулся, бросил окурок на пол и ушёл.

Возвращаюсь в свой кабинет и нахожу повод проораться. Федя, вооружённый палочками, закладывает роллы в свою прожорливую пасть.

— Федя! Две тысячи!

— В пост иногда можно рыбу, — он торопится пережевать.

— Какая рыба? У тебя ролл «Филадельфия», тут сыра полно! Две тысячи, быстро!

— Супружеское воздержание! — вспоминает Федя и хлопает себя по ноге.

— Чёрт, действительно… Хм. Нет супруга — нет воздержания, чего ты ко мне пристал?!

— Гони два косаря! Я слышал, как ты с каким-то Никитой разговаривала, там явно супружеским воздержанием пахнет.

— Ладно, суши-воздержание — один-один.

— По рукам.

На том и договорились, постимся дальше. Всё хорошо.

— На День семьи, любви и вредности, — спрашивает Федя, икая после роллов, — будем имейл-рассылку делать?

— Обязательно, — уверяю я.

— А на День защиты от детей?

— Нет.

— А на Новый год?

— Конечно. — Я начинаю философствовать от нечего делать. — Знаете, что самое бесячее в рекламе на Новый год? Это когда все коверкают фразу: «С новым хлебом», «С новым кредитом», «С новым смартфоном». Ненавижу.

— Отлично, — радуется Федя, — специально для тебя сделаю рекламу «С новым Богом». Так и запишем в план. — Читает по слогам: — «С новым Богом, Наденька Дурынья».

— А в Москве сейчас люди гуляют по улицам и отдыхают, — тоскует Саби, глядя из окна на мытищинские пейзажи.

— Хорошо там, где нас нет, — одёргивает её Федя.

Юля ставит его на место:

— Говори про себя, Федь.

Наконец выхожу в тёплый весенний вечер. Спешу на свидание с Никитой. Сажусь в электричку и всю дорогу пялюсь на прекрасно сложённого фавни лет двадцати. Каким же, чёрт побери, странным образом соседствует эта моя одержимость с настолько сильной влюблённостью, что мне не хочется её потерять? А ведь однажды они законфликтуют, и тогда придётся выбрать. За то, как Никита смотрит на меня, я бы полжизни отдала. К тому же зачем мне её вторая половина, если в ней не будет таких, как он? Кто из фавни посмотрит на меня, когда мне будет сорок? Только какие-то извращенцы, god save them. Опять эти фавни. Может ли считаться символом свободы птица, которая летит не туда, куда хочет? Всё, что я могу сказать Никите (и сделать это было бы правильно), — не люби тех, кто сам себе не принадлежит. Не люби меня. Флирт, в котором я нахожу смысл, который уже давно основа моей жизни, глубоко изменил меня. И сердце моё стало грубое, как пятка вон того бомжа на площади трёх вокзалов; интересно, зачем он снял кроссовок? Я спустилась в метро.

Глава 15

С такими мыслями я зашла в «Беверли Хиллз» на Чистых, где ждал Никита, и мы сразу надолго обнялись.

Первым делом я спросила, принёс ли он рубашку, запах которой составляет мою единственную радость, пока его рядом нет. Он принёс.

— Если бы ты не ответил мне взаимностью, мне пришлось бы их воровать.

— Если бы ты не ответила мне взаимностью… в моей жизни было бы гораздо меньше смысла.

Официант приносит два голубых молочных коктейля с искусственной вишенкой наверху. Вкус коктейля химический, но не оторваться.

— Кстати, это здорово, что тебе нравится мой запах, — говорит Никита, — я читал исследование: это значит, что генетически выше вероятность, что наши дети будут здоровы.

На фразе «наши дети» я усмехнулась скептически.

— Это хорошо, — говорю, — здоровье пригодится, потому что развод родителей его сильно подкосит. Когда мои разводились, я каждый месяц болела.

И чего он опять начинает? Прочные отношения — не моя суперспособность. Никита знал это из дневника, он знал это от Сони, которая, оказывается, доложила ему всё в ярких красках ещё до нашего с ним знакомства. (Как же, чёрт побери, мило с её стороны.) Приложила столько усердия, что Никита, который сначала и не был мной заинтересован, решил приглядеться. И пригляделся.

— Не бойся, — говорит Никита, — мы будем вместе и будем счастливы.

Пока я не уйду от него к другому. И мы оба это знаем.

— Я ушла от прошлого парня, — говорю прямо. — И от тебя, наверное, уйду.

— Ты говоришь как Колобок.

— А ты — как человек, который никогда ни с кем не расставался.

Он промолчал. Я подождала и поцеловала его.

— Я не могу тебе ничего обещать, — говорю я. — И ты — ты тоже мне ничего не обещай. Я хорошо себя знаю. Влюблённость проходит. Это история на пару месяцев, потом мы просто останемся в приятных воспоминаниях друг у друга.

— Но ты же встречалась с бывшим пять лет?

— Я смотрю, ты не особо догадливый. А говорят, в РЭШ учишься.

Никита сопротивляется:

— Ты не такая! Я вижу тебя не такой!

— Я не знаю, кого ты видишь во мне, но это точно не я.

— Это можешь быть ты в будущем.

— Я бы на это не надеялась, — отмахнулась я.

— Мне больше ничего не остаётся, — обречённо роняет он.

Какое-то время мы молча потягиваем коктейли.

— Послушай, — говорит Никита, — мы не расстанемся. Как только у нас будут появляться проблемы, мы сразу будем их решать.

Я смеюсь.

— Нет, лучше ты послушай. Все совершают одну и ту же ошибку: им просто кажется, что они могут быть рядом, что они решат все проблемы. А потом в какой-то момент топливо кончается и уже не хочется ничего решать. В первом классе меня как-то не забрали из кружка по рисованию в школе. Он заканчивался, когда было темно. Я простояла возле школы чёрт знает сколько, было дико страшно, но в итоге решила сама идти домой. Надеялась, что встречу родителей по дороге. Так я дошла до самого дома. И как только вошла, сразу поняла, что они поссорились. Мама на кухне, надувшись, что-то готовила, а папа со злым лицом в спальне двигал мебель. Они так дальше и торчали в разных углах, игнорировали друг друга. Да так в этом преуспели, что и детей у них как будто бы не было. Что в целом логично. Ведь если нет человека, то детей от него быть не может.

Я посмеялась, но Никите история смешной не показалась. Он загрузился.

— Хорошо, — наконец выдаёт он и быстро допивает свой коктейль. — Всё закончится, когда ты захочешь. — Он взял меня за руку. — Я просто люблю тебя. И это такое счастье, что я готов рисковать.

Мы долго целуемся. Потом я продолжаю:

— Надо быть чокнутым или православным, чтобы верить в вечность.

Мы помолчали.

— Я бы провёл с тобой пару вечностей, — говорит Никита и прижимает к себе.

— Я тоже.

Мы снова целуемся. Потом я предлагаю:

— Может, устроим сладкие две недели, где-нибудь в мае? Я скажу Соне, что уехала в Питер. Ты тоже что-нибудь придумаешь. А сами уедем куда-нибудь.

Мы целуемся дальше.

Дома меня встречают подвыпившая Соня с бокалом вина, дым сигарет, который почему-то не торопится выйти из приоткрытого окна, и шесть друзей и подруг из Питера на нашем диване. Их было поровну: трое девушек и трое парней. Из них я лично знала только двух девушек: Лизу и рыжеволосую Риту, — и Глеба — социолога, который учится на PhD в Париже и сейчас приехал в Москву на каникулы. Тот самый Глеб, который питерская богема, который предлагал нам с Соней секс втроём и который одевается настолько безвкусно, что Соня прячет его вещи.

Про Лизу я знала только, что она увлекалась какими-то индийскими брошюрами о божественном разуме. А Риту видела второй раз. Остальных — в первый.

Вот в такой обстановке Соня шепнула мне на ухо: «Готовься». Я не поняла, к чему именно. Через десять секунд она громко сказала: «А Надя работает в православной организации». Ребята повернули головы ко мне. Лиза села рядом, схватила за руку и принялась долго рассказывать, что уже десять лет не ест мясо и не носит натуральную кожу. Потом спросила: «Ты веришь в Бога?» Я ответила, что не могу так говорить. Бог понимается слишком по-разному. Она махнула рукой: «Да-а нет, все религии об одном и том же». И начала расспрашивать меня, ем ли я мясо и ношу ли я кожу.

— Мясо, кожа… — стала размышлять я. — Мне кажется, важнее, как ты относишься к людям. Хоть всю жизнь мясо не ешь, если ты злишься и орёшь на своих близких, на друзей, на родителей — зачем это нужно?

Она удивилась такому подходу и ничего не ответила. А Соня щёлкнула пальцами и показала на меня, типа «вот!». Видимо, она к этому всё и вела. Так или иначе, Лиза от меня отстала.

Зато подошёл Глеб и спросил, как работа; я ответила как обычно: «Бабосы мутятся, кадило крутится». Поболтали немного о жизни. Потом он опять вернулся к православию.

— Не успела ещё оскорбить там чьи-нибудь религиозные чувства?

— Этих-то? Этих фиг оскорбишь.

— Да быть не может! Даже, — загорелся он, — если я скажу им, что с исторической точки зрения Библия — это сплошное враньё?

— Не. Ты их вообще не представляешь.

— А если я подойду к одному из них и скажу, что трахал Иисуса?

— На кресте, — подбросила Соня.

— Да, — подхватывает Глеб, — если я подойду и скажу, что я трахал Иисуса на кресте?

Человек, с которым мы только что обсуждали релятивизм, за десять секунд разгоняется до быдла. Бывает, знаю по себе: так побогохульствуешь, и как-то легче становится, меньше страха, что ли. Странный сорт удовольствия это святотатство.

— Не знаю, конечно, скажут ли эти слова им что-нибудь об Иисусе. Скорее всего, они кое-что поймут о тебе.

Мы с Глебом усмехнулись для вежливости, и он сменил тему:

— А, кстати, ты не видела мою шапку? Такая зелёная с оранжевым мехом.

— Нет, Глеб, не видела.

Набравшись ещё сильнее, Соня начинает хвастаться нашим пабликом.

— Семь тысяч! Видали?

— Уже семь? — переспрашиваю я. — Было же меньше пяти после отписок?

— Всё хорошо, мы попали в струю с твоей новостью. Обменялись ей с другими пабликами.

— Какой новостью?

Я открыла на телефоне нашу группу, а в ней пост с подписью: «Припекает». Скриншот якобы с новостного сайта. «Родители из Петербурга повезли умирающего ребёнка в церковь креститься». И выделено красным: «Вместо медицинской помощи решили оживить его крещением» и «Родители всё сделали правильно, — прокомментировал священник, — ведь главное, чтобы ребёнок был крещён». Погасила экран и убрала телефон в карман.

— Давай-ка выйдем на лестницу, — говорю Соне.

— Надо поднимать паблик после отписок, — оправдывается Соня на лестничной клетке, — а не отсталых людей жалеть!

— Кто отсталый?

— Они отсталые! Может, тебе и повезло увидеть каких-то особенных людей. Но в православии других большинство, восемьдесят процентов.

— Откуда ты это взяла? Ты вообще много православных видела? Настоящих! Соседка твоей бабушки, которая говорила, что, если ты будешь курить под её балконом, то тебя бохнакажет, не считается. Ну? А я видела!

— Это просто стокгольмский синдром, — мотает головой Соня. — Ты скоро будешь отрицать эволюцию, они тебя так прозомбируют, что скажешь «человеческий род начался с Адама и Евы, а потом она яблоко съела!».

— Не яблоко, а плод, — уточнила я.

— И скажешь ещё потом, — продолжает она, — что Вселенной пять тысяч лет. Хотя научно доказано, что это не так.

— Им вообще некоторым до фени, сколько Вселенной лет. Пять, десять.

— Вот! Значит, они не православные!

— Почему?

Соня завелась:

— Да потому что логика! У православных есть книга, которую они считают истиной в последней инстанции. Вот они и выполняют правила, записанные там. Если человек не следует этой книге, значит, он не православный.

— Что? В смысле? Во-первых, в книге нет даты. Это уже потом какой-то богослов посчитал как мог в семнадцатом веке, — тут уже я начала заводиться. — И мне не кажется, что они выполняют правила только потому, что так написано.

— Да у них всё на правилах, алло! Приходишь в храм — думаешь: «Я правильно стою?» Сюда нельзя заходить, туда тоже. Шаг вправо, шаг влево — попытка танца — два года колонии. Стоишь, думаешь: «Что делать?» В итоге смотришь на людей вокруг, повторяешь за ними. Какая-то бабка чихнула, крестишься с испугу. Все косятся.

Я промолчала и после паузы, уже медленнее начала:

— Я вижу. Не ради «правильности» они так живут. Тут что-то другое.

— Уверена, ты ошибаешься.

— Ты просто не понимаешь. Нет, правда, ты думаешь, я тебе завтраки делаю потому, что это правильно? А шнурки завязывала, когда ты плечи простудила, потому что это правильно? Нет! Потому что я тебя люблю!

Возникла пауза. Вошёл Глеб.

— Я не помешал?

Ставлю косарь, что он подслушивал под дверью. «Уйди, сейчас не до тебя», — хочу сказать я, но…

— Нет, всё нормально.

— Ты правда думаешь, что мне нужно удалить этот пост? — наконец отмирает Соня.

— Просто не нужно их ненавидеть, не зная. Я думаю, в чём-то они могут быть правы: не все, не во всём, но я так думаю. Это не значит, что дальше я буду говорить на церковнославянском.

Глеб понял, что сексом не пахнет, и ушёл.

— Ладно, — сказала Соня, — думай как хочешь. Я всё равно не удалю этот пост. Мы им со всеми атеистическими группами обменялись.

Ночь. Я разглядываю тени на потолке. Вспоминаю, как мы с Соней первый раз ночевали в нашей квартире. Лежали и смотрели в окно на ночные небоскрёбы. Мы только переехали из Питера, и у нас ещё нет штор. Она рассказывает, как в детстве плавала в Чёрном море. В бухту заходил круизный корабль. Она нырнула и увидела его под ватерлинией. Корабль дал гудок, под водой он звучит иначе. Тот корабль напомнил ей эти небоскрёбы. Нечто огромное, тёмное, несоразмерное человеку.

Поворачиваюсь на бок. Вспоминаю, откуда я помню эту девушку — Риту. Ребята разъехались, с нами осталась только она. Рита уснула на диване, и мы с Соней не стали её будить. Просто легли вокруг на свободное пространство дивана.

Да, точно, я видела Риту на той вечеринке. Мы тогда ещё жили в Питере. В тот вечер я решила переехать с Соней в Москву. Это было новоселье её друзей. Несколько парней и девушек, из творческих. Кухня. Темнота за окном. Мы с Соней давно не виделись и проболтали весь вечер вдвоём. Так ни на кого не обратили внимания. Ближе к утру все разошлись по комнатам. Мы оказались в комнате с рыжеволосой девушкой, актрисой. Поболтали ещё немного, уже втроём. Девушка вышла на пару минут.

— Рита беременна.

Я не сразу поняла, что речь о той Рите, с которой мы говорили.

— От парня, он драматург, пишет пьесы. Не из России и редко бывает здесь.

— А что же они… это?..

— Да, говорит, не до того было.

Я дотянулась до своего вина.

— И что она думает делать?

— Нашла каких-то людей в Европе, уже договорилась. Родит и продаст им.

— А отец ребёнка?

— Да ему… — она помотала головой.

Я глотнула вина. Сладко. Помолчали немного. Рита вернулась. Собрались ложиться.

Я проснулась в 5:30 утра. Опять эти алкоголические зорьки. Скрипнула диваном, рядом ни шороха, ритм дыханий прежний — хорошо. Посмотрела на Риту, посчитала в уме, сколько месяцев прошло, — видимо, всё решилось проще. Подошла к окну, долго смотрела на снег и спящие строительные краны. Нашарила бутылку в подоле занавески и плеснула в рот полглотка. Поставила обратно. Обычно в эти моменты ко мне приходят гениальные мысли, а сейчас пришли странные и не мысли, а образы. Интересное существо человек. Вырастает из ростка огромное дерево, в своё время цветёт, в своё время даёт плоды. И с огромного дерева человек срывает только сладкий плод. И ради этого плода живёт. А всё остальное ему лишнее.

Глава 16

Если Бог — это любовь, то почему любить бывает так больно? Если мы созданы для любви, то почему от неё так много страданий?

— Дамы, а пойдёмте в кальянную? — предложил Федя вчера вечером. Юля и Сабина согласились.

Вообще, я пощусь. Мне нельзя кальян. А впрочем, мне и сигарет нельзя было, но я же выкуриваю в день полпачки. Так что давайте сюда кальян. И мы оказываемся в довольно неплохой полуподпольной мытищинской кальянной.

— А поехали ко мне, устроим глинтвейн-пати, — предлагает Сабина, когда от кальяна остаются угли.

Я отказываюсь и шантажирую Федю спором. И на девочек наезжаю, мол, развращают наши нравы.

— Разве ты не знаешь? — говорит Юля. — Чтобы болезнь прошла, она должна дойти до высшей точки. А грех — это болезнь.

— Это будет разврат во спасение, — подбрасывает аргумент Сабина и добавляет: — У меня есть караоке.

Я люблю разврат во спасение, поэтому мы едем. Как говорит один мой друг-диалектолог, «сгорел сарай — гори и хата».

И вот мы едем на автобусе куда-то очень далеко, в единственный дом на отшибе в лесу, возле санатория со знакомым названием «ИТАР-ТАСС». И я говорю:

— Вот есть люди, которые считают любовь самым важным в мире. Но почему же я сама и многие мои знакомые не видят в любви ничего хорошего? А видят в ней каторгу и предпочитают карусель флирта или вечную весну в одиночной камере?

— Не грузи, — отмахивается Юля.

Я думала об этом, когда мы орали песни и прыгали в потолок. Когда лежала под одеялом с Юлей и Саби и делала вид, что сплю, пока Федя разбирался с полицией, которую вызвали соседи. Когда перелезала через забор санатория «ИТАР-ТАСС». Когда удирала обратно от собак. Когда приехала домой, сходила в душ и, стараясь не разбудить Соню, переоделась в чистое и сразу ушла на работу.

Я думаю об этом сейчас, глядя, как дымок от сигареты шатается в тамбуре пустого вагона вместе со мной.

А что, если Бог и правда любовь? И это любовь в нас умерла. Поэтому нам кажется, что и Бог умер.

С новым Богом, Наденька Дурынья.

Весна. Железная дорога. Мытищи. Плюс десять.

Дым от сигареты рассеялся, как будто его никогда и не было.

Снова в голове как будто не мой, подкинутый, оказался образ. Вспомнился тот момент из детства, о котором я рассказывала Никите. Про то, как меня забыли родители. Жаль, что он не посмеялся. Воспоминание так-то довольно забавное.

И зачем оно ко мне пришло? Недели жалости к себе в «Макдоналдс»? Нет. Не с тем чувством. Всё-таки странно, что у того ребёнка (меня) когда-то был шанс вырасти не циничной, не отвергать в одну минуту многое… Я не чувствую злости на родителей за тот случай — столько времени прошло, даже я не умею обижаться пятнадцать лет. Просто… Получается… Скандал и злость бывают важнее человека. Там могла быть любовь, а было «нет». И посмотришь — да вроде нормальная жизнь, как у всех. А подумаешь — столько тепла и любви потеряно.

Электричка остановилась, я вышла на пустую платформу. Сейчас она выглядит как незнакомец — лес вокруг недавно начал зеленеть. Как будто видел раньше человека в куртке и шапке, а тут он ходит мимо в футболке, и ты его не узнаёшь.

Так не заметишь, и пост закончится. Поскорей бы. Надоело находить странности в своей голове. Вот почему таким ненужным казалось себе в чём-то отказать? Сразу такое налетает, что никакое заклинание «экспекто патронум» не поможет.

Зато сразу понятно, кто здесь власть. Меня удивило не то, что восемьдесят процентов времени я думаю о сексе, — к этому я была готова. Но оказывается, я постоянно хочу доказать себе, что я лучше других. Секс и превосходство над другими — если верить Полине, к концу поста я стану в этом профессионалом. Но что поделать, такой меня сделала жизнь. Хах. Мои отговорки напоминают что-то древнегреческое. Агава, почему ты напилась до белой горячки и оторвала человеку голову? Я не виновата, меня призвал бог Дионис. Он меня попутал. Не призвал бы — сидела б дома. Такое складывание ответственности с себя.

Когда я вошла в кабинет, внутри было больше людей, чем обычно. Федя читал вслух новую статью про настоятеля нашего храма. Все громко смеялись, громче всех — племянница настоятеля. Особенно их повеселила часть о том, как перекрывают набережную, когда он на своём чёрном бронированном «мерседесе» выезжает из храма. Я прислушиваюсь и думаю, стоит ли что-то взять из этой статьи.

Сажусь на своё место. Наступает прекрасный период для моей работы. Скоро Пасха — лучшее время для того, чтобы рекламироваться. Надо будет многое успеть, пока глазурь с куличей на губах не обсохла и все вдруг снова не стали атеистами.

Федя трезвонит над ухом:

— Надюха, где отчёт?

Федь, семь часов назад я видела, как ты прыгал в потолок и орал «ТОПОЛИНЫЙ ПУХ ЖАРА ИЮЛЬ» в пижамных штанах с мишками. Какой отчёт? Говори тише.

Нахожу отчёт, отправляю, немного работаю и иду в трапезную.

— Фавны? — переспрашивает Рома. — Это ты по адресу. Это блуд обычный.

Ох уж мне эти православные, на каждого найдут диагноз.

— Или, знаешь, когда кто-то говорит: «Эрос призвал меня», — продолжает он. — Супер. Хороший древний способ перекладывания ответственности.

— Это я уже успела понять. А почему люди так делают?

— Паралич воли. Надо же чем-то оправдаться.

— И что делают христиане?

— Пост и молитва.

Зачем пост, я знаю — свежие нейронные связи никогда не помешают. А вот зачем молитва? Упрямо повторять одни и те же слова?

— А как молиться, если никогда этого не делал?

— Как там Николай Сербский говорил, — он старается вспомнить, потом достаёт телефон и читает: — «Можешь помочь человеку — помоги, не можешь — помолись, не умеешь молиться — подумай о человеке хорошо! И это будет помощь, потому что светлые мысли — это тоже оружие».

Поразмыслив, Рома добавляет:

— А фавни, конечно, нет никаких. Есть болезнь воли.

Я говорю:

— У меня свободная воля: я выбираю, чтобы моя воля была больна.

Рома смеётся.

— Ты просто знаешь, где лежит большое удовольствие. Мозг будет к этому снова и снова возвращаться. А ты будешь каждый раз выбирать, нужно оно тебе или нет.

«Это как знать о сокровищнице, — думаю я, — но никогда не ходить туда и не давать жемчугам ласкать твои пальцы. Где сокровище ваше, там и сердце ваше. 15 репостов, 87 лайков».

Я смотрю на Рому. Он совсем не фавни, и за это ему большое спасибо.

Только возвращаюсь в кабинет, Юля спрашивает:

— Пойдём покадим?

Корпоративный юмор, от поговорки «Курить — бесам кадить».

Поднимаемся на пятый этаж.

— Ну хорошо, хоть на Пасху отдохнём, это же как Новый год? Будем гулять неделю?

— Не, пару дней.

— Да блин, что за несправедливость! Вот, кстати, в чём был тот секрет, на который мне Рома так долго намекал.

— А, — задумалась Юля, — так секрет был связан с праздниками? Тогда я знаю…

Она напряглась.

— Ну-ка?

— Пожар. Давно, лет десять назад, производство ещё было в Калуге. Взорвался баллон с газом. И всё. Половина мастерской сгорела. Это был православный праздник как раз.

— И поэтому все остались целы?

— Нет. Тогда было много работы, большой заказ. И все вышли в праздник. Заживо сгорели. Муж Марины тогда погиб, она одна осталась с тремя маленькими детьми.

— Все? Никто не выжил?

— Нет, кто-то выжил. Виктор Викторович, например. Наверное, надо многих потерять, чтобы научится так всех любить, как он.

Мы какое-то время помолчали.

— Ладно, — вздохнула я, — пойду работать, там реклама вовсю. Надо потихоньку имейл-рассылку готовить. За неделю до Пасхи сделаем.

— Пасха через неделю, — поправляет Юля.

— Как? В прошлом году была 25-го! Ты мне рассказывала!

— Так она каждый год по-разному!

Забегаю в кабинет обратно. Рассылка! Нужно успеть! Они должны прочитать письма и сделать покупки, пока ещё помнят, что они православные.

Выгружаю список имейлов, который мы с Федей набрали за время работы. Их оказалось двенадцать тысяч. Осталось только нарисовать красивое письмо, написать текст и всего лишь проверить двенадцать тысяч имён адресатов. На прошлой работе я как-то раз не проверила, и одной женщине пришел имейл со словами «Привет, кисуля!» — автоматически подставилось. Зачем она так записала на сайте своё имя — непонятно, но если б я проверила сразу, то не получила бы претензию. А один мой коллега как-то перепутал графы «имя» и «отчество», и его письма начинались словами: «Здравствуйте, Петрович», «Здравствуйте, Васильевна!»

Поэтому сидим и проверяем глазами двенадцать тысяч имён. Вы, наверное, не думаете, когда подписываетесь на рассылку, что кто-то будет смотреть эти ваши Keksik-87 и ulitka-302, но вот она я. Сижу и стараюсь не злиться из-за того, что некая Марина в порыве ложного смирения решила написать своё имя с маленькой буквы. Вспомнила, как Дионисий рассказывал: ему дали задание в монастыре — читать огромную книгу, где написаны имена людей, за которых нужно молиться. Читать вслух не обязательно, просто вдумчиво пройтись глазами. Прямо, как я сейчас. Молиться я не умею, поэтому просто «думала хорошо» об этих Маринах, Оксанах и Петрах. Процесс пошёл быстрее.

Теперь текст. Благая весть — вам скидка 10 %? Чёрт! Ничего нормального в голову не идёт. Нарисую сначала дизайн и покажу Саби.

— Очень симпатично, — сказала она и поправила всего две фотографии по тону, — а текст и правда будет такой?

— Какой?

— «Близится Воскресение Христово: покайся, грешник! возрадуйся, праведник!»?

— Не-не, это рыба. Ты только по дизайну посмотри.

Итак, moment of glory. Нажимаем кнопку и… Ура. Я победитель — я отправила рассылку в самое подходящее время в самый подходящий для этого день.

— Есть проблема, — говорит Юля, — сайт лежит.

Сердце замирает.

Ищу причину, захожу в оптовый отдел.

— Технические работы, — важно говорит Георгий.

Какие, чёрт побери, работы? Сотни людей в эту минуту открывают письма и заходят на неработающий сайт! Об этом нельзя было предупредить?!

— Скоро закончим, — глядя в экран, отвечает он.

Чтобы перевести внимание, Георгий говорит коллегам:

— А видите, какие дни начались, — он смотрит в окно, — солнечные, яркие. Всё потому, что Праздник светлый приближается!

Я взрываюсь.

— Георгий, хватит себя обманывать — никакой вы не православный!

— А вы, что ли, православная?

— Да я не об этом! Я хотя бы поняла, что нужно заниматься миссионерством. А вы обычный спекулянт!

От слова «миссионерство» у него на лице заиграла пошлая ухмылка.

— Ну, если вы так настаиваете, то давайте, — позволил он себе неуместную шутку.

Ну всё.

— Вы просто кретин, — отчеканила я и ушла курить.

В опте развели руками — какая Страстная седмица без скандала.

«Вот и весь этот Георгий, — думала я, стоя в курилке, — усмехнуться над потенциально пошлым, зацепиться за двусмысленность. Все мысли человека как на ладони. Что, и по мне всё видно? Настолько? Блин».

Сайт продолжает висеть. Я захожу в оптовый отдел и высказываю Георгию ещё раз. Он удивляется: работы уже закончены, делов-то было на две минуты. Только что всё работало.

Тут приходит сообщение от удалённого программиста, который живёт в Новосибирске и должен был в это время докушать ужин и готовиться ко сну. Всего два слова. Зато какие. «Надя, DDoS-атака!»

Бегу к компьютеру.

— Что там, что происходит?

— Отбиваем атаки. Нападают!

— Кто?

— Знаем только IP.

— Это мало поможет.

Кому могло прийти в голову напасть на наш безобидный сайт? Только каким-то ненавидящим православие школьникам… Да ещё и в такой неподходящий момент. Замечательно. Парень, который добавляет непристойные фильмы православным, этот мамкин хакер и его друзья решили бороться с православием, начиная с нас.

Вытаскиваю Георгия в коридор:

— Это вы устроили DDoS-атаку?

— Я? Да что вы. — Он смеётся и поднимает руки. — Ручки-то вот они!

— Быстро пишите им, что у нас есть их адреса! Что мы сейчас едем и по жопе им надаём, а потом всё их родителям расскажем!

— Хм, — задумался Георгий. — Лидочки.

— Деньги, — я мотаю головой.

— Лидочки.

— Деньги.

— Лидочки. Никаких денег.

— Ладно, — говорю, — я иду к коммерческому директору и всё про вас рассказываю.

— Пожалуйста-пожалуйста, — выдаёт он и возвращается в кабинет.

Я прохожу два коридора и стучусь в нужную дверь.

— Да-да, — отзываются с той стороны.

Я вхожу. За столом коммерческий директор с круглыми глазами слушает аудиозапись.

«Ты же привезёшь мне то, от чего я кайфую? — слышу я на записи свой голос. — Придётся попотеть? Хах. Да, попотей хорошенько, мне очень нужно».

Он переводит взгляд с меня на экран и обратно. Это же запись моего разговора по телефону с Никитой, это было в курилке на днях. В дверь стучат. Заходит Георгий:

— Вызывали?

— Да, Георгий, что вы мне такое прислали?

Я смотрю на стеллаж рядом и выбираю что потяжелее. Евангелие в кожаном переплёте или деревянная коробка-киот от иконы.

— Это…

— Сука! — кричу я и огреваю его киотом. — Там про футболку! Грёбаный шпион!

Он отбегает, я гонюсь за ним. Он прячется в угол за стулом.

— А знаешь, кому ещё надо отправить эту запись? — пищит он оттуда. — Родителям твоего парня! Телефончик не подскажешь?

Я бросаю киот в него.

— Наркоманка! Да у неё приход!

Коммерческий директор останавливает меня жестом и строго говорит:

— Идите по своим кабинетам.

Возвращаюсь на своё место и слышу от Феди:

— Тут Георгий заходил. Сказал нам тебя остерегаться, типа ты наркоманка.

— Ну и пусть пойдёт говна поест, умник.

— Надя, ты же постишься, — напомнила Юля.

— Ну и что. Должна же у меня быть хотя бы одна отрицательная черта?

Ох, во мне столько гнева, я даже не пойму, холодно мне или жарко. Всё-таки зря я пошла в маркетинг. Надо было идти в криминал. Там бы мой гнев пригодился.

— Я не наркоманка, — решаю на всякий случай уточнить, — Максимум извращенка.

В конце рабочего дня, когда все уже разошлись, а я лежала без сил на икеевском диване, Ксюша принесла мне дынное мороженое (одно название, на самом деле сорбет) и попробовала меня поднять.

— А почему все ушли с работы так рано? — спросила я, слегка очнувшись.

— Вынос плащаницы сегодня, очень трагичная служба. Память о смерти Христа.

— У меня есть хорошая новость. Он воскреснет.

Ксюша улыбнулась. Я спросила:

— А весёлые службы будут?

— Да. Пасхальная служба. Очень светлая. А потом у нас будет корпоратив. До воскресенья пост, а потом корпоратив.

— Траур, а потом дискотека, — вздыхаю я.

Ксюша подняла меня на ноги и повела гулять в лес возле стадиона.

— Вот я с мужем сколько раз замечала, — сказала она, когда мы переходили через рельсы, — гневаешься на человека, и что ты этим гневом изменишь, кроме собственного артериального давления? Гневом ничего не исправить. Да и фокус внимания сужается. Всех дорог перед собой не замечаешь, а видишь только одну.

Я посмотрела в зелёное от листьев небо.

— Звучит мудро. Но не в случае с неизлечимым нравственным уродом.

— Ну, считать человека неизлечимым… неправильно это. Господь даже парализованных исцелял. Любовь многое с человеком может сделать. Ты грех продолжай ненавидеть. А человека люби. Как говорится, «с грехом борись, а с грешником мирись».

— Да, — говорю, — Знаю такую цитату. Сорок лайков у нас набрала.

Мы вышли из леса и оказались с другой стороны платформы, где я никогда не была, но где, оказывается, существует жизнь и даже шашлычная.

Глава 17

— Всё-таки у вас очень прикольная квартирка, — говорит Никита в очередной наш вечер «на троих». Я, Соня и Никита — наши попытки вернуть всё как было выглядят со стороны довольно забавно. Но нам самим не весело. К тому же после недавней беспричинной пьяной истерики Сони мы решили ненадолго бросить пить.

Мы втроём сидим на кухне.

— Да, — говорю я. — Конечно, это не суперместо с ремонтом, это та ещё дыра. И человек, у которого мы её снимаем, купил её у свидетелей убийства журналистки Политковской. Поэтому перед каждым слушанием отсюда приходится съезжать на неделю, чтобы утром не проснуться с простреленной головой. Но это прикольное место. И стоит оно копейки. И находится в самом центре.

— Эта стена с паркетом, — трогает рукой Никита, — нигде такого не видел.

Соня вышла из залипания в ноутбук и окинула нас холодным взглядом. Мы оба поняли, о чём она: «Вы двое! Ведёте себя так, как будто решили съехаться! Вы что, спите втихаря?»

«Не надо, — передаю я взглядом Никите, — не бесим её».

— Ладно, — говорит Соня. — Мы сюда не стены обсуждать пришли. Продолжаем мемы отбирать. Как вам этот?

Она поворачивает к нам экран ноутбука. Картинки одна за другой: это Земля, вот Солнечная система, и так далее до самых далёких изученных звёзд. И над всем этим стоит Иисус (из протестантских брошюр) и говорит: «Не мастурбируй».

— Смешно, — говорит Никита.

— Действительно забавно, — добавляю я.

— И жизненно, — Соня разворачивает ноутбук обратно. — Эти веруны в трусы всем готовы залезть. Видно, сами удовольствие от жизни получать не умеют, вот и мешают другим.

— Так не, — встряла я и попробовала объяснить: — Удовольствие — это хорошо. Плохо, когда оно вызывает зависимость.

Соня тревожно посмотрела на меня. Я продолжала:

— Зависимость отбирает у человека свободную волю, а без свободной воли не работает любовь. Поэтому они и следят, чтобы их волю ничего не сковывало. Они не отказываются от удовольствия. Просто их главный смысл — любить.

Соня покосилась на меня с удивлением, но не могу сказать, что приятным. Никита смотрит влюблёнными глазами, как всегда, пока Соня не смотрит на него.

— Да и кто в трусы лезет? — продолжаю я, — Они просто хотят предупредить, что это мощный стимул. Представь, что каждый раз, как ты видишь… не знаю… квадрат, тебе дают миллион рублей. Да для тебя квадраты станут смыслом жизни. Ты эти квадраты будешь искать везде. Ради квадрата куда угодно сорвёшься и ночью поедешь… Друзей предашь… Вот что человек с самим собой делает, образно говоря. И это меняет жизнь очень незаметно. И бац, ты уже сам не свой. Ты что угодно готов бросить, чтобы квадраты продолжались и продолжались. Тебя хотят предупредить. Никому нафиг не нужно тебе в трусы залезать.

Зря я в этот момент перевела взгляд сначала на Никиту, а потом снова на Соню. У этого вдруг появилось значение, типа «и Никите в том числе». Я помотала головой.

— В общем, ты поняла.

— Хватит их защищать. Да если б им дали волю, ты бы жила в стране, где нельзя купить контрацептивы.

— Это неправда, церковь не против контрацепции.

— Это тебе на работе сказали?

— Нет, это я прочитала в докладе РПЦ.

— Вообще без разницы, — подытожила Соня и выложила мем.

Глава 18

— Дело в человеке, — начинает генеральный директор. Ещё раннее утро, мы сидим вдвоём в её кабинете. Она вызвала меня к себе, как только я пришла в офис. — Бывают хорошие люди нецерковные. На тебе вот нет креста, но я же к тебе не пристаю.

Я невольно бросила взгляд на своё декольте. Креста там нет, всё правильно. Я бы и дальше туда глядела. Меня напрягает смотреть ей в глаза — за ней окно, в окне солнце, светит ярко даже через прикрытые жалюзи. Щурюсь, как будто у меня есть какие-то подозрения, хотя их нет. Она продолжает:

— У каждого человека своё время, когда он приходит к Богу. Мой отец крестился в восемьдесят семь лет. Никто уже не ожидал, он сам от себя не ожидал. Но вот! Теперь исповедуется и причащается. В прошлом году, — припоминает она, — он крестился, сейчас ему восемьдесят восемь…

К чему она ведёт? Только что призналась, что давно не в восторге от Георгия и его православного маркетинга. Говорит, его надо увольнять, тут ничего лучше не придумаешь. «Но сама я этого сделать не могу. Я здесь не хозяйка, а наёмный работник. Владелец этого бизнеса — храм». Поэтому, чтобы уволить кого-то, нужно сначала посоветоваться с батюшкой. «Вот ведь, — думаю. — Наберут по объявлению, а батюшке потом разгребай».

Сегодня после работы я иду в храм. На то самое легендарное чаепитие для молодёжи. Его проводит не отец Сергий, над шутками которого я время от времени смеюсь, а отец Андрей — другой батюшка из нашего храма. Всего их там семь, я пока не всех выучила.

Идти неохота. Впрочем, и особых планов на вечер у меня не было. Разве только сходить с Никитой и Соней на концерт одной группы в парке Горького. Должна успеть. Но при мысли об увольнении Георгия мотивации прибавляется. Его уволят. И тогда-то я станцую. А вдруг я ошибаюсь? А вдруг это меня хотят уволить? За грехи? За выдуманные наркотики? Ладно, это мнительность, без паники.

Георгий, может, почувствовал что-то или узнал. Я была в опте, когда отец Сергий зашёл в кабинет и с привычным «Всем стоять, это окропление!» окропил кабинет святой водой. Георгий пошёл за ним дальше по кабинетам, лебезя что-то про необходимость поговорить. Может, мне и показалось, но когда он, уходя, посмотрел на меня, он прошевелил губами: «Тебе конец».

В конце рабочего дня за мной зашла Полина Гальваника. Она и поведёт меня в храм. Полина, видимо, не замужем. Иначе что она забыла на чаепитии для православной молодёжи?

— У меня нет платка на голову, — сказала я с огорчением. Небольшим.

— Не страшно. Можно просто убрать волосы в хвост.

Ещё один повод отмазаться пропал. Одета я тоже не по уставу: розовый сарафан в цветочек, внизу широкий и длиной по колени, но сверху… декольте и бретельки. На православную девушку мало похожа. Скорее, на православную девушку, вывернутую наизнанку. Полину и это не смутило. «Да зашибись ты выглядишь», — сказала она.

— Пойдёте со мной? — предлагаю я Феде, Юле и Сабине.

— Не, — говорят. У всех сразу дела.

— Как пить, так все готовы, — ругаю я, — а как в храм, так «иди одна». Федя, даже ты?

— У меня бокс.

«Мы посетим Софийскую набережную — место, где начинается Москва», — зачитывает в громкоговоритель человек на площади трёх вокзалов. Я слышу этот призыв на автобусную экскурсию каждое утро.

И вот мы с Полиной едем в это самое место. В метро я показала ей, как быстро переходить с красной ветки на зелёную. Мы, правда, не там свернули и чуть было не уехали не туда. Но вышли из «Третьяковской» вовремя.

На набережной мало что изменилось. Река течёт, Кремль стоит через реку на том же месте. Строительные леса такие же густые.

Мы с Полиной купили по дороге постные печеньки и подходим к храму.

Я спрашиваю:

— Обязательно постные?

— Ну, сейчас пост, поэтому да. А если не пост, то любые. Главное — нельзя мясо нести.

А что, если прийти в платье из мяса? В платье из мяса и без платка? В брюках из мяса и платке из мяса? Я не стала спрашивать.

— Считается, — прервала мои бредовые мысли Полина, — что храм — это такое место, где не должна проливаться кровь.

Охранник на входе у арки пропустил нас, потому что пропускает всех, и мы вошли внутрь, на территорию, где за огромной колокольней затаился маленький храмик.

Я закрыла декольте волосами: разделила их на две части и перекинула вперёд на грудь. Ещё и для того, чтобы скрыть отсутствие креста — почему-то не хотела это показывать.

— После чаепития можно будет остаться, — говорит Полина, — познакомиться, поболтать.

Да ладно. И о чём мы будем разговаривать? О чём вообще разговаривают на православных вечеринках? Привет, я Надя. У тебя какой грех самый любимый? У меня — блуд.

У входа Полина начала креститься, а я стала за её спиной, так, чтобы она меня не видела. И не перекрестилась, потому что… Не хочу. Захочу перекреститься — перекрещусь, не захочу — не заставите. Полине до этого и дела нет, она уже внутри… э-э, подожди. Странное чувство, на секунду. Спокойно работала, и ничего мистического не происходило. Но сейчас… немного страшно, но в целом хорошо. Вхожу.

В храме темновато. Местами ремонт, может, поэтому золота немного. Раньше, когда я видела в храме что-то золотое, сразу думала, что это золото. Нынче я знаю, что такое поталь — дешёвая плёнка золотого цвета, её привозят нам вёдрами, для икон. Не получится всё это богатство отковырять и раздать неимущим. Везде обман.

Мы оставили сумки на входе без присмотра. Что довольно необычно для общественного места в центре Москвы. Возможно, потому что никому не сдалось заходить в храм. Не только чтобы воровать, а вообще.

Полина прошла дальше, а я осталась стоять у входа и смотреть. Ребята сдвигают столы буквой «П», в один большой стол. Детишки бегают, молодые люди и девушки потихоньку заходят.

Я заглянула за угол. Полина сидела рядом с батюшкой под большим светлым окном. Она говорила, а он спокойно слушал, кивал. Не знаю, можно ли хорошо выглядеть в подряснике; допустим, можно. Так вот, он был молод и довольно неплохо выглядел. Наверное, из-за опрятной рыжевато-русой бороды и очень живого взгляда.

Я знала как минимум трёх священников с химфака МГУ, и это один из них. Отец Сергий тоже. Христианство за всю историю соблазнило немало учёных и светлых умов. «У всего этого должен быть Создатель», — восхищённо говорят они, глядя на то, как грамотно текут реки, прямо между берегов. Интересно, чем он сейчас будет стараться обратить меня в веру? Какими аргументами? Это же его работа.

Полина и священник поговорили и подошли ко мне. Это был отец Андрей. Он научил меня благословляться, чтобы мы могли разговаривать дальше. Мы прошли вглубь храма, где было ещё темнее, и сели на скамейки. Там он стал спрашивать, что у меня случилось. Я как-то застеснялась выкладывать всё начистоту. Мне вообще было неловко, я переплела руки и ноги и сидела как сыр-косичка. Нужно было что-то сказать. Я начала говорить, что есть такой-то старый мужчина на работе, достаёт меня, пытается поссорить с коллегами.

— Старый? Сколько ему? Пятьдесят? У него дочка, наверное, твоего возраста.

— Нет, дочка у него маленькая.

— Тогда ему не пятьдесят, наверное?

— Не знаю, выглядит он на все…

— На все сто?

— Ага. Ах-ах.

— Аха-ха.

Я расплела виток сыра-косички и села как нормальный человек. Он продолжал:

— На первой исповеди я всегда спрашиваю: вот вы поссорились с человеком, он не прав. Вы смогли бы первые подойти к нему, попросить прощения и признать, что это вы не правы?

Я посмотрела на него взглядом «а зачем?».

— Я очень люблю слова апостола Павла, их часто говорят на службе: друг друга тяготы носите…

— …и так исполните закон Христов, — продолжила я.

Он обрадовался, что я знаю цитату. Ещё бы, столько репостов в паблике «Верую ÷ Православие».

— Правильно. Мы должны разделять тяготы друг друга. Вот он злой, этот мужчина, а ты ему как отвечаешь?

Я сказала, что учусь не отвечать на агрессию агрессией. Он поддержал меня и похвалил.

— Это правильно. Мы, христиане, всю свою жизнь учимся смирению. Ты, наверное, слышала такие слова: «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя».

Да, и эту цитату я видела в православных паблосах.

— Для нас самое главное в любой ситуации — сохранять мир. Из всех жизненных проблем выходить спокойно.

— А как? — спрашиваю я.

— Это невозможно без очищения сердца. Вот ты постишься?

Я ответила: пытаюсь.

— И хорошо. Пост и молитва, как говорится, крылья души. А на одном крыле далеко не улетишь, — он улыбнулся. — И главное — таинства. Свечи всякие — это всё ритуалы. На этом не заканчивается церковная жизнь. Главное — это таинства: исповедь и причастие. Причащалась когда-нибудь? Нет? Почему?

— Да родители не научили.

В случае чего вали всё на родителей. Нет, конечно, я знала, что верующие родители для этого не обязательны.

— Послушай, я говорю тебе сейчас как христианке…

Я хотела было взбрыкнуть, что не христианка, но подумала: «Так-так, вот, значит, какие у него способы».

— …Не как работнику, который отработал свои деньги и ушёл. Ты христианка. Для нас на первом месте всегда только одно. На первом месте у нас совсем не работа…

— А что же?

— Работа — она может быть на втором месте, на втором семья, на втором друзья.

«Не многовато ли для второго места, — думаю, — может, пора третье расчехлять?»

— На первом месте всегда только спасение, — заканчивает он.

Я заплела виток косички обратно. Времени оставалось мало. В конце он сказал:

— Я тебе желаю прийти к Богу, впустить его в сердце, понять, что он заботится о тебе. — Он положил в мою руку визитку. — Если у тебя будут вопросы, приходи, звони мне в любое время. Я очень надеюсь, что ты сохранишь свою чистоту.

Я посмотрела на него с удивлением. Какую чистоту? Да ведь я из другого мира. Но его зовут.

Я посмотрела на визитку, повертела её в руках. Приятная на ощупь. «Сенсомаркетинг», — думаю. В храме уже много людей, все сидят за столом, ждут отца Андрея. Мы с Полиной сели рядом.

— Ну как прошло? — спросила она.

— Нормально, — выдохнула я. — Интересно.

В храме стало светлее, распахнули окна. Чаепитие началось. Все повернулись к иконостасу и запели «Отче наш». Я успела разглядеть молодые лица, пока они не стали затылками. Все они — ребята и девушки (всего человек тридцать-сорок) абсолютно обычные, на улице встретишь и не подумаешь, что с человеком что-то не так. Аккуратные, с неплохим вкусом в одежде, даже стильные. Может, чуть более чистые лица и сфокусированный взгляд.

Отец Андрей сидел в центре стола. Ему помогал Пётр — молодой парень с русыми волосами и забавной ярко-рыжей бородой. Ещё не священник, но, видимо, будет. Тоже в этой чёрной одежде, которая называется подрясником, но без креста.

Пошли первые вопросы. Правила такие: можно задать любой. В диапазоне от «можно ли православному человеку убивать комаров?» и до «в чём смысл жизни?». При этом не обязательно говорить вслух — можно написать на листке и передать через сидящих за столом. Для этого везде лежат блокноты и ручки.

Сначала я просто слушала ответы. Потом начала использовать блокноты не по назначению и записывала их. Среди вопросов было несколько смешных. Например: «Хочется взять посох и пойти проповедовать на Красную площадь. А что? Посох продаётся в магазине „Софрино“». Отец Андрей прочитал, и все посмеялись.

— Лучшая проповедь христианина, — говорит он, — это его собственная жизнь. Не пытаться кого-то переубедить, а просто жить. А лучшая активность — это помощь тому, кто в ней нуждается.

Следующий вопрос мне показался милым. «Все девушки ищут такого молодого человека, за которым как за каменной стеной. Как стать каменной стеной?»

— Нужно расти. Но не вширь, а духовно. Расти в вере, укрепляться, и сами в себе почувствуете силу, и ваша возлюбленная это увидит.

— «Как вы с матушкой познакомились?» — читает отец Андрей с очередного листочка и не может скрыть улыбки. — О, это было давно. Ещё на первом курсе. Я был совсем не церковный, а матушка наоборот. И я таких людей не встречал, как она, во многих смыслах. Она мне сказала: «Хочешь жениться — поговори с моим духовником». Ну а я что, я тогда был другим человеком, подумал: «Не проблема, съезжу, уломаю». И вот так пять лет я к нему ездил, разговаривали, я ему вопросы задавал. А на пятый год мы с матушкой обвенчались, а меня рукоположили, — он засмеялся, — это если коротко.

«Говорят, Бог есть любовь. Почему тогда в браках любовь так быстро заканчивается и начинается сплошная боль?»

— Браки заканчиваются любовью, — говорит он, — вот в чём их смысл. Помните евангельское чтение о браке в Кане Галилейской? Вино закончилось, да, так бывает, но Господь сотворил чудо, и из воды, из чего-то обычного, привычного появилось вино. Так и в жизни. Когда учишься прощать, терпеть, видя человека уже не таким, как в начале, уже немного отрезвевшим от того первого опьянения им. Тогда и Бог приходит, как тогда на брак в Кане Галилейской. И помните: новое вино было даже гораздо лучше, чем в начале пира.

Отец Андрей берёт новую записку со стола, потрёпанную и исчёрканную.

— «Что делать, — читает он, — если встретился человек, с которым хочется провести всю жизнь, и он тоже хочет быть рядом. Но самое ужасное — понимаешь, что у тебя нет сил любить, что не способен к глубокому чувству…» Дальше неразборчиво.

— Можно ли что-то изменить? — договариваю я.

Все оборачиваются на меня. Отец Андрей начинает отвечать, глядя как бы сразу на всех, в том числе и на меня.

— Знаете… Искренняя, взаимная любовь — это дар от Бога, хранить его надо бережно. Если относиться к ней легкомысленно, то она обесценится, сердце огрубеет. И потом бывает очень горько вспоминать, что некогда сильное яркое чувство променяли на череду удовольствий. Поэтому — берегите любовь! А если уже произошла такая ситуация, которая нам кажется необратимой… для Господа ничего необратимого нет. Если человек решил исправиться и это искреннее желание, то Господь ему поможет.

— Где тут руки помыть? — спрашиваю я Полину.

Она показала рукой — от храма до помещения с краном несколько шагов. Баня, подумала я, а через дорогу раздевалка.

Тут, в этой каморке, под тусклой лампочкой у зеркала, я и разревелась. Сама не знаю: режет в глазах, как будто смотришь на яркий свет. Но света в этом месте нет никакого. Тусклая лампочка под потолком. Из одного глаза покатилась слеза. Из другого. Реветь мне пришлось недолго, секунд тридцать, времени больше не было.

Выхожу — толстый косолапый рыжий пёс шагает быстро, трётся о мои колени и убегает. За ним еле поспевает охранник. Он останавливается рядом со мной, чтобы отдышаться, и философски смотрит вдаль. Пару минут мы стоим молча.

— А главное, всех любит, — прервал молчание охранник. — Ты можешь быть последним негодяем, а он всё равно тебя любит.

— Вы про Бога?

— Про Пирожка нашего.

Я тоже посмотрела вдаль. Вдали пёс залезал на клумбу.

— Пирожок, туда нельзя, иди ко мне. Молодец.

Я прошлась вокруг храма. Постояла у доски с объявлениями. Вернулась обратно — обсуждают вечную жизнь.

Чаепитие подходит к концу, все читают молитву (из которой я поняла только, что поесть — это дело достойное), а потом вместе убирают со стола.

Мы выходим из храма во двор, и молодёжь ещё какое-то время общается. Во дворе тепло, солнечно, играют дети. Полина поворачивается и говорит мне:

— Светленькие — это отца Андрея.

Я насчитала семь.

— Да, — говорит, — шесть девочек и один мальчик, самый маленький.

Малыши бегают вокруг. Останавливаются, прячутся, смеются и дальше носятся по двору. Я издалека смотрю на отца Андрея и его супругу, она держит ребёнка на руках.

— Они как будто из параллельной реальности, — говорю я Полине.

Реальность, где не работают шутки из фильма «О чём говорят мужчины» — про вечные измены и наслаждение ссорами.

Может, и правда есть семьи, где люди умеют нести ответственность друг перед другом? Если двое так решили и работают над собой, что им может помешать? Да много чего. Но что, если правда есть кому им помочь?

Мне пора идти.

Светлый весенний вечер. Я вышла из арки колокольни на набережную, поднялась по мосту в сторону Красной площади. Закурила. Мой любимый мост с балконами. Стою на одном таком, упёрлась в каменное ограждение. В чём-то этот батюшка прав. Но прозорливым его не назовёшь. Скорее всего, он и в людях не разбирается. Откуда, правда, такие мысли?

Да просто я ему понравилась. Конечно, не успела я дойти до Красной площади, как уже подумала: приди к нему страшная, он бы не заморачивался. Отличная отговорка «этот просто влюбился». С кем я сейчас спорю? Я что, не верю, что ко мне можно хорошо относиться? Нет, я не верю, что к любому человеку можно относиться вот так хорошо. Особенно к тому, которого видишь первый раз.

Наверняка этот поп в своём джипе сейчас пролетает мимо, за моей спиной, пока я смотрю на реку, едет, конечно же, вдрызг пьяный. Сбивает, не заметив, пару людей. Что за мысли нападают со всех сторон? Свежие ассоциации прямиком из бессознательного: вспомнила, как дочки отлучённого Льва Толстого приходили из церкви и, чтобы порадовать папу, рассказывали, как в головах у крестьян кишат вши.

И что они там придумали с этой жизнью вечной? Я знаю, что буду жить один раз и чуток. Это делает каждый момент моей жизни значимым. Моей пустой на любовь жизни — значимым. Моей дофаминовой гонки — значимым. А они что? Быть самым добродетельным на кладбище? Всё одинаково бессмысленно.

Но любовь — она, кажется, есть.

Я и мои мысли шли по Красной площади.

Что-то я заигралась. Завязываю. Хорошие девочки не экспериментируют с формой.

Просто это страшно — встретить человека, который вдруг ни с того ни с сего видит в тебе самое лучшее, чистое, прекрасное. Непонятно, куда это деть, как это примерить к своему опыту. Сумасшествие? Влюблённость? Корысть? Кажется, нет. А что? Что ещё есть в моём прошлом зверячьем опыте? Я пролистываю в голове жизнь до этого момента. Думаю: «Если можно было жить в такой любви, то сколько любви потеряно и сколько сделано ненужных телодвижений».

В парке Горького уже не поют, зато гитара и барабаны играют в полную силу, набирают скорость.

— А машина-то у него какая хоть? — спрашивает Соня.

— Не знаю.

Соня вертит в руках визитку.

— Напросись к нему в гости — вот это будет материал.

А я сижу на траве и думаю: «Где может быть любовь, там должна быть любовь».

Глава 19

Я сижу в шкафу. На коленях у меня торт, который я полдня пекла. Слушаю, что Соня рассказывает обо мне Никите. Хотя план был совсем не такой.

Мы с Никитой договорились иначе: как только Соня уходит в спортзал, он приезжает, мы немного целуемся, я пеку торт и он уходит. Я ухожу за ним. Возвращается Соня. Дома никого нет, она удивляется, подозревает, что я с Никитой. Тут приходит Никита. Он говорит, что не знает, где я. Тут звонок в дверь, Соня смотрит в глазок, а там я с тортом и зажжёнными свечками. Почему-то такой план показался нам клёвым, хотя сейчас, в шкафу, я понимаю, что ничего особенного в нём нет.

Но, конечно, всё пошло не по плану. Мы слишком долго целовались, и Никита вышел, аккурат когда Соня подходила к дому. Она его не заметила села в лифт. А он побежал по лестнице и позвонил мне — сказал, чтобы я с тортом выходила. Но я не успела — услышала звук ключей в замке, взяла торт и села в шкаф.

Не знаю, зачем мы так заморачивались. Видимо, мандраж от нашей с ним тайны совсем сбил нас с толку. Но так я оказалась в шкафу. Главное — не спалиться с зажигалкой, когда буду зажигать свечи, и не спалить вещи на вешалках. Но это ещё полбеды. Соня, когда зашла, обнаружила на столе чашку чая. Отпила из неё и сразу поняла.

— Шесть ложек сахара? — кричит Соня. — Она не пьёт чай с шестью ложками сахара! Я знаю только одного человека, который пьёт такой чай, и это ты!

Никита, видно, растерялся и решил признаться:

— Да, спокойно. Я заходил, мы планировали… тебе сюрприз.

Но Соня, конечно, почувствовала враньё.

— Это так называется? Никит, ты мой друг! Я тебе сотый раз говорю: не связывайся с ней! Такие не меняются!

— Я тебе сотый раз повторяю: она не такая! Она добрая, она делает, что не хочет. Уже не она делает, да, есть привычки, есть проблемы. Но любовь меняет всё!

И это он обо мне? Господи, помоги мне, потому что меня ещё никто так не любил.

— Ты говоришь как невеста алкоголика! — кричит Соня. — «Он исправится, а то, что он мне руку отрубил, — так это он нечаянно».

— Знаешь что? Мы уже встречаемся, и у нас уже всё хорошо! Она добрая, честная, конечно, ей всё это не нравится!

— Да ладно! А кому это нравится? Мне?

Соня что-то бросила на пол.

— Ты её не знаешь, — говорит Никита.

— Это ты её не знаешь! Говоришь, она добрая? Она просто безвольная овца!

Тут уже я не выдержала и вышла из шкафа с тортом в руках.

— Знаешь что? Рано меня списывать! Когда человека кто-то любит, он может измениться. Измениться хотя бы от удивления. От того, что в нём видят лучшее. Может быть, такое даже, чего в нём нет. Это и есть любовь. И явно здесь есть только один человек, который меня такой видит.

Я сунула ей торт. Схватила за руку Никиту, и мы ушли.

Глава 20

— Помните, братья и сёстры, о правилах нахождения у открытого огня, — сказал инструктор по пожарной безопасности Александр Сергеевич. — Подождите, мои хорошие, принесу ёмкость воды для экстренного тушения.

Начало темнеть, корпоратив в парке возле подмосковного дома отдыха стал затихать.

Мы с Федей и Юлей решили разжечь костёр, чтобы спеть у него немного песен. Нашли старое кострище, обставленное камнями.

Кто-то остался за столами, другие пошли осваивать спортивные площадки. Полина Гальваника играет в бадминтон с отцом Сергием. Ксюша и Рома подходят к ним:

— А давайте два на два? Пожалуйста! — умоляет Ксюша. — Дайте поиграть на тёмной стороне! Рома, иди на ту, а я против батюшки буду.

Виктор Викторович собрал две волейбольные команды. Все вместе, всем весело.

Нет только Георгия — его уволили. По довольно обоснованной причине: выяснилось, что он выписывал деньги из бухгалтерии на рекламу, которой не занимался.

Иногда только вижу рекламу магазина «Воскресенье» и улыбаюсь: «Крест „Спаси и сохрани“, освящён на мощах, даст здоровье и чистоту помыслов!»

Костёр занялся, Юля спела «Верхом на звезде», и все подпевали. Рома сказал мне: «Никогда не слушал эту песню, только слышал, как её поют», — и я поняла, что он имеет в виду.

Беру я, наигрываю что умею — вступление из песни: 0–3–5, как там дальше? 0–3–6–5–0–3–5–3–0.

— Это же Deep Purple, — узнаёт Рома, — «Smoke on the water».

Потом и Рома перехватил гитару:

— Я немного поменял текст с тех пор, как бросил курить. Песня называется «Пачка сигарет отсутствует».

И начал наигрывать группу «Кино». «Но если нет в кармане пачки сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день».

Дальше гитара пошла по рукам, а я пошла покурить. Забралась поглубже в лес и только чиркнула зажигалкой — услышала смех. Притаилась и осмотрелась. Неподалёку в беседке спрятались Рома и Ксюша. Сначала они говорили, а потом обнялись и поцеловались!

— Там Рома и Ксюша целуются. — Я вернулась обратно оторопевшая, и ребята спросили, что со мной.

— Ну и что такого? — пожала плечами Юля.

— Так они женаты!

— Подумаешь, — хмыкнула Сабина.

— И вы туда же… Мой мир никогда не будет прежним… — Я села и закрыла руками лицо.

— Надь, так они друг на друге женаты.

Я подняла удивлённые глаза.

— Ну вы, Наденька… — начал Федя.

— …и дурынья, — подхватили все вместе и засмеялись.

Я тоже засмеялась. Больше от радости.

Обратно разъезжаемся на такси, и я попадаю в машину с Ромой и Ксюшей. Открываю дверь.

— Подожди, — останавливает Ксюша и насыпает мне полные карманы конфет «Рафаэлло», — теперь можно.

Я сажусь с оттопыренными карманами на переднее сиденье, эти двое — на заднее. Водитель, как ему полагается, сидит за рулём. Ребята всю дорогу спорят о том, кто круче, Никодим Святогорец или Игнатий Брянчанинов. Пожилой таксист недоверчиво поглядывает на них в зеркало.

— Ой, давай заканчивать, — наконец предлагает Рома. — Это бессмысленно. Это, знаешь, как спорить, кто круче: Бэтмен или Супермен?

Ксюша смеётся. Уже внутри их двора Рома спрашивает:

— Ксюш, ты как хочешь оставшийся вечер провести?

— Я бы в кино сходила.

— Значит, мы пойдём в кино, — грозно начинает Рома и настойчиво продолжает: — И не думай мне перечить! Жена да убоится мужа своего! Я сказал в кино, значит, в кино!

Когда ребята выходят, я думаю остаток дороги почитать. Спросила, можно ли включить свет. Водитель пользуется тем, что мы заговорили, и спрашивает:

— А что это ребята, какие-то необычные?

— Да они христиане просто.

Он минуту переваривал, потом изрёк:

— Я так думаю: русский народ как был православным, так и должен оставаться. Нечего нас христианством путать.

Я решила помолчать. Из книг у меня в сумке нашёлся только молитвослов. Но если я открою его и начну читать, боюсь, он решит, что я не уверена в нём как в водителе.

Напоследок таксист спросил меня:

— А эти христиане, они за президента или против?

Я задумалась на минутку, но нашлась:

— Они за интернационал.

Таксист понимающе кивнул.

Дома пусто, от Сони только запах корицы.

На стуле висит «наша» футболка Friends forever. Под надписью Friends forever есть маленькая приписка курсивом: Cafe. Соня работала в кафе Friends forever прошлым летом. Это была её форма. Она отдала футболку мне, потому что та стала ей мала.

Когда я приехала в Москву, Соня встречала меня на вокзале в шесть тридцать утра. Я увидела её издалека, в руках у неё была красная маргаритка.

Глава 21

Лето не слишком жаркое. Самый раз. Я вернулась с работы и, хоть была сильно уставшей, как только получила сообщение от Сони, сразу встала с кровати и начала действовать.

Сообщение было даже не совсем от неё. Там не было ни одного её слова. Это было пересылаемое сообщение — просьба одного нашего знакомого художника, Ильи. Он просил всех, у кого есть ненужные работающие осветительные приборы, привести их в парк для инсталляции. Парк «Красная Пресня». Время — сегодня вечером. От себя Соня ничего не добавила, но это было и не нужно. Я залезла на антресоли и достала ту восхитительную советскую футуристическую лампу, о которой Соня ничего не написала, но о которой и было это сообщение.

Расчехлила велосипед и спустила его на лифте. Парк рядом, можно доехать песни за три. Никите сказала догонять меня любым на его выбор способом — пешком или нет.

Я знала Илью давно. Когда мы познакомились несколько лет назад, он протянул мне банан. Что было странно, ведь мы стояли в продуктовом магазине и ещё не дошли до касс. У него была стрижка под горшок, а одет он был в нечто, что сшил сам. Назвать это было сложно, что-то вроде крестьянского футуризма: клетчатая хлопковая ткань с суперпродвинутым кроем. Однажды Илья сделал механического паука размером с кошку из старого зонта и кусочка зеркала. Прицепил его на решётку лифта. Когда подслеповатая Соня вышла из квартиры, она молча, как на обратной перемотке, тут же зашла обратно. Последнее, что я слышала об Илье: ночуя у кого-то из знакомых, он выгреб всё из ванной комнаты, вычистил её до белизны, сплёл себе гнездо из полотенец, лёг в него и уснул. Он определённо псих, этот Илья. Но с психами интересно.

— Чего только не бывает в этой жизни, — говорю я Соне, как только наши велосипеды поравнялись на дорожке в парке.

Она отозвалась:

— Ты бы видела глаза моего психоаналитика, когда я ему всё рассказывала.

Илья не сразу нас заметил, но сразу узнал. Слез с деревянной конструкции высотой примерно три метра, увешанной лампами разного вида. Взял нашу лампу, сказал спасибо и исчез обратно. Недалеко я заметила спящий генератор.

— И долго она будет здесь стоять? — спросила я в никуда.

— Всё лето, — отвечал оттуда Илья. — Я надеюсь, и зимой. Потому что зимой темно и у людей так мало света. И они становятся как будто сами тёмными внутри.

— Выставка — две недели, — прошептала Соня.

Когда мы разгонялись на велосипедах обратно, я сказала:

— Не ожидала такой красоты, когда он подключал. Я думала: не шибанёт ли его током.

— Я тоже, — ответила Соня. — А впрочем, если бы и шибануло, мы стали бы зрителями перформанса «Смерть художника».

«Единственными зрителями», — мечтательно подумала я.

В парке было ещё много инсталляций. Деревянные шары, металлические конусы, кубы из сена в половину человеческого роста. Сидя на одном из них, Соня сказала:

— Москва изменилась.

— Ты тоже изменилась, с тех пор как уехала, — ответила я.

— А ты?

— И я. Мы все трое — молодцы.

И это правда. Когда я только переехала, Москва была другой. Всё в пыли, пахнет бензином, не город, а гараж. В окно летят одновременно звон колоколов и басы из припаркованной рядом машины. Но потом она сбросила зелёные сетки со своих театров, стала наряжаться к праздникам, зажигать огни, распускать цветы.

— Мне написал какой-то Иезекииль, — говорит Соня, — иностранец, наверное. Хочет купить паблик. Сто тысяч предлагает. Я думаю, эти деньги я должна полностью забрать себе. Я его больше делала. И тем более ты в такой организации работаешь. Если просят рубашку, должна отдать и всё остальное.

— Ты правда думаешь, что эти слова, вырванные из контекста, это и значат? — усмехнулась я. — Если ты хочешь, то без проблем. Это была твоя идея с пабликом, и ты его в основном вела, поэтому… я думаю, ты полностью заслужила все эти деньги.

Я легла в сено, и поняла, что долго я в нём не пролежу — колется.

— Супер, — сказала Соня, — тогда по рукам.

Вскоре она уехала, а я осталась одна. Полежала в сене, встала и открыла телефон. Зашла на страницу Иезекииля Д. Прочитала новое сообщение от Сони. Зашла в «Управляемые сообщества» и удалила «Русский православный цирк». Потом подумала и удалила и саму страницу Иезекииля Д.

Ну и поехала.

Номинация Поэзия

Третье место

Борис Пейгин

Сборник стихотворений

L&M

Я знал твои черты в домах конструктивистских,

И в силуэтах труб, и в оголовках шахт.

Так пахнет торфяной охряно-ржавый виски,

Так ёкает в груди, когда объявлен шах,

Так зреют за столом пустые разговоры,

Так падают огни с седьмого этажа,

Так запоздалый гость не прокрадётся вором,

И так свербит в ногах, что просятся бежать;

Так радугой блестит засвеченная плёнка,

Так в небе городском нет ни одной звезды

В дымах далёкой ГРЭС, под облачной клеёнкой,

Так время мчится вскачь, как Сивка без узды.

Четырнадцать часов прошли почти навылет —

Я не сошёл с ума, и с рельсов не сошёл.

Настанет новый день, и виски будет вылит.

Прости меня за то, в чём не был я смешон.

Я знал твои черты в домах конструктивистских,

В пыли обочин трасс и в смоге городов,

В чужих путях домой, неясных и неблизких,

Во всём, на что смотрел, во всём, на что готов.

…C утра заладил дождь, и стартер неисправен,

Похмелье из ружья стреляет по вискам.

Я знал тебя во всём, чему я не был равен,

И в том, что вдруг нашёл, хотя и не искал.

* * *

На Батенькова, под часами,

Ты видел, человечий сын,

Как эти самые часы

Уходят сами, сами, сами?

Как сам себя за хвост кусает

Кольцом трамвайным циферблат?

А вечер тучен и крылат,

А воздух так непроницаем,

Как пёс голодный, руки лижет,

А осень ближе, ближе, ближе…

3 августа. Подражание Бродскому

Яблоко сморщилось, потемнело, стало инжир инжиром.

Я руки испачкал тальком, губы — барсучьим жиром.

Бог выжимает облако, словно пакетик чайный.

И из всех, штурмовавших небо, внутрь возьмут случайных.

Я не хотел, чтобы видела ты, как навостряю лыжи,

Я, так мечтавший знать, о чём говорит булыжник,

Как вниз покачусь по бульварам, как город просыплет просо —

Не повелевать глаголом, не задавать вопросов.

Так нас учили. И под могильной плитой великих

Мы стали прочнее стали.

Камни всегда говорили, и нынче не перестали,

И их ноты слагались и разлагались в субурганы и пирамиды,

Но на чёрном солнце блестели черепа из полиамида.

Впрочем, я расскажу про другое — о кольях и о мочале.

Как молчали деревья, дома молчали, и все молчали,

Как город крестил зевки в оконной своей купели,

Как деревья молчали, и все молчали, а камни пели.

И под эту музыку наши хребты хрустели, как крошки гостий.

Скажешь ли ты: невозможно, Бог, говорят, не играет в кости?..

Но в час, назначенный к сбору, свершится иная небыль —

В ней камни бросают с неба.

Юдифь

Ещё голова моя сгодится как тамбурин:

Ударив в неё, извлекаешь звук — вот полезная пустота,

Не напрасно Всевышний колодцы глаз в моей голове пробурил,

Оттого я не гневаюсь: за красоту гибнут не просто так.

Поспеши в свой город: туда прибывают люди, —

И пребудь средь купцов златошвейных и чужеземных посланцев,

Ударь в тамбурин, когда моего собрата внесут на блюде,

И будут танцы.

* * *

Наша груша познанья созрела под потолком, и в этом

Месте тронулся лёд — видишь трещины на извёстке?

И вокруг наших стен, как Апоп, обернулось Господне лето;

Не имеет двойного дна новостная Лета:

Говорят, луну-рыбу съели морские звёзды.

Я смотрю: и ты на реке, и без вёсел плывёшь по стрежню,

Диафильмы мыслей твоих на экране из облачной амальгамы.

Ты молчишь, ты молчишь, и ночь остаётся прежней.

Слышишь,

Выше двумя этажами мальчик играет гаммы?

Я проснусь — и три, и шаги твои, голова твоя, ты идёшь на кухню,

Завернувшись в халат из видимой части Вселенной.

Ты сорвёшь эту грушу, и небо на нас не рухнет.

И в окно кулаками косых лучей стучатся параселены.

* * *

Сверкала звёздами

Рейдовая ночь,

Гаишники ловили большегруз —

Но большегруз никак не попадался,

Ходил на север объездной дорогой.

Я в эту ночь ходил на Копылово,

Где кончилась контактная подвеска —

Сходил с небес на низкую платформу,

И там, в конце её, меня встречала

Одна из тех технециевых женщин,

Что возникают в спектрах дальних звёзд,

А больше никогда, нигде, никак, ни для чего, ни в чём

Не возникают.

В дарохранительницах рук

Был пресный хлеб и пресная вода,

Но этот свет устойчивей протонов.

В её незримом наведённом свете

Я был неоном, кремнием, железом,

И внешние слои мои

Не умещались в красное смещенье —

Вишнёвый сок

Стекал на низкую платформу.

…Шёл большегруз десятою дорогой,

И дизели мурлыкали утробно

Большим собакам, маленьким медведям,

И сок стекал на низкую платформу,

И звёзды зажигались на погонах,

И золото пресуществлялось в ртуть.

Из древнеегипетского

[Она] говорит: «Я буду помнить, [я] не скажу

ничего [более, чтобы не сказать] лишнего».

[И я] не скажу ничего, [сам себя] не выдам.

Всё было выбито в известняке —

Да живёт она вечно, вековечно.

Я гранатовым деревом

пророс [у самого спуска] под землю,

где кончались прийденные [ею] дороги

[и куда] ей не было хода.

Она молчала под сенью [моей].

Красные зёрна созрели в кистях моих,

ни одного она не отведает, [поскольку]

не вернётся назад.

[Чтобы она] не спускалась вниз,

Это я сбегу под землю

Рыжим котом,

Отсеку голову

Змею[-поезду],

И исторгнутся

Выпитые им воды,

Реки вернутся в свои берега.

Децима IV

На переходе, в самом центре мира

Мы разошлись по разным сторонам,

Корундовая лопнула струна,

И метрономной пустотой эфира

Насытились рубины и сапфиры.

И мы закрыли прежнюю главу

О том, что не случалось наяву,

И как на дне апрельского оврага

Мой голос, как наждачная бумага,

Стирает в пыль пожухлую траву.

Децима V

По майской дымке, солнцем разогретой,

Вальяжно спящей возле входа в парк

Под действием Chateau de Tetra Pack

Я у ларька стреляю сигареты,

И город доверяет мне секреты,

И лишь тебя никак не выдаёт,

И, ночи проводя с тобой вдвоём,

Тебя ревнует к каждой острой тени

И к каждому из комнатных растений

И смотрится в небесный водоём.

Децима VI

…А мне остались атласы и карты,

И повторять над ними, как в бреду:

Непальская столица — Катманду,

Столица Индонезии — Джакарта,

И остаётся — не по росту — парта,

Бассейны рек на белом потолке…

И я дремлю на согнутой руке,

И мне во сне назначена награда —

Снега вершины Охос-дель-Саладо

И Тихий океан невдалеке.

Децима VII

В седой пыли, под солнечным потоком,

В оправе белых деревянных рам

Ты наблюдала тишину двора,

На тонкий палец навивая локон.

Июнь мерцал на блёклой смальте окон,

И воздуха натянутый лавсан

Ловил, как сетью, птичьи голоса,

И полдень был сумаховым и жёлтым,

И золото с опавших фресок Джотто

Покоилось в волнистых волосах.

* * *

Если б мы с тобой повстречались в ином пространстве,

Я к тебе одной возвращался б из дальних странствий.

А теперь говорить о чём — о политике? О погоде?

Как часы по пустой квартире зловеще ходят?

Что уж тут: ненаучно любить и совсем не ново,

Только я никогда не умел ничего иного,

Только город был, и зима была, и снега сияли,

И искрились звёзды на байковом одеяле.

Мы гасили свет, чтоб не видели даже тени,

Как врастают омелы в ветви других растений,

Как грибы в подземелье сплетают тенёта-гифы,

Как на чёрную падаль падают с неба грифы.

Если скажешь ты, что слова не проверишь в деле, —

Посмотри, как они меня до костей раздели.

…Город сцапал нас огромной когтистой лампой,

И слова летают, как мотыльки, под ослепшей лампой.

Об авторах

Ринат Газизов

1988, г. Ленинград. Окончил факультет освоения подземного пространства Санкт-Петербургского горного университета. Работает в сфере высокоточных измерений в промышленности, ведущий инженер-геодезист. Печатался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Полдень. XXI век», «Химия и жизнь». Живёт в Санкт-Петербурге.

Сергей Кубрин

1991, г. Кузнецк (Пензенская область). По образованию юрист. Работает следователем. Публикации в толстых литературных журналах («Юность», «Урал», «Октябрь», «Волга»). Живёт в Пензе.

Екатерина Какурина

1989, г. Москва. Окончила Высшие курсы Литературного института им. А. М. Горького. Выпускница магистратуры филологического факультета НИУ ВШЭ по программе «Литературное мастерство». Прозаик, сценарист, преподаватель. Финалист премии «Дебют». Живёт в Москве.

Александра Шалашова

1990, г. Череповец. После окончания Литературного института им. А. М. Горького жила в Москве, работала учителем русского языка и литературы, получала второе высшее образование в Институте современного искусства (академический вокал). В 2019 году переехала в Самару. Печаталась в журналах «Сибирские огни», «Нижний Новгород», «Homo legens», «Пятью пять», «Кольцо „А“». Автор сборника стихотворений «Я достаю коньки». Солистка и автор текстов московской рок-группы «МореЖдёт».

Евгения Ульянкина

1992, г. Караганда (Казахстан). Окончила факультет иностранных языков и регионоведения МГУ по специальности «Регионоведение Франции». Соредактор отдела поэзии журнала «Формаслов» и телеграм-канала «Метажурнал». Ведёт собственный телеграм-канал «Поэты первой необходимости». Стихи публиковались в журналах «Дружба народов», «Лиterraтура», «Кольцо „А“» и др. Автор книги стихов «Как живое» (2020). Живёт в Москве.

Борис Пейгин

1988, г. Северск (Томская область). Окончил Юридический институт Томского государственного университета. Работает адвокатом. Стихи и проза публиковались в журналах «Октябрь», «Знамя», «Воздух», «Плавучий мост», «Кольцо „А“». Живёт в Томске.

Content

Лицей 2020
Четвертый выпуск

Обращение Генерального директора АО «ЛОТТЕ РУС» г-на Ким Тэ Хона

Владимир Григорьев Четвёртый прошёл!

Сергей Шаргунов Тру бессонные глаза

Номинация Проза Первое место Ринат Газизов Отправление. Сборник рассказов

Три правила Сорок Сорок

Отправление

Цельное зерно, домашняя закваска, замес вручную Рецепт пошаговый

Папа разбирался

Нечет

Чёт

Нечет

Чёт

Что-нибудь своё

У аппарата

Уборка на раз-два

Номинация Поэзия Первое место Александра Шалашова Инанна спускается в ад. Сборник стихотворений

Номинация Проза Второе место Сергей Кубрин Мирный житель. Сборник рассказов

Швей

Тихо, мирно и спокойно

Стажёр

Живой не живой

Молодая жена

Сердце Чечни

Мирный житель

Вещественные доказательства

Номинация Поэзия Второе место Евгения Ульянкина Такое дело космос. Сборник стихотворений

Номинация Проза Третье место Екатерина Какурина Маркетолог от Бога Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Номинация Поэзия Третье место Борис Пейгин Сборник стихотворений

Об авторах

Ринат Газизов

Сергей Кубрин

Екатерина Какурина

Александра Шалашова

Евгения Ульянкина

Борис Пейгин